Павел Вежинов

Болгарский писатель Павел Вежинов начал печататься еще в 30-е годы. Но его творчество окончательно сложилось и окрепло в условиях народно-демократической Болгарии.

Павел Вежинов — это литературный псевдоним Николы Гугова. Он родился в Софии в 1914 году. Гимназию Вежинов окончил в Варне, а затем занимался философией и филологией в Софийском университете. Однако подлинной школой жизни для юноши явилось непосредственное участие его в революционном движении молодежи и литературной борьбе. С начала 30-х годов он активный член Рабочего Союза молодежи и сотрудник ряда революционных газет и журналов. Первый сборник рассказов П. Вежинова «Немощеная улица» вышел в 1938 году. Уже тогда прогрессивная критика в Болгарии обратила внимание на дарование молодого прозаика, способного в будничной жизни своих персонажей увидеть социальные конфликты того времени и сурово осудить быт и нравы буржуазного общества. В новом сборнике П. Вежинова «Дни и вечера» (1942) с большой силой проявилось мастерство психологической характеристики, хотя и ощущалось еще порой влияние современной буржуазной литературы Запада.

Идейно-художественная зрелость приходит к писателю после Отечественной войны болгарского народа 1944–1946 годов. В этой войне П. Вежинов принимал непосредственное участие как военный корреспондент и редактор армейской газеты «Фронтовик». Будучи в болгарской армии, сражавшейся совместно с советскими войсками в Венгрии и Австрии, П. Вежинов познакомился с советскими писателями, что благотворно сказалось на его творчестве. После войны П. Вежинов публикует ряд рассказов и повестей из жизни болгарской армии. Лучшие из них составили сборник «Вторая рота» (1949); вскоре выходит и его повесть о партизанах «В долине» (1960). Обе книги относятся к числу наиболее значительных произведений современной болгарской литературы об Отечественной войне и партизанском движении. В них писатель сосредоточил внимание на формировании нового сознания солдата и офицера народной армии, сумел раскрыть богатство духовного мира участника освободительной борьбы, силу патриотических идей. За эти книги П. Вежинов был удостоен высшей национальной награды — Димитровской премии в 1960 и 1951 годах.

Острым проблемам современной действительности писатель посвящает и свой роман «Сухая равнина» (1953), в котором он рассказывает, как труженики современной Болгарии покоряют силы природы, как в ходе огромного ирригационного строительства воспитываются новые люди, формируется социалистическое сознание.

Круг интересов и творческий диапазон П. Вежинова довольно широк. Его интересует кинематография, поэтому он нередко выступает как сценарист; его влечет спорт, и он пишет очерки, рассказы из жизни спортсменов; он любит сатиру и выступает с сатирическими рассказами. Он зарекомендовал себя взыскательным критиком, и он же с увлечением пишет приключенческие книги для юношества — «За честь родины» (1960), «Следы остаются» (1954).

Предлагаемая вниманию читателей повесть Вежинова «Вдали от берегов» (1958) удостоена Первой премии ЦК комсомола Болгарии. В ней ярко проявились особенности художественного творчества этого талантливого писателя: острая идеологическая направленность, увлекательный сюжет, умение создавать живые человеческие характеры, лиризм и романтическая окрашенность повествования.

В повести «Вдали от берегов» рассказывается о побеге группы коммунистов, людей разных национальностей, разного жизненного и политического опыта, из фашистской Болгарии в Советский Союз — страну, где претворяются мечты смелых и свободолюбивых людей.

Основной конфликт повести построен на столкновении представителей двух идеологий. С одной стороны выступают коммунисты Милутин, пожилой революционер-печатник, молодой рабочий Стефан, студент-философ Крыстан, словацкий интеллигент Вацлав. Им противостоят капитан лодки, моторист Ставрос, шурин капитана — люди другого мира, люди, находящиеся в плену собственнических интересов и мещанских предрассудков. В страстных спорах, которые происходят в лодке, плывущей по бескрайним морским просторам, коммунисты, проявляя стойкость и личное мужество, одерживают моральную и идейную победу. Узкий мещанский мирок дает трещину. Капитан и его шурин начинают понимать правду коммунистов.

Время действия повести отделено от нас тридцатью годами. Но и сегодня эта увлекательная книга глубоко актуальна. Она внушает веру в необходимость революционной борьбы за правое дело, показывает, как идеи коммунизма все глубже проникают в сознание простых людей всех стран.

В. Злыднев

ВДАЛИ ОТ БЕРЕГОВ

(повесть)

Часть первая

1

Человек в рабочих брюках сидел на обрывистом берегу и смотрел на море. У крошечной пристани, сложенной из пористых каменных обломков крепостной стены, стояла привязанная крепким канатом моторка «Джованна». В этот час дня вода в заливе была спокойна и лодка даже не покачивалась. Лишь когда дул караел — ветер с суши — и поднимал над прибрежными дюнами чуть заметную песчаную мглу, по заливу пробегали мелкие волны. Но сейчас дул левант — свежий морской ветер, и с другого берега, обращенного к открытому морю, доносился глухой, мерный шум прибоя.

Человек в рабочих брюках никогда не имел дела ни с ветрами, ни с лодками. И все же «Джованна» казалась ему неподходящей для плавания в открытом море. Уж очень маленькой выглядела она среди длинных рыбачьих сетей.

Лодку недавно выкрасили белой масляной краской до самой ватерлинии, ровно прочерченной свежелоснящейся киноварью; нос и кромки бортов были темно-синими, а подводная часть — черной.

Сидевший на берегу не знал, что «Джованна» — дело рук редкого мастера Василия Самойловича Лопатина, русского старовера-богатыря, осевшего с незапамятных времен в здешних краях. Это он вытесал коротким топориком ее изящные формы, выровнял их рубанком и загладил шкуркой. Сам же, своими руками выкрасил всю лодку и, нарадовавшись на свое творение, окрестил ее «Наташей» — по имени младшей дочери.

Но Адамаки, собственнику моторки, это имя пришлось не по душе: он опасался неприятностей. Чтобы угодить властям, которые были представлены в этом маленьком приморском городке лишь одним полицейским приставом, Адамаки распорядился переименовать лодку в «Джованну»[1].

Человек на берегу ничего не знал об истории лодки и не был склонен восхищаться ее красотой. Его волновало другое. И, вовсе не будучи заядлым курильщиком, он курил сигарету за сигаретой, неуклюже придавливая окурки толстыми подметками своих башмаков.

Впрочем, загрубелое лицо человека выглядело спокойным и непроницаемым; ничто в нем не выдавало волнения.

Не спуская глаз с моториста, он внимательно следил за его работой. Вот уже полчаса мотор то трещал с перебоями, кашляя и захлебываясь, то глох совсем. Именно это и было хуже всего. Но согнувшийся у мотора юноша-моторист работал с увлечением, его проворные руки сновали без устали; он не замечал ни палящего полуденного солнца, ни неудобной для работы позы. С берега виднелась только его скульптурно изогнутая, загорелая до черноты спина с ритмично играющими мускулами. Очевидно, работа была по душе мотористу, и он целиком ушел в нее, забыв обо всем.

Утром, когда перевозили отдыхающих с деревянной пристани на пляж, с лодкой случилась небольшая авария. В полукилометре от пляжа мотор неожиданно заглох, и до берега пришлось добираться на веслах. Мотористу удалось устранить повреждение, но мотор стал работать с перебоями.

После обеда лодка обычно стояла на приколе, потому что в это время редко находились желающие ехать на пляж. Наскоро поев, моторист прибежал на берег и вот уже битых два часа возился с мотором. Было около четырех, когда он наконец выпрямился. Поглядев вдаль, он без часов определил время: далеко на горизонте, перед анхиальским маяком, уже показался пароходик, совершающий рейсы вдоль побережья.

У человека на берегу, очевидно, истощилось терпение. Не успел моторист разогнуть спину, как тот сразу же поднялся. Солнце еще ослепительнее ударило ему в глаза.

По ту сторону залива, погруженные в синие воды, пылали желто-оранжевые хребты дюн и чуть виднелась узкая белая полоска прибоя. Небольшой военный катер поворачивал в залив. Водная гладь лишь местами рябила под легким ветерком, и катер оставлял за собой длинный ровный след, словно от громадного утюга, скользящего по синему, свежевыстиранному покрывалу моря.

Человек спустился по откосу, ступил на острые, беспорядочно нагроможденные камни маленькой пристани и только тогда увидел, что моторист почти мальчик, с немного угловатыми для юношеской фигуры плечами и узкой талией, на которой висели брезентовые брюки с большими заплатами на коленях. Парень выглядел беспечным; он был красив; на бронзовом лице поблескивали зеленые, с хищным огоньком глаза.

— Здорово! — сказал человек с берега.

Парень искоса взглянул на незнакомца. Ему можно было дать лет тридцать, хотя на висках уже проступала седина. Лицо казалось добродушным — круглое, грубоватое, с усталыми подслеповатыми глазами и редкими ресницами на воспаленных веках.

Незнакомец вынул пачку сигарет «Солнце», взял себе одну и протянул пачку мотористу. Парень неторопливо выбрал сигарету помягче, но по тому, как сунул ее в рот, было видно, что он не курит.

Чиркнула спичка, и над лодкой расплылся сизый ароматный табачный дымок.

— Хотим нанять лодку, — промолвил наконец незнакомец. — Можно?

— Можно, — неуверенно ответил парень.

Ему часто приходилось возить отдыхающих по заливу и в более далекие экскурсии — до Анхиало или Эмине. Но незнакомец вовсе не походил на тех, кто тратит деньги на прогулки.

— Можно, — повторил парень. — Куда вы собираетесь?

— В Созополь…

Заметив, что моторист озадачен, незнакомец поспешил добавить:

— Мы кирпичники… Если завтра рано утром не поспеем в Созополь, упустим торги…

«Значит, приперло их!» — сообразил парень, почесывая плечо.

— Сколько вас?

— Четверо…

«Мало!» — подумал парень и сказал:

— Нет расчета!

— Но мы хорошо заплатим!

— Сходим к капитану, — предложил моторист. — Надо его спросить…

Незнакомец, казалось, не расслышал — он задумчиво смотрел в воду. Мелкое дно было сплошь завалено большими, ребристыми, потемневшими от водорослей камнями, между которыми беспокойно сновали рыбки и шмыгали крабы. Но незнакомец не видел их; он все еще размышлял о чем-то.

— А мотор как? — вдруг спросил он. — Сдается мне, что не в порядке…

— Ну, об этом не беспокойся, — возразил, рассмеявшись, моторист. — Мотор работает что надо.

— Совсем недавно он не работал…

— Ничего с ним не случилось! — с легкой обидой в голосе сказал моторист. — Засорился жиклер. Я его продул, и все в порядке…

Незнакомец посмотрел мотористу прямо в глаза. От этого взгляда, внезапного, острого и проницательного, юноша на мгновение ощутил смутную тревогу.

— Ладно, пойдем, — сказал незнакомец.

Они взобрались на берег и вышли на покато сбегающую к морю портовую улочку, мощенную булыжником, по которому грациозно переступали ослики, навьюченные багажом курортников. Человек в рабочих брюках шагал медленно, в раздумье, но глаза его зорко смотрели по сторонам.

Среди немногочисленных отъезжающих, протянувшихся по узкому желобу улицы в направлении моря, выделялся высокий молодой человек без чемодана. Он шел не спеша и, по-видимому, без всякой определенной цели. На нем были брюки из пожелтевшей от времени чесучи и клетчатая, расстегнутая на груди рубашка. Лицо чистое, гладкое; из-под закатанных рукавов виднелись бледные, худые руки.

С напускным безразличием молодой человек смотрел по сторонам, но на лице его была та же серьезная сосредоточенность, что и у человека в рабочих брюках, которого он сразу же заметил, хотя и не подал виду, что знаком.

Мгновение поколебавшись, человек в рабочих брюках спросил:

— Меня ищешь?

— Тебя…

— Пойдем с нами к капитану моторки…

Моторист поглядел на приятное лицо молодого человека с мягкими темными глазами, перевел взгляд на его руки, но ничего не сказал.

Вскоре они свернули в проулок, узкий и тенистый, как и большинство старых улиц города. Просвет между крышами домов был здесь так мал, что сквозь него еле виднелось лазурное небо. Над высокими каменными фундаментами домов, сложенными из пористого белого камня, нависали подпертые деревянными стойками жилые этажи, обшитые толстыми, серыми от давности досками с прожилками зеленоватой и рыжей плесени. Здесь было прохладно; в воздухе носился еле уловимый запах ветхости и сырости, заглушаемый более сильным запахом сушеной рыбы и острым ароматом вина и виноградных выжимков, исходившим из каменных полуподвалов.

Все трое шли, не обмениваясь ни словом, ни взглядом.

Метров через сто улица расширилась, показались дворы и другие дома, — придавленные и убогие, как и жизнь их обитателей — рыбаков, ловивших скумбрию для Адамаки, моряков, лодочников, жилистых, сгорбленных тяжестями портовых грузчиков. На дороге стали попадаться куры, гуси; в одном дворе ошалело дремал под тенью смоковницы осел. Но и здесь было безлюдно, и здесь все окна были наглухо закрыты. В этот час городок, разомлевший от духоты и зноя, спал тяжелым, беспокойным сном.

Внезапно моторист остановился.

— Здесь! — сказал он.

Двое незнакомцев поглядели на низкую каменную стенку, над которой на деревянных колышках была натянута вместо колючей проволоки обыкновенная рыбачья сеть, серая от пыли и изъеденная временем. Освещенная солнцем, она отбрасывала на камни причудливые кружевные тени.

Двор за оградой отличался богатой для этого городка растительностью. Среди пышной, видимо, взращенной кропотливым трудом зелени ярко пестрели великолепные цветы — левкои и петунии, кирпично-красные георгины и нежные фиалки. В глубине маленького дворика виднелся дом — одноэтажный, как и остальные, неказистый, неоштукатуренный, но свежепобеленный.

Приблизившись к домику, оба незнакомца, даже не переглянувшись, почувствовали, как у них невольно дрогнули сердца.

2

В комнатке было прохладно и сумрачно. Единственное окошко скрывалось за плотной холщовой занавеской. На низкой трехногий табуретке сидел мужчина лет тридцати пяти, крепкий, широкоплечий, с мускулистой шеей цвета ржавой якорной цепи. Руки и ноги его казались чуть короткими для такого плотного, словно сбитого тела, на грубоватом лице уже прорезались первые морщины. Зато серо-зеленые глаза были полны такой мягкости и нежности, что озаряли все лицо. Взгляд их был устремлен туда, где на высокой пружинной кровати лежала молодая бледная женщина со слабой, беспомощной улыбкой на губах. Ее нельзя было назвать красивой, но лицо ее было молодым, а взгляд — ясным и добрым. Она лежала одетая, закутавшись, несмотря на жару, в старенькое солдатское одеяло. Одна рука была закинута за голову, другая, худая и пожелтевшая, с налившимися венами, свисала вниз.

— Сегодня тебя тошнило? — озабоченно спросил мужчина, потирая ладонью свой короткий подбородок.

— Тошнило, — ответила женщина.

— Сколько раз?

— Три…

Мужчина чуть заметно вздохнул, и во взгляде его промелькнуло огорчение.

— И, наверное, ничего не ела?

— Ела, — сказала она. — Но меня тут же стошнило…

— Все равно надо что-нибудь съесть!

— Не хочется… Я совсем не голодна.

— А ты хоть немножко.

— Не могу! — со вздохом промолвила женщина. — Ничего не хочется…

Ему это было непонятно. Он не мог себе представить, чтобы человек отказывался от еды. Ему всегда хотелось есть, а во время еды аппетит у него разыгрывался еще больше. И тогда, стыдясь своей прожорливости, он с отвращением смотрел на свое крепкое, полное жизненных сил тело. Почему нельзя передать ей хоть частицу своей силы, пока кончится это и они оба сумеют отдохнуть?..

— Хочешь, я тебе собью немного икры? — спросил он.

Он знал, что она любит сбитую икру, приготовленную им самим.

Женщина поколебалась, но только мгновение.

— Нет, не хочу… Ты лучше приляг, отдохни…

— Из сельди! — настаивал он. — На чистом прованском масле…

— Ну, хорошо, — уступила наконец она и закрыла глаза.

Мужчина с радостью поднялся с места и, обойдя дом, спустился в погреб. С деревянных балок свисали связки умело провяленной скумбрии. Он раздвинул их, чтобы пройти. Возле высокого каменного фундамента стояли в ряд несколько бочонков, стянутых ржавыми железными обручами. В них лежали приготовленные его руками малосольная илария, сардины, копченая пеламида и консервированная рыбья печень. В нескольких больших запаянных банках из-под халвы хранились маринованные бычки и крупная кефаль, которую глушили гранатами в заливе по ту сторону Эмине.

Икра лежала в большой стеклянной банке, и он зачерпнул ее деревянной ложкой. Возвращаясь, прихватил с собою несколько скумбрий.

Сбивать икру, а тем более для жены, было истинным удовольствием. Она была на шестом месяце и не поднималась с постели. Уже три раза ей не удавалось выносить ребенка, и теперь супруги решили любой ценой сохранить четвертого.

Растирая в деревянной ступке икру, он все время прислушивался — не позовет ли его жена.

В дверь постучали, но он не сразу оторвался от дела.

— Стучат, Марин! — слабым голосом воскликнула женщина.

— Слышу, — ответил он и шагнул к двери. После полумрака кухоньки солнце на миг ослепило.

— Дядя Марин, клиентов к тебе привел, — услышал он голос моториста.

Капитан моторки стал понемногу различать гостей. Не поздоровавшись с ними, он закрыл за собой дверь и жестом показал на маленькую скамейку у стены, под скудной тенью лозы. Когда все уселись, мужчина в рабочих брюках коротко повторил то, о чем говорил мотористу. Голос его звучал негромко, но ровно и спокойно.

— Сколько вас? — хмуро спросил капитан. Клиенты по виду были небогатые, и сделка не обещала особой выгоды.

— Четверо…

— Нет расчета! — сухо сказал капитан.

— Важно, сколько мы заплатим, — заметил юноша в клетчатой рубашке.

— Сколько вы можете заплатить! — нетерпеливо возразил капитан. — Поймите, мне нет расчета!.. Мотор на бензине работает. Морской водой его не заправишь…

— Слушай, лодка твоя — ты и запрашивай цену, — сказал мужчина в рабочих брюках. — Если нам не подойдет, не поедем… Но ты назови свою цену!

Он говорил по-прежнему спокойно, уверенно и сдержанно.

Капитан внимательно посмотрел на него: с таким, пожалуй, стоит потолковать.

— Если бы вас было хоть пятеро, — сказал капитан, — и каждый дал по полтораста левов, мы бы договорились…

Пришельцы переглянулись. Было ясно, что капитан заломил едва ли не двойную цену.

— Очень дорого! — сказал, нахмурившись, человек в рабочих брюках.

— И мне не дешево обходится, — ответил капитан.

Человек в рабочих брюках опустил голову. Где-то далеко в гавани басом проревел пассажирский пароходик: гудок прозвучал так громко и отчетливо, будто с соседней улицы.

— Капитан, — с укором сказал мужчина в рабочих брюках, — ты хочешь разом заработать семьсот пятьдесят левов?

— Ни столько, ни полстолько! — возразил капитан. — Адамаки заберет львиную долю, дай нас двое…

— Какой Адамаки? — спросил юноша в клетчатой рубашке.

Капитан с удивлением посмотрел на него: не знает Адамаки!

— Лодка его, — пояснил капитан. — За это он берет долю… А наша работа сезонная… Задует северняк — и хоть заваливайся, как медведь, в берлогу до самого лета… Мы летом зарабатываем на зиму…

— Уступишь немного? — спросил мужчина в рабочих брюках.

Капитан задумался. Он был не прочь, поторговавшись, сбавить цену, но, во всяком случае, не ниже, чем до пятисот левов. Если не дадут — пусть идут ко всем чертям.

— Ладно! — сказал он. — Шестьсот пятьдесят…

Теперь задумался мужчина в рабочих брюках.

— Поищем еще двоих попутчиков, — промолвил он. — Иначе дорого выходит…

— Мне все равно, сколько народу везти, — сказал капитан. — Шестьсот пятьдесят за лодку — и сажайте в нее хоть десять человек… Мне все равно… Я вожу за деньги, меня деньги интересуют…

— Хорошо! — решительно сказал мужчина в рабочих брюках и протянул капитану свою загрубелую руку. — Мы люди рабочие, торговаться не любим… Сумел нас прижать — значит сорвешь больше…

Теперь, когда торг закончился, лица у всех прояснились. Капитан уселся поудобнее и, прислонившись к стене, с любопытством взглянул на юношу в клетчатой рубашке.

— Этот парень тоже кирпичник? — спросил он, с усмешкой глядя на белые тонкие руки юноши.

— Его мы взяли для фасона, — ответил в тон капитану мужчина в рабочих брюках. — Зубы заговаривать девушкам…

— Я студент, — спокойно заметил юноша. — Если не поработаю летом, то зимой придется глодать подметки…

По грубому лицу капитана пробежала добрая, дружелюбная улыбка. «Если так, — подумал он, — то это неплохо… Человек должен сам пробивать себе дорогу».

Капитан своими силами выбился в люди и гордился этим.

— Кем будешь? — спросил он. — Адвокатом?

— Нет, моя наука немного особенная! — сказал, тепло улыбнувшись, студент. — Я изучаю философию…

— О! Философия! — без тени насмешки воскликнул капитан. — Знаю, знаю… Как-то читал книгу одного философа…

— Серьезно? — спросил, искренне обрадовавшись, студент. — Что за книга?

— Геккеля…

— А не Гегеля? — спросил мужчина в рабочих брюках.

— Может быть, не помню… Там рассказывалось, как произошла жизнь на земле…

— Ах да, Геккель! — снова улыбнулся молодой человек и, взглянув на своего товарища, добавил вполголоса: — Эрнст Геккель, натурфилософ…

Мужчина в рабочих брюках ничего не ответил, будто не расслышал. Капитан поднял голову и посмотрел на него.

— Ты, мне кажется, тоже не из простых! — сказал он.

— Простых среди нас нет! — добродушно согласился мужчина в рабочих брюках. — По профессии я печатник… Но для нас сейчас нет работы в Софии, вот и приходится выкручиваться…

Капитан призадумался. На мгновение наступила неприятная тишина: казалось, люди настороженно изучают друг друга.

Тень перед скамейкой удлинилась и слилась с пятнистой тенью от смоковницы. Под ногами сидевших тянулась узкая грядка, засаженная помидорами. Она была огорожена растянутой на колышках старой рыбачьей сетью, чтобы куры не клевали сочные, налившиеся плоды.

— Давай задаток и пойдем, — сказал студент.

Печатник кивнул и сунул руку в задний карман. Но он не сразу вынул деньги, а долго рылся в кармане, стараясь не обращать на себя внимания. Наконец он достал тоненькую пачку гладких, плотно сложенных вместе банкнот, словно их только что отделили от большой пачки.

— Пока мы даем тебе двести левов, — сказал молодой человек. — Остальное на месте…

— Ладно, — кивнул капитан. — Выходим немедленно?

— Нет, вечером, — ответил печатник. — Часов в восемь…

— Поздно, — заметил капитан.

— Почему поздно? — поспешно возразил печатник. — Как раз прохладней будет…

— Поздно, — повторил капитан. — Завтра рано утром нам со Ставросом выходить на работу… До Созополя и обратно путь немалый. Рассвет застанет нас в море…

— Ничего подобного! — возразил, покачав головой, мужчина в рабочих брюках. — Самое позднее в три будете здесь…

— И это, по-вашему, удобно?

— Раньше мы не можем! — решительно отрезал печатник. — Один из наших вернется из Каблешково только к вечеру.

Капитан задумался.

— Ладно, — с неохотой пробормотал он. — Пусть будет по-вашему…

— В восемь! — повторил печатник.

Он встал. За ним поднялся и его товарищ. Но капитан смутно догадывался, что сказано еще не все. И он не обманулся. Мужчина в рабочих брюках спросил небрежно:

— Ты сам возьмешь пропуск?

Капитан еле заметно усмехнулся, одними глазами.

— Нет, — спокойно ответил он. — Вы сами его получите…

— Почему мы?

— Таков порядок… Пристав со всеми, кто выходит в море, говорит лично…

Это было не совсем так. Обычно перед выходом в открытое море капитан сам брал пропуска на пассажиров.

Мужчина махнул рукой и пробормотал:

— Пустяки! Выпишем пропуск… Где это можно сделать?

— В участке, — с облегчением ответил капитан. — Но в это время пристав вряд ли там… Поищите его лучше в казино…

— Ясно! — коротко кивнув, ответил печатник.

Гости ушли. Перед тем как захлопнуть за собой калитку, старший из них обернулся и дружески кивнул капитану и Ставросу. Капитан сидел на скамейке, глубоко задумавшись и уставившись на краснеющие за сетью помидоры. Ставрос, который до сих пор не промолвил ни слова, не вытерпел и сказал озабоченно:

— Что-то не нравятся мне эти люди, дядя Марин.

Капитан не сводил глаз с грядки.

— Ты займись мотором! — сухо сказал он. — Я и сам не слепой!..

— Нехорошие они люди, я тебе говорю! — повторил парень.

— Хорош тот, кто хорошо платит… А эти хорошо заплатили…

— Может, и не заплатят…

— Будь спокоен, заплатят! — сказал, насупившись, капитан. — Поможешь полить помидоры?

Но Ставросу было не до помидоров.

— А что, если их ищет полиция? — вдруг сообразил он. — Что тогда будем делать?

— Кто ищет, тот найдет! — с ноткой довольства в голосе ответил капитан. — Как думаешь, зачем я их отправил к приставу?

Ставрос прислонился к стене. Он немного успокоился, но сомнение, видимо, все еще точило его.

— Это не помешает, — вяло согласился он.

— Ты за мотором посматривай! — с усмешкой повторил капитан. — Как он у тебя? Не пришлось бы тащить их на веслах до самого Созополя…

— Будь спокоен! — с обидой сказал Ставрос. — Мотор работает как часы.

Капитан наконец отвел взгляд от помидоров.

— Если выйдем в восемь, — размышлял он вслух, — в одиннадцать будем в Созополе… Значит, в два наверняка вернемся… если только не захватит ветер…

Ставрос с удивлением посмотрел на своего капитана.

— Неужели хоть немножко не побудем в Созополе? — с разочарованием спросил он. — Казино там работает до двух…

— Только казино тебе и не хватает! — сердито заметил капитан. — Знаю я, где у тебя зудит…

Капитан слышал про Змаро, но никогда не видел ее.

«И хорошо, что не видел», — подумал Ставрос. Змаро была такая пухленькая, ленивая, губы у нее сочные, а взгляд всегда томный и насмешливый.

Она была старше и гораздо крупнее Ставроса. Он увивался вокруг нее, словно попавший в сети тонкий серебристый вьюн.

— Надо хоть немного побыть там! — решительно заявил он, и его темные, как маслины, глаза сверкнули. — От этого никто не умрет…

— Подумал бы лучше о невесте! — недовольно сказал капитан.

— Невеста невестой, а Змаро — это совсем другое! У моториста даже во рту пересохло.

— Дядя Марин, только на часок! — умоляюще сказал он.

— На часок? — Капитан задумался. Он тоже был бы не прочь посидеть часок в казино, встретиться со своими друзьями из рыболовного училища, послушать музыку, выпить два-три стакана белого созопольского вина. Мысль неплохая. Но ему не хотелось потакать Ставросу — парень не должен забывать, кому обязан.

— Ладно! — сказал он. — Помни мою доброту…

Юноша проворно вскочил на ноги. В темных глазах зажглись огоньки, тонкие изящные ноздри расширились, как у зверька, почуявшего добычу.

— Мотор будет петь, я тебе говорю! — воскликнул он. — Запросто нагоню полчаса.

— Не люблю хвастунов! — сказал капитан и продолжал уже другим тоном: — Если случайно увидишь Адамаки, ничего не говори… Неважно, куда мы пойдем и сколько запросили…

— Ясно, шеф! — с готовностью воскликнул моторист. — Ты ведь знаешь, с кем имеешь дело!

И, махнув рукой, Ставрос весело направился к калитке, сразу позабыв обо всех страхах и сомнениях.

А капитану было не по себе. Он остался на скамейке, пытаясь собраться с мыслями. «В конце концов, — думал он, — им не миновать пристава. И если за ними что-нибудь есть, то приставу и отвечать. Он не простак, умеет отличить акулу от кефали».

Посидев еще немного, капитан вернулся в кухоньку и шагнул к столику, от которого разносился острый запах икры.

— Марин! — окликнула его жена.

Он приоткрыл дверь в спальню.

— Кто это был? — спросила она слабым голосом.

— Клиенты, — коротко ответил капитан. — Повезу их в Созополь…

— В Созополь? — тихо переспросила жена. — А когда вернешься?

— Сегодня же ночью…

Он подошел было к столику, но жена снова окликнула его:

— Марин!

Озабоченное лицо капитана показалось в дверях.

Слушай, Марин, говорят, что в Созополе есть какой-то очень хороший доктор по женским болезням… Расскажи ему про меня, может, даст какое-нибудь новое лекарство…

Глаза капитана блеснули. Как он сам не догадался! Конечно, он во что бы то ни стало найдет доктора! Среди ночи поднимет с постели, но добьется своего.

Вопрос о поездке в Созополь был решен окончательно.

3

Печатник и студент возвращались обратно той же самой улочкой. Но теперь они уже встретили вышедшую за ворота подслеповатую старушку, за приподнятой занавеской они разглядели сидящую у окна девушку с длинными ресницами, с клубком розовой пряжи в руках.

— Так и не понял, грек капитан или болгарин? — проговорил в раздумье печатник.

— Болгарин, — неуверенно сказал студент. — Лицо у него болгарское… А моторист, конечно, грек…

— Пожалуй, капитан что-то почуял! — озабоченно заметил печатник.

— Не думаю, — все так же неуверенно возразил студент. — По-моему, он хороший человек…

Печатник вынул из кармана пачку сигарет и закурил. Теперь на его лице застыло то же напряженное выражение, как тогда, когда он наблюдал с обрыва за ломкой.

— Глупо получилось с этим Геккелем, — сказал он. — Знаю я, кто такой Геккель, и незачем тебе было тыкать им мне в нос.

Молодой человек виновато молчал.

— Судя по всему, капитан хороший человек, — повторил он.

— Хороший-то хороший, но и ободрал нас хорошо…

— Денег хватит! — недовольно возразил молодой человек. — Я бы и вдвое больше дал.

— Ты бы и втрое дал, но он сразу побежал бы с этими деньгами к приставу.

Они вышли на небольшую городскую площадь. Посреди нее в тени раскидистого платана большой фонтан на все четыре стороны выбрасывал струи воды. Город утопал в зелени, но самое тенистое место было перед верандой ресторана.

Стояла пора цветения тополей, и в воздухе легким летним снегом носились белые пушинки, застилавшие все вокруг — и фонтан, и танцевальную площадку, и зеленые свежевыкрашенные столы ресторана.

Печатник и студент прошли в зал. Трое мужчин за одним из угловых столиков, видимо, поджидали их, потому что сразу тревожно и вопросительно взглянули на вошедших. Старшему, уже поседевшему, было лет под пятьдесят, кряжистый и огромный, он почти заслонял собою остальных двоих.

— Долго вы пропадали! — громко воскликнул он. — Мы уже начали беспокоиться.

— Тише, Милутин! — поморщился печатник.

— Не бойся! — ответил здоровяк. — Никого нет…

Печатник внимательно огляделся. В просторном зале ресторана был занят только их столик. В глубине, за оцинкованной стойкой, сидел буфетчик, и его круглая лысая голова чуть виднелась за строем чисто вымытых и еще мокрых рюмок и стаканов. Он, очевидно, спал, потому что несколько мух спокойно разгуливали по его лысине. Над стойкой на крепкой бечевке висело полуметровое красноватое чучело рыбы с широко растопыренными плавниками. Рыбаки зовут эту рыбу «морской ласточкой». Двери были раскрыты, и от сквозняка рыба медленно вращалась на бечевке, а около нее неистово кружился рой мух.

— Нанял лодку, — сдержанно сказал печатник. — Вечером, в восемь, отправляемся.

Двое за столиком с облегчением вздохнули. Третий, бледный блондин, посмотрел на них с недоумением. На его лице отразилось напряженное внимание и огорчение.

— Не понял, — с грустью сказал он по-русски.

Студент немного знал русский.

— Парус уже взят! — сказал он, не совсем уверенный в своем переводе.

— О-о-о! — воскликнул блондин, и его голубые глаза тоже засветились радостью и надеждой.

— Будет, Вацлав, все будет! — добавил студент, похлопав товарища по плечу, худому и слабому, как у подростка.

Хрупкое, мальчишеское сложение Вацлава не соответствовало его возрасту. И внешностью и одеждой он резко отличался от своих товарищей, которые хотя и не походили на кирпичников, но все же могли бы делать кирпичи. На нем был летний костюм, синяя трикотажная рубашка и чешские ботинки известной фирмы «Батя». На вид ему было лет тридцать; гладко зачесанные русые волосы, удлиненный, слегка заостренный нос и трудно поддающееся описанию выражение лица сразу выдавали в нем иностранца. Он был почти полной противоположностью последнему члену компании — человеку его же возраста, но коренастому, смуглому, с вьющимися волосами, грубоватыми чертами лица и жилистыми мозолистыми руками, которые, вероятно, с одинаковой сноровкой могли бы держать и топор дровосека, и ковш литейщика. Одежда на нем была поношенная и узкая, не по росту; грубые, заплатанные башмаки были обуты на босу ногу.

— А почему вы так опоздали? — спросил он недовольно.

Печатник в нескольких словах описал моторку и передал разговор с капитаном. То, что пропуск надо было самим добывать у пристава, заставило всех призадуматься.

Внимательно выслушав печатника, Милутин медленно покачал своей большой головой.

— Капитан усомнился в вас! — решительно заявил он.

Печатник вздохнул.

— Пожалуй, что так…

— Говорил я тебе, иди один! — более строгим голосом прибавил Милутин.

Печатник виновато молчал.

— Все надо выполнять совершенно точно! — продолжал Милутин. — Иначе из-за какого-нибудь пустяка дело пойдет к чертям…

Милутин безукоризненно говорил по-болгарски, но в некоторых словах у него иногда проскальзывал иностранный акцент.

Студент усмехнулся.

— У страха глаза велики! — сказал он. — Капитан — хороший человек…

— Знаю я этих собак! — мрачно заметил коренастый. — Как наденут капитанскую фуражку — лучше не подходи… Забывают про все на свете…

— Грек он или болгарин? — перебил его Милутин.

— Пожалуй, болгарин, — сказал студент.

Милутин задумался.

— Может быть, что-то заподозрил, — пробормотал он, словно рассуждая сам с собой, — и потому решил: дай-ка пошлю их к приставу, пусть сам разберется. Это вернее… Если же капитан — легавый, он и сам шепнет приставу пару слов…

— Легавый он! — мрачно изрек коренастый.

— Да ты же его и в глаза не видел! — возмутился студент.

— Э, Милутин, деньги не пахнут! — сказал печатник. — А он, видно, денежки любит!..

— Это хорошо! — согласился Милутин. — Но если пристав хоть мизинцем шевельнет, раздавлю его, как таракана…

Эти небрежно брошенные слова были полны такой спокойной уверенности, что все вздрогнули.

— Этого не будет! — сурово возразил печатник.

— А что? Сдаться ему, что ли?

— Не будет этого! — решительно повторил печатник.

— Да тише вы! — сказал студент.

Милутин положил руки на стол.

— Надо решить, кто у нас отвечает за все, — сухо произнес он.

— Ты отвечаешь! — со вздохом сказал печатник. — Ты!.. Но мы не анархисты, мы не должны запугивать народ террористическими выходками…

В зал вошел маленький босой мальчонка с худеньким личиком. В одной руке у него была связка ставрид, нанизанных сквозь рты и жабры на веревку. На согнутом пальце другой руки он держал полукилограммовую камбалу, плоскую и грязную, как тряпка. Ставриды были еще совсем мокрые, и солнечные лучи, врывавшиеся в дверь, сверкали на их спинках нежными серебристо-зелеными бликами.

Мальчонка посмотрел по сторонам и, увидев незнакомых людей, подошел к столику.

— Свежая рыба! — сказал он, вопросительно глядя в глаза сидящим.

— Не нужно, — с раздражением отмахнулся коренастый.

— Дешево отдам, — умоляюще сказал мальчик. — За связку три лева, а за…

— Не надо нам, мальчик, — словно извиняясь, сказал Милутин и погладил мальчика по голове. — Вечером уезжаем, куда нам ее девать?

Мальчик вздохнул и пошел прочь. Оказывается, гораздо легче поймать рыбу, чем продать!

Студент посмотрел на худенькую шею, на хилые, костлявые плечи мальчика и вдруг крикнул:

— Эй, парнишка!

Мальчик быстро обернулся. В его взгляде мелькнула надежда. Студент вынул из кармана никелевую монету в пять левов и протянул ему.

— Возьми! — сказал он. — Возьми и купи себе чего-нибудь вкусного…

— А рыбу берешь? — с радостью спросил мальчик.

— Не надо! Это тебе на угощение!

Мальчик посмотрел на сидевших, весело подмигнул им и выбежал на улицу.

— Пора идти! — сказал Милутин. — Время не ждет…

— Да, — кивнул печатник. — Лучше всего найти пристава сейчас, пока он не вернулся в участок…

— А Вацлав? — спросил студент.

— Вацлав не пойдет с нами, — решительно сказал Милутин.

— Как же мы впишем его в пропуск?

— Не будем его вписывать! — ответил Милутин. — Как-нибудь договоримся с твоим капитаном…

— А если не договоримся? — с сомнением спросил печатник.

— Договоримся!.. У Вацлава чешский паспорт, с ним дело проще.

У Вацлава действительно был фальшивый чехословацкий паспорт, по которому он значился преподавателем археологии Пражского университета. Этот паспорт в сочетании с удивительно наивной внешностью отводил от него подозрения.

— Хорошо! — согласился печатник. — Пусть будет так!

Словак понял, что говорят о нем, и вопросительно посмотрел на товарищей.

— Вацлав, подожди нас здесь! — по-русски обратился к нему студент. — Мы скоро вернемся!..

— Здесь? — уныло спросил Вацлав.

— Можешь прогуляться по городу… Но через полчаса ты должен быть здесь.

— Скажи ему, — напомнил Милутин, — что если что-нибудь случится, пусть немедленно возвращается в Варну… Там он свяжется со Струмским, и тот позаботится о нем…

Студент перевел. Вацлав спокойно выслушал и слегка кивнул головой. Все четверо встали. Студент улыбнулся словаку.

— Мы вернемся, — сказал он. — Ничего не случится…

— Знаю! — улыбнулся в ответ и словак. — Ничего не случится…

Вацлав остался в ресторане. Вокруг было все так же тихо; буфетчик по-прежнему дремал за стойкой. Диковинная красная рыба продолжала вращаться на бечевке, и Вацлав вдруг понял, что эта рыба навсегда сохранится у него в памяти. Такие вот мелкие детали иной раз остаются на всю жизнь, а важные, решительные моменты забываются.

Вацлаву припомнилось одно из таких далеких впечатлений раннего детства. Ему было года три. Какая-то огромная лошадь упала на улице. Вокруг нее столпились люди, одни молча смотрели, засунув руки в карманы, другие пытались ее поднять.

Вацлав и сейчас помнил печальные глаза лошади, ее вытянутую в мучительном напряжении шею. Запомнились и серое небо, и потемневшие крыши, и невеселые, унылые лица людей. Тогда впервые его детской души коснулась печаль — предвестник человеческой скорби. Это далекое воспоминание не умирало в душе и не могло умереть. Оно редко навещало его, но раз или два в год всплывало в памяти. Картина поблекла, очертания стали расплывчатыми; была лошадь черная или белая, этого он уже не помнил. Воспоминание сохранилось, как потемневшая от времени гравюра, которая из сознания не исчезает, но все реже и реже привлекает к себе взгляд. И — странное дело! — сквозь темный налет и пятна времени все отчетливее проступали печальные глаза лошади, все более невеселыми становились лица людей…

Вацлав посидел в ресторане еще несколько минут и вышел на улицу.

4

Пристав сидел в казино и внимательно рассматривал кружку с пивом. Краска на столиках еще не просохла, и он старался не касаться липкой кромки.

Пристав уже второй год служил в городке, но никто не видел его в помятой или несвежей форме. И сейчас его китель сиял крахмальной белизной, а синие форменные брюки были словно только что из-под утюга. Рядом на стуле лежали на газете его перчатки.

Он пил пиво медленно, с расстановкой, ибо это была его вторая и предпоследняя кружка в этот день. Прошлым летом буфетчик из местных греков не вел счета кружкам и даже не позволял приставу расплачиваться. Теперь же новый буфетчик, кряжистый, как дуб, бритоголовый софиец, смотрел на пристава свысока и получал с него все до последнего лева. Пристав следил за ним в оба, но вот уже две недели не мог придраться, чтобы вызвать буфетчика в участок.

Казино стояло на высокой естественной террасе на берегу моря. Тыльной стороной оно выходило на сплошь заросшие бурьяном и диким кустарником развалины древней византийской церкви, под красивой античной аркой которой примостился со своей жаровней кебапчия[2]. Впереди расстилался залив, а с самого высокого места, с эстрады для музыкантов, виднелось и открытое море.

В казино стояла немая тишина; кроме пристава, там никого не было. Неторопливо, маленькими глотками цедил он пиво, делая вид, что вовсе не изнывает от скуки.

Время близилось к пяти. Каботажный пароходик уже отчалил, и последние провожающие давно разбрелись по узким улочкам городка. Над морем кружили чайки и садились на вытащенные из воды ветхие прогнившие сети. По мелководью юрко сновал нырок. Худой, костлявый мальчишка в мокрых, обвисших трусиках бросал в него камешками. Нырок исчезал под водой, потом как ни в чем не бывало всплывал неподалеку, невозмутимый и спокойный.

Залив словно замер. На его гладкой как зеркало поверхности отчетливо отражались древние крепостные стены, мачты парусников, осмоленные деревянные причалы пристани. Песчаные дюны на той стороне совсем уже потемнели. В убаюкивающей тишине угасающего летнего дня лишь ветряная мельница на перешейке лениво размахивала своими крыльями, и приставу казалось, что он слышит их дребезжащий, старческий скрип.

Он допил пиво и собрался было спросить счет, когда в зал вошли четверо мужчин. Пристав сразу догадался, что они ищут его, потому что они направились к его столику. Старший из них, рослый мужчина с усами, выглядел спокойным и уверенным; в глазах его читалось плохо скрытое насмешливое любопытство. Лица двух других были самыми заурядными, но во взгляде четвертого — коренастого, с грубыми чертами лица — пристав уловил чуть ли не затаенную ненависть. Что им надо от него? Смутное беспокойство коснулось души пристава, но тотчас исчезло.

Незнакомцы приблизились. Младший из них сказал спокойно:

— Господин начальник, сегодня мы уезжаем в Созополь. Будьте любезны выдать нам пропуск…

Пристав снова насторожился. Гладко, без запинки высказанная просьба, очевидно, была обдумана заранее.

— На чем едете? — небрежно спросил он.

— На моторке Адамаки…

— Предъявите ваши удостоверения, — сказал пристав.

Все четверо полезли в карманы. Пристав собрал удостоверения и начал, не торопясь, просматривать их. Одно удостоверение было фальшивым — он понял это с первого взгляда. Возможно, что и остальные фальшивые? Пока он медлил с проверкой, мозг его работал лихорадочно. Конечно, можно сказать, что у него нет при себе бланков, и пригласить их в участок. Там будет проще простого арестовать их. Но можно и иначе: выдать пропуска, а задержать их уже на пристани. Одно ясно: сейчас он один против четверых, а это кое к чему обязывает.

Когда пристав поднял голову от документов, он все еще не знал, как поступить.

— Какие дела у вас в Созополе? — спросил он, стараясь не выдать голосом своих сомнений.

— Мы кирпичники, господин начальник, — сказал молодой. — Будем делать кирпичи…

— Поезжайте лучше завтра на пароходе, — вяло посоветовал пристав.

— Завтра будет поздно, — возразил молодой. — Нам сказали, что нанимать рабочих будут с восьми утра.

— Ничего, ничего, поезжайте завтра! — с напускным добродушием повторил пристав. — И дешевле обойдется…

Он заметил, что незнакомцы быстро переглянулись. Наступила тягостная тишина, как перед бурей.

— Господин начальник, — заявил самый старший, — мы должны выехать сегодня вечером…

В его голосе прозвучали властные нотки. Таким тоном не говорят простые люди.

И вдруг пристав ясно и отчетливо ощутил, что над ним нависла смертельная опасность. Взгляды незнакомцев были полны холодной решимости, а у парня с грубым лицом глаза стали еще более злыми и ненавидящими. Нельзя было терять ни секунды.

— Если вам приспичило, отправляйтесь! — как можно равнодушнее сказал пристав. — Я хотел… как вам лучше…

И, заметив, как сразу прояснились лица незнакомцев, почувствовал, что у него самого отлегло от сердца. Снова зазеленела под лучами солнца свежая краска на столике, снова в ушах зазвучал пронзительный крик чаек. У самого берега возле сетей все еще плавал нырок. Мальчишка ушел.

Пристав сунул руку в карман, вынул книжку пропусков и спросил:

— У кого есть карандаш?

У студента оказался остро очиненный химический карандаш. Пристав тщательно выписал пропуск и, подавая его усатому пожилому мужчине, пробурчал:

— Ладно, отправляйтесь…

— Благодарим, господин начальник, — сдержанно ответил усатый.

Незнакомцы вышли. Оказавшись на улице, они остановились в нерешительности: куда идти?

Милутин первым нарушил молчание:

— Лучше всего на пристань. Сказать по правде, пристав мне не понравился…

— Только и не хватало, чтобы он тебе понравился! — с кривой усмешкой буркнул коренастый.

— Вы заметили, как ему не хотелось нас отпускать? — размышлял вслух Милутин. — Обыкновенным отдыхающим он и слова бы не сказал…

— Не верил он нам! — подтвердил студент.

— Ну, а если он заподозрил? — спросил печатник. — И вздумает нас арестовать?

— Что ж нам, по-твоему, делать? Поднять лапки? — иронически усмехнулся Милутин. — Лишь бы не запугивать народ террористическими выходками?

Наступила пауза.

— По-моему, — сказал Милутин, — нам не надо ходить по городу… Так скорее сцапают… Пристань на открытом месте. Если начнут окружать, сразу заметим…

Он помолчал немного и продолжал:

— С пристани и удрать легче. Сядем в лодку, запустим мотор — и след простыл… Пока сообразят, что делать, успеем высадиться где-нибудь.

— Это умно! — согласился печатник.

— Ты, Крыстан, — обратился Милутин к студенту, — сейчас отправишь телеграмму… Если попытаются арестовать — стреляй в воздух!.. Это будет сигналом для нас… Стреляй и беги к морю. Мы будем ждать тебя…

— Пристав ни о чем не догадался, — сказал студент. — Напрасно вы выдумываете страхи…

— Я ничего не выдумываю! — хмуро возразил Милутин. — Но надо быть готовым ко всему. Ступай!

Студент пошел к центру городка, остальные свернули к берегу. Печатник вышел на деревянный мол, вдающийся метров на пятьдесят в море. На молу никого не было, кроме солдата-пограничника, который, прислонившись к наваленным ящикам, безучастно смотрел на залив. Это был деревенский парень, неряшливый и разболтанный. На губах и ушах его сидели какие-то мокнущие болячки, которые, видимо, сильно зудели. Время от времени солдат осторожно почесывал их, и тогда его невыразительное обветренное лицо кривилось в болезненной гримасе.

Печатник занял самую выгодную позицию. С мола он видел и всю улицу, идущую вдоль пристани к центру города, и казино, и берег залива. В случае чего ему предстояло обезвредить часового и задержать нападающих, пока Милутин не заведет мотор.

Милутин и его спутник спустились к морю и, усевшись на остатки крепостной стены, стали терпеливо ждать.

Увидев незнакомого человека, солдат оживился. Он порылся в кармане брюк, вытащил измятую, полурассыпавшуюся сигарету, скрутил один ее конец, а другой оторвал, оставив от сигареты меньше половины.

— Спички есть? — спросил он.

Печатник достал спички и пачку сигарет.

— Закури мою, — сказал он.

Солдат с радостью потянулся к коробке. Большая блестящая муха закружилась над его головой. Он лениво отогнал ее.

Когда они закурили, печатник спросил:

— Разрешают вам курить на посту?

— Кому какое дело! — сказал солдат, махнув рукой.

— Почему? Разве у вас нет офицера?

— Только его нам не хватало! — со злостью ответил солдат. — Совсем бы тогда житья не было…

— А служба ваша нелегкая, — с сочувствием заметил печатник.

— Ясно, нелегкая, но хорошо, что хоть конец ей виден…

— Что у тебя с ухом?

— Откуда мне знать! — хмуро ответил солдат. — От легкой жизни, наверно… От чего ж еще?..

Печатник увидел, как пристав вышел из казино и направился вверх по улице. Его безукоризненная, ровная и пружинистая походка была выработана, очевидно, долгой и упорной тренировкой. Во всяком случае, она не говорила о том, что человек спешит, имея перед собою какую-то определенную цель.

— Хорошо бы тебе, — сказал печатник, — смазать ухо какой-нибудь мазью. В аптеке бывает такая мазь… и щипать не будет…

— Мазь-то есть, да денег нет! Сам знаешь, сколько мы получаем — тридцать один день в месяц!..

— Она недорого стоит… несколько левов… Не то разойдется по всему лицу…

— Ну и пусть разойдется! — с ожесточением сказал солдат. — Проваляюсь день-другой в лазарете…

— А толку-то от этого что?

Губы солдата скривились в саркастической усмешке.

— Ты служил в армии?

— Нет, — ответил печатник.

— Оно и видно! А чем плохо в лазарете! Жри да спи…

Печатник чуть заметно улыбнулся.

— Что богачу беда, бедняку — счастье, — заметил он.

— Пожалуй, верно, — согласился солдат.

— Слушай, когда мы будем отплывать, тебе отдать пропуск?

Печатник с умыслом задал этот вопрос неожиданно.

— Куда вы едете? — спросил солдат.

— В Созополь собрались… На моторке Адамаки…

— Ну и плывите… Кому какое дело! — сказал, махнув рукой, солдат.

Печатник вынул из кармана брюк массивные серебряные часы и открыл ногтем потемневшую крышку. Студент ушел с четверть часа назад; через десять — пятнадцать минут он должен вернуться. «Да, с солдатом неплохо получается, — подумал он. — Надо поддерживать с ним разговор, чтобы окончательно завоевать его доверие».

В это время студент входил в здание почты. Он только что встретился с Вацлавом и объяснил ему, как провести время до вечера. Теперь оставалось главное — отправить телеграмму. Текст он знал наизусть, но на всякий случай повторил его про себя еще раз.

Перед окошечком телеграфа стояли три женщины, типичные курортницы — располневшие, загорелые, в платьях с глубокими вырезами и пятнами пота под мышками.

Он взял бланк и сел за испачканный чернилами столик. Телеграмма получилась очень краткой:

Тодору Гинчеву книготорговцу Созополь

Нашли квартиру выезжайте немедленно

Серафим

Он еще раз прочел телеграмму и, уверившись, что ничего не упущено, подошел к окошку. Две женщины ушли. Перед ним оказалась полная дама в розовом шелковом платье. Ее оголенная шея была усеяна мелкими капельками пота. Почувствовав, что сзади кто-то подошел, она обернулась и взглянула на студента. У нее было плоское лицо с небольшими резко очерченными скулами, пухлые губы, покрытые толстым слоем оранжевой помады. Узкую талию портили нависающие складки жира. Когда женщина склонилась к окошку, показалось, что она еще более раздалась вширь.

Студента обдало тяжелым запахом пота, и он инстинктивно отшатнулся. Ему было противно, и в то же время он не мог отвести от женщины взгляда. Что за непонятное влечение? Студент не мог себе этого объяснить.

Наконец женщина отошла, воздух словно сразу стал чище, и дышалось свободней.

— Давайте вашу телеграмму! — раздался голос из окошка.

Студент наклонился, чтобы лучше разглядеть того, кому вверялась их судьба.

Телеграфист выглядел его ровесником. Темно-русые волосы были неровно подстрижены, лицо казалось добрым и честным. На нем была дешевая рубашка в синюю полоску, небрежно закатанные рукава открывали худые, но мускулистые руки.

Телеграфист взял бланк и стал считать слова, подчеркивая их чернилами.

— Отправитель? — спросил он.

Застигнутый врасплох этим вопросом, студент чуть было не растерялся.

— Серафим Петров, — поспешно ответил он.

— Дом?

— Желю Богданова…

— Вы у самого дяди Желю квартируете? — с удивлением спросил телеграфист.

Желю Богданов был видный богач, а его дом считался одним из лучших в городке. Телеграфист хорошо знал, что Богданов никогда не сдает квартиры.

— Нет, не у него! — сказал студент и добавил: — Срочная!..

«Срочная», — написал телеграфист на бланке.

— Сегодня вечером отправите? — спросил студент.

— Конечно…

— Очень прошу вас, — сказал студент. — Жена ждет телеграмму и будет беспокоиться…

Телеграфист оторвал квитанцию и протянул ее Крыстану. В окошке показалось все его лицо — улыбающееся и доброжелательное.

— Не беспокойтесь! Я сам отправлю ее!

Студент вышел на улицу. На душе его стало спокойнее, но какая-то смутная тоска не оставляла его. Откуда же эта грусть! Может быть из-за предстоящего отъезда? Он вообще не любил расставаться — ни с людьми, ни с вещами. Кажется, даже бросая в урну использованный трамвайный билет, он испытывал легкое сожаление: а вдруг и этому крохотному клочку бумаги грустно расставаться с теплой человеческой рукой, которая так бережно держала его между пальцами? Может быть, ей горько и обидно валяться во тьме вместе с мусором?

Медленно прогуливаясь, он вышел на маленькую площадь перед пивной. На улицах стало оживленнее. Мальчишки со связками рыбы в руках сновали среди прохожих, предлагая свои товар. В отдалении мелькнула та самая дама в розовом платье, но он с неприязнью отвел от нее глаза. В этот миг какой-то полицейский на велосипеде проехал мимо него по направлению к шоссе, ведущему из города. Полицейский ехал очень быстро, очевидно, с каким-то важным поручением, но в другую сторону, не к пристани, где студента ждали товарищи.

Все так же не спеша студент зашагал дальше. Ни одна мелочь не оставалась им не замеченной. Он словно прощался со всем, что видел. Чудесный городок с ясным, безоблачным небом, ветряными мельницами, пустынными дюнами, поседевшими древними крепостными стенами — крохотная диковинная ракушка, затерянная в сыпучих золотистых песках побережья, — когда он снова увидит его? Быть может, никогда…

Он медленно шел вдоль старинных стен из пористого камня, мимо растянутых для просушки рыбачьих сетей, побуревших и пропахших соленым, теплым морем, мимо двориков с зеленеющими смоковницами и гранатовыми деревьями, мимо развалин античных церквей с их широкими арками и рухнувшими сводами… Со всем этим он теперь прощался.

Крутая улица, ведущая к пристани, подгоняла его, заставляя ускорить шаги. Вот и мол и знакомая фигура печатника, который все еще разговаривал с пограничником.

Крыстан довольно улыбнулся. Все в порядке, опасности пока нет. «Когда человека преследуют, — думал студент, — он становится болезненно мнительным. На каждом шагу он видит опасность, в каждом человеке — врага. Конечно, и пристав, как и все другие до него, ничего не заметил. Иначе пришлось бы распрощаться не только со свободой, но, пожалуй, и с жизнью».

Но пристав заметил все. Он понял даже то, чего сами они еще не осознали — их непреклонную, страшную решимость. Он понял, что перед ним люди, которые сожгли за собой все мосты. А такие не знают страха; их уже ничто не остановит.

Он сидел перед старым телефонным аппаратом с облупленным и вытертым гербом и никак не мог принять решения. Времени было еще достаточно, чтобы запросить подкрепление из Анхиало, где начальник полиции располагал большими силами. В крайнем случае придется предупредить пограничную охрану. Даже в открытом море их можно будет догнать на военном катере и легко обезвредить.

Перебирая в голове все возможные способы задержать подозрительную компанию, пристав все еще раздумывал, на каком остановиться.

И действительно, здесь было о чем подумать. Если устроить засаду в своем районе, то придется самому руководить операцией и становиться под пули. А становиться под пули людей, которые готовы на все, — это, согласитесь, глупо. Во имя чего он должен рисковать? Есть, конечно, на свете глупцы, для которых главное — долг перед отечеством. Но он-то знал, что те, кто имеет все, не нуждаются ни в чувстве долга, ни в отечестве. Чтобы обладать властью и богатством, не нужны ни сердце, ни совесть, ни гуманность. Эти простые истины пристав усвоил давно. Зачем же тогда жертвовать собой? Правда, сильные мира сего ценят тех, у кого за душой ничего нет, кроме жестокости и бессердечия. Они покупают таких людей и пользуются ими, как орудием в своей борьбе за власть. Что ж, на их месте он поступал бы так же. Но его они покупают, как и все остальное — рубашки, галстуки, телятину, виноград, — только по самой низкой цене… Нет, на такие рискованные дела могут идти лишь самые отпетые люди. Ясно, что этот вариант отпадает.

Ну, а если без всякого риска для жизни он выловит эту жалкую шайку ослепленных фанатиков, продвинет ли это его по службе? Наверняка! Со временем его переведут в другой, более крупный город и немного прибавят жалованья. Через несколько лет, когда он схватит за шиворот еще одну такую шайку, его назначат в еще более крупный город и снова увеличат жалованье. Правда, вместе с этим у него станет в десять раз больше хлопот и неприятностей. Тогда уж не удастся отделываться затрещинами — придется и кости ломать. Хочешь не хочешь, но на такой работе человек постепенно звереет, становится скотом. Многие будут сторониться его, а кое-кто хвалить, но даже и эти постараются держать его подальше, — так хозяин не подпускает к себе верную, но злую собаку.

Да, все отстранятся от него, и он останется один среди скотов.

«Ну, а если я их не арестую? — думал он. — Не промахнусь ли я, не останусь ли без куска хлеба?»

Вдруг их задержат на созопольской пристани. Обнаружат его подпись на пропуске. Как тогда оправдать недосмотр? Ведь только слепой не увидит, что они похожи на кого угодно, но не на кирпичников!

Вот в чем загвоздка! Но, с другой стороны, можно ли быть спокойным, если бояться всего на свете? Нет, вряд ли!.. Боятся только слабые люди. Сильный человек не даст себя в обиду. Без риска в этой жизни ничего не добьешься.

Однако стоит ли рисковать жизнью?

Пристав вздохнул и поднялся со стула. В маленьком кабинете пахло пылью, хотя полы мыли трижды в неделю. Он медленно подошел к окну и рассеянно поглядел на улицу. Смотреть в окно было его единственным развлечением на работе.

Но сейчас предзакатное солнце светило прямо в глаза и мешало. Солнечные лучи сверкали, ударяясь о посуду в киоске с соками и минеральными водами. Он едва смог разглядеть продавщицу, тощую и болезненную на вид женщину с поредевшими, непричесанными волосами.

По улице проходила изящно одетая девушка, стройная, но с невыразительным и даже злым лицом. Это была Нелли, дочь видного торговца мануфактурой Стоила Медарева. Три дня назад пристава познакомили с нею, и с тех пор он старался почаще попадаться ей на глаза, но она почти не обращала на него внимания. Вот это-то и было хуже всего!

Да, хуже не могло быть! Он знал, как обманчивы успехи при подъеме по узкой и скользкой служебной лестнице, такой шаткой и ненадежной в нынешние времена партийных распрей в верхах. Лучше быть господином, чем слугой. Но как приблизиться к господам? Пока не породнишься с ними, ничего не добьешься. Не помогут тебе ни ум, ни талант. Много умных, но бедных людей копошатся в земле, поневоле пресмыкаясь перед грубиянами и дураками. Но стоит пробраться в богатую семью, как счастье само пойдет в руки. Важно только найти трамплин для прыжка. В общем, все проблемы сейчас сводятся к одному: завлечь дочь Стоила Медарева.

Он увидел, как она вошла в газетную экспедицию и снова появилась с номером «Сверчка» в руках. На ходу листая журнал и пробегая глазами его страницы, она еле заметно улыбалась. Но вот она вышла из тени на солнце, и лица уже нельзя было разглядеть. На мгновение она приостановилась, потом свернула к ресторану и села за один из крайних столиков.

Рыбаки, сидевшие по соседству, сразу уставились на ее стройные ноги, выглядывающие из-под короткой спортивной юбки.

Сейчас самый удобный момент спуститься вниз, пройти небрежной походкой мимо столиков, подсесть к ней. Да, момент подходящий…

Но надо же прежде решить, как поступить с теми?!

5

Капитан ушел из дому, не поужинав. Он взялся наколоть жене дров на растопку, но увлекся и не заметил, как разрубил на щепки и обе последние коряги.

Работа у него всегда спорилась, и он все делал с увлечением. «Человек, который работает, — думал он, — никогда не пропадет. Какая бы беда с ним не стряслась, он всегда выберется».

Капитан считал, что болгарин и труд — это, можно сказать, одно и то же. Лентяй, если даже он и считает себя болгарином, не чистый болгарин, у него непременно есть примесь чужой крови — македонской, греческой или турецкой. Болгарин не спесив, как серб, не хитер, как грек, не валяется без дела, как турок, — болгарин трудолюбив! И куда его ни кинь, болгарина, хоть известкой его поливай, все равно он сам устоит, да еще и детей вырастит.

Такова была нехитрая философия капитана.

Нарубив дров, он аккуратно уложил их в сарае. Дрова были неважные, сырые и полугнилые, — ведь их приходилось вылавливать с лодки в устье Камчии. Но для домашних нужд они годились. Не в пример многим местным рыбакам капитан никогда не оставлял жену без дров. У него постоянно были и хлеб, и рыба, и вино. Его дом был полной чашей, и он любил свое гнездо, считая его самым благодатным местом на этой земле.

Уложив дрова, он стал носить воду, пока не заполнил всю пустую посуду в доме, затем тщательно подмел маленький дворик и только тут спохватился, что пора идти.

Жена по-прежнему лежала в постели, уставившись унылым взглядом в потолок, по которому лениво бродили большие мухи.

Сердце у него болезненно сжалось. Захотелось приласкать ее, утешить добрым словом, но он сдержался. Он редко позволял себе такие слабости — только по ночам, когда в комнате было совсем темно и она не видела его лица. Днем он выражал свою любовь работой, с радостью делая за жену все, что только мог.

— Ну, я пошел, — ласково сказал он, заглядывая ей в глаза. — Люди ждут меня…

— Ты не забыл о докторе?

Он даже не ответил. Как можно напоминать о том, чего нельзя забыть?

— Тетя Цана вечером придет помочь тебе, — сказал он. — А ты лежи, не вставай… Ну, до свиданья…

На главной улице было уже много гуляющих. Капитан хотел было купить хлеба, но в пекарнях оказалось столько народу, что он решил не тратить времени. На углу он столкнулся со своим шурином, который вертел рукоятку уличного игорного автомата. В ожидании выигрыша лицо молодого человека приобрело такое мальчишеское выражение, что капитан недовольно поморщился. Машина выбросила круглый столбик лимонных леденцов. Молодой человек небрежным жестом отломил себе штучки две вместе с бумагой, а остальное отдал подвернувшемуся мальчишке, который в одно мгновение, как жадный птенец, проглотил угощение. Он хотел было еще раз повернуть рукоятку, но капитан остановил его.

— Так-то ты тратишь деньги? — спросил он с укором. — Нашел себе мужское занятие!

Застигнутый врасплох и слегка смущенный, шурин сунул монетку в карман.

— Как сестра? — спросил он, вероятно, для того, чтобы замять разговор.

— Ступай и посмотри!

— Схожу! — поспешно согласился молодой человек.

Капитан снова нахмурился. Он и у жены замечал эту неприятную черту — отвечать быстро, не думая. «Таков уж, наверное, весь их род, — решил он. — Но мужчине это не к лицу. Трудно уважать мужчину, который говорит, не подумав. Это уже не мужчина: на такого нельзя положиться».

— А ты куда? — прервал его мысли молодой человек.

— Повезу пассажиров в Созополь…

Шурин заинтересовался, стал расспрашивать, когда отплывают, когда вернутся, а потом вдруг сказал, что хотел бы поехать вместе с ними.

— Я в Созополе ни разу не был. Хорошо бы посмотреть, — сказал он, ускоряя шаг, чтобы не отстать от капитана.

— Что ж, поедем! — согласился капитан. — Тебя ведь на море никакой силой не затащишь.

Капитан был прав. Даже мальчишкой Дафин редко ходил к морю, а плавал всего несколько раз. Он был застенчивым, прилежным учеником и лет пять назад с отличием окончил гимназию. Затем долго слонялся по городу без работы и только прошлой осенью получил должность почтового чиновника.

Когда они пришли на пристань, был восьмой час. Солнце зашло, на горизонте пылал кроваво-красный и оранжевый, перистый, как фазаний хвост, закат, а в вышине небо желтело, переходя в бледно-зеленый, водянистый цвет. Горы, за которыми скрылось солнце, казались черными, зубчатыми, а море за перешейком сверкало расплавленной медью.

В гавань медленно входила, направляясь к причалу, длинная, с облупившимися бортами барка, груженная дровами. Ветерок крепчал, и мелкие волны с плеском набегали на позеленевшие прибрежные камни.

Сын старшины рыбаков Манолаки забрасывал сеть, стоя по колено в воде, и его русые волосы казались медно-красными.

Капитан сразу понял, что ждут его. Ставрос уже был в лодке и большой грязной тряпкой протирал мотор. На берегу сидели пассажиры. Их было четверо. Двоих капитан еще не знал. Увидев капитана, все приветливо кивнули ему и поднялись.

— Поехали? — спросил печатник.

— За мной дело не станет. Пропуск взяли?

— А как же! — ответил печатник, широко улыбнувшись.

Моторист, услышав разговор, выпрямился. Нос у него был в масле, глаза горели нетерпением.

— Ты ел? — спросил капитан.

— Закусил немного…

— Сходи в казино, возьми кебапчет[3], — сказал капитан. — И хлеба…

Парень сошел на берег и взял деньги.

— Сколько?

— Ну, десяток… А воды налил?

— Бутыль полна, — ответил Ставрос.

Воду они держали в бутыли из-под вина. Для небольших рейсов этого было достаточно.

Ставрос, легкий и проворный, как дикая коза, уже карабкался по откосу, Дафин крикнул ему вслед:

— Пятнадцать бери, слышишь? Пятнадцать!..

— Бери пятнадцать! — крикнул и капитан, махнув рукой, и тут заметил, что пассажиры быстро переглянулись. Смутное, почти забытое беспокойство снова овладело им. В чем дело? Может, им не нравится, что Дафин едет с ними? Или хотят взять с него часть денег за проезд?

— Это мой шурин, — хмуро пробормотал капитан. — Со мной едет… как член экипажа…

— Дело твое! — заметил печатник, пожав плечами.

Дафин пристально, словно припоминая что-то, посмотрел на студента.

— Мы с вами где-то виделись? — спросил он, по-мальчишески сморщив нос.

— Не помню, — коротко ответил студент, хотя сразу же узнал Дафина.

— Разве не вы отправляли недавно телеграмму?

— Ах, да! — деланно спохватился студент. — Да, да, вы на почте работаете! Ну как, телеграмма ушла?

— Еще бы! — солидно отозвался Дафин. — Я сразу же передал ее!..

— Садитесь! — сказал капитан. — Ставрос сейчас подойдет…

Но перед посадкой капитан не забыл спросить пропуск. Он внимательно прочел его и, немного помедлив, отдал.

— На четверых, — промолвил он, ни к кому не обращаясь.

— Нас пятеро, — пояснил Милутин. — Поедет еще один, чех, какой-то профессор…

— Но он не вписан…

— Для них пропуска не требуются, — вмешался печатник. — Он иностранец. Паспорт есть у человека…

— Где он?

— Вон, у причала.

Вацлав со спокойным, невозмутимым видом медленно прогуливался вдоль причала. Наметанный глаз капитана сразу же, без труда признал в нем иностранца. Капитан успокоился и снова почувствовал себя увереннее: чем больше других людей, не из этой компании, тем, пожалуй, лучше.

— Садитесь! — повторил он.

Пассажиры поспешили к лодке. Студент замахал руками и крикнул:

— Пан профессор! Эй, пан профессор, отправляемся…

— Знает болгарский? — уже дружелюбно спросил капитан.

— Ни в зуб! — рассмеялся студент.

В это время Ставрос выходил из буфета, под мышкой он нес бутылку и завернутые в газету кебапчета. Пока их завертывали, он успел одним духом выпить сто граммов сливовой ракии и теперь чувствовал, как приятная теплота разливается в груди.

У входа в пивной зал перед Ставросом внезапно выросла стройная, подтянутая фигура пристава.

— Отправляетесь? — небрежно спросил он.

— Отправляемся, господин начальник! — громче, чем следовало, ответил Ставрос.

Пристав кивнул и вернулся в зал.

Столики вокруг дансинга были заняты, но он даже не посмотрел туда. Рядом с оркестром стоял отдельный столик, откуда хорошо просматривалась гавань. Пристав заботливо обмахнул стул и сел.

Лодка еще стояла, привязанная у причала, но мотор уже чуть слышно рокотал. Пристав дважды пересчитал людей. Их оказалось семеро.

Почему семеро? Их должно быть пятеро, не считая Ставроса, который отвязывал канат. Наконец Ставрос бросил канат на корму и стал отталкивать лодку. Когда она отошла от причала, Ставрос ловким прыжком вскочил в лодку. Мотор заработал на полных оборотах, и лодка быстро набрала скорость.

Почему же их стало семеро? Капитан не из тех, кто возьмет на борт незаконных пассажиров. Или его подмазали деньгами?

«Все равно! — решил он. — Раз уж я отказался их преследовать, какая разница, пятеро их или десятеро. Абсолютно все равно!»

В этот миг он испытывал легкое сожаление, что не прижал к стене наглецов, и вместе с тем чувствовал облегчение оттого, что избежал крупной неприятности. Пусть едут ко всем чертям! Пусть делают что хотят, лишь бы в цепи их темных дел затерялось то звено, к которому он невольно стал причастен.

6

Описав в заливе плавную дугу, лодка оказалась в открытом море. Чтобы выйти к Созополю, следовало взять курс прямо на юг, но капитан отклонился немного к западу, в глубь широкого Бургасского залива. Впереди, чуть справа, светился, как розовый бутон, маяк Анхиало, и потому нетрудно было придерживаться курса. Миновав маяк, капитан собирался взять еще правее, чтобы пересечь залив в его самой спокойной части, защищенной берегами. «В конце концов лодка есть лодка, — думал капитан, — и полагаться на нее не стоит. Того и гляди, мотор забарахлит или вдруг буря поднимется. Лучше держаться поближе к берегу».

Капитан сидел в небрежной позе на корме, придерживая тремя пальцами руль. Мотор работал ровно, и лодка ходко шла по тихому морю. При такой скорости они к половине одиннадцатого сумеют высадиться на деревянной созопольской пристани.

Почти у самых ног капитана примостился Ставрос и по привычке копался в моторе. На нем была матросская фуфайка из тонкой шерсти добротной ручной вязки. Из-за спины Ставроса выглядывал шурин капитана. Четверо пассажиров сидели на скамейках, расположенных здесь в отличие от простых рыбачьих лодок вдоль бортов. Профессор устроился на носовой части и отсутствующим взглядом смотрел на оставшийся позади город, который теперь казался небольшим островком, выраставшим из зеленых вод. Тонкая чернеющая лента земли соединяла островок с громадой суши. Четко виднелись ветряные мельницы, две башни, стоящие у выхода в открытое море, руины древней крепостной стены. Небо над городом стало совсем зеленым, и лишь над горами, на западе, пролегла узкая красная полоска. Чем дальше отступал городок, тем темнее и резче становились его очертания, тем красочнее делалось море. Но вот оно вдруг померкло, дали начали расплываться — наступал вечер.

— Перекусим! — нарушил молчание капитан. — Покончим с этим делом, пока не стемнело…

Ставрос и Дафин ближе пододвинулись к нему. Капитан развернул сверток, и над лодкой поплыл запах поджаренного на углях мяса и лука.

— Еще теплые, — сказал капитан. — До чего хорошо пахнет!..

Последние слова он произнес со вздохом, ибо ему редко приходилось лакомиться кебапчетами — только летом, раз или два в месяц, во время прогулок с женой. В такие дни он угощал ее кебапчетами, сочным, поджаристым шашлыком и жаренными на угольях бараньими потрохами — нежной печенкой, почками, свернувшимися, как устричные раковины, кусочками селезенки. Обыкновенно он заказывал не вино, а пиво, но не ради экономии, а для шика. Если жена ела с аппетитом, он радовался и не переставая подкладывал ей. Если нет, ему и самому кусок не шел в горло, и он жалел о выброшенных на ветер деньгах. Сам он никогда не стал бы тратиться на то, чтобы вкусно поесть.

Капитан мерно двигал сильными челюстями, на его шее, лице и на висках ритмично ходили мускулы. Ставрос тоже ел с аппетитом, хотя и не с таким явным. Он, словно хищный зверек, касался кебапчет, принюхивался и жевал беззвучно, но энергично, непрестанно оглядываясь по сторонам. И лишь Дафин ел рассеянно, словно не замечая, что делает.

Вдруг капитану что-то пришло в голову, и он склонился к уху шурина.

— О какой это телеграмме вы говорили? — тихо спросил он.

— О какой… о самой обыкновенной… — нехотя ответил тот. — В Созополь… Пишет жене, что нашел квартиру…

— В Созополе нашел квартиру?

— Нет, у нас…

— А зачем ему у нас квартира, если сам он едет в Созополь?

— Откуда мне знать? — с раздражением ответил Дафин. — Наверное, едет за женой…

Последние слова вырвались у него довольно громко. Капитан заметил, что младший из пассажиров приподнял голову и испытующе поглядел на Дафина. «Нет, не следовало заводить разговор с таким тупицей!»

Беспокойство снова стало овладевать капитаном. Челюсти его по-прежнему мерно и неторопливо двигались, но сам он погрузился в раздумье.

Зачем студенту везти к ним в город жену, если сам он собирается работать в Созополе кирпичником? Почему они живут отдельно друг от друга, если и там курорт и здесь курорт? Нет, дело это нечистое! Они хитрят, обманывают! Затевают что-то недоброе! Может быть, собираются ограбить кого-нибудь? Только этого ему и не хватало — попасться вместе с ними как соучастник. Ну уж нет. Этот номер у них не пройдет! Но неужели и профессор заодно с ними? Вряд ли… Вероятно, этот чудак иностранец знает о них не больше, чем он сам.

Как поражен был бы капитан, если б узнал, что за человек этот словак и что у него на уме!

Все в той же позе Вацлав сидел на носу лодки и смотрел на море. «Какое оно прекрасное и какое вместе с тем жуткое, — думал он. — Оно прекраснее гор, полей, речных берегов и сухих степей, прекраснее всего на свете, ибо оно живет. Как спокойно и равномерно его дыхание. Оно словно гигантское живое существо. И почему, — думал он, — никто до сих пор не заметил, что море дышит? Почему никто не говорил ему об этом?»

Вот лодка скользит по громадной синей толще моря. Он слышит под собой биение его пульса, ощущает, как неведомая сила то поднимает лодку, то бережно опускает, то снова поднимает, то опять опускает… И все это без малейших усилий. Оно не чувствует тяжести лодки, так же как человек не почувствовал бы во сне мухи на своей вздымающейся груди. Горизонт то вдруг раскроется со всех сторон, оттененный потемневшим зеленоватым небом, то исчезнет: это лодка медленно проваливается, сдавленная необъятной массой беспокойно пульсирующей воды.

Красиво, слов нет, но все-таки жутковато. Что, если этот спящий гигант вдруг проснется и встанет во весь рост? Куда зашвырнет он их крохотную деревянную скорлупку?

Когда они поравнялись с Анхиало, над морем уже опустились сумерки и маяк бросал время от времени на водную гладь желтые дорожки света. Город был совсем близко; виднелись его пока еще бледные огни, доносился шум — гудки паровоза на станции, отчетливый перестук буферов, сигналы автомобилей.

«Как мирно и спокойно живут там, на берегу, — думал Вацлав. — Как уютно поблескивают огоньки в домах. И люди за теми окнами не знают тревоги — простые люди, которые только что поужинали и собираются спать. Они спокойны, по-настоящему спокойны за себя. Их не давит ни страх, ни кошмар неизвестности. И в эту ночь они заснут спокойно, ровно дыша, беспечные, свободные. А утром проснутся в своем доме, под родным кровом, и для них начнется новый день, скучный, знойный и пыльный, но зато мирный, без опасных неожиданностей».

А они? Что им готовит завтрашний день?

Лодка обогнула маяк и отклонилась еще немного к западу. Уже совсем стемнело. Теперь Вацлав не видел моря, но слышал его, чувствовал его дыхание. Вода билась о нос лодки, а винт выталкивал ее из водоворота клубящейся пены. Еще на пристани Вацлав вдохнул запах моря. Ни с чем не сравнимый, он сразу овладел всем его существом, этот запах соленой воды, гниющих водорослей, йода, свежей рыбы, мокрого песка, жаркого солнца. Сильный, всепроникающий, он кружил голову, как крепкий напиток. Каждой клеточкой тела Вацлав жадно впитывал запах воды, в которой некогда зародилась жизнь на планете, воды, от которой судьба насильно оторвала Вацлава.

Когда они вышли в открытое море, воздух стал чище и мягче: так, наверное, пахло первобытное море на заре жизни. Теперь Вацлав мог бы безошибочно, с закрытыми глазами угадать приближение берега. Теперь…

Кто-то в лодке тихо засвистал. Вацлав вздрогнул. Нет, это не то: рано еще. На всякий случай он нащупал в кармане электрический фонарик, коснулся пальцами гладкой металлической кнопки, такой приятно прохладной по сравнению с теплой подкладкой кармана. Нет, еще рано: не видно далеких огней города, и неразличимый во тьме берег еще близок.

Вацлав напряженно всматривался во мрак, но ничего не видел, кроме мутно-желтого отражения неба с неподвижным куполом зарева. Самих огней нельзя было разглядеть: что-то закрывало их. Кто знает, может быть, они вот-вот появятся над морем? Что ж, он готов. И товарищи готовы. Но зачем спешить, все будет так, как задумано, и никто не сможет помешать им.

Минут через десять Вацлав услышал голос Милутина:

— Там, в глубине, Бургас светится?

— Бургас, — спокойно подтвердил капитан.

Вацлав почувствовал, как мурашки пробежали по его спине. Наступила тишина. Только вода ударялась о деревянные борта, а за кормой кипела пенистая борозда, таявшая во мраке.

Снова тихий свист — знакомая мелодия, которую Вацлав повторял про себя сотни раз.

Не спеша он сунул руку в карман и вынул фонарик. Палец легко нажал на прохладную кнопку. В глубине лодки вспыхнул белый круг, сразу же переместившийся к корме. В кругу возникли знакомые фигуры капитана за рулем, Ставроса, сидевшего у мотора, и прислонившегося к борту шурина капитана.

Милутин встал с места, и Вацлав увидел, как в руке его холодно блеснул пистолет.

— Руки вверх!

Голос был громкий, но не крикливый.

Люди в белом круглом пятне, видимо, растерялись. Они таращили глаза, но никто не поднял рук. Никогда в жизни никто из них не был под дулом пистолета.

— Руки вверх! — еще тверже, с ноткой нетерпения в голосе повторил Милутин.

На этот раз все трое подняли руки. Ставрос казался просто изумленным, Дафин испуганным, и только лицо капитана оставалось мрачным и непроницаемым.

— Ваша жизнь в безопасности, — сказал Милутин. — Вы понимаете, что вам говорят?.. Если подчинитесь, ничего с вами не случится.

— Это пиратство! — глухо промолвил капитан. — Вы ответите за это.

Вацлав улыбнулся — слова ему понравились. Именно так и должен был сказать настоящий капитан! Вацлав считал капитана слишком неотесанным, неспособным на такой ответ, но, видно, ошибся.

— Слушай, что я тебе скажу, приятель! — продолжал Милутин. — Прежде всего, ты должен запомнить, что я шесть лет плавал боцманом на корабле… Не на вашем море, а на Адриатике… Если я продырявлю тебе голову пулей, ничего не изменится. Я сам доведу лодку куда надо. Ясно?

Капитан молчал.

— Ясно? — повторил Милутин.

— Чего ты с ним церемонишься? — грубо вмешался коренастый. — Слушай, скотина, с тобой разговаривают! Воды в рот набрал?

— Чего вам надо? — мрачно, с ненавистью отозвался капитан.

— Об этом я и хочу сказать тебе, — ответил Милутин. — Сейчас же поверни лодку прямо на Созополь, и как можно дальше от берега… При любой попытке звать на помощь или отклониться от курса — первым получишь ты… — Милутин взмахнул пистолетом и снова прицелился в капитана.

— Теперь ясно?

— Ясно, — глухо пробормотал капитан и взялся за руль.

— Руки вверх! — громовым голосом потребовал Милутин. — Сначала обыщем вас, а потом за дело!

Печатник и коренастый вышли вперед. После тщательного обыска у всей команды был найден лишь перочинный нож.

— А теперь — за руль! — скомандовал Милутин. — Курс на Созополь!

Капитан повернул лодку.

— Слушай, Стефан, — снова раздался голос Милутина. — Перенеси все твердые предметы на нос.

— Сейчас, — кивнув, ответил коренастый.

— Капитан, у вас нет спрятанного оружия?

— Нет, — мрачно буркнул капитан.

— А не врешь?

— Не вру…

— Обыщем лодку, — предупредил Милутин. — Плохо тебе будет, если найдем…

— Довольно пугать, я не ребенок, — сказал капитан.

— Я не пугаю, а предупреждаю…

— Я не ребенок, — повторил капитан.

В резком свете фонарика Вацлав ясно видел мелкие капельки пота, выступившие на лбу капитана.

Стефан с печатником тщательно обыскали всю лодку, но ничего не нашли.

— Отдерите доски дна! — распорядился Милутин.

Задача оказалась не из легких, потому что под рукой не было никаких инструментов. Наконец с помощью якоря удалось оторвать среднюю доску, обнажив киль. Там тоже ничего не было, кроме пятилевовой монеты, оброненной кем-нибудь из пассажиров, и большой, обтянутой материей дамской пуговицы.

Криво усмехаясь, коренастый швырнул пуговицу в море, а монету бросил Ставросу.

— Забей доску! — приказал Милутин.

Когда и это было сделано, он медленно опустился на скамейку и провел рукою по лицу.

— Принимай дежурство, Стефан! — сказал он спокойно, но властно.

— Слушаю! — откликнулся коренастый.

— Вацлав, можешь погасить фонарь!

Свет погас. В лодке сразу стало темно, но мрак уже не казался таким непроглядным, как полчаса назад.

Стефан перебрался на нос и уселся в ногах у Вацлава. Словаку хорошо был виден его пистолет, направленный на капитана.

— Должен вам еще сказать, — снова заговорил Милутин, — чтобы никто не смел двигаться с кормы… Запрещается переходить на середину лодки. Запомните это хорошенько! Кто осмелится — тому пуля… Ясно?

— Ясно! — отозвался Дафин.

Наступило молчание. Лодка стояла боком к волнам, и море шумно плескалось о борта.

— Можно попить воды? — спросил капитан.

— Можно! — коротко ответил Милутин.

Печатник передал пленникам бутыль. Некоторое время в темноте слышалось тихое бульканье воды в узком горлышке бутыли. Только сейчас Милутин почувствовал, что и у него горло пересохло и, наверное, поэтому в голосе появилась хрипота. Не выпить ли и ему пару глотков? Нет, к чертям такое дело! Вода их, пусть они и держат ее у себя.

— Убери бутыль! — сказал он. — Еще осталась вода?

— Есть…

— Прибереги ее для своих.

Милутин немного помолчал, потом продолжал:

— Хочу договориться с вами, как с людьми… По-человечески… А то, что сейчас было… лучше позабыть…

Он умолк, стараясь подобрать самые нужные слова. Да, сейчас надо говорить очень просто и только правду. Нет ничего лучше, чем высказаться начистоту. После этого все понемногу наладится и пойдет по-хорошему.

— Мы не пираты и не разбойники, — продолжал далматинец. — Вы сами поймете, что мы не плохие люди… Хотя капитану, наверно, не понять — он, пожалуй, дальше своей кокарды ничего не видит.

— Каждому свое, — мрачно заметил капитан.

— Не совсем так! — нахмурился Милутин. — Но ближе к делу… Мы едем в Советский Союз и приедем туда… На этой лодке приедем, имейте в виду… Одни сидят здесь по своей воле, другие — поневоле, — делать нечего! Раз вместе поехали, вместе и приедем…

— Как так?! — обомлел капитан.

— Вот так: все по морю, да по морю, — глядь, и там! — с усмешкой ответил Милутин.

— С ума сошли вы, что ли?! — воскликнул вне себя капитан. — Куда же без бензина?.. Без продуктов?..

— Вот это я и хочу вам пояснить. Мы не пойдем в Созополь. На острове Святого Ивана нас ждут шестеро наших товарищей… Как видите, в лодке будет тесновато… Но что делать? Они подъедут из Созополя на обыкновенной весельной лодке и привезут с собой все нужное для дороги — бензин, продукты, воду и так далее… Примем их на борт и тронемся… Какой курс возьмем и где высадимся — об этом потом. А пока вам ясно?

Мертвая тишина была ему ответом.

— Ясно? — повторил Милутин.

— Грех берешь на себя, друг! — пробормотал капитан глухим, надтреснутым голосом.

— Почему грех? — спокойно и тихо спросил Милутин.

— Ведь мы семейные люди… Куда вы нас потащите по чужим странам? Меня жена ждет… она беременная. Хотите меня угробить, жену угробить, а сами о человечности толкуете… Да разве это по-человечески?

— Что значит угробить? — сухо спросил Милутин.

— А как же! Оттуда разве вернешься? Ведь не Турция и не Румыния. Заживо в гроб вгоняете!

— Ах ты, дрянь! — с глубоким презрением выкрикнул Стефан. — Люмпен поганый, будь ты проклят!

Его и самого покоробило от своих слов. Никогда еще в жизни он никого не проклинал.

— Ты подожди… — хрипло пробормотал капитан.

— Чего мне ждать? — яростно зашипел Стефан, размахивая пистолетом. — Чего мне ждать, свинья ты эдакая! Ты чего оскорбляешь? А? Чего оскорбляешь? Люмпен отпетый!

Он задыхался от клокотавшей в горле ненависти. Озадаченный капитан тщетно старался разглядеть говорившего.

— Кто оскорбляет? — промямлил он. — Никого я не оскорблял! Смотри ты, что за человек!..

— Оскорбляешь! — еще громче прокричал Стефан. — Мы его, видите ли, угробим… Ты руки нам должен целовать за то, что увидишь ту землю! Шапку снимай, когда говоришь о ней!

— Стефан! — резко осадил его Милутин.

У коренастого разом иссяк гнев. Чего в конце концов можно требовать от ничтожного люмпена? Пора привыкнуть к тому, что люмпены — такое же неизбежное зло, как мухи.

— Давайте разберемся, — прервал его мысли Милутин. — Никто из вас там не останется. Силой никто удерживать не будет. Ясное дело — вас тут же вернут по домам…

— Не говори так, приятель, — взмолился капитан. — А если не отпустят? Одному-то бы мне все равно, где жить, но ведь я человек семейный, вы мой очаг разоряете!

— Разоряем! — с отвращением — пробурчал Стефан.

— Не станем торговаться, — сказал со вздохом Милутин. — Другого выхода у нас нет. Конечно, в дороге мы обошлись бы и без вас… Но как вас оставить? Ничего не придумаешь! Были бы вы люди как люди — тогда другое дело. Но только высади вас, сразу побежите в участок, и тут же нам вдогонку пустятся полицейские моторки, военные катера… Нет, так не пойдет… Ясно, вы будете с нами до конца… А как приедем туда…

— Довольно уговаривать! — перебил его Стефан.

— Вот именно! — согласился Милутин. — Поймите, что мы не хотим вам зла… Сделаем так, как будет лучше для вас… Но если попытаетесь бежать или поднимете шум, чтоб выдать нас, — пощады не будет… Живыми мы не дадимся, но и вас не оставим!.. Хорошенько запомните это!

Милутин умолк. Сказано было все. И даже больше, чем нужно. Пленники сразу притихли, лишь с носа лодки доносился взволнованный шепот. Милутин вгляделся в темноту: так и есть, снова схватились Стефан со студентом. Они говорили тихо, и слов почти не было слышно.

— Ты рехнулся! — горячо говорил студент. — Почему ты ругаешь человека! Как не понимаешь, что он по-своему прав?

— Что значит «по-своему прав»? — мрачно спросил Стефан. — Когда это люмпен был прав?

— Во-первых, он не люмпен! Он такой же простой человек, как и все… Все, что мы делаем, мы делаем не для себя, а ради таких вот людей, как он…

— Для таких, как он, я ничего не делаю, — сердито сказал Стефан.

— А для кого же?

— Для рабочих… для настоящих людей…

— И он человек! — нетерпеливо возразил студент. — И у него есть своя правда, которой ты просто не понимаешь.

— Правда только одна! — отрезал Стефан. — И она обязательна для всех…

Наступила непродолжительная тишина, нарушаемая лишь шумом моря. Милутин незаметно придвинулся поближе, чтобы лучше слышать.

— А все оттого, что ты не читаешь, — с досадой сказал студент. — Почитай хотя бы Ленина! Ты поклоняешься ему, а совсем не знаешь. Как святому угоднику поклоняешься…

— Другие поклоняются, и я буду! — возразил Стефан. — У меня ума маловато самому до всего доходить.

— Это и видно! — ехидно подтвердил студент.

— А твоего ума мне и даром не надо… Зато я наверняка знаю то, чего ты не знаешь… Мы все должны делать одно и то же. Если будем делать одно и то же, значит придем к одной и той же цели.

— Мы с тобой не делаем одно и то же, — сухо сказал студент.

Милутин превратился в слух.

— Как так? — спросил Стефан.

— Да так! — запальчиво ответил студент. — Я не могу ругать людей, как ты… Не могу орать на них за то, что они не похожи на меня. Если мы не научимся по-человечески говорить с людьми, никто не пойдет за нами. И мы никуда не придем, ни к какой цели…

— Ничего, и без люмпенов придем! — возразил Стефан.

Милутин усмехнулся в темноте и швырнул за борт окурок. Он угас мгновенно, едва коснулся воды.

Не впервые спорили и ссорились Стефан со студентом, и Милутин всегда слушал их с большим интересом. «Кто из них прав? Пожалуй, оба, — думал он. — О нашей цели правильно сказано, и о людях тоже. Но могут ли обе истины соединиться в одну? Истины, наверное, могут, но люди?..»

Стефан и студент никогда не находили общих решений. Их споры ничем не кончались. «Но как же тогда они придут к одной и той же цели?»

Усмешка сошла с лица Милутина, он вздохнул и закурил новую сигарету.

Море вокруг стало совсем темным, только вдали, на берегу, мерцали огни. Было тихо, все умолкли. Прямо перед носом лодки мигал созопольский маяк — капитан вел лодку точно по курсу.

Студент тоже закурил, хотя курил очень редко. Он был зол, даже взбешен. Почему Стефан так самоуверен, почему не признает ничего, кроме своих убеждений? Почему считает свою правду самой верной, абсолютной и окончательной? Он не только сам не сомневается в правоте своих убеждений, но никому не позволяет усомниться! Он считает свои взгляды столь совершенными, что и мысли не допускает о их развитии. Зачем совершенствовать то, что и так является верхом совершенства? Как же примитивен его мир, как просты его мысли! И, пожалуй, Стефан не одинок. Быть может, таков и Милутин, сильный и умный человек? Или, может быть, именно таким и должен быть тот, кто сквозь все преграды идет к своей цели? Нет, далматинец все-таки пришелся по душе студенту; ему он был готов простить и ошибки и слабости.

Сейчас Милутин сидел к ним вполоборота, не спуская глаз с кормы. Он думал о пленниках. Он знал, что все трое еще находятся в оцепенении от страха и неожиданности. Но скоро они придут в себя и, как пойманные звери, набросятся на решетки своей клетки. Этого момента нужно ждать, и тогда придется действовать круто и решительно. Почувствовав отпор, они станут придумывать новые, более тонкие и хитроумные способы вырваться из клетки. И к этому надо быть готовым, чтобы вовремя разгадать их уловки.

«Кто же из них самый опасный? — размышлял Милутин. — Скорее всего, капитан».

Он хорошо понимал этого капитана, хотя и приехал с далеких берегов Далмации. Моряк моряку всегда близок по душе. Капитан — человек сдержанный, видавший виды, и это опасно. Он сильный, очень сильный человек, и это тем более опасно. Но все же, несмотря на свою силу, он не отважится на поединок с оружием. На это способен либо вовсе безрассудный, либо же свободный духом, гордый человек. Нет, капитан не из таких! Его сила подобна тяжести скалы, которую не пошатнешь и не сдвинешь. Но зато скала и подняться не может, — она раб собственной тяжести.

Это уже неплохо, хотя бы для начала. Конечно, люди, подобные капитану, часто оказываются хитрыми и изобретательными. Но еще чаще в них говорит совесть и добродушие. Смущает привязанность капитана к жене. Разлука с нею — для него самое тяжелое испытание. И только тоска по жене может вывести его из себя, заставить очертя голову броситься на решетки. Да, надо быть начеку, из всех троих капитан — самый опасный.

Размышления далматинца оборвались вдруг. Что-то случилось. Он не сразу понял, что именно, но в лодке стало странно тихо, и только сильнее шумело море.

— Не двигаться! — резко и громко скомандовал далматинец.

Теперь он понял: заглох мотор.

— Кто это сделал? — спросил далматинец. — Завести мотор!

— Что-то испортилось, — раздался во мраке голос Ставроса. — Я даже и не трогал его.

— Вацлав, фонарь!

Белый сноп лучей осветил людей на корме. Капитан сидел мрачный и насупленный, Ставрос будто прирос к месту, телеграфист побледнел.

«Если кто и виноват, так только этот грек, — решил Милутин. — Вот кто оказался самым опасным. Если он серьезно повредил мотор, — все кончено! Да, все кончено!..»

— Ты испортил мотор? — холодным металлическим голосом спросил Милутин.

— Честное слово, не я… Сами видите, что я и не трогал его.

— Ты испортил! — сказал далматинец.

— Чтоб мне лопнуть, если я тронул его… Он у меня и утром барахлил, честное слово! Спроси хоть своего приятеля, который сторговался с нами… После обеда я весь день возился…

— Что было испорчено?

— Жиклер засорился…

— Так вот, слушай, — сказал далматинец. — Даю десять минут. Если мотор не заработает, разнесу тебе башку пулей… Все ясно?

Да, Ставрос все понял. Не по словам, а по тону Милутина он понял, что тот не шутит. Видно, придется браться за дело. Если, не медля, подключить свечи, мотор, конечно, заведется, но тогда все поймут, что авария была подстроена.

Ставрос начал быстро снимать кожух и только тут сообразил, что в десять минут ему никак не управиться.

— Десяти минут мало! — пропыхтел он. — Понадобится полчаса, не меньше.

— Десять минут! — бесстрастно повторил далматинец. — На одиннадцатой я выброшу тебя рыбам!

Ставрос почувствовал, как его обдало холодным потом. Какой черт дернул его забраться в мотор и накликать такую беду на свою голову?! Руки его двигались лихорадочно, но точно и умело. И все же дело подвигалось не так быстро, как он рассчитывал.

— Сколько прошло? — глухо спросил он.

— Шесть…

— Не могу за десять минут, — прохрипел Ставрос. — Хоть убей, не могу…

— Убью! — спокойно сказал далматинец. — Кстати, мне вовсе не хочется везти тебя туда…

Ставрос распрямился и, выпятив грудь, хрипло выкрикнул:

— Ну и стреляй! Сказал тебе, что за десять минут не могу!..

Наступило непродолжительное молчание.

— Даю тебе еще пять минут. Работай. И не теряй времени!

Ставрос припал к мотору. Вацлав посмотрел на часы — прошло восемь минут. Голова у него кружилась, желудок сводило судорогой. Определенно тошнит! Плохо дело! Неужели морская болезнь?

— Держи фонарь пониже! — крикнул ему Милутин. — Освещай только мотор.

Вацлав не понял.

— Мне нехорошо… — тихо промолвил он.

— Не думай об этом! — сказал далматинец. — Когда лодка тронется, все пройдет! А пока держи фонарь пониже!

Вацлав догадался, чего от него требуют, и опустил фонарь. Теперь ему были видны только руки Ставроса, работавшие с быстротой и точностью машины. Он подключил свечи, но все еще что-то подвинчивал. Мотор уже можно было запускать, но зачем напрасно уступать отпущенные минуты? По лицу у него струился пот. На самом кончике носа нависла мутная капля, но он не чувствовал ее.

Вацлав тяжело дышал. Его мутило от вида этой капли. Отчего Ставрос не смахнет ее?.. Хотя бы одну только эту каплю… только ее!..

— Пятнадцать минут! — громко и отчетливо сказал далматинец.

— Готово! — прохрипел Ставрос.

— Заводи!

Мотор сразу завелся. Ставрос в изнеможении прислонился к борту.

— Если еще раз заглохнет — прощайся с жизнью! — мрачно предупредил далматинец.

— Надо поставить на место кожух! — слабым голосом пробормотал Ставрос.

— Ладно, но смотри!..

Лодка уходила все дальше и дальше в открытое море. Ветра не было, но волнение усилилось. Далматинец знал, что это мертвая зыбь. Буря пронеслась где-то вдалеке; утихли ветры, расплылась пена, но взбудораженное, рассерженное море все еще не могло успокоиться.

Лодка то высоко вздымалась, то проваливалась меж волн, и тогда Вацлав стискивал побелевшие губы. Прямо по ходу лодки по-прежнему мигал сильный созопольский маяк, а за кормой оставалась даль Бургасского залива — сплошное море мрака, в котором мерцали лишь редкие огоньки деревень.

Где-то далеко на севере красиво светилось, словно собранное в горсть, созвездие огней Несебра. Анхиало обозначилось роскошной светящейся гирляндой, которая растянулась на километры вдоль низкого берега и удваивалась своим отражением в море. В самой глубине залива, под нависшим желтоватым небом, дрожали мириады огоньков Бургаса. С правой стороны вздымались ввысь невидимые берега, и огни на них висели, как звезды, между небом и землей. «Какие чудесные, прекрасные берега! — думал студент. — Прекрасные берега с теплыми, мягкими пляжами, с прозрачными заливами, устланными зеленоватым и золотистым песком, — древние берега, вдоль которых странствовали мореплаватели всех веков и народов…»

В эти минуты он прощался и с берегами, и с заливами, и с огоньками, и с маяками — со всем, что зовется родиной.

Отныне и впредь родина останется только в его сердце.

7

На подходе к Созополю Милутин, чтобы оказаться на месте точно в условленное время, приказал сбавить скорость. К тому же резкий шум мотора мог привлечь внимание пограничных застав.

Очертания острова все еще расплывались во мраке, но давно уже ярко блистал стоящий на самом высоком месте маяк.

Сотни раз видели они этот остров. С берега он казался маленьким, голым и пустынным клочком земли, преградившим доступ в Созопольский залив. Трудно было бы найти более удачное место для явки, чем этот безлюдный и заброшенный остров. На нем не было ни полицейского, ни военного поста, а смотритель маяка не имел привычки в такое позднее время бродить по берегу.

Беглецы продвигались без шума и огней, и поэтому даже вблизи гавани лишь какая-нибудь случайность могла выдать их. Гораздо больше рисковали те, кому предстояло пересечь залив и обогнуть остров, чтобы присоединиться к товарищам.

В гавани и заливе круглые сутки не прекращалось движение судов. На любом из пограничных постов могла вызвать подозрение неизвестная лодка, вышедшая в море в самое неподходящее время как для прогулки, так и для рыбной ловли. Даже поверхностная проверка все бы сразу обнаружила. Для чего, к примеру, нужны такие запасы продовольствия, воды и тем более бензина? Зачем вообще бензин на обыкновенной весельной лодке?

А уж если они попались, то несдобровать и притаившейся за темным хребтом острова моторке.

Конечно, перед отъездом из Созополя был детально обсужден план — как придать лодке наиболее безобидный вид. Необходимые припасы в нее погрузили еще днем. Предполагалось нарочно на виду у всех выйти из казино с бутылками вина, с гитарами. Все будут веселыми, шумными и, пошатываясь, направятся к лодке, будто задумали прокатиться. Подобные прогулки пьяные компании устраивали чуть не каждый день. Кто мог заподозрить их?. Никто! Из всей группы самым уязвимым для властей мог бы показаться книготорговец, но он был из местных жителей. Остальные числились в полиции курортниками и вели себя, как подобает курортникам. На худой конец, придется сделать все возможное, чтобы замести следы и успеть сбросить в море хотя бы бензин.

В десять минут двенадцатого моторка тихо подошла к восточному берегу острова. Было совсем темно, и лишь лучи маяка время от времени освещали белый нос лодки, били в глаза и заставляли путников вздрагивать и щуриться. Но луч быстро отбегал в сторону, скользя по гребням мертвой зыби, и вскоре снова ослеплял своей вспышкой. Теперь уже их легче было увидеть, нежели услышать.

— Прибавь скорость! — сказал Милутин.

Лодка рванулась вперед, и вскоре они смогли уже различить берег острова, поднимающийся смутной тенью над морем. Осталось немного, совсем немного!

Но пространство обманчиво. До острова еще далеко. Зато город раздается все шире и шире, уже ясно виднеются гавань и огни казино. Лишь сбегающие к морю кварталы остаются заслоненными темным пятном острова. Но и это темное пятно постепенно разрастается, закрывая огни, освещенные фасады домов, улицы.

Затаив дыхание, беглецы глядели на надвигающуюся на них темную громаду острова. Еще немного!.. Исчезла гавань, исчезло и казино. По перешейку мчится автомобиль, свет его сильных фар пропадает за силуэтом острова.

— Все в порядке! — со вздохом облегчения произнес далматинец.

Город скрылся, теперь уже никому не увидеть их с берега.

Наконец до острова осталось не более ста метров.

— Глуши мотор! — приказал далматинец.

Ставрос выключил мотор. Наступила тишина, которую нарушал лишь плеск воды, разрезаемой носом лодки. Но и этот шум замирал — лодка постепенно замедляла ход. Вскоре в глубокой тени скрылся маяк. Теперь они были в безопасности, отрезанные от мира, в непроглядном мраке, в полном одиночестве.

Трудно было понять, остановилась лодка или все еще движется. Но капитан знал, что движется, чувствовал, как она скользит по воде.

Он давно ждал этого момента. Не меньше часа он лихорадочно размышлял и пришел к выводу, что этот момент наступил. Пока берег близко, пока видны огни города и слышен людской шум, есть на что надеяться. Только сейчас можно рассчитывать на спасение. Значит, если действовать, то именно сейчас! Когда лодка выйдет в открытое море, будет поздно. Их станет больше, они будут сильнее, и тогда спасти сможет лишь счастливый случай. А сейчас можно своими силами вырваться из плена. Нужно только глядеть в оба, все время быть начеку и использовать любую возможность.

Онемевшей рукой он стискивал руль и вглядывался во мрак. Он знал, что впереди, по ходу лодки, таятся подводные скалы. Он знал то, чего те не знали. Капитана даже в дрожь бросило: лишь бы никто из них не догадался! Скалы совсем близко, до них, наверное, нет и двадцати метров.

С неистово бьющимся сердцем он прислушивался к затихающему ходу лодки. Двигаясь в этом же направлении, она неминуемо наскочит на камни. Трудно, конечно, сказать, окажется ли удар достаточно сильным. Скорее всего, нет. Если лодка сейчас не остановится, они ударятся бортом, образуется пробоина, и тогда — все кончено! На пробитой лодке им далеко не уехать. Спасение близко. Лишь бы удар оказался посильнее!

— Держи вдоль берега! — раздался тихий, но суровый голос далматинца.

Капитан вздрогнул, к счастью, в темноте никто этого не заметил. «Значит, догадался, — с отчаянием подумал он. — Попробую прикинуться, что не расслышал».

— Вдоль берега, слышишь? — повторил далматинец.

Капитан машинально повернул руль и в то же мгновение почувствовал, как железные пальцы далматинца впились в его руку.

— Пусти! — сказал далматинец.

Капитан уступил место. В ушах у него шумело, в горле пересохло. Как мог он подумать, что настоящий моряк позволит так легко провести себя? Вначале он не верил, что Милутин моряк, но теперь убедился в этом. Рука у него все еще ныла от железных пальцев боцмана.

Да, этот далматинец, пожалуй, и посильнее и посмелее. А что самое главное — он твердо решил ни перед чем не останавливаться!

Капитан понял это сразу, словно чутьем. Да и вообще его мысли вдруг куда-то улетучились: осталось лишь горькое чувство безнадежности. Теперь лодка даже на быстром ходу не ударится о камни.

Капитан чуял, что чужеземца в открытую не одолеть, его надо перехитрить, как-то застать врасплох, — иначе все пропало. И, кроме того, нельзя упускать случая помериться с ним силами, — думал он, и в душе у него внезапно поднялась и подступила к горлу волна ненависти.

— Приготовь якорь! — приказал далматинец.

Капитан приподнялся, еле сдерживая ярость.

— Постой, тебе подадут! — сказал далматинец.

Печатник отыскал в темноте якорь и протянул его капитану. Ощутив в руке холодный тяжелый кусок железа, капитан вздрогнул, как от ожога. Сильный взмах — и одного из них наверняка можно уложить. Но только одного, не больше! Руки у капитана обмякли. Только одного! А с носа лодки на него нацелены невидимые дула пистолетов. Ну и что ж? Не все ли равно, жить или не жить, если не суждено вернуться домой?

— Бросай! — сказал далматинец.

Якорь с шумным плеском упал в воду, быстро разматывая за собой веревку. Глубина оказалась не более двух метров.

— Можешь сесть! — снова прозвучал голос далматинца.

Капитан машинально повиновался. Волна ненависти отхлынула, и к нему снова вернулась способность мыслить. Он стал всматриваться вперед. Несмотря на темноту, он даже с закрытыми глазами мог точно определить расстояние до берега — по тихому плеску волн о прибрежные камни. До них никак не более двадцати шагов.

«Умно придумано», — размышлял он. Они остановились именно на таком расстоянии от берега, когда лодка сливалась с берегом, и с моря ее нельзя было разглядеть даже в сотне шагов. Подходить же ближе к берегу было рискованно: мог сбежать кто-нибудь из пленников.

— Видите что-нибудь? — тихо спросил далматинец.

Но никто ничего не различал на пустынном берегу. Если те, остальные, уже прибыли на место, то они заметили бы приближающуюся лодку, и, как бы глухо ни работал мотор, напряженный слух все-таки уловил бы его шум.

Нет, вероятно, они еще не приехали.

Далматинец снова нарушил молчание:

— Который час?

За его спиной на мгновение вспыхнул фонарик.

— Одиннадцать двадцать пять, — сказал студент.

— Дайте сигнал!

Фонарик стал мигать, чередуя три длинные вспышки и одну короткую.

— Довольно! — сказал далматинец и, немного подумав, прибавил: — Будем ждать! Соблюдать полную тишину!

В наступившем безмолвии до них вдруг донеслись звуки музыки. Где-то играл оркестр, наверное, в казино. Мелодия время от времени замирала, относимая слабым прибрежным ветерком. Затаив дыхание, все вслушивались в эту далекую музыку — последний, слабый отзвук привычной жизни.

«Венский вальс», — с грустью думал студент. Прелестный венский вальс в теплую, звездную, летнюю ночь. Ресторан залит ярким светом электричества. Вино в хрустальных бокалах отбрасывает на белоснежные скатерти блеклые рубиновые отсветы с мерцающими светлыми бликами. Многие столики пустуют, потому что почти все ушли в дансинг. В пестром круговороте мелькают белые фуражки флотских офицеров, золотые погоны и нашивки. В вихре танца разлетались легкие летние платья, обнажив выше колен переступающие на пальцах стройные женские ноги. Как много женских глаз — блестящих, улыбающихся, нежных женских глаз! Как дружно — то плавно, то быстро — скользят смычки! Как там хорошо и спокойно! Будто иначе и не бывает! И как это несправедливо! «Да, это ужасно несправедливо, — думал студент. — Там — люди, увлеченные танцем, а здесь — люди, которых душит за горло страх, терзают сомнения, мучит жажда свободы. Плохо и гнусно устроен мир, несправедливо! О, если бы человек чувствовал себя счастливым лишь тогда, когда никто вокруг не страдает! Никто! Если бы природа наделила человека таким свойством, — пусть даже вместо таланта и гениальности! Человечество было бы неизмеримо счастливее».

А Ставрос не думал о человечестве, он думал о Змаро. Где музыка, там и Змаро. Музыка действовала на нее, как валерьянка на кошку: она оживлялась, начинала мурлыкать и ласкаться. Под музыку Змаро можно раздеть, и она даже не заметит этого. «Ах, как хороша Змаро нагишом!» — вспоминал он. Как красиво отдается она, сладостно и томно, зажмурив глаза. Она не обнимает, не трепещет, ничего не говорит, но она чувствует каждое твое движение, и от нее словно исходят пьянящие волны сладострастия. Она никогда не требует денег. Если дашь — хорошо, а нет — подождет до следующего раза. Если же ты ей противен — ни за какие деньги не подпустит к себе. Ставрос всегда боялся, как бы нечаянно не рассердить ее. Вздыхая, он одевался, оставлял деньги на столе, а Змаро даже не удостаивала их взглядом. «Открой окно», — говорила она.

Ставрос покорно открывал окно, и в комнату проникала влажная морская прохлада. Змаро потягивалась под простыней, из-под которой высовывались ноги, белые, как речные камни, потому что Змаро никогда не купалась в море.

Воспоминание было таким ярким и захватывающим, что у Ставроса пересохло в горле. Черт бы побрал этих мерзавцев, устроивших из лодки крысиную ловушку! Но если полиция их сцапает, он сам пойдет в участок и тогда запомнят они Ставроса! Там с ними рассчитаются за все делишки! И как это капитан поддался им и тоже попался, как крыса? Ставрос считал его умным и очень сильным человеком — настоящим капитаном. А кем он оказался? Обыкновенным растяпой, словно и моря не видал.

Капитан в это время думал: «А что, если неожиданно броситься в воду: будут стрелять? Вряд ли! Выстрелы услышат на берегу, и тогда им конец». Пожалуй, стрелять не будут. В несколько взмахов можно добраться до берега и исчезнуть в темноте. Но если удастся сбежать, то что они станут делать? Неужели не догадаются, что, упустив его, погибнут? Конечно, догадаются. Так что — будут они стрелять или не будут — в обоих случаях гибель. Значит, они будут стрелять хотя бы для того, чтобы отомстить…

Капитан глубоко вздохнул. Где-то далеко, в маленьком домике на берегу, лежит больная жена, бледная, с прилипшими ко лбу волосами. Она совершенно беспомощна. У нее никого нет, кроме мужа и непутевого брата, который тоже никогда не вернется домой. Нет, нельзя оставлять ее на произвол судьбы!..

Горе душило капитана, сердце разрывалось от бессильной злобы. Нельзя бросить ее одну на всем свете, — это выше его сил. Надо действовать, надо пытаться… Непременно…

Громкий всплеск прервал его мысли, кто-то бросился в воду. То был Ставрос. И сразу же последовал новый всплеск. За беглецом кинулся Стефан. Ставрос плыл легко и проворно, как дельфин, сильными взмахами рассекая воду. За ним, в вихре брызг, Стефан. Он не был хорошим пловцом, но злоба и ярость удесятеряли его силы. Свирепо фыркая, он неистово загребал воду, ему казалось, что еще один взмах — и он выскочит на берег. Но беглец все еще оставался впереди. Вот Ставрос выбрался на мелкое место, приподнялся над водой. Вот он уже бредет к берегу…

— Стреляй! — крикнул Стефан.

В этот миг Ставрос оступился и упал в воду. Стефан не расслышал ни всплеска, ни вскрика; неожиданно он сам ударился локтем о камень так, что в глазах потемнело от боли. С мучительным усилием Ставрос выпрямился, но в это время Стефан схватил его за ногу, впившись ногтями в мокрую кожу, и с силой рванул к себе. Ставрос снова упал, ударился о скользкие подводные камни коленом и лицом. Чья-то рука зажала ему рот. Ставрос с яростью вцепился зубами в грубые, сильные пальцы.

Стефан даже не охнул. Он отдернул руку и обеими руками схватил Ставроса за голову. Какая она легкая, эта красивая юношеская голова! Сильным взмахом он ударил ею о камни. Стройное, гибкое тело безжизненно обмякло. Голова погрузилась в воду.

— Сволочь! — пробормотал Стефан прерывающимся голосом.

Он выругался, чтобы успокоить себя, а сам дрожал с головы до пят: неужели убил?

Он приподнял Ставроса над водой, и тот тяжело повис у него на руках. Стефан низко наклонился над ним и увидел, что глаза его закрыты. Изо рта, со лба и с рук стекала кровь. Да и у него самого руки были ободраны в кровь. Стефан склонился еще ниже и приложил ухо к груди Ставроса. Ничего! Нет, как будто бьется!.. Еле слышно где-то в глубине билось сердце, и эти далекие удары, казалось, возвращали к жизни и самого Стефана.

Он глухо застонал и вскинул голову, изо всех сил сжимая рот, чтобы не стучали зубы. Руки у него ослабли, и он уже с трудом удерживал мокрое тело Ставроса. Ни разу в жизни Стефан не убил человека. Он часто представлял себе, как будет убивать, если придется, но до сих пор никого не убил. Никого! Мысленно убивал тысячами. Убивал министров, фашистских главарей, шпиков, приставов, богатых торговцев, провокаторов, генералов и полковников, надзирателей, разжиревших, уродливых жандармов, легионеров, нацистов и прочий сброд. Ему казалось, что убивать легко. Он думал, что будет убивать безжалостно, с ненавистью, не дрогнув! А сейчас еле держал на руках отяжелевшее тело и был готов заплакать от радости, что не убил. Нет, не убил! Юноша на его руках был жив!

Он услышал тихий всплеск весел. Подходила лодка. Над бортом склонилось озабоченное лицо Милутина.

— Жив? — спросил он каким-то сдавленным голосом.

— Жив… — хрипло ответил Стефан.

— Давай сюда…

Когда юношу поднимали в лодку, снова донеслись звуки далекого оркестра. Ставроса уложили на дно, и на минуту все смешались — друзья и враги, пленники и их охрана. На минуту все забыли ненависть и вражду, надежды и горькие разочарования. Все склонились над бледным, окровавленным лицом юноши.

8

Наступила полночь, а товарищей из города все не было. В моторке царило гробовое молчание. Напрасно всматривались беглецы в непроглядную темноту, напрасно напрягали слух.

Минут десять назад из гавани вышел небольшой военный корабль — миноносец «Смелый». Рассекая острым носом волны и захлестывая пенистой водой переднюю палубу, он прошел полным ходом мимо острова. С лодки ясно был виден его четкий контур, свет в иллюминаторах, фигурки матросов, снующих под капитанским мостиком. Сильный прожектор прорезал ночной мрак. Миноносец, очевидно, получил срочное задание. Уж не за ними ли он послан? Тонкий палец прожектора тщательно ощупывал поверхность моря, но ни разу не коснулся острова. А если бы искали их, он наверняка обшарил бы и остров. Пройдя мимо, корабль оставил за собой на черной поверхности воды светлый, пенящийся, как вино, след. Растаяли во мраке и красно-зеленые сигнальные огни на мачтах.

Опасность миновала.

Но почему так медлят товарищи? Все уже потеряли надежду, только печатник еще верил, что они подоспеют. Мало ли что могло случиться! Могла опоздать телеграмма. Или, может быть, в гавань прибыли военные корабли, и «прогулка» на лодке стала рискованной. Возможно, что к ним прицепился какой-нибудь «крючок» и потребовалось время, чтобы избавиться от него. Все могло случиться. Надо держать себя в руках и ждать.

А может быть, телеграмма вовсе не отправлена? Шурин капитана еще перед выездом сказал, что отправил ее. Не соврал ли он?

Печатник снова настойчиво и подробно расспросил Дафина о телеграмме. Тот тихо, но уверенно подтвердил, что она отправлена.

— Я же обещал вашему товарищу! — сказал он со вздохом. — И специально проверил, переданы ли последние телеграммы.

— М-да… — с сомнением пробурчал далматинец.

— Проверил! — глухо повторил Дафин.

— Каждый раз проверяешь? — спросил печатник.

— Проверяю… Для друзей всегда проверяю…

— А разве Крыстан тебе друг?

— Он мне понравился… — пресным, невыразительным голосом ответил Дафин.

В глубине души печатник и сам был уверен, что телеграмма отправлена. Зачем бы чиновнику лгать? Он в этом не заинтересован. Наоборот, ему выгоднее было бы сказать, что телеграмма не отправлена, и тем самым вызвать замешательство, растерянность и вынудить их отказаться от своего намерения. Вот это было бы в его интересах!

Но может быть, телеграмма не получена? Нет, это отпадает. Верный человек неотлучно должен был дежурить на почте и непременно получил бы ее. Адрес оказался неверным? Но студент наотрез отвергал это.

Что же тогда случилось?..

Оставалось самое страшное — их раскрыли. Эта мысль давно владела всеми, но никто не осмеливался высказать ее вслух, будто уже одно это могло стать причиной несчастья. Но если товарищи схвачены, то почему полиция не устроила засаду? Разгадка очень проста: арестованные молчат. Зная этих людей, можно твердо верить: они будут молчать. Что бы ни было, они не выдадут. Во всяком случае, до тех пор, пока побои и пытки не сломят их волю.

А бензин? Если нашли бензин, — это будет самая веская улика на допросе. Конечно, их могли задержать до выхода в море. Но если даже они и успели выйти, то могли бы сбросить бензин в воду. Тогда полицейские власти решили бы, что задержанные собирались бежать, надеясь лишь на самих себя. Откуда им знать, что за пустынным берегом острова беглецов поджидает моторка?

К половине первого сомнение овладело даже сердцем печатника. «Что, если товарищи так и не подойдут?» — думал он. И при одной мысли об этом его бросало в дрожь.

Непреклонное решение уехать созрело у него давно. Всеми помыслами он был уже там, на советской земле, и теперь чувствовал себя так, будто его силой тянут обратно. Ни мозг, ни сердце не могли смириться с этим. Он уже жил свободой. Она проникла в самые сокровенные уголки души, захватила воображение, все чувства. Он видел себя идущим по улицам Одессы. Над государственными учреждениями развеваются алые флаги, и нет никого, кто бы с пеной у рта бросался срывать их. На стенах красуются гербы с пятиконечной звездой, и никто не пытается с остервенением замазать их краской. Можно остановиться посреди улицы и крикнуть во все горло: «Да здравствует советская власть!» И на тебя не набросятся с пистолетами полицейские ищейки. Можно свободно говорить обо всем — никто за тобой не шпионит. Никто не следит за тобой, не ходит по пятам. И ты не чувствуешь тех неумолимых рук, которые здесь сжимают тебе горло, затыкают рот. Не нужно прятаться по подвалам и чердакам и украдкой говорить слова рабочей правды. Там свято чтут эту правду, и свобода, как солнце, озаряет каждый дом.

Печатник верил в это твердо и свято. Во всем он мог бы усомниться, только не в этом!

Разве вернешь в тюрьму человека, который вырвался за ее ворота и увидел сияние чистого и свежего весеннего дня? Лучше умереть, чем вернуться обратно.

Печатник вдруг всем сердцем почувствовал простую истину, которой никогда так ясно не осознавал. Они борются не только за лишний кусок хлеба, за лучшее жилище и одежду. Они борются за свою свободу и за свободу братьев. Они борются за то, чтобы никто не преследовал их, не шпионил за ними, не душил слово рабочей правды, чтобы никто не смел среди ночи врываться к ним в дом и калечить их в полицейских участках. Они борются против эксплуататоров, полицейских, против тех, кто убивает светлую мысль, рожденную в веках: против жестоких человеконенавистников, против бездушных и алчных, тех, кто, окружив себя всеми благами, кусает, как собака, каждую руку, протянутую к этим благам…

Они борются…

— Который час? — спросил далматинец.

— Двенадцать тридцать пять, — ответил студент.

Печатник вздрогнул и огляделся вокруг. Двенадцать тридцать пять! Он заметил, что ночь уже не так темна, как полчаса назад. Он уже различал лица товарищей, видел поникшие плечи капитана, съежившуюся фигуру почтового чиновника и лежавшего с перевязанной головой на дне лодки моториста.

— Нельзя терять ни минуты! — сказал далматинец.

Все молчали, но каждый думал: «А куда нам деваться?..» Куда ехать на моторке без бензина? Как быть без пищи и воды? Куда они попадут? Неужели придется возвращаться на ту землю, где ждет тюрьма! Нет, лучше плыть навстречу смерти, но вперед! Лучше смерть, но на пути к свободе!

— Я за то, чтоб ехать! — сказал далматинец. — Бензина нам хватит на сотню километров… У нас есть мачта и парус… В крайнем случае пойдем на веслах… Правда, нет хлеба и воды, но как-нибудь перебьемся. Потерпевшие кораблекрушение неделями держались без хлеба и воды… А мы, что бы ни случилось, доберемся до места за пять-шесть дней…

— Едем! — хрипло отозвался Стефан.

— Ты, Вацлав, как думаешь?

— Едем! — твердо сказал Вацлав.

— Не знаю, понял ли он, что нам не хватит бензина?..

— Знаю! — сказал Вацлав.

— Я за то, чтобы ехать! — повторил печатник. — Будь что будет!..

Только студент молчал.

— А ты, Крыстан? — спросил далматинец.

— Конечно, поедем…

Но в его ровном голосе не было той взволнованности, от которой у остальных перехватывало дыхание.

— Ты не веришь, что мы доедем! — сказал далматинец.

— К чему тут вера? — с горячностью возразил студент. — Я не поп, чтобы заботиться о вере…

— Вера нужна, — серьезно заметил далматинец. — Без веры — никуда…

Студент слегка усмехнулся, но никто этого не заметил.

— Вам она, быть может, и нужна, — уже спокойно сказал он. — Но мне — нет! Назад я не могу вернуться… Да и не хочу… А доедем мы или нет — не знаю…

— Оставь его, — вмешался Стефан. — Зря время теряешь…

— Капитан, заводи! — приказал далматинец.

Но капитан не шевельнулся. Вид у него стал совсем удрученный и беспомощный.

— Добрые люди, оставьте нас на острове! — умоляюще пробормотал он. — Что плохого я вам сделал? За что вы разоряете мой дом? Никакого зла вы от меня не видели…

— Не можем оставить, — сказал далматинец. — Сказано, не можем, значит, не можем…

— Почему? Ну, свяжите нас, как хотите, заткните рты…

— Для одного тебя понадобится целый воз веревок! — сказал далматинец. — И все равно ты выпутаешься и побежишь в участок!

— Ребенка жду я… и чтоб не жить ни ему, ни его матери, если я вру… Мы будем молчать! А пока нас найдут, вы уйдете уже далеко!

— Заводи мотор! — сказал далматинец.

Но капитан не двинулся с места.

— Прошу тебя, как брата! — с отчаянием молил он. — Разве честно хватать человека, как говорится, прямо с постели…

— Стефан, заводи мотор! — приказал далматинец.

Стефан шагнул вперед. Плечи у капитана опустились еще ниже.

— Что ты за баба! — с досадой заметил далматинец. — Такого капитана я еще не видел… Заладил: жена да жена! У тебя одного на свете есть жена?

— Она тоже живой человек, — умоляюще сказал капитан. — Не знаете вы женского горя…

Мотор тихо зарокотал.

— Отодвинься! — сказал далматинец. — Я поведу лодку! А ты, Стефан, ступай на место!.. И смотри в оба!

— Понятно! — отозвался Стефан.

Далматинец взялся за руль. Лодка плавно пошла вперед. Сидевший на носу Вацлав снова почувствовал слабый ветерок. Его свежее дуновение проникало в грудь и словно ласковой, доброй рукой касалось сердца. Казалось, чьи-то нежные пальцы ложатся на веки, воспаленные бессонной ночью, на глаза, которые долго и напряженно всматривались в темноту. Струйки прохладного воздуха, как живые, обвивали оголенную шею и забирались за ворот рубашки. Как успокоителен и приятен плеск воды, бьющей в борта лодки, как чиста таящая во тьме морская пена!

Все сильнее становился шум мотора, все быстрее убегала вдаль чернеющая вода. Равнодушное к людям море дышало по-прежнему мерно и спокойно, обратившись всей своей гладью к вечному небу. А там, наверху, блистали столь любимые морем звезды, далекие, холодные звезды, то сбивавшиеся в созвездия, то одиноко скитающиеся по небу — бледно-голубые, рубиново-красные; звезды, которые гаснут, чтобы следующей ночью возникнуть вновь.

Что люди перед этим вечным небом? Что люди по сравнению с созвездиями, луной, которая то исчезает в тенях иного мира, то снова появляется, легкая и воздушная, как облачко? Для моря не существует ничего, кроме неба; море отражает его цвета, его тени, блеск и бури, грозно сверкающие в нем молнии, тихую утреннюю зарю и пылающие закаты. Море живет небом, дышит его вечностью, и ничто более ему неведомо. Люди с их радостями и страданиями, надеждами и разочарованиями чужды ему.

Чем дальше уходила лодка в море, тем ниже опускался остров, и наконец из-за темного гребня снова показались огни города — желтые и неподвижные. Город спал, и люди спали в своих домах. Лишь кое-где проснется рыбак, выйдет в залатанных подштанниках на порог и закурит сигарету. Но такого слабого огонька не увидишь, как ни дорог он сердцу. Хорошо видны только яркие огни. Вот перед городским полицейским участком горит светлый матовый шар — он виден далеко. А на темном фасаде светятся только два окна — они тоже видны. Но полицейским не увидеть лодки, не услышать шум мотора. У них в ушах стоят глухие стоны людей, сваленных на пол пинками тяжелых жандармских сапог. Несчастных бьют бичами по голым пяткам. Лица у них окровавлены, зубы выбиты. Ужас сдавил им горло…

В этот глухой час не спят рыбаки. На заре они разойдутся на своих черных лодках по всему морю. И не спят полицейские. И не спит полицейский пристав. Его испитое лицо покрыто капельками пота, но глаза светятся довольством, как у хищника, задравшего жирную добычу. На рассвете он доложит своему начальнику в Бургасе, что за люди были задержаны на лодке в заливе, кто они, куда собрались плыть, какие задания имели, кто их товарищи…

Но кто же их товарищи? И где они скрываются?

Он готов вырвать ногти у арестованных, ноготь за ногтем, лишь бы заставить их говорить.

Заставить их говорить еще прежде, чем взойдет солнце.

Часть вторая

1

К рассвету лодка была уже в открытом море. Берег скрылся. Небо вокруг сомкнулось с темным и ровным морским горизонтом.

После долгих мучительных попыток проглянуть сквозь тьму солнце вдруг вынырнуло из морских глубин и повисло над горизонтом, как исполинская раскаленная монета. Небо на востоке порозовело, но далеко на западе, там, где скрылась суша, оно все еще оставалось холодным. Вскоре солнце ослепительно засверкало, розовая краска исчезла с неба, и с востока к лодке протянулась длинная, блестящая, как серебряное перо, дорожка.

Люди в лодке еще спали. Уткнувшись лбом в борт, тихо всхрапывал печатник. Вацлав, опершись щекой на колено, свернулся клубочком, как ребенок. Студент спал, беспокойно ерзая на своем месте и время от времени тихо посапывая. Прижавшись друг к другу, чтобы спастись от утренней прохлады, спали пленники. Плотная, кряжистая, как дуб, фигура капитана и во сне казалась мрачной и настороженной, словно капитан лишь прикидывался спящим.

Бодрствовали только далматинец и Стефан. Они не смыкали глаз всю ночь. Стефан сидел у руля, неподвижным, ничего не выражающим взглядом уставившись в море. Мотор еще работал, но Стефан знал, что это последние минуты: скоро он заглохнет, лодка бесшумно скользнет по гладкой воде и станет.

Он вспомнил другое утро, мучительное и тоскливое, когда он сидел у постели умирающего брата. Вот так же раздваивались тогда чувства: он был счастлив, что брат еще жив, и со страхом ждал его пробуждения, зная, что оно будет последним. Какими бесконечными и леденящими душу были эти ночные часы! Наконец в больничную палату начал медленно просачиваться рассвет; свет лампы стал желтым, тусклым. Где-то над дальними крышами заблестело солнце, в ветвях деревьев запели птицы, во дворе забренчали эмалированными ведрами санитары. За окном начинался день, обыкновенный солнечный день, невозмутимый, как вечность! Но Стефан ничего не чувствовал, ни о чем не думал. Как и сейчас, он просто ждал. В душе оставалось только одно желание — пусть не будет ни лучше, ни хуже, только бы тянулся этот миг.

Мотор работал, лодка скользила по гладкому, спокойному морю, за кормой шумел пенистый водный след. По расчетам далматинца, мотор должен был заглохнуть еще четверть часа назад, но он, слава богу, пока работал, издавая ритмичный ровный рокот. «Протянул бы хоть минут десять! — твердил про себя Милутин. — Еще десять минут, ну, пять минут!»

Пока было темно, он ориентировался по огням маяков, которые мигали в непроглядной глубине ночи. Ему незачем было сверяться с компасом — достаточно было взглянуть на Полярную звезду. Лишь перед рассветом он с трудом разглядел маяк на Калиакре — далеко впереди и чуть влево. «Там уже не Болгария, — думал он, — там начинаются румынские воды. Там нас уже не настигнут болгарские военные катера. Если мотор протянет еще хоть немного, самое страшное, самая большая опасность останется позади».

Когда совсем рассвело, далматинец долго разглядывал горизонт на западе. Земли не было видно, и нигде вокруг ни паруса, ни дыма, — море было так пусто, будто жизнь на земле еще не начиналась. «Это хорошо, — подумал он. — Так и должно быть».

Теперь он убедился, что ночью за ними не было погони, иначе он видел бы огни, далекие вспышки прожекторов. Ночь была тиха, темна, пустынна — лишь звезды блистали на черном небе и приглушенно, ровно гудел мотор.

— Который час? — вдруг спросил Стефан.

Далматинец повернулся к нему.

— Рано еще, — тихо сказал он. — Нет и шести…

Стефан кивнул и беззвучно зевнул.

— Почему не спишь? — спросил далматинец. — Не спится?

— Нет, — со вздохом ответил Стефан.

Далматинец чуть заметно, будто сквозь сон улыбнулся.

— Ты хочешь спать, — сказал он. — В последние дни мы спали совсем мало…

— Если б и хотел, не смог бы заснуть, — сказал Стефан.

— Это нервы, — заметил, покачав головой, далматинец.

Стефан поморщился, но не ответил. Неужели Милутин не мог сказать ничего другого? Но после того как они уже заговорили, тишина казалась неестественной и неприятной. Захотелось продолжить разговор.

— Тебе когда-нибудь приходилось мыкаться с лодкой? — тихо спросил Стефан.

— Приходилось, и еще как! — ответил далматинец.

Он умолк, но Стефан понял, что далматинец сказал не все.

— Это было лет десять назад, осенью двадцать второго года… Мы плавали на «Сорренто» — небольшом итальянском пароходике. Вообще-то говоря, только флаг у него был итальянский, а мы, команда, можно сказать, все были далматинцы. В Ионическом море нас захватила буря, а груз был пустяковый — сено!.. Забили не только трюмы, но переднюю и заднюю палубы. С капитанского мостика — и то еле видно было море…

— Где это Ионическое море? — спросил Стефан.

— У Южной Италии… Тихое море, но бывает, что и разойдется. Как-то утром, часов в девять, сено загорелось, хотя и было покрыто брезентами… До сих пор ломаю голову, отчего оно могло загореться?.. Передняя палуба вспыхнула как факел. Пробовали сбросить кипы в море, но куда там! Пламя мгновенно охватило мостик, и радист, который в это время завтракал, даже не успел сообщить о пожаре. Две лодки на передней палубе сгорели, осталась только одна, на задней. В нее и сел весь экипаж. Когда лодку спускали на воду, ее чуть не разбило в щепки о борт. Только я один знаю, чего стоило спустить в лодку жену…

— Ты женат? — удивился Стефан.

— Почему ты спрашиваешь? — взглянул на него далматинец.

— Так просто!

— Был женат… Жене хотелось посмотреть Италию, но так и не удалось. Четыре дня мотала нас буря по морю, пока не подобрал греческий кораблик, который шел в Корфу…

— А я и не знал, что ты был женат! — пробормотал Стефан.

Далматинец уловил разочарование в его голосе.

— Она была хорошая женщина! — строго сказал он, нахмурив пушистые брови.

Стефан промолчал. «Женщины — самое большое зло на свете, — думал он. — Для них нет ничего, кроме мужа и кухни. Муж к двери, а жена уже тут как тут и дергает за рукав: куда пошел? Настоящий революционер, — размышлял Стефан, — не должен жениться. Он не должен даже думать о женщинах».

Сам Стефан ни разу в жизни не прикоснулся к женщине, не обнимал, не целовал. Правда, он тщательно скрывал это от товарищей, опасаясь злых насмешек, но подчас его охватывали мучительные и жгучие желания. Он не избегал женщин, не прятался от них. Он просто не знал их. На его пути встречались только мужчины, к тому же такие, которые никогда не говорили о женщинах.

— И что с ней стало? — спросил Стефан.

— Умерла! — глухо ответил далматинец. — Простудилась на море и умерла!..

Милутин унесся мыслями в прошлое. Он вспомнил лодку в мрачном, разбушевавшемся море. К полудню волнение перешло за восемь баллов и ветер превратился в ураган. Время от времени налетал проливной дождь. Подхваченный ветром, он мчался над водой, сливаясь с гребнями волн. Порой тучи опускались на море, и тогда все вокруг смешивалось в серую холодную массу, в которой гейзерами бурлила морская пена. Лодка то взлетала на гребни волн, то проваливалась в мрачную пучину, готовую навсегда поглотить ее. С нараставшей тревогой всматривался Милутин в бледнеющие лица товарищей, которые с каждой минутой все более походили на смертников. Онемевшие, сидели они на своих местах, и в их взглядах застыл ужас смерти.

Но нет — не во всех! Она сидела рядом, прижавшись к его коленям. Волны окатывали ее, били в лицо солеными, хлесткими, как прутья, брызгами, заливали рот и уши, но она ни разу даже не пригнула голову. Она оказалась храбрее моряков, которые, съежившись, пластом лежали на дне лодки. И все эти страшные часы и после, целых четыре дня, она почти не выпускала его руки. Она держалась даже не за всю руку, а только за два пальца, которые сжимала с неслабеющей силой. Может, в этом и черпала она свою смелость? Как знать? Поглаживая грубые, мозолистые матросские пальцы, она улыбалась ему, заговаривала с ним, делилась своими тревогами и маленькими надеждами. Казалось, через пальцы она проникала в его сердце и мысли. И лишь изредка она поднимала голову и глядела ему в глаза, словно спрашивая: «Ты понимаешь, милый, что я хочу сказать?» Когда налетал огромный вал, ее пальцы говорили: «Успокойся, не тревожься за меня, я вовсе не боюсь!» Она действительно не боялась, и только много лет спустя далматинец понял, почему она оказалась такой храброй: она верила, что, пока они вместе, им ничего не страшно в этом мире, даже смерть. Он готов был поклясться, что не было на свете такой храброй женщины, как его маленькая жена.

А ведь облик ее вовсе не говорил о такой огромной душевной силе.

Впервые он увидел ее на базаре в Мариборе. Мать продавала яйца, а она жалась к ней, худенькая и бледная, с большими, широко открытыми карими глазами. Видно было, что ей стыдно за мать, которая громко зазывала покупателей. Увидев девушку, он почувствовал, будто кто-то потянул его за рукав. Он остановился на противоположном тротуаре и стал наблюдать за ней. Темно-русая, тоненькая, тихая и застенчивая, она выделялась среди других словенок. Она сразу почувствовала, что на нее смотрят, с удивлением, мельком взглянула на него своими большими глазами и потом уже не обращала внимания. Милутин даже обиделся: он был, правда, не первой молодости, но во флотской форме выглядел вполне молодцевато.

Далматинец не любил словенок, он считал, что им не хватает трудолюбия и верности. И все-таки он привел в свой дом словенку, и они счастливо жили до самой ее смерти. Но за всю жизнь с нею он так и не разгадал ее, не почувствовал всей глубины ее любви. Она не могла стать для него всем, как он был для нее. Моряк остается моряком — в его душе бушуют ветры всех стран. И, только потеряв ее, он понял это. До последней минуты она с отчаянием сжимала рукой его пальцы, как и тогда, в лодке, среди разбушевавшегося моря. Она черпала в нем и силы и мужество. Умирая, она ни разу не заплакала, но от ее предсмертного взгляда сердце далматинца чуть не разорвалось в окровавленные клочья. Потрясенный, он с такой силой толкнул дверь, что вырвал ее из косяка вместе с петлями. Хотелось кричать до хрипоты, кусать себе руки. Впервые в жизни он испытывал такое сильное, всепоглощающее чувство.

Три месяца спустя Милутин застрелил в кафе начальника полиции города Дубровник. Его приговорили к пожизненному заключению, но, когда перевозили из Сплита в Загреб, далматинец бежал и перешел границу. Но и в Болгарии жизнь протекала в борьбе и лишениях. В эти тяжелые годы он старался не вспоминать о жене. Он боялся будить воспоминания о ней, ибо слишком глубоко и свежо было горе. После таких минут он чувствовал себя разбитым, обессиленным и безвольным; вся жизнь лишалась смысла. С еще большей силой вспыхивала тоска по утерянной родине. Взгляд становился холодным и мрачным, как у волка.

В последние недели он все чаще и чаще возвращался мыслями к жене. Ее образ всплывал в памяти яснее и отчетливей. Но тоска по ней уже не была такой мучительной, ибо в воспоминаниях жена являлась ему не мертвой, а живой и на память приходили не горестные, а счастливые минуты…

— Милутин! — послышался голос Стефана.

Далматинец взглянул на него.

— Милутин, там осталась вода?

— О воде и не думай, — нахмурился далматинец. — Вода не наша!..

— Надо хоть посмотреть, сколько там у них осталось…

— Посмотри! — неохотно согласился далматинец.

Стефан вздохнул и склонился над грудой собранных в кучу вещей. Приподняв полотнище паруса, он увидел под ним зеленый пузырь керосиновой лампы. Стефан небрежно отодвинул лампу в сторону, но Милутин так и вцепился в нее, как ястреб. Встряхнув лампу, он услыхал слабый плеск керосина — в резервуаре еще оставалось немного горючего.

— Какое счастье! — воскликнул он так, будто нашел целый бидон с бензином.

Только тогда Стефан догадался, в чем дело.

— Ничего не выйдет! — сказал он. — Заглушишь мотор, только и всего!..

— Не думаю, — покачал головой далматинец. — Приходилось и раньше…

Он снял крышку с бака и, затаив дыхание, заглянул внутрь. Горючего было на донышке, смесь получится совсем плохая. Мгновение он колебался, опасаясь заглушить мотор и испортить остаток бензина. Выглядывавший из-за его спины Стефан пробурчал:

— Ничего не выйдет!

— Надо попробовать! — решительно сказал далматинец.

Он перевел дух и подлил в бак керосину. Мотор, работавший ровно, вдруг резко и хрипло закашлялся, на миг умолк и после оглушительного хлопка снова заработал, но уже захлебываясь, с перебоями. Лодка окуталась сизым удушливым дымом, перебои участились, равномерный ритм нарушился и стал замирать. Далматинец и Стефан застыли на своих местах, не смея ни шевельнуться, ни перевести дыхание..

Разбуженный шумом, проснулся печатник. Лицо его, казавшееся во сне простым и добродушным, сразу стало настороженным, а во взгляде мелькнула тревога.

— В чем дело? — тихо спросил он.

— Молчи! — хмуро сказал Стефан.

Увидев в руках далматинца лампу со снятым стеклом, печатник догадался, чть тот сделал. Теперь и он, забыв обо всем, превратился в слух.

Вскоре железный организм мотора справился с кризисом, рокот стал более уверенным и четким.

— Работает! — почти беззвучно пробормотал печатник.

Далматинец словно ожил. Глубокий вздох облегчения вырвался у него из груди. Мотор хрипел, кашлял, иногда захлебывался и умолкал, но работал, и лодка шла вперед.

Подождав еще немного, далматинец решился вылить в бак остаток керосина.

2

В половине седьмого мотор заглох. Некоторое время лодка шла по инерции, но плеск волн о борта постепенно затихал, как слабеющее дыхание больного, и наконец замер. Лодка остановилась. На мгновение далматинец испытал странное чувство, будто они незаметно перенеслись в иной мир — призрачный мир теней и покоя.

Студент открыл глаза и тревожно огляделся. Внезапно наступившая тишина оборвала чуткий сон.

— Что случилось? — невнятно спросил он.

Никто не ответил. Студент неуклюже приподнялся на локтях и протер глаза. Сонная одурь медленно рассеивалась, как расплывается осенний туман, опутавший ветви деревьев, оставляя на них длинные перистые клочья.

Еще не совсем проснувшись, студент почувствовал сквозь серую, полупрозрачную пелену тумана мрачный взгляд Стефана и, поняв все, вздрогнул.

— Давно?

— Только что, — ответил печатник.

Крыстан не сразу стряхнул с себя сонное оцепенение; мысли путались. Солнце припекало правую щеку; в ноздри проникал запах моря, крепкий и бодрящий… «Как хочется есть!» — вяло подумал он и тотчас отогнал эту мысль. Но она застряла где-то в глубине сознания, недодуманная и смутно дразнящая, как недокуренная сигарета, как недопитый стакан воды.

Лодка остановилась — что может быть ужасней! — и в этом виноваты только они! С самого начала он знал, что они делают не то, что надо, и в душе его нарастало с трудом сдерживаемое раздражение.

Безмятежный простор моря, расстилавшийся за бортом, показался ему жутким и враждебным.

— Где мы? — спросил он.

— Точно не знаю, — нехотя ответил далматинец. — Где-нибудь около Балчика.

Студент окончательно очнулся.

— Около Балчика? — воскликнул он. — За границей?

— Так мне кажется…

Юноша посмотрел по сторонам, будто надеялся увидеть белоснежный, освещенный солнцем айсберг. Всю свою жизнь он страстно мечтал попасть в неведомую страну, увидеть иных людей, услышать чужую речь. В глубине души он не верил, что ему выпадет такое счастье, думал, что мечты его умрут вместе с ним. И когда два месяца назад было решено, что и он поедет туда, Крыстан не сразу поверил своим ушам. Недели перед выездом промелькнули как во сне, и только накануне, когда наступили решительные часы, он немного опомнился, пришел в себя. Тут-то у него впервые и зародилось сомнение, удастся ли им добраться туда? Болезненно обострилось сознание, лихорадочно заработала мысль. Он все обдумывал, все старался предугадать заранее. Отъехать удалось, но прибудут ли они на место? Сейчас был сделан лишь маленький шаг, и пока они еще не на иной земле, а только в чужом море. Он новыми глазами жадно разглядывал это море, и все вокруг казалось ему необычным. Где же берег? Где восток, где запад?.. Он взглянул на солнце, и ему почудилось, что оно взошло совсем не с той стороны.

Внезапно он вздрогнул от неожиданной мысли и спросил с недоумением:

— Почему не ставите парус?

Стефан с насмешкой поглядел на него.

— Ждали, пока ты проснешься! — сердито пробурчал он. — Кто, кроме тебя, догадается?..

— Ветра нет, Крыстан, — сказал далматинец. — Ты слышал, что такое штиль?

Но Крыстан ничего не знал про штиль.

Действительно, за все утро не было ни ветерка, и ни одна морщинка не пробежала по глади моря. Пока лодка двигалась, безветрие не чувствовалось, а теперь от горячего воздуха стало душно, как в печи. Если так тяжко ранним утром, то каково же будет днем?

Под яркими лучами солнца море походило на тяжело колышущийся расплавленный голубой металл. Густое, как лава, оно было невозмутимо спокойно под этим палящим солнцем.

Юноша помрачнел. «Беда никогда не приходит одна, — подумал он. — Недаром так говорят в народе». Сперва неудача в Созополе, теперь безветрие. Не будь первой беды, они бы и не заметили штиля. Несчастье всегда идет полосой, и счастье тоже, — его окружает пестрый венок радостей. Только теперь одного не хватает, — чтобы их застигли в открытом море, и тогда всему конец.

Студент украдкой, миллиметр за миллиметром, стал осматривать горизонт, пока глаза не заслезились от напряжения.

— Милутин, ты видишь что-нибудь? — спросил он далматинца.

Голос его был нарочито сдержанным. Далматинец насторожился и с беспокойством посмотрел туда, куда студент указывал пальцем. Но там ничего не было, кроме чистого и ровного горизонта.

— Вон там, там! — настаивал студент. — Чуть виднеется…

Далматинец всмотрелся пристальнее.

— Беленькое? — усмехнулся он. — Как это ты разглядел?

— Что это?

— Облачко…

— Действительно, облачко, — помедлив, согласился Крыстан.

«Ветер движет облака, — размышлял он. — Если облачко разрастется, значит, будет ветер».

Глаза устали, а он все не отрывал взгляда от облачка. Но вскоре оно поредело и растаяло. Небо стало совсем синим; засинело и необъятное море под ним. От этой синевы словно веяло прохладой; духота уже не казалась такой гнетущей, хотя солнце припекало все сильнее и сильнее.

Скоро все проснулись. Открыл свои покрасневшие глаза и капитан. Глубокие вмятины виднелись на его правой щеке. По-прежнему мрачный, он казался каким-то необычайно тихим и присмиревшим. Только сейчас впервые все увидели, что он далеко не рослый, а скорее плотный и грузный человек на коротких ногах и что в облике его есть что-то воловье.

Мрачный и хмурый, капитан ни на кого не глядел, ни о чем не спрашивал: он весь ушел в свои мысли. И лишь узнав, что лодка находится неподалеку от Балчика, не сумел не выразить взглядом своего удивления.

Внимательно наблюдавший за ним Милутин заметил это.

— Далеко, как ты думаешь? — равнодушно спросил он.

— Хороший мотор! — сказал капитан, взглянув на мотор, как на достойного уважения человека. — Очень экономичный…

— Немецкий?

— Немецкий, — так же коротко ответил капитан.

Далматинец всеми силами пытался поддержать разговор, но капитан отвечал односложно и лицо его оставалось непроницаемым.

Наконец Милутин не выдержал и задал вопрос, давно вертевшийся у него на языке:

— Капитан, в это время часто бывает штиль?

После продолжительного молчания капитан сухо обронил:

— Бывает…

Лицо его было не более выразительным, чем старый, ржавый замок.

Милутин с трудом подавил раздражение и снова спросил:

— И долго?..

— Откуда мне знать! — недовольно буркнул капитан. — Иногда целую неделю!..

Как пытливо ни всматривался далматинец в капитана, но так и не понял, верить ему или нет.

А капитан солгал. В это время года иногда выдавались безветренные дни, но ненадолго. Тихая погода чаще стояла в сентябре, когда менялось направление ветров. Неделями море бывало ровным, как зеркало, и пароходный дым часами висел над водой. Но потом приходил из-под Керчи и Новороссийска «острый ветер», сопровождающий целые косяки жирной осенней скумбрии.

— Как бы то ни было, — невесело усмехнулся далматинец, — а придется ждать ветерка…

Капитан презрительно посмотрел на него и заметил:

— Без хлеба ждать можно. Но без воды долго не прождешь!..

Старый, опытный моряк, далматинец прекрасно знал, что жажда куда мучительнее голода. У него самого с вечера не было во рту ни капли, и горло так пересохло, что он ни о чем не мог думать.

У пленников оставалось еще с полбутыли воды. Это все же больше, чем ничего. И это очень, очень много, если жажда становится нестерпимой. Несколько капель воды — и в глазах проясняется, краски становятся ярче, воздух прозрачнее. Внезапно Милутину пришла мысль: а почему бы не разделить воду между всеми поровну? Каково будет его товарищам глядеть, облизывая пересохшие губы, как те, другие, не стесняясь, пьют воду прямо из горлышка? Справедливо ли это? Чем они лучше его товарищей? Чем заслужили такое преимущество?..

Но он отмахнулся от этой мысли и, наклонившись к своим, тихо сказал:

— Надо отдать им воду… Вода не наша, это они принесли ее.

— И лодка не наша! — возразил с кривой усмешкой Стефан. — Отдадим заодно и лодку…

— Ты против? — в упор спросил далматинец.

— Вот еще! Пусть лакают! — презрительно ответил Стефан.

Студент усмехнулся, но ничего не сказал.

— А ты чего ухмыляешься? — резко повернулся к нему Стефан. — Ты чего надо мной смеешься?

— Довольно, прекрати! — оборвал его далматинец.

Но Стефан не на шутку разозлился, его круглое, смуглое лицо стало темно-кирпичного цвета.

— Тошно мне смотреть на них! — сказал он вдруг осипшим голосом. — Мы силком их тащим к чистому роднику, а они рвутся обратно, в лужу…..

— Если тащить их силком, — не удержался студент, — они будут думать, что родник — это лужа, а лужа — родник…

— Ну и пусть! — запальчиво возразил Стефан. — Пусть думают что хотят! Если не круглые дураки, то рано или поздно поймут…

Почтовый чиновник внимательно прислушивался к разговору. Его бледное лицо порозовело.

Далматинцу это не понравилось.

— Сказано вам — довольно! — нахмурившись, прикрикнул он. — Вы здесь не одни!

Они отдали пленникам не только воду и жалкие остатки от вчерашнего ужина, но и все свои сигареты. Правда, далматинец долго не решался на это, но печатник настаивал, а студент поддержал его, улыбаясь одними глазами.

Мнение некурящего Вацлава оказалось решающим. Милутин сам отнес на корму драгоценные припасы и молча протянул их капитану. Тот взял все, не сказав ни слова, даже не поблагодарил, а лишь взглянул на далматинца так враждебно, будто тот поднес ему отраву.

— Это ваше! Распоряжайтесь как хотите! — поморщившись, сказал Милутин.

Почтовый чиновник опять покраснел. Ставрос впервые приподнял голову. Лицо у него было в синяках, одного зуба не хватало. На разорванной левой ноздре запеклась кровь.

— Водички бы! — умоляюще сказал он.

Бутыль была в руках капитана. Он нерешительно поглядел на нее, прикинул, сколько воды осталось, и неохотно протянул помощнику.

— Пей, но только один глоток! — сказал он.

Ставрос схватил бутыль и, искоса взглянув на своего начальника, жадно прильнул к горлышку. Вода забулькала у него в горле. Капитан бросился к нему, вырвал бутыль из рук. Вода потекла по груди моториста.

— Свинья ты эдакая! — возмутился капитан. — Сказал тебе: один глоток!..

Ставрос ничего не ответил. Он еще смаковал последние капли воды, потом растер по лицу растекшиеся струйки. В глазах его не было ни вины, ни раскаяния, — одно лишь удовлетворенное злорадство.

Капитан взглянул на бутыль: воды осталось меньше половины.

— Дождешься теперь! — со злостью сказал он.

— У вас дождешься! — чуть слышно огрызнулся Ставрос.

От вчерашнего ужина остались лишь пара кебапчет и четверть булки. Капитан разломил ее на три части, роздал всем своим по кусочку мяса. И все же ему досталось чуть больше, чем остальным.

Торопливо и рассеянно проглотив свою жалкую порцию, почтовый чиновник снова уставился отсутствующим взглядом на море. За ним и Ставрос, несмотря на пострадавшие зубы, быстро закончил свой скудный завтрак.

Капитан медлил. Он долго жевал черствую корочку, и по лицу его от удовольствия разбегались тонкие морщинки. Он глотал и жмурился, словно прислушиваясь к тому, как проходит внутрь каждый кусочек пищи.

Но удовольствие длилось недолго. Капитан оглянулся по сторонам, словно ожидая прибавки, и разочарованно вздохнул.

Бутыль с водой была зажата у него меж колен. Он вынул пробку, отер ладонью горлышко и протянул воду шурину.

— Только один глоток! — сказал он.

Дафин отпил один глоток и вернул капитану бутыль. Капитан честно выпил свой глоток, правда, чуть побольше.

Ставрос не спускал с них глаз. Его полураскрытые губы еле заметно шевелились.

— На сегодня хватит, — сказал капитан. — Теперь до утра…

Зато сигарет было достаточно. Капитан вынул одну, неторопливо размял в пальцах и закурил. Над лодкой поплыл приятный сизый дымок.

— Закуришь? — спросил он шурина.

— Не хочется! — тихо ответил тот.

Капитан с удивлением посмотрел на него: Дафин не был заядлым курильщиком, но от сигареты никогда не отказывался.

Ставрос снова приподнялся на дне лодки.

— Дай мне, — попросил он. — Почему мне не даешь?

— Какой из тебя курильщик! — отмахнулся капитан.

— Курю я, курю!

— Если куришь, где твои сигареты?

Ставрос никогда не покупал сигарет, но пассажиры часто угощали его, и он брал с удовольствием. Сейчас ему в самом деле хотелось закурить.

Капитан дал ему сигарету и поднес спичку. Ставрос жадно втянул в себя дым и тотчас поперхнулся.

— Сразу видно, какой курильщик! — презрительно заметил капитан. — Куда все, туда и он!

Пока они курили, Стефан исподлобья наблюдал за ними. Глаза у него сузились, превратившись в щелочки, горло сжимал спазм. Его, как и всех, мучила жажда, но если бы ему предложили на выбор глоток воды или сигарету, он, не раздумывая, взял бы сигарету. Лицо у него потемнело. Чтобы не мучиться понапрасну, он отвел глаза. И в этот момент ощутил на себе чей-то взгляд.

— Тебе очень хочется курить? — тихо спросил печатник.

В голосе его звучало раскаяние и сочувствие, и это еще больше взбесило Стефана.

— И не думаю! — сердито ответил он, по-прежнему глядя в сторону.

Наступило короткое молчание.

— Попросить у него сигарету? Подумаешь, дело какое!

— Не надо! — через силу проговорил Стефан.

Но скоро у него отлегло от сердца, он обернулся и, взглянув на доброе, озабоченное лицо печатника, сказал уже более мягко:

— Не надо, спасибо… Не умру и без ихних сигарет!

Высоко над головами мелькнула белая, как облачко, чайка и с пронзительным криком понеслась к далекому берегу.

3

Наступил полдень, а ветра все не было. Ни разу не колыхнулся безжизненно повисший на мачте парус. Море совсем затихло, и лишь изредка отлогая волна плавно и бережно приподнимала и опускала лодку. Это еле заметное покачивание было единственным движением, нарушавшим гнетущую монотонность тягостного покоя и неподвижности.

День начался без происшествий. Горизонт оставался пустынным, без малейших признаков жизни. Только раз вдалеке появились над водой черные плавники двух дельфинов, оставивших за собою на спокойной воде длинный след. И только раз на ясном небе возникло крохотное облачко, медленно проплывшее с суши к востоку. Тень его пронеслась по воде темным пятном с размытыми краями, и какое-то мгновение море было похоже на густо заросшее водорослями мелководье с подводными камнями. Пройдя рядом с лодкой, тень поредела и растаяла.

— Как мы не догадались захватить с собой хоть немного бензина! — с горестным вздохом заметил Стефан. — Хоть бы бутылку сунуть в карман!

Крыстан, лежавший полураздетым на дне лодки, с иронией посмотрел на Стефана.

— Если б мы начали все сначала, ты все равно не взял бы! — сказал он. — Никогда б не догадался! — И, отерев тыльной стороной руки вспотевшее лицо, с каким-то ожесточением добавил: — Никто из нас не взял бы!

Милутин приподнялся с места, внимательно посмотрел на студента, но ничего не сказал.

Стефан сразу взъершился.

— Никто, кроме тебя, конечно! — ехидно заметил он.

— Нет, я бы тоже не взял! — вздохнул студент. — Хотя бы и сто раз пришло в голову!

— Сам не понимаешь, что говоришь! — недовольно проворчал Милутин.

— Прекрасно понимаю! — вполголоса, лениво возразил студент.

Наступило непродолжительное молчание. Милутин вздохнул и снова посмотрел на студента.

— По-твоему. Крыстан, мы безнадежно глупы? Так, что ли?

— Дело не в глупости! — возбужденно возразил студент. — Но вы не любите сомневаться…

— Вы привыкли слепо верить в любое дело, которое начинаете… По-вашему, тот, кто сомневается в успехе, сомневается и в правоте дела… Спрашивается: почему? Где тут логика?

— Не так я глуп, как ты думаешь! — возразил, насупившись, Стефан. — Лучше выехать без бензина, чем вовсе не ехать!

— Но еще лучше было бы поехать с бензином, — сказал студент, порывисто приподнявшись на локте. — Разве не так?

— Если не веришь в дело, то никогда и не начнешь его! — презрительно отрезал Стефан.

У студента вдруг пропало всякое желание спорить, взгляд его угас. «Вся беда в том, что я голоден! — с досадой подумал он. — Не хочется спорить с ним, да и не о чем…»

— Ответь ему! — строго сказал студенту Милутин.

Крыстан взглянул на него и неожиданно улыбнулся.

— Тебе я отвечу! — сказал он. — По-моему, Милутин, только тот, кто сомневается, верит по-настоящему! Слепая вера — в сущности, глубоко упрятанное неверие. Почему так боятся копаться в вере? Потому, что страшно наткнуться на что-нибудь такое, что ее убьет. Только слабый и неубежденный боится сомнения…

Милутин глубоко задумался. Весь лоб его покрылся мелкими морщинками.

— Постой-ка, давай начнем сначала! — сказал он. — Когда ты в первый раз подумал о бензине?

— Еще в Созополе! Уже тогда мне было ясно, что вторая лодка может Попасться… Почему именно они должны были везти бензин?.. Мы сами могли захватить его в паре плетеных бутылей, и никому бы даже в голову не пришло… Разве менее опасно, если бензин нашли бы у них? Они выдали бы себя, выдали бы и нас… Не будь у них бензина, они могли бы до конца твердить, что поехали прогуляться, например, до Ропотамо или еще куда-нибудь.

— Они сбросили бензин! — сказал Стефан. — Иначе сидели бы мы сейчас в клоповнике!

— Ну, а если не успели? — с иронией спросил Крыстан.

— Ладно! — резко оборвал его далматинец. — Но почему же ты молчал? Почему не сказал прямо?

— Попробуй, скажи! — с горечью возразил Крыстан. — Куда уж мне с вами тягаться! Сказать прямо — это значило бы выдать свои сомнения!..

— Браво! — сердито заметил Милутин. — Яркий пример товарищеской правдивости!

— А что делать? Логика Стефана очень проста: верит глубоко — значит хорош; сомневается — значит неустойчивый интеллигент! Мне вовсе неприятно вызывать к себе недоверие…

— А почему ты всегда думаешь только о себе? — спросил, нахмурив брови, Милутин. — Почему ты не исходишь из интересов дела?

— Ладно, хватит! — мрачно заметил печатник. — Оставьте его в покое!

— Это он нас обвиняет, а не мы его! — сказал Милутин.

— И правильно! Факт, что мы проявили недальновидность? Факт! Значит, он прав…

— Был бы прав, если б вовремя сказал! — возразил Милутин.

В глазах печатника на мгновение вспыхнул огонек, но он быстро овладел собой и спокойно сказал:

— Не так-то все просто! Умеешь требовать от людей — умей заслужить это право!..

Во время этого разговора Милутина не покидало тягостное чувство, что их кто-то подслушивает. Быстро оглянувшись, он встретился взглядом с Дафином.

— Другого дела у тебя нет, тихоня? — в сердцах крикнул далматинец. — Только и осталось, что подслушивать?

Дафин вздрогнул и, покраснев до корней волос, сконфуженно опустил голову.

Крыстан посмотрел на далматинца и нахмурился.

— Спокойней, Милутин, спокойней! — недовольно сказал он.

К двум часам жара стала невыносимой. Раскаленное солнце стояло над самой головой, выжигая из обессиленных тел последнюю влагу и увеличивая мучительную жажду.

Далматинец придумал устроить из паруса небольшой навес. Под ним тоже было и душно и жарко, но зато не так пекло и дышалось легче.

— А кто ляжет под парусом? — в раздумье спросил печатник.

Стефан с насмешкой посмотрел на него.

— Я-то знаю! — сказал он. — Те разлягутся, а мы будем обмахивать их пиджаками…

— Брось шутить! — вполголоса сказал печатник.

— Я и не шучу! Просто заранее знаю, что ты предложишь.

— Тень для всех! — с расстановкой сказал печатник.

Стефан взглянул на него и поморщился.

— Если так распустим вожжи, повиснут наши шкуры на гвозде! — недовольно пробурчал он. — Вы как знаете, а я под навес не лягу…

— А что страшного? — сказал, не поднимая головы Крыстан. — Нас больше, и мы сильнее…

Далматинец молча прислушивался к спору. Его тоже одолевали сомнения. Конечно, если поступать по совести, надо всех пустить под навес, но это может оказаться непоправимой оплошностью. Усталые люди заснут, но тот, кто замыслил недоброе, спать не будет…

— Спящего и муха кусает! — строго предупредил он. — Помните это!

— Но ведь мы оставим часового, — сказал Крыстан. — Он будет смотреть.

— Ладно, пусть Стефан дежурит. А капитан останется у руля.

— Что ему там делать? — с недоумением спросил печатник.

— Лодка слегка движется, море несет ее… Если она повернется, солнце будет светить под навес… Кто-нибудь должен следить за тем, чтобы под парусом все время была тень…

Крыстан сдержанно улыбнулся.

— Додумался! — пробормотал он.

— Да, додумался! — твердо сказал Милутин. — А теперь слушай и исполняй!

Все укрылись в тени. Друзья и враги улеглись рядом, каждый пристроился как мог поудобней.

Под полотнищем было душно, доски палубы жестки и корявы.

Первым заснул далматинец. За ним — Крыстан.

Стефан с пистолетом в кармане сидел на носу и зорко наблюдал за всеми, особенно за капитаном, которого он считал самым опасным.

Пристальный взгляд Стефана сковывал капитана, мешал ему собраться с мыслями. А они роились в воспаленном мозгу, и трудно было в них разобраться. Капитан не привык думать на виду у людей, когда вокруг него шумели или разговаривали. Ему казалось, что мысли — это те же слова, их можно услышать. Иногда он сам ловил себя на том, что думает вслух. А сейчас его мысли были нехорошими, злыми, таким можно предаваться в темноте или уж, во всяком случае, когда никто на тебя не смотрит. А парень на другом конце лодки так и сверлит тебя глазами.

Капитану было не по себе под этим взглядом. Он никак не мог сосредоточиться и, судорожно стискивая рукоятку руля, старался смотреть в сторону.

«Самое главное, — думал он, — все время быть настороже, ничего не упускать из виду. Надо меньше спать и глядеть в оба». Если удастся обезвредить их, связать и свалить, как снопы, на дно лодки, спасение близко. Пусть даже целую неделю не будет ветра, добраться до берега можно на веслах. Он один, забыв про голод и жажду, будет грести без устали и приведет лодку домой.

А может быть, главное в том и состоит, чтобы подольше держался штиль? Ведь если подует ветер и лодка снова двинется вперед, они сразу воспрянут духом, соберутся с силами. Нет, сейчас самые преданные друзья и союзники, более верные и надежные, чем родные братья, это — голод, жажда и штиль. Чем сильнее жажда, тем скорее иссякнут их силы. Чем злее зной, тем лучше. Пусть не будет ни крошки пищи — ни рыбьей чешуйки, ни клочка водорослей. Через пару дней они не смогут и ноги волочить. Как бы сильны и решительны они ни были, голод и жажда доконают их, и тогда они сами пристанут к берегу, стараясь спасти свои шкуры. Кому не мила жизнь? Кому хочется умереть ни за грош? Берег недалеко, и они сами скажут: «Греби туда!» Неважно, где придется высадиться, на болгарском или на румынском берегу, — он отовсюду найдет дорогу к дому. Лишь бы не попасть туда, куда они хотят.

Правда, все может обернуться иначе. Вот они уже размякли, немного ослабили режим. Ставрос лежит рядом с усачом, а шурин возле парня со злыми глазами. А ведь еще утром они не подпускали пленников к середине лодки. Значит, завтра возможны и другие поблажки. Глядишь, и часового не выставят. Когда все заснут, не так уж трудно будет вытащить у кого-нибудь револьвер. А стоит только заполучить оружие — и все в порядке! Одной обоймы хватит на всех…

Капитан почувствовал, что ему стало не по себе от этой страшной мысли. Никогда в жизни он не убивал — ни дельфина, ни даже зайца, — ни единого живого существа. Он и представить себе не мог, как это делается. Однажды он задумал утопить кошку, которая душила цыплят. Поймав злодейку, он сунул ее в мешок и понес к морю. На берегу привязал к мешку большой камень, сел в лодку и поплыл. Весла дрожали в его руках. Во рту стало скверно… Наконец он остановился, поднял мешок. Сквозь грубую парусину кошка вцепилась когтями ему в руку. Но он не разозлился, не вспылил и не бросил мешок за борт. Он положил его на дно лодки и дрожащими руками стал грести к берегу.

«Каково же убить человека?! — думал он в смятении. — Можно ли после этого спокойно есть свой хлеб, смотреть жене в глаза?» Были бы они бандитами или убийцами, издевались бы над ним, били по лицу, оскорбляли — ну, тогда другое дело. Но нет, это не такие люди…

Люто ненавидя их в эту минуту, капитан в глубине души не мог не признать, что они не злые люди. Кто поделится последним куском хлеба, последним глотком воды? Пожалуй, на всем побережье не найдется такого рыбака или моряка. Кто отдаст свои последние сигареты, купленные на собственные деньги? Кто станет заботливо перевязывать раны тому, кто затаил на него звериную злобу? Кто другой в подобном положении пустил бы их всех в тень, под парус? Только добрый, отзывчивый человек способен на это.

Капитан вздохнул и уселся поудобней. Нет, не следует так думать! От таких мыслей хорошего не жди, в них нет проку. Эти люди оторвали его от дома, отняли у него свободу, сломили его волю. За всю жизнь никто не причинил ему столько зла, как те, которые сейчас спокойно спали под навесом. Тогда зачем же вспоминать хорошее? Заслуживают ли они хоть малейшего снисхождения? Никакого! Абсолютно никакого!

«Нужно быть настороже, — твердил он себе. — И, самое главное, не распускаться. Если размякнешь — начнешь жалеть их, а там кое-чем и помогать. А им не помогать надо. Им надо вредить при каждом удобном случае».

Чем тяжелее положение, тем больше надежды на спасение. Только не позволяй себе размякнуть, держи сердце на замке, ни в чем не сочувствуй им!

Но как помешать? Разве остановишь ветер, надувший парус? Нет! Отведешь дождь? А если им посчастливится раздобыть пищу, разве сумеет он отнять ее? Тоже нет! Значит, единственно, что в его силах — это держать язык за зубами. Он знает многое, чего не знают они. Как, например, облегчить жажду? Нужно время от времени ополаскивать рот морской водой. Только ополаскивать, даже не облизываясь, и чем чаще, тем лучше. Он сам бы так сделал сейчас, если бы не глаза этого парня. Но ночью, в темноте, никто, возможно, не заметит. Они и понятия не имеют, как бороться с жаждой.

Не знают они и того, что лодка вовсе не стоит на месте. Медленно, но верно, ее относит на юг. Они не знают, какие здесь течения. Это очень хорошо и очень важно. Если безветренная погода простоит еще несколько дней, лодку отнесет так далеко на юг, что все их планы рухнут.

«Лишь бы не догадались, — думал он. — Если спросят, надо увильнуть от ответа». Из них только усатый знает море, и только он может догадаться. Но он плавал по другим морям, а на Черном не бывал. Это тоже хорошо. При случае можно будет сказать ему, что здесь — северное течение. У берега оно и в самом деле северное, но дальнее течение ведет к югу, к синей воде… Если вода станет синей, только он, капитан, поймет, что лодку отнесло к берегам Турции… Но ни слова не скажет об этом…

— Капитан, — тихо окликнул его сидящий на носу.

Капитан вздрогнул. Слабый румянец залил его лицо.

— Капитан, ты видишь что-нибудь на горизонте?

— Где?

— Вон там, правее… В открытом море…

Капитан всмотрелся вдаль.

— Нет ничего, — сказал он, хотя ясно увидел на горизонте еле заметный дымок и сразу догадался, что это пароход.

Сердце его радостно забилось. Чей бы ни был пароход, но он сулит надежду. Может быть, это румынский военный корабль, возвращающийся в Констанцу? Он сразу же возьмет их на борт. А может, грузовой, направляющийся в ближайший порт? Если он подойдет ближе, то лодку заметят. Конечно, им и пикнуть не дадут, но у людей на пароходе сразу возникнет подозрение: что ищет в открытом море эта одинокая лодка.

Как знать, что произойдет, но по прибытии в Варну или Бургас кто-нибудь из команды или пассажиров наверняка сообщит о лодке. Только бы пароход не прошел стороной, на север или на юг. Догадаются ли в Варне о случившемся, если узнают, что в открытом море обнаружена лодка? Пожалуй: ведь Адамаки небось с утра волнуется за свою пропавшую моторку. И как не волноваться! Курортники собрались, ждут на пристани, а лодки нет и нет.

Прежде всего хозяин отправится к жене, чтобы узнать, в чем дело. Пристав тоже может сказать Адамаки, что лодка ушла в Созополь. Когда тому надоест ждать, он запросит Созополь по телефону. И что ему ответят? Не было никакой лодки — больше сказать нечего! Адамаки не на шутку встревожится и побежит в погранохрану. Поднимется тревога по всему побережью, — и, глядь, вышли в море на поиски патрульные корабли.

Сердце капитана затрепетало от радости. И как это он сразу не догадался? Может быть, это и есть дымок патрульного корабля? И люди с мостика смотрят в сильные бинокли и уже заметили лодку! Все возможно! У капитана даже дух захватило от нетерпеливого желания оглянуться и еще раз взглянуть на дымок. Но нельзя! Сейчас нельзя! Парень на носу заметит и снова начнет расспрашивать: «Видишь что-нибудь?»

Капитан старался отгадать по лицу дозорного, не начинает ли тот волноваться? Но слегка сморщенное лицо парня ничего не выражало. Он спокойно смотрел туда же, куда только что показывал пальцем. «Наверное, дымок исчез, — с отчаянием подумал капитан. — А если не исчез, то и не приблизился. Иначе парень сразу бы поднял тревогу».

— Милутин! — вдруг позвал дозорный.

Милутин вскочил как ужаленный и зорким взглядом огляделся вокруг. Очевидно, он только дремал, оставаясь начеку.

— Посмотри-ка туда! Видишь что-нибудь?

Далматинец встал во весь рост и пристально посмотрел вдаль. Рослый, загорелый, с резко очерченным мужественным профилем, он выглядел сейчас настоящим моряком, способным поспорить с любой стихией.

— Пароход! — уверенно произнес он.

Теперь и капитан обернулся. В первый момент он ничего не заметил, потому что дымок совсем поредел. Но когда присмотрелся внимательнее, то тоже разглядел в синеве крошечное черное пятнышко.

Далматинец приложил ладонь ко лбу и еще пристальнее вгляделся в пароход.

— Грузовой! — сказал он. — Идет с севера на юг…

У капитана сжалось сердце. Он понял, что далматинец прав.

Еле заметная полоска дыма осталась слева от чернеющей точки. При полном безветрии дымок не расстилался бы лентой, если бы пароход держал курс на лодку. Но как это Милутин догадался, что пароход грузовой? Капитан пока еще не мог этого определить.

Вскоре далматинец снова встал, вгляделся в горизонт и удовлетворенно заметил:

— Танкер…

— Как сказать! — возразил капитан.

— Посмотри на трубу! — усмехнулся далматинец. — Уже видна!

Лишь минут через десять капитан тоже убедился, что далекий пароход — танкер. Угасла последняя надежда. Танкер целиком показался из-за горизонта. Дымок темной лентой протянулся за кормой. «Из такой дали, — думал капитан, — они если и заметят лодку, то не обратят на нее внимания».

Через полчаса пароход скрылся из виду. Горизонт снова, куда ни глянь, стал чист — ни пятнышка, ни облачка. Только море уже не синело, как раньше: по нему начали стелиться бледно-розовые и зеленоватые отсветы предзакатного неба.

Скоро все проснулись, — вялые, разбитые, удрученные, с помятыми лицами. Никого не освежил этот сон в знойной духоте.

Парус снова подняли на рею, но он так беспомощно повис, что у Вацлава невольно сжалось сердце.

— Почему не гребем? — тихо спросил он. — До каких же пор мы будем ждать ветра?

— Нет смысла, Вацлав, — со вздохом ответил далматинец. — Грести — все равно, что на одной ножке скакать из Братиславы в Брно…

— Если другого выхода нет, надо скакать, — сказал Вацлав. — Разве лучше стоять на месте? Десять, двадцать километров — и то больше, чем ничего.

Далматинец медленно покачал головой.

— За первый день, может, и пройдем столько, — невесело сказал он. — А дальше? Выдохнемся, и жажда совсем замучит…

Вацлав ничего не возразил, и в лодке снова установилось тягостное, удручающее молчание.

Мертвая зыбь совсем улеглась, море переливалось нежными тонами, горизонт словно отодвинулся. Кое-где по маслянисто-гладкой поверхности протянулись длинные темные полосы, но море казалось освещенным еще ярче, чем в начале дня.

— Это медуза? — вдруг спросил Вацлав.

Далматинец поглядел за борт. Огромная голубая медуза колыхалась в прозрачной воде рядом с лодкой, Забыв свои безрадостные мысли, Вацлав с изумлением смотрел на красивое, причудливое животное.

— Первый раз в жизни вижу медузу! — воскликнул он.

Все перевесились за борт, даже капитан. Тысячи медуз он видел на своем веку и никогда не обращал на них внимания, а на эту тоже загляделся, как на гостью из знакомого, родного мира.

Вацлав, с наивным, детским выражением лица, перегнулся через борт и пытался достать медузу.

— Не тронь ее, — сказал далматинец.

— Эту штуку едят?

Далматинец усмехнулся.

— Давай, зажарю тебе одну…

— Что? Я плохо понял…

— Медузу, братец, никто не ест, — сказал далматинец. — Ее и акула обходит…

Капитан знал, что это неверно. Он не раз видел, как крабы нападают на медузу, окружают ее со всех сторон и за какую-нибудь минуту разрывают на кусочки своими крепкими клешнями.

«Такова жизнь, — с горечью думал капитан. — Люди тоже подстерегают и пожирают друг друга». Сейчас они загнали его в угол, и чуть что — разорвут на клочки. Но если, например, появится военный катер, тогда окружат их, зажмут в кольцо и, быть может, искромсают в клочья.

Незадолго до заката далматинец снова затеял разговор с капитаном. Начал он с пустяков, но капитан сразу насторожился. И чего это он разговорился, их главарь? Не ради чьих-то прекрасных черных глаз, конечно! Не иначе как хочет закинуть удочку, что-то выпытать, о чем-то расспросить.

Но капитан отвечал односложно, цедя слова сквозь зубы.

Впрочем, далматинец не обращал на это внимания и, даже не глядя на капитана, невозмутимо продолжал свои расспросы.

— Дети есть у тебя?

Капитан заерзал на месте и насупился.

— Говорил уже, — ответил он мрачно, — жду ребенка…

— Недавно женился?

— Порядочно… Десяток лет уже…

— Поздновато собрался детьми обзаводиться! — с удивлением заметил, посмотрев на него, далматинец.

Капитан почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

— Кто виноват, — глухо сказал он. — Жена не донашивала.

Далматинец поднял голову и посмотрел на капитана каким-то особенно сосредоточенным взглядом.

— Вот оно что! — пробормотал он задумчиво, с неожиданным сочувствием в голосе.

— Да! — сказал капитан.

Далматинец едва заметно вздохнул.

— И сколько же раз с ней это случалось?

— Три раза…

— Три раза! — повторил, про себя далматинец. — Плохо…

— Чего уж тут хорошего! — с грустью подтвердил капитан. — На этот раз до шестого месяца продержалась, да вот! Видно, так уж нам на роду писано… Добра теперь не жди!..

— Зачем так говорить! — сказал далматинец. — Еще ничего не известно!

— Чего уж там неизвестно! — сокрушенно возразил капитан. — Такую беду на нее свалили, что и здоровая-то не доносила бы.

— Еще ничего не известно! — повторил далматинец и спохватился, поняв, как бессмысленны его слова.

— Ей нужен полный покой, — сказал, вздохнув, капитан. — А как узнает, что мы погибли, ума может лишиться, не только ребенка.

Оба замолчали. Далматинец, почувствовав, что и другие прислушиваются к их разговору, поспешно добавил:

— Не бойся! Когда женщина беременна, она забывает и о муже, и обо всем на свете. Особенно в таком случае, как у вас.

— Ты не знаешь ее! — сказал капитан.

Лицо далматинца потемнело.

— Сама природа такова, — нехотя сказал он. — Природа сама себя оберегает… Сейчас У твоей жены все мысли о ребенке, только он у ней на уме… Не бойся, все перенесет и ребенка сохранит…

— Дай-то бог! — с надеждой промолвил капитан.

— Денег оставил ей? — спросил далматинец.

— Деньги-то есть… Немного, но есть… Настоящий сезон только сейчас начинается… Наша работа такая — месяц год кормит.

В голосе его звучал явный упрек. Не по словам, а по тону все поняли: «Сами лишили меня куска хлеба, не подумав даже, что же со мною будет. Хоть с сумой иди…»

— Ты разве не на жалованье? — вдруг вмешался в разговор печатник.

— Я в доле… Адамаки не так глуп, чтобы платить деньги, когда по пляжу один ветер гуляет…

— А доля какая?

— Две трети Адамаки, а одна — нам со Ставросом…

— Ну и шкуродер! — с возмущением воскликнул Стефан. — Такому без разговора стоит проломить башку камнем…

— А как же иначе, ведь лодка-то его?! — возразил капитан.

— Вот видишь? — сказал далматинец. — Сам пальцем о палец не ударит, а деньги шапкой гребет! И тебе это нравится?

— А что делать? — капитан пожал плечами. — Не могу же я забрать у него лодку…

— Когда-нибудь все у них заберем, — серьезно сказал далматинец. — И отдадим тем, у кого нет ничего.

— Ну-ну, — неопределенно заметил капитан. Но все поняли, что согласился он, просто желая угодить.

Капитан недолюбливал коммунистов, хотя прекрасно понимал, на ком наживаются богачи. Он сам работал на хозяина и каждый вечер скрепя сердце отдавал ему выручку. Но он не чувствовал к нему зла. Когда удастся обзавестись собственной моторкой и он возьмет к себе в помощники Ставроса, — что же, разве будет он по-братски делиться с парнем, как этому учат коммунисты? К чему зря говорить?! Не видать парню таких денег, как своих ушей. «Толковый человек и без коммунизма проживет, — думал он, — сам пробьется, не дожидаясь помощи от коммунистов…»

А капитан считал себя именно таким, толковым, человеком и твердо верил, что выбьется в люди, и притом своим трудом, а не мошенничеством, как некоторые. Разве справедливо будет тогда отобрать у него все, чтобы отдать растяпе или лентяю, который всю жизнь бездельничал и до полудня валялся в постели?

Нет, коммунисты были не по душе капитану.

— Если бы раньше знали, мы бы оставили ей денег, — пробормотал далматинец. — Хоть за поездку рассчитались бы…

Капитан недоверчиво поглядел на него.

— Зачем же вы тогда торговались со мной? — спросил он, насупившись.

— Чтобы ты не догадался, — сказал печатник. — Кирпичники не сорят деньгами из дырявых карманов…

— Крепко же вы меня опутали! — вздохнув, сказал капитан.

Но далматинец не слышал его. Он снова вспомнил о своей жене, о той поре, когда она единственный раз была беременна. Тогда он остался без договора, жил на берегу. Жена легко и весело переносила беременность, проворно хлопотала по дому. Улыбка не сходила с ее лица. Но все же он не позволял ей рано вставать и по утрам сам делал всю тяжелую работу. Она, бывало, еще лежит в постели, а он уже суетится по хозяйству и время от времени посматривает, как лежит она на большой пуховой подушке, а из глаз словно струятся лучи счастья.

Никто раньше не помогал ей по дому, а сейчас этот рослый, красивый моряк, ее любимый, неумело хлопочет около нее с серьезным, озабоченным видом и изредка виновато поглядывает на нее. Ей хотелось с головой укрыться одеялом и плакать, плакать от счастья. Чем она заслужила такое? Нет, не к добру человек бывает так счастлив. Рано или поздно, но за счастье приходится расплачиваться.

Она стояла сейчас перед его глазами такая, как тогда: немного располневшая, с пухлыми губами и налившейся грудью. Какая гладкая у нее кожа, словно никогда и не жила в деревне. Какие мягкие и волнистые темно-русые волосы! Как прекрасны ее глаза — влажные, блестящие, чистые и нежные! Встав с постели, она подбегала к нему, целовала руку. Целовал ли кто-нибудь еще грубую руку моряка? Какая женщина сделала бы это?

Он был тогда по-настоящему счастлив, но не сознавал этого. Может быть, так и устроен человек, что понимает цену счастья лишь тогда, когда оно безвозвратно ушло?

Нет, не забыть ему всего этого… Как бы щедра ни была к нему жизнь, эти воспоминания никогда не померкнут в сердце.

Она потеряла ребенка на четвертом месяце беременности, когда они меньше всего этого ждали. Вначале оба даже не поверили, что грянула такая непоправимая беда. И он, испуганный и дрожащий, глядел на недоношенного ребенка, как на внезапно раскрывшуюся перед ним вечную тайну природы. Это был мальчик. Отчего же так могло случиться?

Первые дни жена ходила сама не своя, сломленная горем. Ребенка похоронили в конце двора, на крутом берегу моря. Мать сделала крест из двух сухих веток, поставила его над маленькой могилкой и, поникшая, долго стояла на коленях перед холмиком. Слезы текли по ее лицу и скатывались на черный суконный подол юбки.

В тот вечер она судорожно обняла мужа, положила голову на его плечо и всю ночь даже не шелохнулась, ни на миг не ослабила объятия.

О чем думала она в ту горестную, скорбную ночь? Тогда-то он не знал, но теперь понял. Она думала о смерти! Она думала о том, что жизнь человека держится лишь на тонкой нити. Впервые она думала о муже, содрогаясь от ужаса. Ей хотелось заслонить его собою от несчастий, от жестокой смерти.

Но самое страшное случилось несколько дней спустя и так потрясло его, что навсегда оставило след в душе. Долгие годы тяжелой и бурной жизни не смогли изгладить это воспоминание. Только смерти это было бы под силу.

В одно воскресное утро он вышел взглянуть на могилку. Стояла холодная и ясная погода. Издалека доносились отчетливые удары церковного колокола. Впереди расстилалось море, неприветливое, темное, с перебегающими белыми барашками, и виднелась зеленая полоска водорослей, выброшенных бурной ночью на берег. Внизу с глухим, тяжелым грохотом бился о скалистый берег прибой.

Когда взгляд его остановился на могилке, у него перехватило дыхание. Земля вокруг была разрыта, и от маленького трупа не осталось и следа.

Дрожащими руками он быстро восстановил исковерканный деревянный крестик, сделал все точно так, как было. Неотвязная мысль сверлила мозг: только бы она ничего не увидела, не узнала, не догадалась!.. Вскоре жена ушла в церковь. Он ни слова не сказал ей — пусть идет, пусть успокоится и оставит его одного. А едва она ушла, он вынул из тайника пистолет, зарядил его и пошел на задний двор, к свинарнику. Уже несколько месяцев он кормил свинью, и та, завидев его, поднимала свой тупой нос и шумно сопела. Вот и сейчас она вылезла из закутка и уставилась на него сбоку одним глазом — узеньким, с белой щетинкой ресниц. Взгляд ее был невинным и в то же время омерзительным.

Он несколько раз выстрелил ей в голову из своего крупнокалиберного револьвера, повернулся и пошел, даже не взглянув на нее.

Через час двое цыган унесли свинью; ноги у них заплетались от тяжести.

Только к вечеру жена заметила, что свиньи нет.

«Убил!» — коротко сказал он.

«Убил? — воскликнула, вздрогнув, она. — За что?»

«Заболела, — мрачно ответил он. — Ветеринар сказал, что чума…»

Единственный раз в жизни он солгал ей и никогда не раскаялся в этой лжи. Так до самой смерти она ничего не узнала. А он с болью в сердце смотрел, как жена выходила на берег, к почерневшему крестику из веток, и долго стояла там, молчаливая и одинокая, с застывшими в глазах слезами.

Буря снесла маленький крестик, но жена все ходила на могилку и гладила своими тонкими пальцами шершавую землю. Туда же, на берег, выходила она и в дни, когда он был в море. Закутавшись в шаль, часами стояла, всматриваясь в далекий горизонт, пока не начинали болеть глаза. Вдали появлялись дымки, зычно гудели сирены: из синей пучины моря выходили корабли, огибая остров со стороны одинокого белого маяка. Она глядела и ждала, когда появится «Сорренто» и к ней вернется любимый, тот, без кого жизнь так печальна и пуста…

Внезапно грусть, словно тень чайки, легла на душу далматинца. Быть может, в этот вечер другая женщина стоит на берегу и заплаканными глазами вглядывается в тонкую ниточку горизонта, не появится ли там крохотная черная точка лодка ее мужа?

«Как много горя на свете! — думал далматинец. — Как плохо, что люди сами причиняют друг другу горе!» И не ужасно ли, что это именно они, борцы за счастье человека, разбили жизнь далекой неизвестной женщины?! Им даже и в голову не пришло, что в мгновение ока они разрушили бесхитростное счастье простого человека! Правда, иного выхода не было, не было и не могло быть… Но все же им следовало подумать о капитане. А они лишь строили планы, как бы обманом и хитростями захватить доверенную ему лодку. Ослепленные своей целью, они шагали, не глядя под ноги, и даже не заметили, как растоптали беднягу, исковеркали ему жизнь. «Вот это грех, — решил, угнетенный тяжелыми думами, далматинец. — Настоящий, смертный грех…»

Когда он огляделся вокруг, разговор уже угас. Солнце закатилось так же быстро, как и взошло. Оно нависло над разгоревшейся кромкой моря, немного постояло там и погрузилось за горизонт. Все как зачарованные смотрели на исчезающий за морской гладью огненный шар, огромный, близкий и печальный в своем угасании. Наконец последний краешек его погрузился в море, и все померкло. Лишь багрянец и тонкая, алая как кровь полоска еще виднелась вдали.

Но вот багрянец стал распускаться, как огромный мак. Он медленно расплывался по небу, пожаром пылая над горизонтом. Вскоре весь запад заплыл оранжевыми и красными тонами, которые с каждой минутой ширились, застилая небо. Но странно, казалось, что солнце не заходит, а вот-вот снова вынырнет из-за моря, еще более багровое, яркое и могучее. Море оживилось, оно трепетало, играло красками, сияло пестрыми бликами, бурлило. И вдруг в какой-то неуловимый миг стало тускнеть. На западе появилась темная холодная полоса. Небо над ней тоже потемнело, стало зеленоватым, а затем прозрачно-синим. Горизонт словно отступил назад, обнажив ясную даль, нежную и чистую, как свежее весеннее утро. Синева разливалась по небу, оттесняя пылающий оранжевый пожар к северу и югу. Исчезали сверкающие блики. Море становилось спокойным, темным и равнодушным.

Когда совсем стемнело, студент подсел к далматинцу.

— Милутин, а мы, пожалуй, промахнулись с бензином, — чуть слышно сказал он.

Далматинец поглядел на него сквозь темноту.

— Почему промахнулись?

— Не надо было расходовать его до последней капли.

— Почему? — удивился далматинец. — Чем дальше от них, тем лучше.

— Так-то оно так, но…

— Что но?

— Надо было немного оставить на всякий случай.

— На какой это случай? — нетерпеливо спросил далматинец.

— Какой! Представь себе, что за нами погонится военный катер… Тогда мы завели бы мотор и высадились на берег…

Далматинец почувствовал, как в груди у него поднимается глухое раздражение.

— Вечно ты так! — резко перебил он студента.

— Как это так?

— Задним умом крепок.

— Только сейчас пришло в голову, — виновато признался Крыстан. — Я подумал, а что если появится катер и станет отрезать нас от берега? Мы могли бы успеть удрать…

— Молчи! — сказал далматинец. — Нечего теперь толковать об этом! Только растравлять себя!

Молодой человек ничего не ответил. Ночной мрак показался ему еще более густым, безмолвным и гнетущим.

4

Вацлав встал на вахту в девять часов. В лодке было тихо, все неподвижно сидели на своих местах. Кажется, никто не спал, но все молчали, занятые своими мыслями. Только на корме слышалось тихое покашливание и вспыхивал слабый огонек: капитан докуривал свою последнюю сигарету.

В непроглядной ночи еще ярче светили звезды. Вацлав не знал такого неба. Над его родиной оно никогда не бывало таким черным и никогда на нем так ярко не светили звезды. Порой казалось, что это совсем другое небо, далекое и незнакомое, и звезды на нем совсем другие. Но ведь это не так! Вот Полярная звезда, а вот Большая и Малая Медведицы — единственные известные ему созвездия. Как непривычно то, что можно разом окинуть взором весь громадный звездный купол, накрывший море, словно исполинская чаша колокола. На родине ему не приходилось видеть весь небосвод. Меж крышами зданий проглядывали лишь куски неба. В отцовской деревне, в Словакии, весь небосвод был изрезан темными зубцами гор. А в Праге, где он жил последние шесть лет, неба совсем не видно, потому что оно растворяется бесчисленными огнями города: мощными электрическими фонарями, неоновыми рекламами, вздымающимися ввысь, ярко освещенными зданиями. Чистое небо он видел из окна своей квартирки в старой части города, но и там оно выглядело бледным, а звезды тусклыми. Только в ясные ночи они, словно ожив, сверкали ярче.

Вацлав любил небо и звезды. В поздний зимний вечер он часто останавливался на каком-нибудь мосту через Влтаву и долго стоял, глядя вверх.

Однажды вечером они с Ириной остановились на мосту. Он по привычке смотрел на звезды, но на этот раз не видел их. Он не чувствовал зимней стужи, ибо на сердце было еще холодней.

Ирина глядела на реку, на отраженные в воде огни набережной и молчала. Молчал и Вацлав. Над ними мерцали звезды, внизу дрожали огни города. Было красиво и грустно. Тишина и безлюдье навевали печаль безысходности.

«Пойдем же!» — сказала Ирина.

Сердце его заныло. Он даже не почувствовал, что рука от мороза прилипла к чугунным перилам моста, а ноги окоченели, стали непослушными. Он сунул руку в карман и молча побрел дальше под тусклым, желтым светом фонарей.

Но лучше не вспоминать об этом. Не надо думать о том, что умерло, что кануло в прошлое. Нет, Ирина, счастье не там, где ты ищешь его! Там лишь мишурный блеск и пустота, там стынут сердца, как стыли наши руки в ту глухую морозную ночь.

Не вспоминать! Именно сейчас нельзя думать об этом!

Но мысли и воспоминания одолевали.

Ему было не по средствам водить Ирину в бары. Да и что делать в барах человеку, который работает на революцию? Он не сразу понял, что ее снедают жгучие желания, сильные и властные, как любовь. Они зародились в полумраке зрительных залов кино, когда по лицам пробегают светлые отражения от экрана. «Эти бледные, пляшущие, колдовские пятна, — думал Вацлав, — завораживают ум и сердце». Иногда он откидывался назад на своем дешевом, скрипучем стуле и вглядывался в лицо, освещенное зыбкими бликами экрана. Это было лицо заколдованной красавицы из сказки — далекое и чужое, с холодным, отсутствующим взглядом. Ничего своего не оставалось на нем, оно, как неживое полотно, отражало лишь чужие мысли, чужие чувства.

Когда они выходили из кино, он брал ее под руку. Но рука ее была такой же чужой, как мысли. Перед ее глазами все еще витали тени экрана: фешенебельные бары с полированными колоннами, отделанными никелем и серебром, красивые женщины с обнаженными, ослепительными плечами, стройные мужчины с лоснящимися прическами, неторопливо пьющие из своих бокалов. Душа ее долго не могла вырваться из-под власти этих призрачных видений, а на лице сохранялось отсутствующее и напряженное выражение.

Пройдя несколько улиц, она зябко поводила плечами, клала руку в карман его плаща и улыбалась жалкой, страдальческой улыбкой. Все в ней рвалось к тому миру, который он ненавидел и стремился похоронить.

Но не надо думать об этом! Зачем бередить старую рану? Как бы мала она ни была, она все еще кровоточит.

Не вспоминай, Вацлав, о прошлом, ты на посту, у тебя есть долг! Далматинец наказал ничего не оставлять без внимания — ни малейшего шороха, ни движения. Будь начеку, смотри вокруг, оглядывай горизонт — не появится ли где огонек, особенно там, откуда может прийти опасность!

Но было тихо — все спали. Лодка чуть покачивалась, но Вацлаву казалось, что это колышется небо. И было немного жутко смотреть, как оно покачивается над головой, словно огромный онемевший колокол. Какими крохотными и ничтожными, какими затерянными и беззащитными выглядели они под этим необъятным небом, среди обступившего со всех сторон гнетущего мрака, безмолвного и непроглядного!

Вацлаву довелось побывать в баре только раз в жизни, в канун отъезда из Праги. К тому времени он расстался с Ириной и чувствовал себя совсем одиноким. Но одиночество не пугало: его душа всегда была полна. На этот раз — скорбью, особенно сильной в поздние вечерние часы.

Днем его отвлекали заботы. Он поздно вставал и сразу же отправлялся в редакцию, где вел литературную страницу. Работы было по горло. Каждый день у него на столе скапливались кипы стихов и рассказов; он должен был просматривать их, а затем беседовать с авторами. Иногда в газете появлялись и его стихи. Это были спокойные, умные, гладкие стихи; в них чувствовалось настроение. Сюжеты не были значительными, но поэтичность говорила больше, чем слова. Товарищам они не нравились. «В стихах нет огня, — говорили они. — В них нет призыва! У нас надо так писать, чтобы стихи звучали, как удар по лицу спящего под наркозом…»

Так они говорили, но сами писали другие стихи. Превозносили Маяковского, а писали, как Есенин.

Вацлав не любил ни Маяковского, ни Есенина. Его любимым поэтом был Уолт Уитмен. Он пытался подражать ему, но безуспешно. Эти попытки он не решался печатать, как и стихи, посвященные Ирине.

Он уезжал из Праги в середине октября. Осень выдалась теплая, хотя и дождливая. Город сиял чистотой, словно его вымыли щеткой с мылом. На мокрых старых улицах квартала, в котором он жил, приятно пахло опавшими листьями. Весь город был залит каким-то серым, рассеянным светом, отраженным от затянутого облаками неба и мокрых фасадов зданий. Воздух пропитался мелкой водяной пылью, падающей с неба, — ни дождь, ни туман.

Вацлав бродил как во сне по знакомым улицам и, затаив дыхание, с волнением глядел на черные, мокрые памятники и деревья, на большие стекла витрин пустующих кафе, на одинокие телефонные будки, словно видел все это впервые. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким ненужным и одиноким. Да, он был тогда даже более одинок, нежели сейчас, под этим темным, усеянным сияющими звездами и дышащим неведомой силой ночным небом. Лишь тогда, в тот вечер, он спохватился и понял, что на всем свете у него нет настоящего, хорошего, верного друга. От этой мысли стало и больно и страшно. Как нелепо, как плохо прожиты годы, если они не принесли тебе ни одного близкого, дорогого человека! В каких нереальных высотах витал он, как обманывал сам себя несбыточными мечтами!

Он жил в меблированной комнате, имея лишь самые необходимые пожитки. Все свои книги он оставил Иржи, сыну хозяина, тихому, черноволосому мальчику с красивыми глазами. Вацлав хорошо понимал, что дарит ему такое богатство, которое перевернет всю жизнь мальчика.

Лишнюю одежду он отдал уборщице. Но кому оставить папку со стихами? Ее можно доверить только хорошему, надежному человеку, который не подведет, сохранит папку, что бы ни случилось. И потом, вернувшись в один прекрасный день в Прагу, он первым делом разыщет стихи. Ведь потерять их — значит потерять самого себя.

Вацлав долго раздумывал, кому же оставить папку? Он перебрал в памяти всех товарищей и отвел их одного за другим. Он едва не отверг и Карела, но выбора уже не было и поневоле пришлось остановиться на нем.

На первый взгляд могло показаться, что Карел меньше всех заслуживает доверия. Из всех товарищей Вацлава он один любил кутнуть, поволочиться за женщинами, водился с богемой — веселый, забывчивый, беспечный парень. И в то же время он никогда не кривил душой, был искренен и отзывчив, готов, как говорят, последнюю рубаху с себя отдать. Такого, как он, не было во всей редакции. Да и внешность у него была необычная — низкорослый, плотный, словно сбитый, с короткими вьющимися рыжими волосами и добрыми синими глазами. Для Вацлава всегда был загадкой причудливый вкус женщин, которые почему-то обожали Карела, прохода ему не давали, хотя многим из них он едва доставал до носа.

Карел пришел к нему домой, как всегда бодрый и веселый, с влажными от измороси кудрями и бровями. Чувствительный, как девушка, он мгновенно уловил настроение Вацлава, оно передалось ему, как электрический ток, и синие глаза его потемнели, стали глубже.

Вацлав невольно вздрогнул, когда Карел стал перелистывать папку. Вначале он читал только названия, потом углубился и в стихи.

«Прошу тебя, — со вздохом прервал его Вацлав. — Прошу тебя, как-нибудь потом… Когда я уеду…»

Карел лишь на мгновение поднял глаза от листа бумаги.

«Интересно!» — пробормотал он и, не слушая Вацлава, стал читать вслух:

«Ты живешь, милая, на краю света —

На краю серой, бескрайней степи,

Серой, как пепел моей сигареты,

Легкой, как этот пепел,

Пустынной,

Непроходимой.

Нет пути к тебе, милая.

Нет дороги…»

«Перестань!» — умоляюще сказал Вацлав.

Но Карел безжалостно продолжал:

Ты живешь, милая, на самой высокой вершине,

На вершине голубых ледников…

«Карел!» — уже с негодованием перебил его Вацлав. Карел закрыл папку, покачал головой и сказал:

«Все мы лицемеры».

«Я не лицемер», — сказал Вацлав.

«Нет, и ты тоже лицемер, — серьезно возразил Карел. — Правда, слово, быть может, не из приятных, но у всех нас по меньшей мере два лица…»

У Вацлава вдруг пропало желание спорить.

«Разве я не прав?» — настаивал Карел, заглядывая прямо в его глаза.

«Может быть, и прав…»

Карел затянулся сигаретой и пустил струйку дыма в рукав. Вацлав знал, так бывает, когда Карел о чем-либо напряженно размышляет.

«Все мы двуликие Янусы! — заключил Карел. — С той лишь разницей, что оба лица у нас разные… Впрочем, те, что на виду, у всех одинаковы… Если выстроить нас в одну шеренгу и пройтись вдоль строя, покажется, что мы отлиты по одному шаблону… Так ведь, Вацлав?»

«Не знаю», — сказал Вацлав.

«Знаешь, отлично знаешь! Но пройди позади строя и не увидишь двух одинаковых лиц! Даже у одного и того же человека оба лица разные».

«Бывает и так, — неохотно согласился Вацлав. — Давай лучше погуляем».

«Тебе не до разговоров?»

«Пока нет…»

Но для Карела не было большего удовольствия, чем поговорить с людьми. Он пожал плечами и сказал со вздохом:

«Тогда пойдем хоть выпьем по маленькой…»

Против ожидания, Вацлав ухватился за эту мысль. Почему бы не сходить в бар? Непременно надо хоть раз увидеть все собственными глазами! Нельзя осуждать человека, не зная за что.

Они надели свои лучшие костюмы и, предварительно поужинав, чтобы избавить себя от лишних расходов, вышли.

На улице лил дождь. Когда они вошли в бар, в зале было далеко не так светло, как ожидал Вацлав. Только скрытые в углах лампы светили рассеянным голубым, фиолетовым, розовым и желтым светом. Такое освещение было очень кстати: в пестром сумраке костюмы друзей выглядели безупречными.

Вацлав осмотрелся по сторонам. Во всем баре было занято лишь несколько столиков. Спрятанный в полутемной раковине оркестр небрежно и расслабленно наигрывал какую-то монотонную американскую мелодию. Стеклянные полки за стойкой были сплошь заставлены бутылками с разноцветными напитками. Лучи света были направлены так искусно, что мерцающие отражения от бутылок сплетались в нежную гамму полутонов, отсвечивающих на бритой голове бармена.

«Неплохо! — заметил Карел. — Может быть, потому, что никого нет?»

А Вацлаву бар не понравился. Он чувствовал себя не на месте, ему казалось, что прислуга смотрит на него с холодком и недоверием. Но, хотя вокруг не было ничего завлекательного, все же новая обстановка будоражила, как сильный непонятный запах, как неведомый напиток, впервые разливающийся по жилам.

Они заказали шотландское виски, но Карел, отпив лишь глоток, подозвал обер-кельнера.

«Это не шотландское виски!» — сухо сказал он.

Тощий, безукоризненно вежливый кельнер в изысканном белом смокинге молча поставил стаканы на никелированный поднос и скоро вернулся с новыми.

«Произошла ошибка!» — произнес он с холодной вежливостью.

Вацлав с изумлением посмотрел на товарища. Он даже не подозревал, что Карел такой знаток спиртных напитков.

«Как ты узнал, что виски не шотландское?» — удивленно спросил он.

Карел улыбнулся своей открытой улыбкой.

«Очень просто! — сказал он. — Неужели ты думаешь, что двум случайным посетителям подадут настоящее шотландское виски?»

«Может быть, и это не шотландское?..»

«Возможно! Но уж наверняка не чешское».

Первый же стакан сделал свое дело: Вацлаву показалось, что глаза его раскрылись шире, нервы успокоились, на душе стало легче. И все вокруг нравилось, было приятным: и то, что в зале мало людей, и вялая мелодия оркестра, и мягкое, сумеречное освещение. Лицо его порозовело, в глазах появился блеск; он не заметил, как выше поднял голову. Разом спало напряжение последних дней, когда он, не находя себе места, бродил по городу. После долгого оцепенения на него вдруг потоком хлынули мысли. Причудливые и необычные, они сплетались в клубок, не имеющий ни конца, ни начала.

Именно тогда, после первого стакана, Вацлав увидел девушку. Она сидела через столик от них, рядом с пожилым, немного грузным, молчаливым мужчиной, очевидно богатым человеком, если судить по его дорогому, элегантному костюму. Девушка казалась хрупкой и изящной, как статуэтка. Она сидела, облокотившись на столик, красиво изогнув оголенную спину и склонив голову на свою бледную, нежную руку. В профиль она была особенно хороша — тонкие черты лица, чуть вздернутый носик, маленькие, пухлые губы.

На столике перед ними стояли две крошечные рюмки коньяку.

Вацлав смотрел, затаив дыхание. Ему казалось, что впервые в жизни он видит такую красивую девушку. Даже по сравнению с Ириной она была красавицей. Вернее, не в красоте было дело. Эта девушка удивительно отвечала тому идеалу, который он создал в своих мечтах. Он не мог отвести от нее глаз, следил за каждым ее движением.

Она не была веселой. Ее вид чем-то гармонировал с музыкой, — слегка небрежный, усталый и расслабленный. Какая-то неуловимая печаль таилась во взгляде. Как она попала сюда с этим мужчиной? Наверное, это отец с дочерью, и, возможно, они иностранцы. Но почему они не обменялись ни словом?

Вацлав терялся в догадках.

«Ты чего это зазевался?» — спросил Карел, удивленный молчанием друга.

«В такую девушку я бы влюбился!» — воскликнул Вацлав.

В этот миг она обернулась и поглядела на них. Глаза у нее были необыкновенно красивые, но взгляд равнодушный.

«Она пуста, как пузырь», — сказал Карел.

Девушка что-то тихо сказала своему спутнику, встала с места и направилась к столику, за которым сидели Вацлав с Карелом.

Вацлав онемел от неожиданности. Вблизи она показалась ему еще более хрупкой, более милой и нежной.

Не сказав ни слова, она села рядом с Вацлавом и улыбнулась ему, но взгляд ее по-прежнему оставался равнодушным.

«Я бы выпила чего-нибудь с вами», — сказала она приятным, чуть хриплым голосом.

Только тогда Вацлав сообразил, в чем дело, и растерянно заморгал. Однако и сейчас для него девушка не потеряла ни прелести, ни обаяния.

«Чего?» — спросил Вацлав.

«Шампанского», — ответила девушка.

Карел заказал бутылку шампанского.

«А нам пару виски», — добавил он.

Кельнер поклонился на этот раз немного расторопнее и отошел.

«Какой процент вы получаете за это?» — подчеркнуто вежливо спросил Карел, глядя со сдержанным смехом в ее глаза.

Вацлав съежился, как от оглушительной пощечины.

«Вы плохой кавалер», — сказала девушка.

«Я не богат», — сказал Карел.

«Это видно… Но бедность не мешает быть хорошим кавалером…»

«А вам не мешало бы быть хоть немного разборчивее», — сказал Карел с добродушной улыбкой.

Девушка встала и ушла к своему столику. Вацлав слышал, как она сказала мужчине:

«Невежи какие-то…»

«Зачем ты прогнал ее? — спросил Вацлав с отчаянием. — Не надо было этого делать!..»

«Я не думал, что она уйдет, — сказал Карел. — На работе обижаться не полагается…»

Вацлав одним духом отпил полстакана виски, даже не разбавив его содовой. Он все еще поглядывал украдкой на девушку, но она ни разу не посмотрела в их сторону.

Начали прибывать новые посетители. В зале стало шумно и оживленно. На пороге появилась группа молодых людей, модно одетых, с сигаретами в зубах. Лица у них были холеные, самоуверенные и пустые.

Увидев их, девушка просияла и сделала им незаметный знак рукой.

Вацлав опустил голову.

«Вацлав, Вацлав! — вздохнул Карел. — Отправился ты в жизненный путь без прививки…»

«Какой еще прививки?» — не понял Вацлав.

«Такой — против всякой заразы! Много есть всякой заразы, много яда…»

Только покидая бар, Вацлав понял товарища. Вацлаву не хотелось уходить. В накуренном зале было так уютно, а блаженное состояние опьянения так приятно. Он чувствовал, что растет, становится сильным, красивым, волевым. Наконец-то он понял Ирину! Ему хотелось говорить, блистать остроумием, нестись вместе со всеми по стеклянной площадке дансинга, танцевать лучше всех, сорить деньгами, швырять их так, чтобы все видели.

«Пойдем, Вацлав», — снова потянул его Карел.

Вацлав с трудом оторвался от стула. «Люблю ее! — с отчаянием думал он. — Хочу глядеть на нее, говорить с ней, говорить так, чтобы она не сторонилась, а полюбила меня».

Ему захотелось узнать ее имя и завтра же утром найти ее, высказать ей тысячу жарких, смелых, безрассудных слов.

Они вышли на опустевшую улицу. На мокром черном асфальте желтели тонкие лучи — отражения уличных фонарей.

Только на свежем воздухе Вацлав опомнился и смог взглянуть на себя со стороны. Во рту было гадко, а на душе больно и стыдно, будто он опозорил себя какой-то скверной выходкой.

Они сели на скамейку на набережной Влтавы и долго молчали.

«Очень сильный яд», — промолвил наконец Вацлав.

«Страшно, когда он проникает в кровь! — сказал Карел, зябко передернув плечами. — Страшно!..»

Заморосил мелкий дождичек, но они не встали с места. Высоко над ними мутно желтели сквозь дождь огни Градчан.

«Много есть разных отрав, — сказал Карел. — Сначала они проникают в кровь, а потом поражают всего человека. И почти все они приятные…»

«Очень приятные!» — согласился Вацлав.

«И стоит им только проникнуть в кровь, как жизнь без следующей порции становится бессмысленной, — вздохнул Карел. — Вот ведь в чем все дело!»

«А твоя кровь чем-нибудь отравлена, Карел?» — спросил Вацлав.

«Я крестьянин, — ответил Карел. — У меня кровь здоровая…»

«А у меня гнилая», — с горечью заметил Вацлав.

Карел грустно покачал головой.

«Да, — сказал он. — Тебе надо остерегаться…»

Вацлав погрузился в раздумье, совсем забыв про дождь. «А нужно ли остерегаться? Может быть, излишняя осторожность и порождает слабость?»

«Я уже не верю в невинность, Карел, — с грустью сказал он. — И даже боюсь чистоты… Почему ты заговорил о прививке?»

«У тебя нет естественной самозащиты», — сказал Карел.

«Это верно, — вздохнул Вацлав. — А почему нет? Потому, что я жил неестественной, законсервированной жизнью… Знаешь ли ты, что я до сих пор целовал только одну женщину… Только одну, Карел, и то, наверное, страшно неуклюже…»

«Знаю!» — ответил со вздохом Карел.

Вацлав обернулся и с удивлением поглядел на него. Карел сидел, закутавшись в свое серое мохнатое пальто; на лице его была глубокая печаль.

«Откуда ты знаешь?»

«Так это у тебя на лице написано…»

«Значит, мне без прививки не прожить, ты абсолютно прав…»

Карел медленно покачал мокрой головой.

«Осторожность прежде всего! — задумчиво сказал он. — Жизнь не лаборатория. Иногда самая маленькая доза может вызвать заражение… Капля яда может привести к гибели… Ты не видел отравленных людей, а я видел их сотни и тысячи…»

Вацлав вдруг вспомнил Ирину. И она была отравлена. Она не замечала того, как медленно, но верно одурманивалась в темных залах кино. Сколько миллионов людей проходит через эти темные залы? И сколько из них отравляются? Может быть, все! Или почти все! Этот дурман не отмеривается, и потому нельзя заметить, когда он проникает в кровь, поражая ее.

Карел словно угадал его мысли.

«Не понимаю, Вацлав, как мы будем создавать новое общество? — промолвил он так же задумчиво. — Новое общество из старых алкоголиков! Ну, предположим, что мы создадим им хорошие условия жизни… Будем блюсти человеческое достоинство и честь. А отравы не дадим, — ведь это означало бы отступиться от самих себя… Но я думаю, что тогда они нас возненавидят. Они будут видеть в нас не свободу, а решетку… И они захотят сломать решетку, чтобы снова дорваться до отравы…»

«Это страшнее всего!» — сказал Вацлав.

«Очень страшно… Особенно, если решетка окажется слабой…»

«Но нельзя воспитывать людей решетками! — возразил Вацлав. — Этого ни в коем случае нельзя делать!»

Карел нахмурился. Лицо его вдруг словно заострилось, стало жестким.

«А что делать? Предоставить им возможность одурманиваться? Или самим заняться производством дурмана?»

Вацлаву впервые пришлось призадуматься над такими вопросами, и он не нашел, что ответить.

«Не знаю, — тихо промолвил он. — Может быть, придется постепенно и незаметно отнимать эту отраву. Может быть, усилить кровообращение… Тогда на смену застоявшейся крови придет свежая…»

«Как сказать! — со вздохом заметил Карел. — Все зависит от того, сколько ее осталось, здоровой крови».

«Есть такая кровь! — с горячностью воскликнул Вацлав. — В народе много здоровой крови!»

Карел ничего не ответил.

Дождь усилился. Надо было уходить. Дождевые струйки приятно холодили разгоряченные лица. Вацлав чувствовал, что в голове прояснилось, но тяжесть в ногах не прошла и шаги получались нетвердыми. Улицы обезлюдели, и лишь кое-где попадался закутавшийся в плащ полицейский или запоздалый пьяница, который тяжело брел, шатаясь из стороны в сторону, то гневно грозя кому-то, то слезливо прося прощения. Эти спотыкающиеся пьяницы и они с Карелом были в тот час братьями по крови, по отравленной крови…

Неожиданное движение в лодке прервало мысли Вацлава. Что там делается, на корме? Кто-то приподнимается. Да, кто-то встает с места.

Крепко зажав в руке пистолет, Вацлав направил его на корму. Поднять тревогу? Нет, рано еще, незачем зря беспокоить людей.

Чья-то темная фигура прислонилась к борту. Вацлав разглядел почтового чиновника. Приподнявшись, тот сидел без движения. Ничего особенного, проснулся и глядит на море! Наверное, беспокойные мысли не дают ему спать, душа полна страхом неизвестности. Глядит на море и думает о своей судьбе. Кто знает, быть может, в один прекрасный день он устыдится своих прошлых страхов, но пока еще его тянет назад, к ничтожной, рабской жизни, к дешевому, жалкому дурману. Пожалуй, прав был Карел, говоря о решетках. Вот и этот, что смотрит на темное море, фактически сидит сейчас за решеткой, но ради своего же человеческого достоинства, ради своего будущего счастья!

Вацлав опустил было пистолет, но снова навел его на корму, заслышав обрывки какого-то разговора. Почтовый чиновник склонился над капитаном и что-то сказал ему. Вацлав расслышал голос капитана, негромкий, но властный. Затем все стихло. Почтовый чиновник сполз на дно лодки и присмирел.

Не замышляют ли они какую-нибудь хитрость?

О чем они сговорились? Или просто перекинулись словом, как близкие люди? Около четверти часа Вацлав зорко следил за ними и держал палец на спуске, решив разбудить далматинца, если они снова задвигаются или заговорят.

Но никто не шевельнулся и не заговорил. Постепенно Вацлав успокоился.

Недолгим был бы его покой, если бы он расслышал, о чем они говорили, или если б обернулся назад и внимательно всмотрелся в горизонт. Далеко на западе брезжил едва различимый свет, то вспыхивающий, то угасающий, как далекий сигнальный огонь.

Но, крепко сжимая пистолет, Вацлав смотрел прямо перед собой и потому ничего не видел.

Этот мигающий свет и заметил случайно почтовый чиновник, внезапно очнувшись от тяжелого сна. Ему снилось, что у него болит горло, что он лежит у себя дома, в постели, обливаясь липким потом, изможденный и обессиленный, с тоскливой безнадежностью на сердце. У кровати стоит мать и тихо, плачет.

«Сейчас придет доктор! — говорит она. — Вот сейчас придет!»

Но Дафину безразлично: он знает, что все равно умрет.

Наконец в комнату входит доктор. На нем белый халат и начищенные сапоги. Нет, это не доктор, это полицейский пристав! Он улыбается, склоняется над постелью и начинает гладить влажной рукой по лицу, по губам. Дафину хочется кричать, плеваться, но он молчит и дрожит как в лихорадке.

«Ты коммунист? — спрашивает пристав. — Скажи: ты коммунист?»

«Нет!»

«Я ничего тебе не сделаю, — уговаривает пристав. — Скажи только: ты коммунист?»

«Нет! — в отчаянии шепчет он. — Я не коммунист!»

Пристав снова начинает гладить его влажной, отвратительной рукой по лицу, улыбается и хочет прижать его к себе. Дафин чувствует, как гнусная рука шарит по груди, спускается ниже… Вдруг он догадывается, что все это сон, делает усилие и просыпается.

Дафин не сразу успокоился, долго еще у него дрожали пальцы. Он посмотрел на яркие звезды, глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Но это не помогло утолить мучительную жажду, иссушившую горло. С большим трудом он собрал во рту немного слюны и проглотил ее. Спина ныла от корявых досок. Он сел. Было совсем темно и тихо, как в пустыне. Лодка плавно покачивалась на волнах. Значит, снова поднялась утихшая было волна? Не предвещает ли она ветра? Но парус, как тряпка, висит на мачте, закрывая часть неба. Может, прежде чем лодка сдвинется с места, пройдет еще много дней, дней голода и жажды под палящим солнцем, дней тяжелых раздумий…

Именно в этот момент он и заметил огонек. Что это — маяк или далекий корабль? Он напряженно всматривался вдаль, но не мог понять. Тогда, машинально протянув руку, он затормошил капитана за колено. Капитан разогнул ногу и поднял голову.

— Ты что? — хрипло спросил он.

— Что-то светится там.

— Где? — спросил капитан дрогнувшим голосом.

— Вон там… Перед носом лодки…

Капитан сразу увидел мерцающий огонек. Он так сильно сжал руку шурина, что у того пальцы хрустнули.

— Молчи! — глухо сказал он.

— Что это такое? — шепотом спросил молодой человек.

— Молчи, тебе говорю! Лежи и молчи!

Капитан понял, в чем дело. «Но никто другой не должен этого знать, — решил он. — Никто, даже шурин. И чего он все еще торчит на носу и таращит глаза? Караульный может заметить, обернется и тоже увидит огонек».

Капитан железной хваткой взял шурина за локоть и стянул на дно лодки. Тот долго сопел и беспокойно ворочался на месте. Как бы не заговорил вдруг в шурине чужой голос, не свой, родственный, а ихний! Чего доброго, проболтается!

А вдруг открыто перекинется к ним? Как он ни слаб, но с ним противники станут сильнее, а он лишится последней опоры.

Капитан долго прислушивался, но молодой человек вскоре затих, словно прирос к месту, задышал мерно и спокойно.

Капитан снова посмотрел на огонек, то вспыхивающий, то гаснущий далеко впереди лодки. «Непривычному глазу не разглядеть его, — думал он. — Для этого надо иметь морской глаз». Они ни в коем случае не должны заметить огонек. Главарь знает маяки и сразу догадается, что это светит варненский. Но почему маяк Варны оказался напротив лодки, если они прошли мимо него вчера вечером, а потом еще долго плыли на северо-восток? Все ясно — лодка движется на юг! Хотя и очень медленно, но она спускается на юг, туда, откуда они выехали!

Нет, они не должны знать об этом! Они не должны знать, у каких берегов находятся! Нет ничего хуже, как заблудиться и не знать, где находишься!

Капитан заснул лишь под утро, когда небо стало светлеть. В двенадцать часов караульный сменился. Иностранец молча сполз на дно, а его место занял печатник. Размяв плечи, он стал оглядывать горизонт.

Капитан затаил дыхание. Не увидит ли он огонек? Может, лучше заговорить с ним, попытаться отвлечь его внимание? Да, пожалуй.

Он уже приподнялся потихоньку, но пересохший язык не поворачивался во рту. Нечего было сказать, да и сил не было. Страшная слабость лишила не только голоса, но и воли.

Осмотрев горизонт, печатник спокойно повернулся к корме. У капитана отлегло от сердца. Караульный явно не заметил маяка. А если и заметил, то не придал этому никакого значения.

Капитан не стал бы волноваться, если б знал, какие слабые у печатника глаза. Он испортил их постоянно отравленным воздухом типографии.

Печатник ничего не увидел и не мог увидеть. Ссутулившись, он сидел на носу и время от времени тихо покашливал.

Через час огонек исчез. Теперь капитан мог лечь и заснуть со спокойным сердцем. Спать, отдыхать, ни о чем не думать до утра!

Но он долго не мог успокоиться, и сон не приходил. Смутное беспокойство томило его, даже во рту стало нехорошо. Словно какая-то муть поднялась в душе и заволокла все мысли. Да, за всю свою жизнь он никому не лгал, никого не обманывал. Разве только иногда Адамаки, но это в порядке вещей. Зато никого другого он не обманывал, ни с кем не обошелся подло или бесчестно. Таких людей у них и в роду не было!

Только когда студент сменил печатника, капитан наконец закрыл глаза. Лодка слегка покачивалась, течение несло ее на юг, все дальше и дальше от тех берегов, куда ее хотели увести. Капитан знал об этом, но молчал. Он презирал себя за ложь, но ни за что не мог бы сказать правду.

5

Утро выдалось беспокойное. Около шести часов все вдруг проснулись, разбуженные какой-то шумной возней, послышался звук пощечины, сдавленный визг, кто-то охнул, как от боли.

— Вы что там? — строго крикнул далматинец.

Но возня не прекращалась. Капитан размахнулся и ударил Ставроса тыльной стороной ладони по зубам. Почтовый чиновник, бледный и испуганный, бросился разнимать их.

— Как вам не стыдно?! — крикнул он дрожащим голосом.

Капитан одним движением отшвырнул его, как куклу. Но ударить не успел. Над ними в угрожающей позе стоял далматинец.

— В чем дело? — сурово спросил он. — За что ты бьешь его?

— Он знает, за что! — прохрипел капитан.

Лицо его побагровело, глаза горели гневом.

Далматинец встал между ними.

— Садись! — сказал он капитану.

Голос звучал так грозно и повелительно, что капитан повиновался.

— Говори, что случилось!

— Что случилось! — взорвался капитан. — Я не из-за воды, я со зла на его подлую душонку! А воды там и было-то кот наплакал!..

Оказалось, что ночью Ставрос ухитрился отыскать бутыль и опорожнить ее до последней капли. Получив увесистую пощечину, он изловчился укусить капитана за руку, и тот все еще машинально поплевывал на укушенное место.

— А ты не знал, какая он у тебя скотина? — разозлился далматинец. — Надо было присматривать за водой.

— Ладно, — сказал капитан. — После драки кулаками не машут!

Он покривил душой, сказав, что ему не жаль воды. Жажда так мучила его, что он даже во сне помнил: есть еще в запасе несколько глотков воды, и утром можно будет промочить пересохшее горло. Едва открыв глаза, он потянулся за бутылью. Но, увы, она оказалась пустой!

В довершение всех бед солнце с утра стало припекать сильнее, воздух наливался мучительным зноем.

Море было спокойно, как никогда. На бесконечной глади — ни морщинки. Серое, с серебристым отливом, оно уходило вдаль и, минуя затянутый утренней дымкой невидимый горизонт, незаметно сливалось с белесым небом.

Людям в лодке казалось, что они попали из моря в гигантский луженый чан, который дымится парами нашатыря. Все молчали. Впервые после выезда в их души начало прокрадываться отчаяние. Когда же наконец подует проклятый ветер и натянется безвольно обмякший заплатанный парус? Даже слабый ветерок, которому не под силу расправить парус, и тот был бы хорош, он оживил бы в людях надежды на спасение. Но в воздухе не ощущалось ни дуновения и парус висел, как сломанное крыло птицы. Такое же тяжелое, надломленное настроение было и у людей.

Прошел еще час. Море побледнело, а затем постепенно на западе стало синеть. Вдали снова наметилась линия горизонта.

— Что там такое? — вдруг воскликнул Вацлав.

Все вздрогнули и повернулись к нему. Действительно, там, куда Вацлав показывал пальцем, происходило что-то непонятное. Гладкая серая поверхность бурлила и пенилась длинными темными полосами.

— Наверное, косяк, — сказал далматинец.

Но вскоре все увидели, что это дельфины. Несколько дельфинов, то ныряя, то выпрыгивая, энергично рассекали водную гладь.

— Плывут к нам! — воскликнул далматинец.

Ему не ответили, но глаза людей заблестели от радости. Любой проблеск жизни в этом пустынном море сулил надежду, рассеивал печаль. Только лицо капитана оставалось неподвижно-мрачным, но на него никто не обратил внимания: все следили за дельфинами.

— Нельзя ли пристрелить хоть одного? — спросил студент.

Беглецы с надеждой переглянулись. Сердца забились сильнее. Если удастся убить дельфина, то они утолят не только голод, но, может быть, и жажду — теплой кровью животного. Но как убить его? Подплывут ли дельфины на расстояние револьверного выстрела?

— Ничего не выйдет, — сказал капитан. — Они боятся людей… Охотники бьют их из винтовок…

Далматинец сердито поглядел на него.

— Спускай парус! — скомандовал он.

— Ничего не выйдет! — упорно твердил капитан.

— А ты помалкивай! — прикрикнул на него Стефан. — Спускай парус!

Парус быстро спустили и вместе с мачтой бросили на дно лодки.

— Ложись все! — скомандовал далматинец. — И чтобы никто не торчал над бортом!

— Кто будет стрелять? — спросил печатник.

— Мы со Стефаном!

Далматинец никогда не охотился за дельфинами, но кое-что слышал об этой охоте. План его был прост. Главное — не спугнуть животных. Дельфины умны и хитры, но и очень любопытны. Если они не почуют опасности и не заметят людей, то лодка непременно привлечет их внимание и они подплывут совсем близко. В Средиземном море дельфины не из пугливых. Милутину приходилось видеть, как они снуют между лодками и кораблями в больших гаванях. Знал он и то, что на Черном море за ними охотятся и поэтому животные с годами стали осторожнее. И все же он не сомневался, что, если они приблизятся к лодке метров на десять — пятнадцать, хоть одного он наверняка пристрелит. А вот если животные побоятся?.. Издалека в лучшем случае удастся ранить какого-нибудь дельфина, и он тут же уйдет под воду. Правда, тяжелораненый дельфин далеко не уплывет: потеряв много крови, он отстанет от стаи, и тогда нетрудно будет настигнуть его и прикончить. Главное — грести изо всех сил и гнаться, не отступая. Раньше или позже, но добыча будет в их руках.

— Приготовьте весла! — вполголоса приказал он.

За спиной у него засуетились.

— Тише! — сердито прикрикнул он.

Далматинец чувствовал, что все в лодке готовы послушно выполнить любое его приказание.

— Будем грести мы с печатником! — сказал он.

— Я никогда не греб! — пробормотал, смутившись, печатник.

— Мне приходилось, — тихо сказал студент.

— Значит, ты будешь грести со мной, — решил далматинец. — Полная тишина!

Растянувшись вдоль борта, он внимательно следил за игрой дельфинов. Их было четверо: один большой и трое поменьше. Разумнее всего было взять на прицел одного из маленьких. Крупное и сильное животное будет дольше сопротивляться, да и пуля может застрять в толстом слое жира.

Дельфины плыли быстро, и вскоре далматинец понял, что плывут они не к лодке, а собираются обойти ее стороной. Он затаил дыхание. Вот животные уже в сотне метров, но все еще приближаются.

— Стефан, — тихо позвал далматинец. — Целься в предпоследнего… Целься в голову… Стреляй вслед за мной!

— Ладно! — отозвался Стефан.

За спиной у них воцарилась такая тишина, словно только они двое и остались в лодке.

Вскоре далматинец окончательно убедился, что дельфины пройдут по борту в тридцати — сорока метрах от лодки. При таком расстоянии шансов попасть весьма мало.

— Приготовсь! — глухо скомандовал он.

Когда дельфины поравнялись с лодкой, далматинец тщательно нацелился в голову предпоследнего и выстрелил три раза подряд. Почти одновременно протрещали выстрелы Стефана.

Дельфины нырнули и исчезли.

— На весла! — крикнул далматинец.

За считанные секунды весла были вставлены в уключины. Далматинец со студентом навалились. Лодка двинулась вперед.

— За ними! — прохрипел далматинец.

Капитан направил лодку туда, где скрылись дельфины. Когда они появились на поверхности, один дельфин начал отставать.

— Ранили! — воскликнул далматинец. — Греби сильнее!

Крыстан налег на короткое, тяжелое и неподатливое весло. Далматинец тоже греб изо всех сил. Лодка быстро двигалась к группе ныряющих животных. Плывший впереди большой дельфин вдруг повернул назад — очевидно, хотел помочь раненому товарищу. Но его движения были нерешительны. Он приостановился, стал описывать круги.

Далматинец поглядел через плечо и увидел, что расстояние до раненого дельфина немного сократилось.

— Стефан, стреляй в последнего! — крикнул он, задыхаясь от волнения.

Стефан словно ждал этого приказа. Прогрохотали еще три выстрела. Гильзы звякнули о дно лодки. Все четыре дельфина мгновенно исчезли под водой.

— Попал? — спросил далматинец.

— Не знаю, — неуверенно пробормотал Стефан. — Далеко!

Когда дельфины снова показались над водой, раненый отстал еще больше. Он нырял тяжело, с трудом, не как остальные.

— Давай! — крикнул далматинец. — Поднажми еще немного!..

Студент из последних сил налегал на весло. В горле у него пересохло, голова кружилась, в глазах потемнело. Одна только мысль осталась в мозгу — грести, не отставать от далматинца, толкать лодку вперед, за пищей для товарищей. Кто из них не выдержит гонки: человек или дельфин? Кто первый выдохнется и отдастся на волю волн?

Расстояние между лодкой и дельфином снова сократилось. Стефан, стоявший на носу с пистолетом в руках, обернулся.

— Стрелять?

— Погоди! — сказал сквозь зубы далматинец.

Несмотря на все усилия, им не удавалось приблизиться к подстреленному животному. Три плывущих впереди дельфина так круто повернули назад, что вода вокруг забурлила. Раненый дельфин издал какой-то странный звук, напоминающий и плач и вой — такой отчаянный и тоскливый, что люди невольно вздрогнули.

— Греби, браток! — чуть не с мольбой крикнул далматинец. — Не сбавляй хода!

Студент едва переводил дыхание, глаза застилало мглой. Снова раздался крик раненого дельфина. Его товарищи приблизились к нему, нерешительно покружили на месте, но как и раньше удалились. Может быть, на горьком опыте они убедились, что возле лодки ждет смерть?

Раненый дельфин, словно поняв, что его покинули, отчаянным усилием поплыл быстрее.

— Стреляй, Стефан!

Стефан выстрелил еще два раза. Дельфин ушел под воду, но они упрямо продолжали грести. Студент чувствовал острое покалывание в левом боку, силы его иссякали. Ладони горели, и ему казалось, что он держит не весло, а раскаленные куски железа.

Дельфин опять всплыл на поверхность и резко взял вправо.

— За ним! — вздохнул далматинец.

Чтобы круто повернуть лодку, грести пришлось только ему, и Крыстан немного расслабил дрожащие руки. Но когда он снова налег на весло, острая боль, как ножом, полоснула по ладоням.

— Не могу больше! — еле промолвил он и выпустил весло.

С его пальцев капала кровь, бледное, как у смертника, лицо стало старческим.

Далматинец бросил весло и повернулся к нему.

— Ты с ума сошел! — гневно воскликнул он.

Молодой человек робко и виновато поглядел на далматинца. С трудом переводя дыхание, он поднял дрожащую руку и тыльной стороной ладони отер вспотевший лоб.

— Надо было раньше сказать! — рявкнул на него далматинец, и только тут ему бросились в глаза окровавленные руки молодого человека.

— Уступи место! — сказал он внезапно потеплевшим голосом. — Разве так можно?! — И, обернувшись к корме, сурово скомандовал: — Капитан, смени его!

Но пока они пересаживались и снова взялись за весла, дельфин ушел далеко. Он плыл на восток, в открытое море. Солнце слепило глаза и мешало следить за ним. Но люди не отчаивались. Дельфин ранен, и долго он не продержится. Пройдет час или два — перевернется белым брюхом к небу. Самое главное — упорно и неустанно преследовать его.

Они гребли уже около часа, сменяя друг друга. Но когда наступила очередь Вацлава, ладони у него сразу же покрылись пузырями, и далматинец строго приказал ему бросить весло.

— Я могу еще! — сказал Вацлав, закусив губу. — Я не инвалид!

Он с силой дернул весло, стараясь не выдать себя болезненной гримасой. Далматинец несколько минут молча наблюдал за ним, потом решительно отрезал:

— Вставай, Вацлав! Это приказ! Сейчас же вставай!

Словак молча бросил весло.

— Только испортишь себе руки! — добавил далматинец. — А пользы никакой!

— Это не по-товарищески! — хмуро возразил Вацлав. — Мы все здесь равны!

Далматинец чуть заметно усмехнулся.

— Ладно! Пущу тебя еще раз, но сначала перевяжи руки!

Все носовые платки в лодке отдали Крыстану. Он уже немного успокоился, но стертые в кровь ладони причиняли острую боль и дрожали, как у лихорадочного. Правая рука так была стерта, что кровь просочилась сквозь носовой платок и пришлось повязать поверх него еще один. В горле было совсем сухо, и Крыстан тяжело дышал.

На весла сели Стефан и печатник. Сильные и выносливые, они взяли хороший темп, хотя печатник греб впервые в жизни. Освоился он довольно быстро, хотя загребал слишком глубоко и напрасно тратил силы.

— Полегче загребай и посвободнее! — наставлял его далматинец. — Налегай не только руками, а всем туловищем!

Капитан облокотился на корму и отдыхал. Несмотря на усталость, он с интересом разглядывал студента. «Что-то есть в этих людях, — озадаченно раздумывал он. — Что-то такое, чего нет в других». Адамаки, конечно, силен, но его сила лишь в деньгах. Пристав тоже силен, но вся его сила в полицейском мундире. Грузчик Диаманди силен, как слон, и может столкнуть с места целый поезд. Но в этом ли истинная сила? Если бы Диаманди попал к ним в лодку, то, может, спасовал бы перед этим хилый студентом, который даже не охнул, когда из его рук сочилась кровь.

Особенная у них сила, но в чем она — до этого капитан никак не мог додуматься. От ума она исходит или же от сердца? Капитан знал и более умных, и более сердечных, но в них не было такой силы. А этот, коренастый, который стрелял по дельфинам… Какой у него пронизывающий, суровый взгляд! В нем чувствуется грозная сила!

Студента капитан считал очень слабеньким, но, как видно, ошибся.

Да, он ошибся! Исподтишка наблюдая за студентом, он видел, как тот страдает. Даже во взгляде у него отражается острая боль. Чудак человек! Зачем он довел себя до этого! Из пустой гордости или просто из упрямства? Нет, скорее всего, ни то, ни другое! Вот он сидит, бледный, и тяжело дышит открытым ртом. И в горле, наверное, сухо. Ему во сто раз хуже от жажды, чем от боли…

Капитан вздохнул.

— Возьми, ополосни рот водой! — неожиданно вырвалось у него. — Тебе станет легче!

— Какой водой? — встрепенулся молодой человек.

— Морской! Ополосни рот и выплюнь! Сделай так несколько раз!

Смутная надежда промелькнула в глазах студента.

— А хуже не станет?

— Не надо! — вмешался далматинец. — Еще больше пить захочешь!

— Легче будет! — повторил капитан. — Я не вру!

— Не знаю! — сказал, нахмурив брови, далматинец. — В нашем море вода — сущая отрава!

— Я же не говорю, что надо пить! — с обидой пробормотал капитан. — Надо только ополоснуть рот!..

— Все равно!

Молодой человек посмотрел капитану в глаза.

— А тебе самому разве не хочется пить? — вдруг спросил он.

— Как не хочется! Со вчерашнего дня не пил!

— А почему сам не пробуешь?

Капитан почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Какого черта он взялся им помогать? Пусть подыхали бы от жажды!

— Только сейчас вспомнил! — хмуро сказал он. — Если хочешь, могу попробовать!

Капитан взял бутылку и опустил ее за борт. Послышалось тихое бульканье воды в узком горлышке. Когда студент увидел за стеклом воду, чистую и прозрачную, как слеза, его даже качнуло.

Капитан поднял бутылку, набрал в рот воды и выплюнул.

— Наша вода не такая, как у них! — сказал он. — Наша вода более пресная… Ты ученый человек, сам должен знать…

— Это верно, — согласился студент.

Капитан снова набрал в рот воды и подержал ее подольше.

— Ничего страшного! — сказал он. — Все-таки это вода! Я за свою жизнь выпил, наверное, не меньше бочки морской воды и, слава богу, не умер. В плавании, хочешь не хочешь, хлебнешь моря!

— Дай-ка бутылку! — попросил студент.

Прикоснувшись губами к горлышку, он на момент замер в предвкушении блаженства. Но неожиданно горький и соленый вкус воды снял это ощущение. Он поспешно сплюнул.

— Попробуй еще разок! — сказал капитан.

Хотя во рту было горько и солоно, студент почувствовал, что ему стало легче. Ничего, надо попробовать еще раз.

После второй попытки в глазах у него появился блеск, все вокруг прояснилось, прибавилось бодрости, и даже боль в руках как будто стихла.

— Ну, как? — спросил капитан.

— Пока лучше! — улыбаясь, ответил молодой человек. — Как бы только потом не пришлось пожалеть…

— Не бойся…

— А ты и раньше это пробовал?

— Нет, не приходилось, — сказал капитан. — Но слышал от рыбаков. Они-то море знают…

— Надо полагать, — согласился студент.

В это время на весла сели Дафин и Ставрос.

— Отхлебнуть еще? — спросил студент, рассматривая бутылку.

— Не знаю! — неуверенно сказал капитан. — Я слышал, что надо помаленьку… Но если хочется — попробуй! Хуже не станет!

— А по другим морям ты плавал? — спросил студент.

— Ходил по Мраморному и по Эгейскому… До Пирея доходил, но дальше не бывал… Вот ихнюю воду я не взял бы в рот… Там вода хуже… И цвет у нее другой — что твои чернила… Просто не поверишь, что бывает такая синяя вода! А прозрачнее нашей — видно, куда глубже… Наша вода другая, не такая соленая…

Краешком глаза капитан видел, что Ставрос гребет еле-еле, а Дафин выбивается из сил. Капитан не знал, на кого сердиться, на шурина или на моториста? Дельфин по-прежнему упорно плыл вперед, расстояние между ним и лодкой не сокращалось.

«Нет, не догонят, — подумал капитан. — Раз им хочется, пусть гребут, но от этого они не разбогатеют».

— Что-то во рту щиплет, — сказал студент. — Не от соли?

— Не бойся, — успокоил капитан. — Возле берега вода не такая соленая… У Обзора она почти пресная, потому что поблизости впадает большая река… И вверх от Калиакры вода тоже пресная, — там рядом Дунай… В нашем море плавают и речные рыбы, и ничего им не делается. Я сам ловил белуг…

Далматинец прогнал Ставроса и сел на его место. Три дельфина скрылись вдали, но подбитый был хорошо виден: над водой то и дело мелькала его лоснящаяся черная спина.

«Но почему он не слабеет? — с тревогой думал далматинец. — Почему до сих пор так ровно и ходко плывет?» Даже если рана не тяжелая, он исходит кровью, а значит, теряет силы. Как только расстояние начнет сокращаться — все будет в порядке, но сейчас оно, пожалуй, растет. Ясно, они сами сдали! Дельфин наверняка слабеет и плывет все медленнее, но зато и они гонятся за ним не так быстро, как вначале. Весь вопрос в том, кто раньше выдохнется. Конечно, дельфин, ведь он один, а людей много.

— Эх, если б оставили хоть немного бензина! — тихо вздохнул Крыстан. — Хоть полстакана! Вмиг бы догнали его…

— Молчи! — мрачно перебил далматинец. — Молчи, пока не вывел меня из терпения!

— Меня и самого зло берет! — сказал студент.

— Теперь уж все равно, — сказал далматинец. — Дурная голова рукам покою не дает…

— Посмотри на телеграфиста! — воскликнул печатник. — Еле держится!

Далматинец обернулся и поглядел на Дафина. Почтовый чиновник побледнел как полотно, густой, липкий пот стекал по лицу на шею.

— Капитан, смени парня! — громко сказал Милутин.

Но когда капитан занял место шурина, лодка не прибавила скорости. Капитан берег силы, греб, не напрягаясь, и все же гребля изнуряла его, а настроение падало с каждой минутой. Почему они заставляют его грести наравне со всеми? По какому праву? Мало им того, что силой вырвали из дому! Теперь силой заставляют батрачить на себя. Да и он тоже хорош! Решил было молчать, стоять от всего в стороне, ни слова им, ни совета! А случилось то, чего сам больше всего боялся — размяк, раскис и вот уже помог студенту. Теперь они все будут ополаскивать рот водой, приободрятся и начнут строить планы на будущее.

Как он оплошал? Капитан и сам не мог понять этого. Но теперь — все! Никаких уступок! Надо замкнуться и держать язык за зубами… Надо…

— Капитан! — услышал он недовольный голос далматинца. — Нажми покрепче!

Капитан вздрогнул и усиленно задвигал веслом. Прошло с полчаса, но дельфин упорно не сдавался: его черная спина по-прежнему равномерно покачивалась впереди, оставляя на серой гладкой поверхности моря длинный след.

Далматинец начинал беспокоиться? Что, если дельфин окажется сильнее и выйдет победителем? Солнце уже поднялось высоко, еще тягостнее стала духота. «Не безумие ли продолжать погоню? — думал далматинец. — Зачем бессмысленно тратить последние силы?» Может быть, эта черная, дьявольская образина сможет еще несколько дней слоняться по морю. Пули могли засесть в слое жира и остановить кровь. Не лучше ли отступиться и поберечь силы для более благоприятного случая?

Далматинец колебался, не осмеливаясь принять решение. Ну, а вдруг у дельфина внезапно иссякнут силы? И это возможно! Поднимут они в лодку тяжелую тушу, разрежут, насытятся теплым парным мясом, напьются свежей крови. Сытые и успокоившиеся, они забудут про свои раны, про страдания и горькие испытания, и с новой силой вспыхнут все надежды.

Но какой исход вероятнее? С кем бы посоветоваться? Кто в лодке имел дело с этими дьявольскими животными?

— Капитан! — внезапно позвал он.

Капитан чуть повернул к нему свою тяжелую голову.

— Ты охотился за дельфинами?

— Нет, — сказал капитан.

Но он и здесь соврал. Года три назад он ходил на дельфинов и провел в открытом море около двух месяцев.

— Может, от рыбаков что-нибудь слышал? — продолжал расспрашивать далматинец.

— Слышал, — нехотя признался капитан.

— Как ты думаешь, долго может продержаться раненый дельфин?

— Не знаю, — сказал капитан. — Этого я не знаю…

— Не может быть! — не поверил далматинец.

— Не знаю! — с упрямством повторил капитан. — Охотники не интересуются такими вопросами… Если ухлопают сразу — хорошо, а нет, то гнаться за ним не станут.

Далматинец на мгновение призадумался.

— Как ты думаешь, стоит грести дальше? Или лучше остановиться?

— Это ваши дела, — сказал капитан. — Меня в них не впутывайте…

— Я тебя по-человечески спрашиваю…

— Когда свернули с пути, не спрашивали, — сказал капитан. — Не спрашивайте и сейчас! Скажешь еще чего-нибудь на свою голову!

Далматинец нахмурился, но расспросы прекратил.

«Нет ничего хуже неуверенности, — думал он. — Нет ничего страшнее! Надо что-то решать, что-то придумать!» Невозможно и дальше рисковать, слепо, на авось, грести вперед. Посоветоваться с остальными? Нет, не стоит! Все они смотрят на него с надеждой, считая, что он знает больше других.

— Милутин! — взволнованно воскликнул Стефан. — Смотри!

Далматинец поднял голову. Дельфин остановился, вспенивая вокруг себя воду, но тотчас же поплыл дальше. Однако, всем было ясно, что плывет он не так быстро. Расстояние между ним и лодкой сократилось до полусотни метров. Уже отчетливо виднелась его черная спина.

— Стрелять? — возбужденно спросил Стефан.

— Не спеши.

Далматинец взялся за весло, и лодка рванулась вперед. Оставалось сорок метров, тридцать! Угасшая было надежда разгоралась с новой силой. Все, замирая, ждали приближающейся развязки. Еще немного, еще несколько минут — и они настигнут добычу. Лица застыли в напряжении, глаза блестели от возбуждения. Пища была совсем рядом!

— Стреляю! — сказал Стефан.

— Еще немного! — придержал его далматинец.

До животного оставалось не более двадцати метров. Теперь даже неопытный стрелок мог бы в него попасть.

Капитан, затаив дыхание, тоже наблюдал за охотой. «Пусть скорее стреляют!» — думал он. Чем больше расстояние, тем меньше у них шансов на успех. А двадцать метров — тоже немалое расстояние. Если выстрел окажется смертельным, дельфин успеет утонуть. «Они не догадываются об этом», — размышлял он. Пусть делают что хотят, больше он им не советчик. Если они добудут пищу, тем хуже…

— Стреляй! — сказал далматинец.

Стефан прицелился и дважды выстрелил. Дельфин тотчас же ушел под воду. Готовые наброситься на добычу, люди вскочили с мест, чтобы посмотреть, где дельфин вынырнет. Время словно остановилось. Никто не мог бы сказать, сколько минут или секунд прошло.

Но вот дельфин снова появился на поверхности, несколько раз нырнул, мелькнув белым брюхом…

— Греби! — крикнул далматинец.

До дельфина оставалось меньше двадцати метров. Он неподвижно покачивался на воде, его брюхо сверкало на солнце. Лодка стремительно двигалась, словно готовясь распороть животное своим острым носом.

Дельфин перевернулся в воде и снова лег на спину. Далматинец, смотревший через плечо вперед, сообразил, что лодка может пройти мимо, и опустил весло.

В этот миг дельфин начал тонуть. Когда лодка подошла к нему, он уже на полметра скрылся под водой. Пораженные этой неожиданностью, люди смотрели на него, еще не сознавая, что происходит. В следующее мгновение дельфин погрузился еще глубже, очертания его расплылись и он исчез в сверкающей на солнце воде.

— Что такое? — в недоумении воскликнул кто-то. — Куда он делся?

Все видели, как дельфин опускался все глубже и глубже, пока не исчез совсем. Но люди не верили своим глазам. Как могло это случиться? Он же был совсем рядом, под руками, его догнали, осталось только втащить в лодку. Почему же он исчез?

— Неужели не всплывет? — упавшим голосом спросил далматинец и повернул к капитану посеревшее, как у мертвеца, лицо.

— Не знаю, — равнодушно сказал капитан.

— То есть как, не знаешь?

— Да откуда мне знать! Говорят, что летом дельфины худеют. Потому-то и могут утонуть…

— Почему же ты раньше не сказал? — мрачно спросил далматинец. — Воды в рот набрал?

Капитан тоже нахмурился.

— Нечего орать! — резко сказал он. — Просто я не думал об этом… Если бы спросил, я, может, и вспомнил бы. А откуда мне знать, что у тебя на уме!..

Далматинец махнул рукой и с убитым видом опустился на скамейку.

Море стало совсем пустынным. Они снова остались одни, затерянные среди бескрайних просторов, подавленные неудачей, отчаявшиеся и полумертвые от усталости.

6

К полудню на небе так и не появилось ни облачка. Еще сильнее, чем накануне, алмазным блеском сверкало летнее солнце. Море под ним, казалось, замерло навеки, заснуло тяжелым сном, от которого нет пробуждения. Оно снова стало синим и неподвижным, как вечный ледник.

Люди, обессилев, сидели на скамейках и молчали. «Сейчас у всех на душе тяжело, — с горечью думал далматинец. — Мрак, безнадежность, уныние…» Они не сдались и будут до конца идти к цели, но уж без надежды, как осужденные. Еще мучительнее и тяжелее станут жажда и голод. Быстрее иссякнут последние силы, и через день-два никого уже не поднимешь с места.

«Надо что-то придумать, — озабоченно размышлял далматинец, — чтобы расшевелить их, встряхнуть, вывести из оцепенения. Но чем отвлечь их от мрачных, горестных дум? И небо и море пустынны, ни малейших признаков жизни. Не увидишь ни рыбы, ни птицы, ни даже медузы. Что же делать?..»

Внезапно его осенило. И как он до сих пор не догадался, если само море подсказывает выход!

Милутин радостно улыбнулся и начал медленно раздеваться.

Стефан с удивлением посмотрел на него.

— Ты что это? — пробурчал он. — Нашел время солнечные ванны принимать!

— Увидишь! — улыбнулся далматинец.

— Только этого нам не хватало, — мрачно проговорил Стефан, сплевывая за борт тягучий плевок.

Далматинец разделся догола, обнажив белое, атлетически сложенное тело, без лишней складки, без грамма лишнего жира. Под гладкой кожей упруго играли мускулы. Сейчас он казался сильным и молодым, будто годы не коснулись его здорового, крепкого тела. Когда он поднимался на нос лодки, все невольно залюбовались. От него веяло какой-то неиссякаемой энергией.

— Купаться будешь? — с интересом спросил печатник.

— Освежимся немножко!

Он ступил на борт и, сделав красивый затяжной прыжок, врезался головой в воду. Все с любопытством наблюдали за ним. Когда он вынырнул, глаза его сияли от удовольствия.

— Чудесная вода!

Он снова нырнул, затем стал плавать вокруг лодки с такой завидной легкостью, словно был огромной морской рыбой. Движения его были плавными, размеренными и сильными. Белое тело стремительно скользило под прозрачной водой, словно движимое мотором.

— Рыба есть? — шутливо спросил Вацлав.

Далматинец глубоко нырнул, проплыл под лодкой и вынырнул с другой стороны.

— Нет ни рыбы, ни черта, Вацлав! — крикнул он, поплавал еще немного и поднялся на лодку. Он выглядел посвежевшим, от мокрого тела веяло прохладой.

— Чья очередь? — весело спросил он.

Все молчали. Оказалось, что половина из них вообще не умеет плавать. Крыстану приходилось купаться, но на мелком месте, возле берега, и он едва держался на воде. Это темное, бездонное море вызывало в нем чувство страха. Казалось, стоит окунуться, как тотчас же камнем пойдешь на дно.

— Боишься? — улыбнулся далматинец.

— Страшновато! — откровенно признался Крыстан.

Милутин улыбнулся еще шире.

— Ладно, привяжем тебя! — сказал он. — Будем придерживать на веревке, пока не почувствуешь себя уверенно.

Крыстан озадаченно поскреб затылок. Далматинец купался голым, а он стеснялся товарищей. Ему всегда казалось, что к мужской наготе труднее привыкнуть, чем к женской. Пока он раздевался, Милутин приготовил веревку, а затем крепко обвязал его под мышками. Студент спрыгнул в воду и поплыл вокруг лодки. Веревка не понадобилась: он плавал довольно свободно. Студент наслаждался прохладой воды, приятно освежающей тело. Устав, подержался немного за борт и снова опустился в воду.

— Довольно! — сказал далматинец. — Хватит, а то устанешь.

За ним решил искупаться Вацлав. Привязали и его, но едва ослабили веревку, словак мгновенно, точно брошенный в море брус железа, пошел ко дну. Далматинец с силой дернул веревку, и Вацлав, как пробка, выскочил на поверхность. Мокрые волосы облепили ему лицо.

— Ух, как хорошо! — фыркая и отплевываясь, крикнул он. — Пускай!

Веревку снова отпустили, и Вацлав стал барахтаться, как щенок. Ему удалось самому продержаться на воде несколько мгновений. Вместе с искрящимися на солнце брызгами в воздух взлетал и его звонкий мальчишеский смех, радостный и возбужденный. Когда он снова стал тонуть, его опять подтянули на веревке.

— Эй, люди, а узел крепкий? — серьезно спросил он. — Если развяжется, утону, как утюг…

— Не бойся! — усмехнулся Милутин.

Веревку отпустили, и вода снова приняла Вацлава в свои прохладные объятия. Свежие, упругие струи словно нежными руками ласкали тело. Кровь быстрее побежала по жилам; вдруг словно спала разорванная серая пелена, все вокруг засверкало прежними красками, чудесно свежее и чистое. Он, кажется, просидел бы в воде до вечера, но далматинец был неумолим.

— Хватит, Вацлав! — крикнул он. — Вытаскиваем!

— Еще немного! — умолял Вацлав.

Ему дали поплавать еще несколько минут и втащили в лодку. Он глубоко дышал, глаза блестели.

— Жаль мне Чехословакию! — тихо промолвил он. — Жаль, что нет у нас моря!

— Скоро будет, — сказал студент.

Вацлав с недоумением повернул к нему свое порозовевшее лицо.

— Когда уничтожим границы, — пояснил студент, — все моря будут наши…

Последним купался печатник. Медленно, словно бы нехотя, он стянул с себя майку, и все невольно уставились на жилистое тело. Вся грудь и плечи были испещрены старыми зарубцевавшимися ранами. Шрамы были одинаковые и не круглые, какие остаются от нарывов, а узкие, с грубыми неровными краями, как от ударов ножом.

Когда он разделся совсем, обнажилось еще несколько таких же шрамов — на пояснице и даже на ногах. Все тело было исколото, словно служило мишенью.

Только Стефан знал, что означают эти шрамы, но и он видел их впервые. Лицо его помрачнело.

— Что это за чудо? — тихо и недоуменно спросил далматинец.

Печатник махнул рукой.

— Чудо природы!

— Вот именно, — сказал Стефан.

Всем почему-то было неловко расспрашивать. Далматинец обвязал печатника веревкой, и тот осторожно спустился в воду. Он немного умел плавать, и лишь время от времени его приходилось придерживать. Он плавал так, как плавают в речных заводях деревенские ребятишки — держа голову высоко над водой и сильно шлепая по воде ногами.

— Это штыковые раны! — сказал Стефан. — От солдатских штыков!

Лица людей болезненно исказились.

— Как же это случилось? — тихо спросил далматинец.

— Кололи, как чучело! — ответил Стефан. — И вот вам — остался жив!..

Печатник, расслышав слова Стефана, обернулся к товарищам.

— Живуч человек! — отозвался он.

— Но откуда это у него? — тихо спросил далматинец Стефана.

— Во время восстания, — ответил тот.

Печатник пробыл в воде дольше всех. Когда его втащили в лодку, он чувствовал себя изнуренным. Колени дрожали, давило тошнотное ощущение пустоты в желудке. «И тогда было такое же ощущение», — вспомнил он. Такой же металлический привкус во рту, словно сталь штыков впиталась в плоть и придала ей металлический запах.

Он старался не вспоминать о той ужасной ночи. Это было свыше сил. Руки сами тянулись вперед, и их пронизывали штыками. Люди хватались за лезвия и обрезали себе пальцы. Они знали, что смерть неминуема, но все еще пытались отвести холодную сталь, чтобы хоть на мгновение отдалить последний, смертельный удар.

Только Милка не защищалась. Она сама схватилась за штык и изо всей силы вонзила его себе в грудь. Милка, его родная сестра!

«Другой такой девушки не было среди повстанцев, — думал печатник. — Не было такой героини…»

Он слышал сотни страшных рассказов о восстании, но никто не рассказывал ничего подобного. Она оказалась мужественнее братьев и даже отца, который за отвагу получил в войну два золотых солдатских креста.

Ростом Милка немного не вышла, но была стройна и красива, с живыми, горящими глазами и темными, вьющимися волосами. Никто бы не сказал, что она родилась в деревне и все лето, не разгибаясь, работала в поле. Он не встречал более умной, чистой и гордой девушки.

Лучше всех она окончила Врачанскую гимназию, и сам директор вручил ей награду, хотя хорошо знал, что она коммунистка. Ею гордились комсомольцы гимназии, ее имя как магнит притягивало в подпольные кружки все новых и новых гимназистов.

— Кто-нибудь из вас слышал о Милке Кацарской?

Печатник сам удивился, как у него вырвался этот вопрос. Все взгляды обратились к нему. До сих пор друзья знали его только по имени; одному Стефану была известна его фамилия.

Печатник опустил голову и, немного помедлив, вдруг заговорил:

— Когда восстание было разгромлено, наш отряд начал отступать к югославской границе… Чтобы легче проскользнуть, разбились на небольшие группы. Мы пошли всей семьей — мой отец, двое братьев, сестра и я… Милка Кацарская и есть моя сестра. Такой героини еще не рождалось в нашем краю. Старший брат Христо работал чернорабочим в каменоломне. Младший — Йордан — учительствовал в нашей деревне… А отец был путевым обходчиком. Когда его уволили, он упаковал оба золотых солдатских креста и отправил бандеролью министру железных дорог. Он был простой крестьянин, но ни перед кем не гнул спины — ни перед своими, ни перед чужими. Когда нас разбили, он не хотел уходить с позиции. Он хотел остаться там и умереть с винтовкой в руках… И, пожалуй, так было бы лучше…

Печатник на мгновение умолк, лицо его потемнело и вытянулось.

— У нас было три винтовки и пистолет, — продолжал он изменившимся голосом. — Из винтовок стреляли отец и братья; все они служили в армии. Пистолет дали сестре… А мне достался всего лишь солдатский штык… Было еще у нас по десятку патронов на винтовку и несколько для пистолета. Мы знали, что если придется отстреливаться, то с таким вооружением не выстоять и часа.

— Наверно, вас кто-нибудь предал, — со злобой заметил Стефан.

— Не думаю, — покачал головой печатник. — Мы передвигались только ночью и по пути никого не встречали… Открыли нас днем, в одной рощице, и окружили со всех сторон… Их было много, целая рота, но мы держались часа три… Отец уложил двоих, двоих тяжело ранил учитель, одного застрелил старший брат… Когда наши патроны кончились, они двинулись на нас. Только у сестры в пистолете оставался один патрон — она приберегла его для себя… Но Йордан выхватил у нее пистолет и зашвырнул в кусты.

«Не надо! — сказал он сквозь слезы. — Ты девушка, тебя могут пощадить».

Сестра тоже расплакалась и, не обращая внимания на пули, встала во весь рост и пошла разыскивать пистолет. По ней сразу открыли стрельбу. Тогда брат поднялся и крикнул во весь голос:

«Сдаемся!»

Лицо печатника померкло, голос осекся.

— Нас взяли и повели в ближайшую деревню, — продолжал он немного погодя. — Ротой командовал поручик Йорданов, сын генерала Йорданова. Вы, наверное, слышали о нем — видный придворный, с ним считались. Военный министр и тот слегка сгибается, когда заговаривает с ним на парадах. Сынок пользовался папашиным положением и сам держался по-генеральски… Красивый парень в щегольской форме, он курил сигарету за сигаретой, говорил мало и с пренебрежением. Когда нас привели к нему в комнату, он сидел на кушетке с коротким хлыстиком в руках. Как сейчас вижу его без мундира, в расстегнутой на груди рубашке… Гладко выбритое, немного по-женски красивое лицо. Если б не офицерская форма, он выглядел бы пухленьким и кругленьким барчуком.

Поручик умел владеть собой. Мельком взглянув на нас, он спросил:

«Ваши имена?»

Мы назвали себя. Он удивленно поднял голову и посмотрел на нас.

«Родственники?»

«Это мои сыновья и дочь!» — сказал наш старик.

«Любопытно! — с иронией процедил поручик. — Семейный коммунизм!.. Оч-чень любопытно!»

Он уже с некоторым интересом оглядел нас и остановился взглядом на сестре.

«Сколько вам лет?» — спросил он ее.

«Девятнадцать!»

«Ходили бы лучше по посиделкам, да тешились с парнями, — сказал он. — Они бы вас приласкали!»

«Как бы вас не приласкали», — холодно ответила сестра.

«Вот как? — нахмурившись, промолвил поручик, немного помолчал, а потом спросил: — Кто убил солдат?»

«Я!» — ответил отец.

«Неплохо! — сказал поручик. — Пятерых десятью выстрелами».

«Девятью!» — поправил мой брат, учитель.

«Один убитый был из ваших! — презрительно заметил поручик. — Избавил меня от хлопот!»

«Этот грех нам бог простит!» — сказал отец.

«Ты веришь в бога?»

«Нет!» — отрезал отец.

Но он солгал. Я знал наверняка, что он верит в бога. Просто тогда ему было стыдно иметь одного бога с ними.

«Где ты научился так хорошо стрелять?» — спросил поручик.

«Участвовал в войнах, — ответил наш старик. — Получил два золотых солдатских креста!»

Поручик помрачнел.

«Позор! — гневно сказал он. — Герой войн — и предатель!.. Мне стыдно глядеть на тебя!»

«И мне стыдно глядеть на тебя! — спокойно сказал старик. — Пока мы проливали кровь и гнили по окопам, твой отец грелся во дворце и лизал царю пятки!»

Впервые глаза поручика сверкнули ненавистью. Но он тотчас взял себя в руки и сказал с натянутой презрительной усмешкой:

«Вы смелые люди! А нам нужны смелые и сильные люди! Мы умеем их ценить!»

«Вам нужны подлецы! — сказал мой младший брат. — Подлецы и холуи! Что осталось бы от вашей силы, если б некому было лизать вам сапоги?»

«Сейчас мы говорим как люди, по-хорошему!» — недовольно заметил офицер.

«А откуда вам взять смелых и сильных людей? — взволнованно продолжал брат. — Стоит кому-нибудь поднять голову, как вы тотчас же втаптываете его в грязь… Люди около вас мельчают и мельчают!»

Поручик нервно взмахнул хлыстиком.

«Брат! — сказала сестра. — Не унижай себя, не спорь с ним!»

Офицер снова поглядел на нее. Лицо у него разгладилось, он лизнул кончиком языка свои не по-мужски красные губы.

«Ты хорошенькая!.. — обронил он. — И, надо полагать, не девственница… Насколько я знаю, вы пренебрегаете такими буржуазными предрассудками!»

Сестра побледнела, но ничего не ответила.

«Ведь вы за свободную любовь, не так ли? — презрительно продолжал он. — За свободные сношения?»

«Мерзавец!» — грубо оборвала его сестра.

Поручик нагло разглядывал ее, слегка помахивая хлыстиком.

«Ты там, наверное, спала со всеми подряд! — сказал он. — Выбрать одного — это, по-вашему, значит нарушить равенство!»

«Ты играешь со смертью!» — сказал мой младший брат.

«Неужели? — с издевкой рассмеялся поручик. — А не наоборот?»

«Нас трое здоровых мужчин! — сказал брат. — Если разом набросимся, — задушим, И пикнуть не успеешь!»

«А охрана?..»

«Не пикнешь!» — повторил брат.

Офицер продолжал разглядывать сестру. Видно было, что он ничуть нас не боится.

«А может быть, я и ошибаюсь! — сказал он. — Возможно, что коммунизм еще не отравил тебя до конца?..»

Сестра еле заметно усмехнулась.

«До конца! — сказала она. — Дальше некуда…»

«Есть у тебя кто-нибудь?»

«Я умру чистой! — сказала она. — Этого у меня никто не отнимет…»

«Ну, а если я отдам тебя солдатам? — сказал поручик. — Они славно постарались сегодня… заслуживают такой награды!»

Он сказал это твердым, ледяным тоном. Мы похолодели и не смогли вымолвить ни слова. Отец молчал как в воду опущенный, замолчал и брат учитель. Казалось, его разом лишили всех сил и он потерялся.

«Все зависит от меня! — сказал поручик. — Только от меня, и ни от кого другого! Запомните это хорошенько!»

Он встал, подошел к окну и выглянул наружу. Ночь была лунная, и листва на деревьях серебрилась. Жизнь за окном показалась мне такой далекой, недостижимой и забытой, словно прошли века с тех пор, как мы, покинув ее, оказались в каком-то ином, потустороннем мире.

Офицер молча смотрел в окно. Очевидно, он усиленно размышлял, потому что лицо его стало сосредоточенным. И мы молчали, бессмысленно глядя на его высокие лаковые сапоги. Сейчас уже никто и не думал набрасываться на него. Нам оставалось только ждать. Мы знали, что он решает нашу судьбу. Тогда-то я и понял впервые, какой страшной силой обладает тот человек, в руках которого твоя жизнь.

Наконец поручик обернулся и окинул нас безразличным взглядом.

«Могу расстрелять вас сегодня же ночью! — сухо сказал он. — Без суда и следствия!.. Могу предать военному суду! Могу и отпустить… Все зависит только от меня!..»

«Не отпустишь! — сказал старший брат. — Если отпустишь, погоны сорвут!..»

«Мои погоны, — сказал офицер, — может снять только царь… Никто другой — только царь!..»

«Не говори с ним!» — мрачно сказал учитель.

«А нам и не о чем больше говорить, — сказал офицер. — Вот что я предлагаю. Девчонка останется со мной… Понятно?..»

«Задушим!» — пробормотал сквозь зубы учитель.

«Молчи, дурак! — резко и грубо прикрикнул на него офицер. — Когда говорю — слушай! Если она согласится, отпущу троих из вас, и первым делом, конечно, девчонку!»

Он мельком оглядел нас.

«И тебя!» — сказал он, указав на меня хлыстиком.

«И тебя!» — показал он на старшего брата.

Наступила немая, страшная тишина.

«А вас двоих, — добавил он, — предам военному суду… Не знаю, сколько вам дадут… Если дело затянется, возможно, спасетесь от пули!»

Сестра обернулась и посмотрела на меня. В ее испуганных глазах стояли слезы, и я понял, что в ту минуту она боялась не за себя, а за меня.

Поручик снова присел на кушетку.

«Я буду до конца откровенен с вами! — сказал он, нахмурившись. — Если бы не ваша сила, я, быть может, и пожалел бы вас… Но вы и сильные и смелые! Только безумец может отпустить таких врагов на свободу… Кто гарантирует, что завтра же вы не пустите мне пулю в лоб? Можете вы сейчас обещать это?»

Мы молчали.

«Вот видите, — мрачно сказал он. — Прежде чем отпустить, надо лишить вас силы! Это ясно, как дважды два!»

«Никто не может лишить нас силы!» — сказал учитель.

«Тебя я не спрашиваю! — презрительно бросил офицер. — Я спрашиваю твою сестру!»

«Напрасно! — глухо промолвила сестра. — Мы вместе пошли на смерть… Вместе мы и умрем!»

Она говорила тихо, но голос ее звенел у меня в ушах. Откуда в ней такая сила? Мой младший брат улыбнулся, лицо у него прояснилось. Другой брат глубоко вздохнул и поднял голову. Отец скорбно молчал и смотрел на меня. Тогда я не разглядел, не понял его взгляда. Понял его лишь много дней спустя. И сейчас его глаза передо мною. Сердце разрывается, как вспомню. Искусал бы себе руки с горя…

Печатник вдруг умолк. Лицо его стало совсем темным. Мелкие старческие морщинки легли вокруг глаз.

Все в лодке безмолвствовали.

Стефан сидел, словно изваяние, губы его скривились от страшной, леденящей ненависти. Почтовый чиновник побелел и понурил голову. Капитан насупился и смущенно перебирал пальцами. Только во взгляде Ставроса проскальзывало плохо скрытое мрачное злорадство.

— Я тоже испытал такое! — тихо промолвил далматинец.

Печатник вздрогнул и поднял голову.

— Вацлав, ты понимаешь? — спросил он.

— Все понимаю! — вполголоса ответил Вацлав.

Теперь, если бы даже и ветер поднялся, никто, кажется, не обратил бы на это внимания. Люди в лодке забыли про море, про облака, про далекие берега, забыли и самих себя.

— После полуночи нас повели на расстрел, — так же внезапно, как и умолк, снова заговорил печатник. — Взвод солдат во главе с поручиком Йордановым. Мы прошли через деревню, такую безлюдную и немую, словно в ней не было ни души. Ни собачьего лая, ни огонька в окне — только луна жутко блестела на солдатских касках. Не успели мы отойти от деревни, как поручик остановил колонну. Мы в ужасе переглянулись: неужели пришли к своей могиле? Поручик подозвал взводного унтер-офицера и сухо приказал:

«Раздень девчонку!»

Унтер-офицер в недоумении поглядел на него.

«Раздень девчонку! — грубо заорал поручик. — Болгарского языка не понимаешь?»

Унтер-офицер разорвал на сестре одежду, и она осталась совсем нагая среди нас и солдат. Поручик Йорданов скомандовал, и колонна снова двинулась вперед. Луна безжалостно светила, заливая все вокруг мертвенной белизной. Я старался не глядеть на сестру, которая с окаменевшим лицом шла рядом с нами, неподвижно глядя перед собой. Я видел отчаяние на лице отца, слезы в глазах младшего брата, тяжелую походку подкошенного горем старшего брата и тоже плакал.

Плечи у меня вздрагивали, я спотыкался на каждом шагу и еле волочил ноги. Я чувствовал, что солдаты все плотнее обступают нас; все ближе становится их прерывистое дыхание, сопение, судорожные, сухие глотки в горле. В те ужасные минуты мне казалось, что мы окружены не людьми, а хищниками, которые, как шакалы, урчат и щелкают зубами, готовые в любой миг остервенело наброситься на сестру.

Строй нарушился, тяжелые сапоги беспорядочно топали по твердой земле, солдаты шли не в ногу. Они молчали, и мы двигались, как бездушная темная волна. Впереди всех бесшумно шагала к свежевыкопанной могиле наша сестра. Она была белее снега. Я видел, как дрожат ее плечи, но понимал, что дрожит она не от страха, а от стыда перед своим старым отцом и братьями. Стыд подгонял ее, и она спешила, словно стараясь обогнать нас на пути к близкой смерти. А вместе с нею спешила, едва переводя дух, и темная свора солдат.

«Сестренка! — глухо выдавил сквозь слезы мой брат учитель. — Выше голову, сестренка!..»

Она ничего не ответила.

«Сестренка, никто не в силах унизить нас! — тихо продолжал он. — Пойми, никто… никто!»

Но она молчала.

«Если коммунист даст унизить себя, он перестает быть коммунистом! — говорил срывающимся голосом брат. — Вот почему поручик и задумал все это, пойми!»

«Поняла!» — сказала сестра сквозь зубы.

Я снова посмотрел на нее. Она подняла голову, ступала увереннее и тверже. В этот миг она показалась мне необыкновенной красавицей, какую и во сне не увидишь. И мне уже не было стыдно глядеть на нее. Я гордился ею и втайне немного гордился даже собою. «Ведь это моя сестра, — думал я, — моя родная сестра! Ее плоть — моя плоть, ее кровь — моя кровь, ее душа — моя душа. И она и мы, братья, — ветви одного дерева, мы единое целое, которого никому не нарушить».

«Стой!» — скомандовал поручик.

Мы пришли. Перед нами зияла большая черная яма — наша общая могила. Земля, тощая и глинистая, ощерилась зловещими крупными комьями, белыми под светом луны.

«Отступить на десять шагов!» — скомандовал офицер солдатам.

Солдаты отошли. Поручик приблизился, оглядел нас с мрачным видом. Лицо его было бледно, губы плотно сжаты. Теперь он уже не казался таким сильным и уверенным, как там, у себя в комнате. Голос его звучал приглушенно.

«Еще раз повторяю мое предложение! — скороговоркой сказал он. — Клянусь, что сдержу свое обещание!»

«Пошел прочь, собака! — крикнула сестра. — Лучше брось меня солдатам!..»

Он упорно глядел на нее, но она даже не пыталась отвернуться.

«Хорошо! — сказал офицер. — Вы сами решили свою участь!»

Нас поставили на краю ямы. Поручик резко скомандовал, и солдаты примкнули штыки. Только тогда мы поняли страшный замысел — умертвить нас не пулями, а холодными лезвиями штыков.

Унтер-офицер стоял с краю шеренги. Лицо его потемнело от волнения. Прямо перед собой я видел широко открытые, испуганные глаза солдат. Винтовки дрожали у них в руках. Они смотрели на нас — на маленькую кучку людей, которые, взявшись за руки, с поднятыми головами стояли на краю могилы; они смотрели на голую девушку, которая не боялась и не стыдилась их; они видели наши сжатые губы и устремленные на них глаза. Может быть, только в тот миг они и поняли, как мы сильны, как велико и бессмертно наше дело. И может быть, впервые подумали, что когда-нибудь им придется держать за нас ответ перед народом. Из волчьей стаи они превратились в овечье стадо. Единственное, что их еще сплачивало, — страшная, освященная веками воля командира.

Поручик Йорданов стоял в нескольких шагах от солдат и курил. Вспыхивал огонек сигареты, поблескивали в ярком лунном свете лаковые офицерские сапоги. Может быть, он ждал от нас какого-нибудь последнего слова? Или просто хотел продлить наши предсмертные муки?

«Да здравствует советская Болгария!» — крикнул мой брат учитель.

«Коли!» — отрывисто приказал поручик.

Лес штыков двинулся на нас. Они подходили все ближе и ближе, блеск металла становился ослепительнее и ужаснее, но я все еще не мог поверить, что это конец: так сильно было во мне желание жить. И только когда первый штык вонзился мне в грудь, я понял, что все кончено…

Печатник горестно покачал головой, поглядел на своих спутников и продолжал совсем тихо:

— Не буду вам рассказывать, как я очнулся в могиле, засыпанный землей… Того, кто пережил такой ужас и не сошел с ума, уже ничем не запугать… Когда я выкарабкался наружу, у меня еще оставались силы… Я был молод и, как оказалось после, потерял не очень много крови… На мне была узкая, плотно прилегавшая к телу охотничья курточка из оленьей кожи… Крепкая дубленая кожа смягчила удары, поэтому ни один штык не вошел глубоко и чудом не задел ни одной жизненной артерии. Кроме того, туго застегнутая куртка задержала кровотечение. Только пройдя несколько сот метров, я почувствовал, что из ран хлынула кровь. На пути мне попалась горная речка, не широкая, но быстрая и глубокая… Я падал и вставал, я разбил зубы о скользкие речные камни, но все же выбрался на берег… Силы мои совсем иссякли: идти я уже не мог, пришлось ползти… Так я полз несколько часов, пока наконец не потерял сознание… Меня подобрал один наш товарищ из деревни, привел к себе домой, ходил за мной, пока я не выздоровел… Впрочем, это тоже целая история, о ней я расскажу вам как-нибудь в другой раз.

Печатник умолк. Все в лодке словно замерли, никто не шевельнулся, не поднял головы. Неподвижна и нема была и синяя ширь вокруг, гладкая и блестящая, как зеркало. Море будто уснуло навеки, будто навеки смирилась неукротимая стихия.

В мертвенной неподвижности знойного летнего дня только сердца людей были живы, только они любили и ненавидели, разочаровывались и снова преисполнялись неугасимыми надеждами…

Сердца, которые умирают последними.

7

В ту ночь никто не мог заснуть. Лишь прикорнувший у мотора Ставрос чутко, как кошка, дремал, готовый вскочить при малейшим шорохе. Странная нервозность охватила всех. Казалось, лодка заплыла в какое-то безбрежное, наэлектризованное пространство и вот-вот полыхнет гигантская ослепительная молния.

Никому не давала заснуть безотчетная тревога.

Не слышно и не видно было моря. Словно превратившись в бескрайнюю массу густой, застывающей лавы, оно не выдавало себя ни шумом, ни веянием ветерка, ни всплеском волны. И лодка застыла на месте.

Стало так жарко и душно, будто эта остывающая лава исходила последним, самым губительным жаром.

Уже совсем стемнело. Час назад низко на западе зажглась вечерняя звезда, крупная и яркая, как сигнальный огонь затерявшегося в море корабля. Едва она спустилась к горизонту, как по воде пролегла тоненькая лучистая дорожка, оттенившая кусочек невидимого ранее горизонта. Затем звезда исчезла за кромкой моря, небо слилось с водой, и полный мрак плотно обступил лодку.

Изможденные люди валялись на дне лодки и на скамейках, обливаясь потом, отнимающим у тела последнюю влагу.

Одному только далматинцу пришлось в своей жизни испытать столь изнурительную ночную духоту. Это было далеко на юге, когда он плыл на торговом пароходе к восточному берегу Африки, в Могадишо. Была середина сентября, и днем и ночью стояла невыносимая жара, особенно тяжкая при переходе через Красное море. Днем Милутин глаз не мог оторвать от призрачных африканских гор — красноватых, мертвых, без единого зеленого стебля. Никогда до тех пор не встречал он таких жутких, безлюдных гор, такого нагромождения скал и осыпей, стеной поднимающихся от самого берега. Ни зыби на море, ни ветерка в воздухе. С острых гребней гор по склонам и голым каменистым долинам волнами расплывался раскаленный, словно из жаровни, воздух, опалявший все живое. Но внизу, в теплом море, кипела жизнь. В воздухе, над водой, серебряными стрелами проносились летучие рыбы, в кильватере мелькали острые плавники акул. Иногда попадались целые стаи дельфинов, которые мчались, как торпеды, перед рассекающим воду острым носом корабля. Милутин часами стоял на палубе и не мог насмотреться на эти безжизненные берега. В нем проснулась морская душа его прадедов, исходивших на своих утлых корабликах все южные моря.

Ночью становилось невмоготу. Он спал голым, но каждые полчаса просыпался весь в поту, словно вышел из воды. Узкая полоска моря, сжатого по бокам бесконечными песчаными пустынями, превратилась в парную, а каюта — в сущую печь. Все выбрались спать на палубу, но легче не стало, — люди и здесь покрывались противным, липким потом. Чтобы освежиться и убить время, они пили виски с ледяной водой и, лежа на спине, тихо разговаривали, глядя та крупные звезды, рассыпанные по черному ночному небу. И все же те ночи не были так страшны, как эта проклятая ночь…

Тогда достаточно было протянуть руку — и пальцы обхватывали холодное, тонкое стекло стакана. До чего приятно в душную ночь прикоснуться рукой к холодному стакану! Куда приятнее, чем к теплому женскому телу в морозную зимнюю ночь. Стакан всегда был под рукой. И бутылка была рядом, и чистый кувшин с водой, в котором плавали кусочки льда. Осушив стакан, он наливал в него на один-два пальца виски и доливал водой. Иногда из кувшина проскальзывал кусочек льда, и, пока он пил, льдинка стучала о зубы и ее приходилось отталкивать кончиком языка…

Далматинец тяжело вздохнул. С другого конца лодки ему ответил еле слышным вздохом капитан.

Да, капитану тоже было нелегко в эту тягостную ночь. Накануне он выкурил две сигареты из трех, оставшихся в измятой коробке. Он не подумал о завтрашнем дне, словно с восходом солнца должна была прийти неизбежная развязка — гибель или спасение. Третью он взял сейчас машинально, забыв, что она последняя, и, рассеянно выкурив, небрежно швырнул окурок за борт.

Пара глаз жадно скользнула по отлогой траектории огненной точки. Коснувшись воды, окурок угас — все было кончено.

«Вот сволочь! — со злобой подумал Стефан. — Жалкая, гнусная скотина!»

Уже несколько минут он, затаив дыхание, следил за слабым огоньком на корме. Сильнее, чем жажда, сильнее, чем гложущий внутренности голод, его терзал мерцающий во мраке огонек сигареты, то вспыхивающий, когда капитан затягивался, то меркнущий, когда тот вынимал сигарету изо рта. Стефан жадно следил за каждым движением капитана и время от времени глубоко втягивал воздух. Когда до него доносился слабый аромат табака, ему до дурноты хотелось броситься и вырвать сигарету из рук капитана. Хотелось затянуться хоть разок, но так, чтобы в ушах зашумело и звезды завертелись в глазах, чтобы желудок свело судорогой, как от удара ножом…

Эта его страсть не была давней. Он начал курить лишь с тех пор, как поступил на табачный склад. За все два года работы на складе он не помнил дня, когда бы пришел сытым. В то время в санатории медленно угасал от туберкулеза его брат и почти все деньги уходили на содержание больного. Приходя натощак на работу, Стефан сразу же окунался в крепкий дурманящий аромат табака, заполнявший большое, полупустое помещение склада. Сначала ему становилось дурно, и казалось, что вот-вот стошнит. Голодный желудок сводило, он словно сопротивлялся, судорожно стараясь вытолкнуть из себя тяжелый запах. Стефан чувствовал, как с каждым днем где-то внутри все растет и туже затягивается мертвый узел, который давит и горчит, как ядовитый ком.

Так было только вначале. Вскоре табачный запах пропитал все поры его тела и проник даже в душу, отбросив бурую тень на мысли и чувства. Стефан весь, насквозь, пропитался этим запахом — так же как белые стены склада, грязный пол и синие, заношенные фартуки работниц. Он уже не мог жить без этого запаха. Сигареты стали ему дороже хлеба.

Из-за их сизого дымка однажды в жизни Стефан даже унизился перед своими врагами. Всего однажды, и никогда больше, он потянулся за чужой сигаретой, обхватил ее своими огрубевшими пальцами и почти незаметным движением погладил нежную бумагу. Погладил, а затем, придержав губами, коснулся кончиком языка, чтобы ощутить слабый горьковатый вкус. И сразу в комнате словно стало светлее, а на душе спокойнее.

Когда тот небрежно чиркнул спичкой, Стефан склонился, прикурил и всей грудью вдохнул в себя дым.

За день до этого, во время уличной демонстрации, его арестовали. Это было не впервые. Стефан почти каждый раз попадался в руки полиции. Другие умели пользоваться моментом и, когда полицейские с прикладами и дубинками набрасывались на демонстрантов; разбегались во все стороны. А Стефан считал такое бегство позорным. Он не вертелся, как другие, возле условленного места, а становился на углу и с презрением смотрел, как остальные демонстранты, будто не замечая его, с пожелтелыми лицами обреченных проходят мимо, как они, тщетно прикидываясь равнодушными прохожими, сжимают под мышкой купленный для отвода глаз хлеб или пучок салата… Стефан давно понял, что все эти уловки — жалкая игра.

Мимо него проходили не только товарищи, но и полицейские шпики. И те и другие хорошо знали друг друга, и бессмысленно было играть в прятки. Они даже не выслеживали друг друга, а просто выжидали — одни с остервенением, другие настороженно, — когда это начнется. И едва только с уличной трибуны раздавался голос оратора, полицейские, как спущенные с цепи собаки, набрасывались на демонстрантов, стараясь схватить наиболее активных.

Стефан в таких случаях не убегал. Он закуривал сигарету и спокойным, размеренным шагом шел навстречу полицейским. Первое время эта хитрость сходила с рук — полицейские считали, что виновный не станет прогуливаться у них на глазах, а убежит. Но вскоре они приметили Стефана, и ему уже не удавалось ускользнуть, он неизменно попадал в участок.

В тот раз, в отличие от предыдущих, его тщательно обыскали и заперли в отдельную камеру, не оставив ни денег, ни табаку. Камера была тесная, с голыми стенами и цементным полом. В одном углу валялась охапка вонючей соломы. Кроме Стефана, там был всего один арестант — оборванный пожилой цыган, который сам не понимал, за что его взяли. Наверное, попался в драке, потому что на его стриженой голове зияла глубокая, залепленная табаком и грязной паутиной, гниющая рана от удара чем-то острым. Рана невыносимо болела, и цыган, с помутневшими глазами, непрестанно шагал по тесной камере и стонал. Ему тоже было нечего курить. Стефан обшарил все помещение, но нигде не нашел и окурка.

За целые сутки никто о них не вспомнил. С каждым часом арестантам все сильнее, до сухоты в горле, хотелось курить. Им не дали ни пищи, ни воды — ничего! Рана у цыгана воспалилась, красное пятно на голове разрасталось, — начиналось заражение. Он уже не мог ходить и тихо стонал, лежа в углу, на грязной соломе.

Стефана вызвали только через день и повели к полицейскому следователю. Войдя в комнату, Стефан прежде всего почувствовал острый запах табачного дыма. Следователь, с виду усталый и нервный, сидел за неказистым письменным столом. Пепельница перед ним была забита окурками, а рядом с чернильницей лежала большая, на сто штук, распечатанная коробка сигарет. Она была уже наполовину пуста, а оставшиеся сигареты валялись в ней как попало, словно их брали горстями.

На миг Стефан забыл обо всем на свете: он не мог оторвать глаз от сигарет, белых и гладких, с хорошим, золотистым табаком.

«Ну, Костов, как договоримся С вами, по-хорошему или по-плохому?»

Стефан вздрогнул и поглядел на следователя. Он не ожидал увидеть перед собой такого внешне измученного голодом и нуждой человека — худого, скверно выбритого, с короткими, всклокоченными волосами. Потертый пиджак, засаленный, мятый галстук, ветхие нарукавники — да и вся внешность следователя говорила, что это просто бедный, трудолюбивый чиновник, который с трудом кормит огромную семью.

«Господин следователь, — хмуро сказал Стефан, — внизу, в камере, человек умирает от заражения крови».

«Какой человек?»

«Один цыган…»

«Цыган? — удивился следователь. — У меня нет цыган!»

«Я уже двадцать два часа отсидел вместе с ним, — сказал Стефан. — Он ранен в голову веслом».

Следователь забеспокоился и начал звонить по телефонам. Вскоре он дозвонился до дежурного старшего полицейского. Голос следователя мгновенно изменился — зазвучал грубо, резко, властно. Стефан с удивлением прислушивался к разговору. Неужели это тот же самый человек с засаленным галстуком и старыми нарукавниками?

«Отведите его немедленно в больницу! — сухо распорядился следователь. — И доложите мне, что с ним!»

Он положил трубку, устало провел рукой по лицу и сказал извиняющимся тоном, словно заставил ждать своего лучшего друга:

«Что за идиотство! Говорят, какой-то поп ударил его!»

Заметив наконец, куда устремлен застывший взгляд арестанта, следователь сказал небрежно:

«Можете закурить! Курите!»

Стефан вздрогнул и машинально протянул руку. И только когда едкий табачный дым опалил горло, он понял, что совершил ошибку.

«Мне кажется, что мы договоримся по-хорошему?» — спросил следователь, пристально глядя на него своими маленькими глазками.

Стефан тяжело вздохнул и придавил сигарету в пепельнице.

«А мне кажется, что мы никак не договоримся!» — сказал он.

Следователь промолчал. На мгновение он словно забыл, что не один в комнате, и лицо его снова стало усталым и нервным. Он сидел неподвижно, как изваяние, уставившись в какую-то точку на полу, его ржавые веки были опущены, а мысли, видимо, витали где-то далеко.

За окном пригревало позднее послеобеденное солнце, по мостовой громыхала железом двуколка, тысячи пылинок кружились в затхлом, застоявшемся воздухе. Внезапно жизнь показалась Стефану лишенной капли разумного смысла и такой жалкой и ничтожной, что он даже содрогнулся.

«Значит, нет?» — спросил следователь.

Он, очевидно, сам не слышал своих слов, все еще думая о чем-то другом, но пытаясь ухватить нить оборванного на полуслове разговора.

«Нет!» — твердо заявил Стефан.

Следователь снова посмотрел на него, — молча, но на этот раз уже сосредоточенно. Пепел от его сигареты упал на стол, но не рассыпался.

«Табак-то плохой», — подумал Стефан.

«Вы были в Управлении полиции?» — спросил следователь.

«Нет», — сказал Стефан.

«Придется отправить вас туда, — сказал следователь и вздохнул. — У вас дубовая голова! Мне с вами не справиться!»

Он сдул со стола пепел, потер руки и сказал с отвращением:

«С меня хватит и цыган!»

«Когда-нибудь вас уволят!» — сказал Стефан.

«Да, знаю!» — кивнув, согласился следователь.

У него, видимо, появилась какая-то мысль. Он опять поглядел на арестанта.

«А вам, по правде говоря, я завидую! — нехотя признался он. — Там вас отлупят как следует, можете не сомневаться… И все-таки я вам завидую…»

Он говорил с такой искренностью, что Стефан растерялся и не знал, что ответить.

«Не удивляйтесь, это так! — продолжал следователь. — Каждый из вас воображает, что вращает какое-то большое колесо. От этого колеса вертится другое, от другого — третье, и в конце концов какая-то громадная машина запускается и движется вперед… Разумеется, это страшная глупость, сущее перпетуум мобиле, глупости… Но самое главное, что вы вертите это дьявольское колесо с верой в какую-то цель. А я верчу холостое колесо и, зная, что напрасно стараюсь, все же верчу. Вы понимаете, что я хочу сказать?»

«Догадываюсь», — сказал Стефан, наморщив лоб.

«Вы женаты?» — спросил следователь.

«Нет…»

«И не женитесь, — серьезно сказал следователь, словно напутствуя родного племянника. — Женитьба — вершина страшной пирамиды из человеческих глупостей. Спрашивается, почему вам не терпится устраивать революцию? Лучше боритесь за то, чтобы люди не женились…»

Стефан усмехнулся.

«Не смейтесь, я говорю серьезно», — сказал следователь.

«Я подумал, что сегодня вы, наверно, поругались с женой…»

«Нет, не ругался! — возразил следователь, покачав головой. — Я уже не ругаюсь с ней. Я не так глуп. Только глупцы, вроде вас, могут ругаться со своими женами… И вы, товарищ революционер, когда-нибудь наверняка поймете, какой кошмар для человечества страшнее — кошмар голода или кошмар брачного сожительства…»

«Я вам не завидую! — сказал Стефан. — Ничуть не завидую!»

Но следователь, казалось, не слышал его.

«Вы еще поймете!» — мрачно повторил он.

На том и кончился их разговор. В тот же вечер в камеру явился полицейский, чтобы перевести Стефана в Управление полиции.

Темнело, и на пожелтевшем небе уже выделялись огни фонарей. Был субботний вечер, по улицам шли толпы людей, и все оборачивались, глядя вслед полицейскому и Стефану. Люди не знали, что совершил этот невысокий хмурый юноша, и даже не глядели ему в лицо. Но они видели его поношенную, не по росту одежду, рваные башмаки, видели шедшего за ним полицейского с винтовкой наперевес. Они были свободны, а у него отняли свободу, — это было самое страшное! Стефан читал в глазах одних сочувствие, в глазах других — затаенные улыбки. Он не понимал, что это не злорадство, а простая радость людей, которые свободны и могут идти куда им захочется.

Скоро совсем стемнело. Свет фонарей стал заметно ярче. Деревья отбрасывали на мостовую огромные черные тени, чуть заметно трепетавшие, когда по ветвям пробегал легкий вечерний ветерок. В теплом воздухе стоял густой аромат только что расцветших лип. По улицам стайками сновали девушки в легких блузках и коротеньких плиссированных юбочках, радостные, довольные тем, что завтра воскресенье и не надо идти ни в университет, ни в душные канцелярии. Расстегнутые воротнички открывали гладкие нежные шеи, ритмично постукивали каблучки, задорно поблескивали в сумраке темные глаза. Беспечные молодые люди в рубашках с короткими рукавами вели девушек под руки, заглядывали им в лица, прислушиваясь к игривому, звонкому смеху.

Люди брали от жизни свое, и лишь один из них мрачно шагал перед острым штыком полицейского. Он давно забыл, что каждую неделю, в субботний вечер, наступает долгожданное время маленьких человеческих радостей. Что у каждого на этот вечер свои планы, подсказанные еще и кошельком. Одни пойдут на улицу Позитано, где в изысканных «корчмах» подают южные вина и жаренных в масле цыплят; другие предпочтут пивные со знаменитым шуменским пивом и оркестром, третьи — ресторан «Алказар» с сербскими шансонетками или «Батемберг», где собираются художники и артисты.

Все эти заведения были сейчас полны людей — и большие кафе, и кабачки, и ресторанчики с узкими, низкими балкончиками, и кондитерские, и харчевни, и оперетты, и танцплощадки, и парки, и большие дешевые пивные. Каждый уже нашел свою маленькую радость.

Стефану был неведом этот мир. Он ничего не знал, кроме тяжелого труда, голода и повседневной жестокой борьбы с властью капиталистов.

Шагая сейчас по улицам, он исподлобья смотрел на людской поток. Хотелось есть. Все тело зудело после ночевки в грязной камере. Обросший, помятый, грязный, невыспавшийся, он чувствовал себя несчастным. В ушах еще звучал нелепый разговор со следователем, и было досадно за свой промах с сигаретой.

Взбудораженный и настороженный, он почему-то острее обычного примечал все то, что прежде обходил с презрением. Он смотрел на оголенные шеи девушек, на их нежные пальцы, видел блеск в их глазах, видел оживленные возбуждением лица мужчин, их тщательно отутюженные брюки, начищенные ботинки, аккуратно повязанные галстуки… Он знал, что одни из этих мужчин спешат в тенистые аллеи парка, другие — к столу, где их ждут бокалы и обильное угощение…

В тот вечер ничто не ускользало от его взгляда.

Он шагал перед штыком, смотрел по сторонам и размышлял. И вдруг ему пришло в голову, что он живет какой-то необычной, полной нечеловеческого напряжения, нереальной, жуткой жизнью, которая сейчас, как звезды, далека от жизни простых людей; что ему недоступны простые радости, что он никогда не чувствовал вкуса жизни, не ощущал человеческого тепла, хотя бы ничтожного, как прикосновение пальцев. Он обречен на лишения, его удел — терпеть и шагать все вперед и вперед, не оглядываясь даже на самого себя.

«Ради кого?» — спрашивал он себя.

Ради них!

Почему же они проходят мимо и обгоняют его, словно чужого? Почему они не набрасываются на полицейского, который равнодушно ведет его на бойню? Почему никто даже не пытается вырвать его из плена, вернуть ему свободу? Вместо этого люди, взглянув на него, проходят мимо, торопясь к своим маленьким радостям — к девушкам, к жаренным в масле цыплятам, к кружке дешевой фабричной бузы… А сам он покорно шагает перед полицейским, внутренне смирившись, готовый вынести все, что выпадет на его долю.

Почему?

Если все люди ничтожества, то чем же он, революционер, отличается для них от карманника, схваченного в трамвае?

Когда они вышли на бульвар перед университетом, он замедлил шаг, резко повернулся и изо всей силы ударил полицейского. Тот, не охнув, рухнул на мостовую, винтовка звякнула о камни.

Стефан побежал по бульвару к парку. Кто-то крикнул вслед: «Держи его!» Он бежал и слышал за собой погоню. Его замысел был прост — пересечь бульвар до ограды Ботанического сада, перелезть через железную решетку и скрыться в кустах. Он не знал, что будет дальше, но начало казалось неплохим…

Он бежал во весь дух, погоня — за ним по пятам. Но он бежал быстрее. Прохожие в испуге сторонились, никто не пытался задержать его. Спасение было совсем рядом, когда кто-то преградил ему дорогу.

Стефан хорошо запомнил этого человека и не мог забыть его. Он был молодой, в новом летнем костюме с оранжевым галстуком, в желтых ботинках. Его густые, гладко причесанные волосы лоснились, как полированные.

Только глупец мог так нелепо встать на дороге, расставив ноги и раскинув руки, словно собрался играть в жмурки с девчонками. Стефан с хода выбросил вперед кулак. Страшной силы удар пришелся в зубы. Что-то противно хрустнуло, молодой человек завертелся волчком и растянулся на тротуаре. Стефан споткнулся о него и упал. Мгновенно вскочив на ноги, он, как зверь, бросился на железную решетку сада. Но было поздно. Подоспела погоня. Его сорвали с ограды и швырнули на тротуар. Его топтали и пинали куда попало острыми носками ботинок. Никто не знал, кто он, почему бежал от полицейского, но все, как бешеные, остервенело били его в грудь, в лицо, давили каблуками.

Кучку истязателей тотчас же широким кольцом обступила толпа. Девушки выглядывали из-за спин мужчин, некоторые ухмылялись, другие мрачно молчали.

Стефан пытался подняться, но его сбивали с ног и снова пинали, на него прыгали все эти недавние прохожие — в новых ботинках и выутюженных брюках, с аккуратно повязанными галстуками, — те, кто спешил в тенистые аллеи парка, чтобы ласкать своих девушек.

«Не ради них! — с отчаянием подумал Стефан. — Не ради них!..»

Он встал, но его опять толкнули и опять начали бить.

Внезапно рядом прогремел мощный мужской голос:

«Вы что делаете, негодяи?»

Избиение прекратилось. Все обернулись к незнакомцу.

Стефан валялся на тротуаре, окровавленный, весь в пыли. Он хорошо разглядел незнакомца — статного, пожилого мужчину с черной бородкой и гневным выражением лица. На нем был добротный темный костюм; сорочка и манжеты сверкали белизной. Вид у него был возмущенный, — такой сумеет усмирить озверелую свору.

«Кого вы бьете, гнусные негодяи!»

…Спустя два года, будучи на нелегальном положении, Стефан шел как-то ночью по одной из центральных улиц. Он торопился и осторожно обходил каждого подозрительного прохожего. Нельзя было ни останавливаться, ни глядеть по сторонам. Он должен был во что бы то ни стало добраться до условленного места.

И все же он остановился как вкопанный перед витриной книжного магазина и долго глядел на портрет того самого мужчины с черной бородкой и умным, проницательным взглядом. Под портретом не было никакой надписи. «Наверное, — подумал Стефан, — это настолько известный человек, что незачем писать его имя».

Но Стефан так и не узнал, кто это.

8

Люди в лодке не могли заснуть. Влажный мрак давил на них со всех сторон, они лежали без сил, обливаясь потом, Было уже не так темно, как час назад. Слабый свет забрезжил вдали, как призрачно-белое сияние.

Первым заговорил Вацлав.

— Что это там? Что светит?

Все молчали. Никому не хотелось даже думать.

— Что светит? — снова спросил Вацлав.

— Луна взойдет, — тихо ответил капитан.

— Какая луна? Ведь луны не было!

Их отъезд и в самом деле был приурочен к новолунию: вряд ли при свете луны удалось бы незаметно подойти к острову у Созополя.

— Первая четверть, — медленно проговорил капитан. Голос его звучал мягче и спокойнее, не так грубо, как обычно.

Печатник уловил эту перемену и поднял голову.

В лодке снова наступила тишина. Капитан смотрел на слабое, нежное сияние, поднимавшееся из темной пучины моря. Лицо у него разгладилось, мышцы расслабли. Душа была полна этим белым, ровным светом, холодным и чистым, как звезды. Что-то словно переломилось в нем, желания угасли, на сердце стало легче, спокойнее, свободнее, как у человека, смирившегося с тяжкой утратой. Спокойный лунный свет проникал в мысли и освещал каждое воспоминание. Снова видел капитан свой домик на берегу, но теперь он казался совсем крошечным и далеким. Видел свою комнатку, высокую железную кровать, жену — осунувшуюся и обессиленную. Но сердце уже не обливалось кровью, не ныло от жестокой острой боли. И только в горле еще не совсем растаял горький комок.

Капитан не привык копаться в себе и еще не осознал, что же с ним случилось. Но что-то было не так, что-то изменилось. Рассказ печатника бурей пронесся в его сознании, освежив его, открыв далекие горизонты, подобно ветру, не оставившему на деревьях ни одного старого листа.

Не так давно он с глубоким, сдержанным удивлением думал: «Есть какая-то сила в этих людях!» А сейчас он думал: «Есть в жизни какой-то свет!» Слова эти еще не сложились, но он уже чувствовал их смысл. Нельзя жить без света! Жизнь без света мрачна и страшна! Жизнь без света — как хлеб без соли, как древесные опилки. Нельзя быть самим собой, если не можешь заглянуть в себя. Иначе ты будешь жить бездумно, как трава, как деревья.

Капитан чувствовал все это, хотя и не осознавал еще до конца.

Он никогда не заглядывал себе в душу, но сейчас уже мог взглянуть на себя как бы со стороны. И, взглянув, он увидел себя поникшим, испуганным, стоящим, как тень, рядом с теми, у свежевыкопанной могилы.

Он все еще оставался под впечатлением этого воспоминания и не смел посмотреть в глаза печатнику, а когда ощущал на себе его взгляд, невольно съеживался. Он прятал от него глаза и не решался заговорить. Только глядя на море, он чувствовал себя спокойнее и увереннее. А с моря струилось тихое белое сияние. Оставшись наедине с самим собой, можно было и поразмыслить.

Поразмыслить… Но над чем? До сих пор капитан считал себя добрым и справедливым человеком. В этом он никогда не сомневался. За всю жизнь он ничем не запятнал себя и сам никого не очернил, никого не обманул, берег свое доброе имя. Он не брал чужого, никому не завидовал, ни на кого не клеветал, никого не предал и любил только одну женщину — свою жену. Не было на земле человека, которому он постыдился бы взглянуть в глаза…

Но так ли это?

А может быть, был такой человек?

Капитан вздохнул и опустил голову. Полузабытый образ выплывал из воспоминаний — длинное, худое лицо, обветренные, резко очерченные губы, посиневшие уши. В мозгу зазвучал чей-то сильный голос, вспомнились чьи-то добрые, честные глаза. Он увидел двор училища, мокрый снег, лежавший тонкой белой пеленой, на которой отчетливо проступали следы солдатских сапог.

Стояла сырая, промозглая погода, мела метель, и в отдалении глухо шумел прибой. Следы на мокром снегу пропитывались мутной водой, которая ночью замерзала.

Они пришли в училище в плохонькой одежонке, в легкой обуви, кое-кто даже в сандалиях. Им полагалось получить по прибытии флотскую форму, шинели и крепкие юфтовые башмаки, но им ничего не дали.

Шел месяц за месяцем, наступила зима, своя обувь истрепалась от бесконечных маршировок по плацу, коротенькие пальтишки не защищали от холода. И пища была такой скверной, что многие выбрасывали ее, хотя больше есть было нечего: недавно окончилась война, и деревенские амбары пустовали.

Капитан с благодарностью вспоминал свои ботинки. Это были даже не ботинки, а грубые деревенские башмаки, которые связками висели в обувных лавочках кустарей, как лук или сушеная рыба. Но кожа у них была на редкость крепкая, а подметки сплошь окованы железными гвоздями. Целую неделю он хромал, пока ноги не притерпелись к твердой, как подошва, коже башмаков. Во всем училище только у него были толстые шерстяные носки, длинные кальсоны из грубого домотканого полотна и шерстяная фуфайка. У всех учеников обувь изорвалась, и лишь его башмакам все было нипочем, они оставались, как новые. Скоро все, кто с пренебрежением смотрел на неотесанного деревенского парня, стали завидовать ему.

Но однажды утром случилось нечто неожиданное, о чем впоследствии много лет подряд выпускники рассказывали новичкам, как об историческом событии. В то утро никто не пошел в столовую. Голодные и окоченевшие ученики собрались перед штабом, начали кричать — требовать. Они требовали то, что им полагалось по закону: одежду, обувь, питание. Напрасно бегали вокруг них растерянные и взбешенные офицеры, напрасно пытался успокоить их начальник училища. Ребята стояли плечом к плечу и не хотели расходиться.

Изо всего училища только он один не принял участия в этом бунте. Только он остался на своей койке. Обувь у него была крепкая, а фуфайка теплая! Но будь он даже гол и бос, он все равно не вышел бы во двор, не присоединился бы к товарищам.

«Для меня нет пути назад!» — думал он.

Если других выгонят из училища, им есть куда податься. А ему некуда было идти, за спиной у него ничего не было. Провожая его, отец сказал: «Шевели мозгами, Марин! На брюхе ползи, ногтями цепляйся, но кончай училище! Для тебя здесь хлеба нет, так и знай! Не сможешь учиться, — беги на пристань и подставляй спину… Кроме грузчика, ничего из тебя не выйдет!»

Он прекрасно понимал, что отец прав. Так мог ли он рисковать? Ни в коем случае!

Товарищи с шумом и топотом выходили из спального помещения, а он, мрачный, сидел на кровати, повернувшись к ним спиной. Все были так увлечены и возбуждены общим делом, что о нем забыли. Все ушли, а он остался.

И вдруг за его спиной кто-то громко крикнул:

«А ты что тут делаешь?»

Он чуть не подпрыгнул от испуга. Перед ним стоял высокий парень из их класса, в форменной шинели и бескозырке. Ребята прозвали парня Аистом, хотя он не был ни тощим, ни тонконогим. Лицо его пылало гневом и возмущением.

«Сейчас же выходи!» — сердито крикнул парень.

«Не суйся!» — глухо и враждебно пробурчал Марин.

Мгновение Аист смотрел на него с изумлением, словно не веря своим глазам.

«Значит, ты предатель?» — с презрением сказал он.

«Не твое дело!..»

Бунтовщики во дворе зашумели, послышался дружный рев: «Ууу!»

Аист мельком глянул на окна и закусил губу.

«Этого мы тебе не простим! — сказал он. — На лбу твоем запишем».

В его голосе звучало такое отвращение и презрение, что паренек в башмаках растерялся и испуганно посмотрел вслед ушедшему. Не пойти ли за ним? Может, лучше присоединиться к остальным? Так или иначе, всех не исключат… А если исключат всех, то и ему здесь не остаться! Окруженный ненавистью и презрением, он не сможет ни удержаться в этом городе, ни найти работу… Так не лучше ли выйти?

Демонстрация увенчалась полным успехом. На следующий же день из Софии прибыл какой-то лысый полковник и учинил расследование. Ребятам выдали все положенное. Начальника училища перевели в Бургас. Но троих учеников для острастки исключили, в том числе и Аиста.

Парень в башмаках успокоился. Из училища ушел единственный свидетель его позора. Но вдруг он успел рассказать о нем другим? Вряд ли! Товарищи держались с ним по-прежнему — свысока, снисходительно… Только через несколько лет он сумел стать им ровней и даже выдвинулся вперед. В конце концов он оказался честным парнем, и его признали хорошим товарищем.

С тех пор прошло много лет, но капитан избегал встречи с Аистом. Он знал, что, хотя Аиста исключили, он все же стал моряком и служит капитаном на фелюге, ходившей в Констанцу и даже в Пирей.

Когда капитан видел у причала знакомую фелюгу, он старался не выходить на пристань. Если замечал, что Аист завернул в корчму, то сам уже шел за сигаретами в лавочку.

Аиста знали и любили на всем побережье. Про него говорили, что он настоящий моряк, что ему все нипочем. Не было случая, чтобы во время шторма он выбросил за борт хоть мешок древесного угля. Кораблевладельцы наперебой зазывали его к себе, хотя и знали, что он коммунист.

Это еще больше смущало капитана.

И все же однажды они встретились.

Это произошло как-то зимой, на именинах у общих знакомых. Увидев его, Аист добродушно усмехнулся и подал руку. А потом, когда все чокались, он протянул к нему свою рюмку.

Узнал ли он его? Или, может, то давнишнее событие изгладилось из памяти? Простил он его или просто притворялся, что забыл прошлое?

Истины капитан так и не узнал и старался даже не думать об этом. Весь вечер он делал вид, что ему хорошо и весело, но ни разу не посмел взглянуть Аисту в глаза.

Ему было стыдно перед Аистом! Это был единственный человек, которому он не смел взглянуть в глаза!

Единственный ли?

Теперь к нему, кажется, придется прибавить печатника. А, может, не только печатника, но и всех остальных… Да, всех… И студента, и далматинца, и этого задиристого… Стефан, что ли, его зовут… Эти два дня Стефан смотрел на него так же, как Аист тогда!..

Но простит ли он его когда-нибудь, как простил Аист? Ну уж, нет!.. Стефан не забудет, он злее.

Капитан радовался, что мрак надежно укрывает его от глаз Стефана. Мрак, окутавший море и скрывший далекие горизонты. Мрак, редеющий в слабом свете луны, уже поднявшей над морем половину своего изящного серпа.

Сейчас луна ползет по небу все выше и выше, тонкая и бледная, почти невидимая, и кажется то слабой царапинкой на закопченном до черноты небе, то легким подхваченным ветром перышком чайки. Она прозрачна, как маленькая медуза, чистая и матовая, как морская ракушка. И все же она светит, мрак бежит от нее. Под ее грациозным, нежным изгибом по морю растекается серебряная лужица, и оттуда к затерянной в морском мраке лодке протягивается узкая лунная дорожка, такая же чистая и призрачная, как сама луна…

Капитан не мог заснуть. Не спалось и остальным. Одни лежали на дне лодки и глядели на звезды, другие, кажется, вообще ничего не замечали вокруг. Капитан смотрел на луну и на лунную дорожку. Ему хотелось подольше сохранить в душе ощущение этого светлого покоя.

Незаметно проходили часы, а он все смотрел и смотрел, наслаждаясь возникшим чувством легкости и свободы. Он забыл голод и иссушившую тело жажду, забыл свои страхи и тревоги и только всматривался в разгорающийся впереди свет.

Миновала полночь. Серебряная лужица растекалась во всю ширь, но свет ее стал бледнеть, а очертания таяли во тьме. Скоро от нее не останется и следа.

Внезапно капитан приподнялся и пристально вгляделся вдаль. Странное дело, лунное отражение не исчезло, — наоборот, оно стало разрастаться. Светлое сияние затрепетало, сгустилось, приобрело зеленоватый оттенок и уже не стояло на одном месте. Луна оставалась неподвижной, а ее отражение, словно по волшебству, медленно перемещалось с севера на юг, прямо к ним. На гладкой поверхности моря оно сверкало тысячами бликов, колыхалось, трепетало. Ожила мертвая, неподвижная вода, мерцающие отблески надвигались на лодку.

Уж не сон ли это?

Капитан пошарил в темноте и ткнул пальцем босую ногу далматинца.

Милутин тотчас приподнял голову, словно давно ждал этого знака.

— Косяк! — тихо сказал капитан.

Далматинец не сразу понял.

— Какой косяк?

— Рыб! Целый косяк!

Далматинец глянул за борт и сразу понял, в чем дело. Теперь они оба смотрели, как бурлило и фосфоресцировало море. Косяк приближался, рос на глазах, заливая горизонт мерцающим сиянием.

— Большой косяк! — сказал далматинец.

— Сейчас увидишь! — кивнул капитан. — Это еще только начало!

Теперь уже все приподнялись с мест и с удивлением смотрели на редкое зрелище. Косяк двигался очень быстро, все разрастаясь и разрастаясь. Вода буквально кишела миллионами рыб, фосфоресцирующие блики сплетались в какой-то неистовой, мифической пляске.

— Крупная рыба! — сказал капитан. — Тунец или луфарь!

— Нельзя ли поймать парочку? — возбужденно спросил Крыстан.

— Чем? Голыми руками? — скептически заметил капитан.

— Но ведь их миллиарды! — настаивал студент. — Хоть руками греби!

— Не выйдет руками! Ведь это рыба, — пробормотал капитан. — Была бы сеть — другое дело!

— А парусом нельзя попробовать?

— То есть как парусом?

Вацлав смотрел на море, затаив дыхание, и не верил своим глазам. Он не читал и не слышал, что рыбы движутся такими гигантскими стаями. Косяк, казалось, выталкивало из глубин моря, он разливался все шире и шире, все ярче светился трепетным светом. Вода словно схлынула, и осталась только рыба, одна к одной, плавник к плавнику, — так густо мерцали блики.

— Приготовь весла! — скомандовал далматинец.

— Нет смысла! — сказал капитан. — Косяк и так идет на нас. Если бы даже мы захотели удрать, не удалось бы!

— Приготовь весла! — повторил далматинец, словно не расслышав.

Тогда капитан понял.

— Кто знает, — сказал он с сомнением. — Если и попадешь по ней веслом, так только оглушишь! Она все равно уйдет!

— Поймаем! — резко и грубовато возразил Милутин. — Надо поймать! Не упускать же и этот случай!

Вот уже косяк окружил их со всех сторон своим зеленоватым сиянием. Все море вокруг словно вспыхнуло холодным бенгальским огнем, клокотало и переливалось миллиардами отблесков.

Свесившись за борт, люди, как загипнотизированные, смотрели на это густое, буйное стадо, вспенивающее воду, сплошной стеной окружившее лодку. Всех охватил неудержимый порыв, неукротимая охотничья страсть — поймать во что бы то ни стало! Умереть, но поймать! Вцепиться пальцами в холодную, скользкую плоть! Оглушить, придавить, убить!.. Зеленые языки плясали перед глазами, рыбы метались, вода кипела под ударами их хвостов.

— Бей! — хрипло крикнул Милутин.

Он первый схватил одно весло, капитан — другое.

— Бей! — кричал он.

Вацлав во все глаза смотрел на происходящее. Голый по пояс далматинец изо всей силы бил по воде, словно мифический Харон, отталкивающий от своей лодки души грешников, чтобы быстрее спровадить их по мертвой реке в ад. Вода пенилась под его сильными, ловкими и резкими ударами. Когда его весло взлетало, по тому же месту бил капитан. Рыба валила валом, как слепая. Попавшие под удар ускользали в сторону и исчезали — ни одна не всплыла на поверхность.

— Стреляй, Стефан! — вскрикнул далматинец.

Стефан дважды выстрелил.

Как только отгремели выстрелы, далматинец, прямо в одежде, бросился в море, послышался всплеск, над водой появилась мускулистая рука, державшая большую рыбу.

— Не упусти! — крикнул он и швырнул рыбу в лодку.

Она шлепнулась у ног Вацлава. Тот бросился на нее, она выскользнула из рук, но ему удалось снова схватить ее. Живая рыба трепетала в его руках, и он тоже весь дрожал, а сердце безумно билось в груди. Рыба извивалась, стараясь вырваться, а он перехватывал пальцами ее живое, конвульсивно вздрагивающее тело, зная, что теперь ей уже не уйти. Он ликовал, ноздри жадно ловили острый, волнующий запах, пальцы впились в жабры, в липкую розовую кровь. Наконец рыба затихла, и Вацлав, все еще крепко давя на жабры, поднес ее к лицу.

— Луфарь! — сказал Дафин.

Ударами по воде и выстрелами им удалось за полчаса добыть еще трех рыб, к счастью, довольно крупных. Но косяк стал редеть, хотя все море к востоку и к западу еще сверкало фосфоресцирующими отблесками. Рыба шла и шла, с востока накатывались все новые волны.

Далматинец совсем выдохся и с трудом держался над водой. Уже минут десять он нырял понапрасну, и было видно, что больше ничего не поймает. Рыба шла уже не таким густым потоком.

— Все! — крикнул он охрипшим голосом, ухватился за борт, но перевалиться в лодку у него не было сил. Его втащили за руки. Он весь окоченел и еле двигался от изнеможения.

— Пусть полежит, — сказал капитан. — Немного погодя отойдет.

Собрали одежду и постелили на дне лодки.

Глаза далматинца покраснели от соленой воды, дышал он тяжело, с хрипом.

— Опасная рыба! — проговорил он сдавленным голосом. — В жизни не приходилось ловить такую!

— Кефаль проворнее и хитрее, — сказал капитан. — Но зато луфарь опаснее… Тот, кто бережет сети, луфаря не ловит… Он режет их, как бритвой…

— Что будем делать с ними? — спросил Стефан. — Сырыми есть?

— Не подавимся, — сказал капитан. — Свежая рыба и сырая вкусная…

— Лучше поджарить ее! — посоветовал далматинец. — Так и этак сыты не будем, но хоть душу отведем!

Поджарить рыбу оказалось нетрудно. От бидона из-под бензина оторвали дно, а от лодки — одну доску. Расщепили ее на лучинки. Вскоре во тьме вспыхнул огонь и к небу взметнулись искры. Когда жесть раскалилась, огонь отгребли в сторону и на жестяной круг положили рыбу. В воздухе разнесся такой упоительный аромат, что у всех дух захватило.

— Изойду слюной! — жалобно пробормотал Крыстан.

Запах становился сильнее, гуще, мучительнее. Луфарь шипел и потрескивал, по листу жести растекался кофейно-бурый сок. Все как зачарованные смотрели на огонь. Зрелище было настолько захватывающим, что, появись сейчас откуда-нибудь военный катер — его никто бы и не заметил. После длительной голодовки наконец-то появилась пища, и все заранее предвкушали тот блаженный миг, когда она окажется во рту, когда можно будет жевать, упиваясь ароматным соком.

Когда луфарь изжарился, печатник разломил каждую рыбину пополам. Внутри они не прожарились, у костей еще виднелась кровь, но снаружи мясо было белым и сочным.

Куски побольше дали далматинцу и капитану. Самый маленький — Ставросу. Вацлаву достался хорошо прожарившийся кусок с хвоста. Улыбаясь от счастья, он схватил его, но от неожиданности чуть не выпустил из рук, — так горяча была рыба.

— Как ты его держал? — растерянно спросил он. — Жжет, как уголь!

Печатник не понял и только махнул рукой в ответ.

Вацлав держал свой кусок за хвост и старательно дул на него.

— Ничего не бросать! — приказал далматинец. — Сжевать все до последней косточки! Понятно?

Вацлав догадывался, что рыба будет вкусной, но действительность в сто раз превзошла все его ожидания. Рыба оказалась такой сочной, что таяла во рту, он жевал и жмурился от наслаждения. Стараясь продлить удовольствие, он разжевывал в кашицу каждый кусочек и осторожно проглатывал. И казалось, что каждая крошка тут же превращается в кровь и силу, разливающиеся по жилам, что снова на лице его выступает румянец, расправляются плечи, а глаза блестят ярче.

Когда наконец от рыбы ничего не осталось, Вацлав сказал со вздохом:

— Теперь мне хватит на всю жизнь!

Капитан тоже разделался со своей порцией, но все еще жевал губами, словно никак не мог свыкнуться с тем, что все позади. Он не наелся, а только раздразнил аппетит. Желудок властно требовал пищи.

Море вокруг очистилось от фосфоресцирующих переливов; теперь они сияли далеко на юго-западе.

Неужели нельзя было поймать больше рыбы? Можно! Надо было воспользоваться срезанным бидоном, как черпаком! Или забросить парус, как сеть! Но момент упущен, рыба прошла, и вокруг снова простирается лишь темная, неподвижная вода…

«Закурить, что ли!» — с досадой подумал капитан, но вспомнил, что сигареты кончились. Последнюю он выкурил несколько часов назад. Хорошо хоть, что он догадался складывать окурки в спичечную коробку — на день их хватит.

Он вынул коробку, высыпал окурки на ладонь. В носу защекотало от терпкого горелого запаха. Прикидывая, как бы поэкономнее свернуть закрутку, он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и, подняв голову, встретился взглядом со Стефаном.

Глаза Стефана говорили красноречивей слов…

Капитан смутился, сжал ладонь и неожиданно для самого себя сказал:

— Вот прикидываю, хватит ли нам…

— Кури, — пробурчал Стефан. — Табак твой…

— Поступим по-товарищески, — после долгого молчания тихо сказал капитан. — Рыбу поделили, поделим и табак…

У Стефана судорога сжала горло, но он ничего не ответил.

— Так будет лучше всего, — продолжал капитан.

Он не заметил, что к его словам внимательно прислушивается печатник. Лицо печатника стало строгим и сосредоточенным, меж бровей пролегла твердая складка.

— Стефан! — предостерегающе сказал он.

— Давай закурим! — весело перебил его далматинец. — Вацлав, у тебя, кажется, была записная книжка?

В записной книжке Вацлава нашлось несколько листков рисовой бумаги. Капитан протянул на ладони раскрошенные окурки. Свернули четыре тонких самокрутки. Пальцы Стефана дрожали, пока он свертывал свою, а рот наполнился слюной.

Чиркнула спичка, и они закурили — далматинец, Стефан, капитан и печатник. Едкий дым расплылся над лодкой, прогоняя остатки запаха жареной рыбы.

— Хорошо! — блаженно щурясь, сказал далматинец.

У Стефана закружилась голова, во рту стало солоно и тошнотно.

— Как раз то, что надо! — сказал капитан. — Крепче не сыскать!

Стефан затянулся еще раз. Головокружение прошло, никотин словно проник во все жилки, слабая дрожь пробежала по телу. Он перевел дух, опустился на дно лодки и снова затянулся.

Все четверо курили и молчали. Едкий дым прозрачными клочьями плыл в неподвижном воздухе, окутывая куривших. В притихшей лодке не стало ненависти, не стало ни врагов, ни караульщиков, ни страха, ни насилия. Всех объединила общая судьба и общая беда — безветрие. Обреченные на бездействие, одни среди темного и пустынного, безнадежного моря, они сейчас впервые почувствовали себя свободными.

Далеко на востоке появился румянец зари. Гладкую поверхность моря прорезали длинные полосы, в которых мрак боролся с бледным утренним рассветом.

«Иллюзий много, но истинная свобода только одна, — думал студент, засыпая. — Одна бесценная и святая свобода — общая судьба и общая цель».

Багрянец разгорался, пестрые розовые и зеленые тени пролегли по морю. Все в лодке уже спали, и никто не почувствовал легкого ветерка, чуть всколыхнувшего тяжело обвисший парус.

9

Капитан проспал ночь спокойно и проснулся поздно, с необыкновенной легкостью на сердце. Яркая небесная лазурь блеснула в глаза сквозь приподнятые ресницы. Было странно тихо вокруг, и лодка стояла так неподвижно, словно проснулся он у себя дома, на жесткой постели, в тихое воскресное утро, ожидая первого удара церковного колокола.

Он снова закрыл глаза. Что же случилось? Ничего особенного! Ночью поймали четыре рыбы, только и всего.

Медленно наплывали воспоминания: фосфоресцирующее зеленым светом море, горящие лучинки, запах жареной рыбы, сизый табачный дымок. Но связанные с ними мысли и чувства словно выветрились. И, постепенно собираясь с мыслями, капитан начал испытывать лишь стыд, угрызения совести, — как пьяница, который под утро раскаивается в своих пьяных выходках накануне.

Почему он вдруг так размяк? Почему так неожиданно сдался? Почему, забыв о своей беде, так близко к сердцу принял чужую?

Вспомнилось белое ночное сияние, но легче от этого не делалось. Копаясь в своих мыслях, он испытывал чувство мучительного стыда.

Лодка качнулась, послышались легкие шаги босых ног. Кто-то встал у борта и не двигался.

Солнце светило прямо в лицо капитану, обжигало веки и застилало глаза пылающей ярко-красной пеленой. Не в силах дальше притворяться, он вздохнул и открыл глаза.

— Капитан! — тихо окликнул его далматинец.

Капитан вздрогнул как от острой боли. Далматинец смотрел ему в глаза прямым, открытым взглядом, словно перед ним был кто-то из своих.

— Взгляни-ка на море! — сказал он.

Капитан приподнялся.

— Синяя вода, — пробормотал он.

Можно было подумать, что, пока они спали, их занесло в какое-то неведомое море, — так резко изменился цвет воды. Из зеленовато-голубой она превратилась в густо-синюю, как чернила. Такую воду капитану приходилось видеть во время плаваний в Пирей и иногда далеко в открытом море, с рыбачьих кораблей. Но, несмотря на густую синеву, море стало необыкновенно прозрачным. Косые солнечные лучи врезались в воду, но не терялись, а уходили вглубь, и море казалось пронизанным тысячами искрящихся серебристых стрел.

— Что за история? — спросил далматинец, подняв брови. — Словно мы очутились в наших морях!

Он обращался к капитану, как к своему, — спокойно и с доверием.

Капитан судорожно глотнул и сказал:

— Течение отнесло нас…

Далматинец быстро взглянул на него.

— И куда?

— Откуда мне знать? — сказал капитан. — У течения надо и спрашивать!

— В открытое море?

— Может, и в открытое море, на глубокое место… А может быть, и к турецкой границе.

Лицо у далматинца вытянулось.

— К турецкой границе? — воскликнул он. — Откуда это видно?

— Попали в синюю воду, — беспомощно пробормотал капитан.

Далматинец обернулся и быстрым взглядом окинул лодку. Все спали, никто не слышал их разговора.

— Объясни-ка! — сказал он, нахмурившись.

Но голос его звучал дружески — он верил, что капитан не обманет.

— Что тут объяснять! — сказал капитан со вздохом. — Так моряки называют глубокую и чистую воду… У Варны она отходит далеко в море…

— Как далеко?

— Не знаю, как тебе сказать… У Варны миль на шестьдесят, не меньше… А на юге подходит ближе к берегу. Все зависит от того, куда нас отнесло.

Далматинец задумался, лицо его потемнело.

— Ты знаешь лоцию Черного моря? — спросил он.

— Учил когда-то, — ответил капитан. — Но успел позабыть… Мы на своих корытах плаваем у берега.

— А течения как идут? Параллельно берегу или в открытое море?

— Параллельно берегу.

— И, по-твоему, что выходит? — спросил далматинец.

Капитан молчал.

— Скажи! Что думаешь, то и говори!

— Наверное, мы продвинулись к югу, — сказал капитан, с отвращением цедя слова. — На юге синяя вода ближе к берегу… Не думаю, чтобы течение отнесло нас так далеко в открытое море.

Они услышали позади легкий шум. Далматинец, не оборачиваясь, совсем понизил голос.

— Никому ни слова об этом! — беззвучно сказал он одними губами. — Понимаешь? Никому ни слова!

— Посмотрите на воду! — раздался голос Вацлава. — Господи, какая вода! И как глубоко видно!

Капитан опустился на место. В душе его шла борьба: чувство светлой и радостной гордости крепло, одолевая горькое раскаяние. Далматинец доверился ему. Теперь у них общая тайна. Она связывает их, как равных, и поднимает над остальными. Черта, разделявшая людей в лодке на два лагеря, стерлась, вместо нее появилась невидимая нить, сблизившая души. Хорошо: если надо молчать, он будет молчать! Кому бы это ни было на руку!

10

День выдался такой же яркий, тихий и знойный, как и предыдущий. Так же немилосердно палило солнце. Никто не почувствовал облегчения от того, что вода вокруг стала синей и прозрачной, а солнечные лучи уходили далеко в глубины моря.

Насколько хватал глаз, в этой воде не было заметно никаких признаков жизни, ни малейшего движения. И как ни прозрачна она была, но на вкус стала хуже — более горькой и соленой. Небо тоже было мертво — ни облачко не мелькнет, ни птица не пролетит.

Томительно тянулись часы, жажда становилась все ужаснее. Губы потрескались, силы иссякли. Все молчали и не двигались. Мертвящий застой на море стал сковывать и сердца людей.

Около полудня откуда ни возьмись прилетела бабочка и села на рею. Все глядели на нее, вытаращив глаза, — как угораздило ее залететь так далеко от берега? Это была большая, красивая бабочка, с пестрой окраской и длинными усиками — крошечный вестник благословенной земли. Она улетела так же неожиданно, как и прилетела, и все с грустью смотрели, как трепещущее пестрое пятнышко исчезало в открытом море.

— Погибнет, — задумчиво промолвил студент.

«Разве не бывает, что люди иногда летят, сами не зная куда? Разве люди тоже не сбиваются с пути? Сбиваются, — размышлял он, — но не теряют надежды и слепой веры в то, что летят к какой-то цели».

Бабочка улетела, а вместе с нею и мимолетная радость, оживившая сердца.

— Сегодня не будем купаться? — уныло спросил печатник.

— Можно, — коротко, нехотя ответил далматинец.

Все утро он был хмурый, необычно молчаливый и даже не смотрел на товарищей.

— Можно! — повторил он. — Это неплохо!

Но купание никому не доставило радости и не освежило, как в первый раз. Люди неохотно опускались в воду и спешили обратно, в лодку. Самое незначительное напряжение утомляло, и они берегли силы, стараясь не делать лишних движений. Добытая ночью пища не подкрепила их, а только раздразнила, напомнив на миг о забытом чувстве сытости.

К концу дня далматинец совсем расстроился, а за ним приуныли и остальные. Стефан смотрел на него с немым удивлением и время от времени пытался заговорить. Далматинец отделывался односложными ответами и снова замыкался, не сознавая, что этим лишь приковывает к себе внимание. Только изредка он пытливо и с сомнением поглядывал на неподвижное лицо капитана и снова погружался в свои невеселые размышления.

Это был самый тягостный и длинный день. Все уже забыли, когда он начался, и потеряли надежду на то, что он когда-нибудь кончится.

Солнце медленно ползло по раскаленному небу, мертвым блеском сверкало море, в синей пучине не было никаких признаков жизни.

Жара совсем иссушила людей. Даже синие глаза Вацлава будто потемнели, а выгоревшие волосы стали похожи на пучок засохшей травы, брошенной на голову.

Только Ставрос, словно ожив, расхаживал по лодке и с насмешливым мрачным злорадством посматривал на остальных. В сумраке, когда солнце скрылось за горячей кромкой моря и в воздухе повеяло прохладой, он уселся на корме и, глядя на пестрые полоски на горизонте, тихо засвистал.

— А ну, замолчи! — злобно прикрикнул на него капитан. — Замолчи, а то как огрею!

Ставрос мельком, с ехидцей, глянул на него, облизал сухие губы и сказал:

— И завтра не будет ветра…

— Откуда знаешь? — вяло спросил печатник.

— По морю видно!

Действительно, закат был необычный — лимонно-желтый, сухой, странно прозрачный. Им еще не приходилось видеть такой далекий горизонт, особенно на западе. Море раздалось в стороны, разгладилось и посветлело. Люди немного оживились, и один далматинец все еще оставался мрачным и удрученным.

— Что с тобой? — спросил, не выдержав, студент. — Ты на себя не похож!

Далматинец поднял голову.

— Почему ты так думаешь? — спросил он.

Взгляд его, ясный и прямой, на мгновение смутил студента.

— Целый день из тебя слова не вытянешь!

Далматинец словно не слышал.

— Вижу, что вы как на иголках, — сказал он. — А я не имею права ничего от вас скрывать.

Все обернулись и поглядели на него.

— Что же случилось? — сдержанно спросил печатник.

— Мало хорошего, если до сих пор я ничего вам не сказал, — начал он. — Мы находимся совсем не там, где думали… Течение отнесло нас на юг, быть может даже южнее Созополя…

Пораженные, все смотрели на него, не мигая.

— Откуда ты знаешь? — спросил печатник.

— Знаю! — твердо сказал далматинец. — С капитаном толковали, так получается… Теперь мы дальше от Одессы, чем в начале пути… Течение хоть и медленно, но относит нас на юг…

В лодке наступила гнетущая тишина. Беглецы лихорадочно размышляли, их лица осунулись, головы опустились еще ниже.

— А ты уверен в этом? — снова спросил печатник.

— Что значит — уверен? У меня нет навигационных инструментов, чтобы знать наверняка… Но по всему видно, что это так. Капитану нет расчета обманывать меня…

— Есть! — со злостью возразил Стефан.

— Может, и есть, но на этот раз он не обманывает…

— А почему ты до сих пор молчал? — спросил студент. — Мы не дети, мы должны знать правду!

Далматинец провел сухим языком по горячим губам.

— Мне не хотелось отнимать у вас надежду, — сказал он. — И без того вам нелегко…

— Мы все здесь равны, — возразил студент. — И ни у кого нет права знать больше, чем другие! Тебя на это никто не уполномачивал! — В его голосе звучало раздражение. — И ты не должен решать за других! — добавил он с мрачным видом.

Беглецы безмолвствовали. Мысль о том, что они против всех ожиданий не приблизились к цели, а удалились от нее, была так невыносима, что лишила их последних сил. Все молчали, не смея взглянуть друг другу в глаза. Впервые каждый остался наедине с самим собой, со своими тяжкими мыслями, со своим отчаянием. Впервые каждый думал об общей судьбе, как о своей собственной…

— Надо все взвесить! — промолвил наконец далматинец. — Надо еще раз обдумать, что делать…

— Надо! — пробормотал вполголоса печатник.

— Как видите, положение не из легких! — продолжал далматинец. — Ветра нет, и неизвестно, когда он подует. Течение будет тащить нас все дальше на юг и может унести к Босфору… А там многолюдно, — сходятся все морские пути… Вряд ли мы сможем пройти так незаметно, как шли до сих пор…

Все молчали.

— Допустим, что через день-два задует наконец этот проклятый ветер! — со вздохом сказал далматинец. — Одесса от этого не станет ближе… А у нас силы на исходе… Сколько дней еще мы сможем продержаться без пищи и воды?

Вопрос повис в воздухе. Все по-прежнему молчали, понурив головы.

— Подумайте! — сказал далматинец.

— Я назад не вернусь! — первым хрипло заявил Стефан. — Если хотите — сходите на берег… Но я на эту проклятую землю — ни ногой!

— Не оскорбляй землю! — вдруг вспылил печатник. — Слышишь?

Никто еще не видел, чтобы он так выходил из себя. Кровь бросилась ему в лицо, губы дрожали.

— Ты не понял меня, — мрачно пробурчал Стефан.

— Очень хорошо понял! — повысил свой осипший голос печатник. — Ты сказал то, что думал!

Перед глазами у Стефана все подернулось кровавой пеленой.

— Проклятая! — заорал он, вставая во весь рост. — Раз ею правят генералы и шпики — проклятая! Раз душит нас за горло — проклятая!

— Довольно! — со злостью крикнул далматинец.

Резкий, повелительный окрик, словно тяжелой рукой, придавил начавшуюся было ссору. Стефан сел на место, но бледный от волнения печатник еще долго пристально смотрел на него. Все видели, как гнев его проходит, взгляд проясняется, жесткие складки в уголках губ разглаживаются.

— Жизнь жестоко отплатит тебе за это! — глухо, но уже спокойно сказал он. — Жизнь вразумит тебя! Будешь скитаться по чужбине, все отдашь, чтобы хоть во сне увидеть эту землю… Плакать будешь, как вспомнишь родные красные крыши…

Снова в лодке наступила тишина.

— Надо решать! — высказался наконец студент. — Так или иначе, а решать надо!

— Я уже сказал, что думаю, — проворчал Стефан. — Если не хотите, я поплыву один.

Печатник вздохнул.

— Теперь мы уже не имеем права решать эти вопросы, как нам вздумается, — сказал он. — Собою мы можем распоряжаться, как хотим… Если угодно, можем и утопиться… Но, по-моему, мы не имеем права рисковать жизнью других…

— И я так думаю, — сказал студент.

— Ну и что? Высадить их на берег? — злобно спросил Стефан.

— Стоит и об этом подумать…

— Высадить их на берег, чтобы они тут же побежали в участок?.. Так вы собираетесь сделать?

Все замолчали.

Капитан, напряженно вслушивавшийся в этот разговор, не вытерпел:

— Можно и мне сказать пару слов?

Далматинец настороженно обернулся к нему. В его взгляде промелькнула надежда.

— Если вы нас высадите на берег, я найду вам бензин, — сказал капитан тихо, но твердо. — Я знаю побережье, как свои пять пальцев; знаю и где лучше всего сойти на берег. Можно пристать неподалеку от Ахтополя… Или где-нибудь еще… Всюду у меня свои люди. За два часа я найду вам бензин…

Беглецы оживились и с надеждой поглядели на капитана. Его предложение сперва показалось им таким простым и легко осуществимым, что они даже поразились, как раньше не додумались до этого. Раздобыть бензин, полным ходом помчаться вперед по гладкому морю! И через сутки — уже у цели… Прощай все муки и терзания…

— Идея неплохая, — неуверенно промолвил далматинец.

— Клянусь, я достану бензин! — возбужденно повторил капитан. — И не только бензин, но продукты и воду!..

Беглецы раздумывали.

— Видишь ли, капитан, тебе мы доверяем, — сказал далматинец. — Но можно ли верить Ставросу? Все видели, какой это тип, сразу предаст нас…

— Ставрос останется в лодке! — сказал капитан. — Пойду я один и все сделаю… После этого можете хоть связать нас… За несколько часов вы скроетесь в море…

— А потом? — прервал далматинец. — Потом этот парень развяжет язык, и не дойдем мы до Варны, как нас встретят военные катера…

— Везите его с собой! — сказал капитан. — Если нет к нему доверия, берите его с собой!

Далматинец задумался. А стоит ли так доверять самому капитану? Не хитрит ли он, желая улизнуть? Глядишь, через полчаса притащит за собой грузовик с полицией и целый взвод пограничников. И тут же, на берегу, им устроят мышеловку!

Капитан, видимо, догадался о его сомнениях и снова заговорил:

— Если не верите мне, то отправьте на берег моего шурина… Я скажу ему, куда пойти и где что взять…

Далматинец с недоумением посмотрел на него.

— Чем же он лучше тебя? — спросил он, прищурившись.

Капитан поглядел ему в глаза.

— Хотя бы тем, что он ваш! — твердо заявил он.

— Наш? — поразился далматинец.

— Ваш! — подтвердил капитан. — Коммунист…

Все повернулись к почтовому чиновнику и с изумлением посмотрели на него. Тот сидел изжелта-бледный, ни кровинки в лице.

— Не наш! — холодно отрезал далматинец.

— Как же так! Я-то знаю! — словно обиделся капитан. — И весь город знает!

— Если бы был наш — давно бы сказал! — заключил далматинец. — Давно бы мог сказать!

На Дафина было жалко смотреть. Голова его упала на грудь.

— Спросите его, — недовольно проговорил капитан.

Но никто ничего не стал спрашивать. Беглецы лишь хмуро смотрели на Дафина.

Потеряв терпение, капитан сердито прикрикнул на шурина:

— Ты скажешь, или язык у тебя отсох? Коммунист ты или не коммунист? Почему молчишь?

— Не коммунист! — глухо пробормотал молодой человек.

Пораженный капитан, разинув рот, смотрел на Дафина.

— Ты что, сдурел, что ли? — воскликнул он. — Почему не говоришь правду?

— Это правда! — так же глухо ответил тот.

— Как так?

— Так! Идеи — это одно, а быть коммунистом — совсем другое!.. Это вовсе не одно и то же!..

Во всей лодке один только студент чуть заметно улыбнулся. Капитан сидел как оглушенный и лишь шевелил губами. Он понял наконец, что хотел сказать шурин, но не нашелся, как возразить ему.

— Может быть, и так, — мрачно проговорил он. — Но он вас не выдаст, в этом можете быть уверены…

В лодке снова воцарилась тишина.

— Ну, говорите! — с настойчивостью воскликнул далматинец.

— При таком положении, — сказал студент, — я согласен попытаться… Я доверяю им обоим…

— И я, — сказал печатник.

— Я против! — заявил Стефан. — Это страшный риск! Так нельзя рисковать.

— Ты, Вацлав? — спросил далматинец.

— Не знаю… — смущенно пробормотал Вацлав. — Они ваши люди, болгары, вы их лучше знаете…

— Нет, Вацлав, — перебил его далматинец. — Я хочу знать твое мнение…

Вацлав глубоко вздохнул.

— Есть риск! — нерешительно, сказал он.

Далматинец опустил голову. Пришел его черед произнести свое последнее слово.

— Я думаю, надо подождать еще немного! — медленно проговорил он. — Скажем, до завтрашнего вечера, но не больше! Если не задует ветер, другого выхода нет. Без риска не прожить на свете.

Перед наступлением темноты небольшое событие вселило минутную радость в сердца беглецов — подул ветерок. С замиранием сердца смотрели они, как по морской глади разбежались тысячи морщинок, и море сразу потемнело, словно над ним нависла туча. Непонятно было только, откуда этот ветер. Он дул без направления, откуда-то с неба и шевелил тяжелый парус. Не смея заговорить, все ждали, окрепнет ли ветер настолько, что парус надуется? Но через пять-шесть минут словно чья-то невидимая рука прошлась по морю и разгладила морщинки.

Ветер пропал, но надежда осталась. И вместо ветра она бодрила души и приковывала прояснившиеся глаза к темнеющему горизонту.

11

Эта ночь не была такой знойной, как прежние. Все спали, и только дозорный, как всегда, бодрствовал на носу. Ему было наказано поднять всех, если только подует ветер. Но ветра не было, парус всю ночь провисел неподвижно.

Тем не менее дважды дозорный поднимал тревогу. Сначала Крыстан, завидев далеко на севере слабые, ровно горящие огоньки, разбудил далматинца. Вдвоем они долго всматривались в непроглядный горизонт.

— Пароход! — уверенно сказал далматинец.

Пароход шел на них, огоньки разгорались, их становилось все больше.

— Большой пароход, — тихо сказал далматинец. — Не военный!

— Ты уверен? — спросил Крыстан.

— Не военный! Похоже, пассажирский…

Пароход действительно оказался пассажирским. Через полчаса он прошел совсем рядом с ними, в нескольких сотнях метров.

Далматинец растолкал спящих, чтобы все видели этот белый трехпалубный гигант, ярко освещенный гирляндами электрических лампочек.

Пароход спокойно шел по морю, легко рассекая носом темную воду. На ярко освещенных палубах не было ни души. Как огромный призрачный дворец, сверкающий огнями, но безлюдный, он пронесся мимо, и вскоре до лодки докатились его волны. Впервые за эти дни ее сильно закачало.

Вскоре очертания парохода растворились в ночной темноте, но огни долго еще блестели, как новое созвездие в небе, а потом начали бледнеть и исчезать. Лодка опять осталась одна в непроглядном мраке.

Люди снова легли, на сердце у них было пусто. В ушах долго стоял шум корабля — ритмичный рокот моторов, плеск волн, глухой гул винта. Жизнь, во всем ее блеске и комфорте, пронеслась мимо и исчезла как сон. Там у людей вдоволь свежей воды, есть ванны и умывальники, рестораны со столиками, застланными белоснежными скатертями, вкусная еда, чистые прохладные постели — все, что угодно! А у них — ничего. Вырвавшись на свободу, они попали в плен к бездушному морю, и безбрежные водные просторы оказались крепче решеток.

Хоть бы раз подул ветер! Пусть бушует ветер, пусть поднимется самая страшная буря — лишь бы лодка не стояла на месте!..

Их разбудил Вацлав. Далеко на востоке, за мертвым горизонтом, что-то вспыхивало, слабо освещая на мгновение краешек моря.

— Молния! — взволнованно сказал Милутин. — Но очень далеко.

Все глядели, затаив дыхание, на далекие вспышки.

— Может, дождь пойдет? — нарушил молчание студент.

Об этом думали все, но никто де решался высказать свою мечту.

— Трудно сказать, — вздохнул печатник. — Бывает, что и попусту гремит!

— Где молния, там и ветер, — сказал далматинец. — Лишь бы буря докатилась до нас!

Но через полчаса далекие вспышки угасли и горизонт снова почернел.

Наступило утро, тихое и спокойное. Море едва заметно волновалось. Лодку даже не качало, она то поднималась над водой, то плавно опускалась, и тогда перед глазами оставалась лишь чернильная синева. Горизонт затянуло полупрозрачной, жемчужно-белой завесой тумана, который постепенно редел. Стало душно и жарко. Появившееся над туманной дымкой испарений солнце начало снова безжалостно припекать.

Люди молчали, томясь от жажды. Бессилие снова сковало их. Не хотелось ни двигаться, ни говорить, ни думать. Кое-кто попытался освежить рот морской водой, но вкус ее показался очень соленым, горьким, неприятным. Даже капитан после первого же глотка отказался от этой попытки.

— Вода испортилась, — сипло сказал он. — Совсем соленая!

— Хоть бы какое облачко показалось! — вздохнул Крыстан. — Было бы на что надеяться!

Небо оставалось безнадежно чистым. Парус так и висел обмякший.

К девяти часам туман исчез, слегка прояснился изогнутый мертвой зыбью горизонт. И сразу же несколько пар глаз заметили вдалеке еле различимое белое пятнышко.

— Там что-то есть! — воскликнул Вацлав.

— Где? — встрепенулся далматинец.

— Вон там! — показал Вацлав высохшим пальцем.

Далматинец вглядывался, пока не заболели глаза.

— Фелюга, — тихо сказал он. — Капитан, посмотри!

Но капитан и без того уже весь обратился в зрение.

— Фелюга, — не совсем уверенно подтвердил он.

Белое пятнышко застыло на юго-западе, между лодкой и сушей. Через полчаса далматинец, не спускавший с него глаз, снова заговорил:

— Не движется… Стоит на месте.

— Не движется, — как эхо повторил капитан.

— По-моему, трехмачтовая, — сказал далматинец.

Капитан медлил с ответом.

— Трехмачтовая! — повторил Милутин.

— Пока не вижу, — сказал капитан. — Но если трехмачтовая, то, значит, не болгарская. У нас нет трехмачтовых…

— Хорошо, если бы не болгарская! — сказал далматинец.

Неожиданная мысль запала в голову капитану, но он не решился высказать ее.

— Почему же она стоит на месте? — в раздумье спросил далматинец. — Разве бывают такие большие фелюги без мотора?

— Мне самому не верится, — неуверенно сказал капитан. — Пусть маленький мотор, но он должен быть, хотя бы для маневрирования при ветре…

— А может быть, мотор испортился? — предположил далматинец.

— Возможно, — согласился капитан и подумал: «Хорошо бы так! Хорошо, если они тоже скованы штилем. Пусть бы так и стояли на далеком горизонте!..»

Вдруг фелюга повернулась, стала боком к лодке, и тогда капитан тоже разглядел, что она трехмачтовая.

— Иностранная! — вслух решил он. — Не болгарская!..

Часть третья

1

Фелюга действительно не была болгарской.

На ее средней мачте без движения висел старый, выгоревший на солнце флаг сомнительного цвета. Когда-то он, очевидно, был ярко-красным. В неподвижных складках спрятался затейливо изогнутый белый полумесяц. На носу и сзади на корме белой масляной краской было выведено: «Йомит» — что означало «Надежда».

Фелюга была турецкая. Она была доверху загружена дешевым товаром — древесным углем для стамбульских рынков. Не только в трюме, но и на палубе громоздились черные, кое-где прорванные мешки. Из наспех зашитых дыр торчал сухой, крошащийся уголь.

Мешки были уложены плотными штабелями, чтобы не распались при первом же волнении моря. Горелый запах угля смешивался с запахом смолы и дегтя, и от этого духота казалась нестерпимой. Зато из кубрика доносился приятный аромат — матрос, исполнявший обязанности кока, готовил в большой луженой кастрюле куриную похлебку.

Фелюга стояла на месте. Паруса повисли на мачтах, отбрасывая на палубу слабую тень. Где-то позади, в машинном отделении, слышались редкие, отчетливые удары молотка и звон металла — кто-то не торопясь и, видимо, без особого рвения занимался ремонтом.

Издалека фелюга казалась покинутой — ни души на палубе, никаких признаков жизни. Неприметная волна слегка покачивала ее, и нос мотался из стороны в сторону, потому что у руля тоже никого не было.

Брошенная на волю волн, фелюга медленно дрейфовала. И все же, несмотря на кажущееся безлюдье, на палубе был человек. Вид его никак не вязался с этой грязной и заваленной столь никчемным грузом фелюгой. Человек был молод, красив, просто, но изысканно одет. На нем были хорошо отутюженные брюки из синего американского полотна с тщательно отогнутыми манжетами; необычайной белизны шелковая рубашка казалась чудом на фоне окружающей неимоверной грязи.

Молодой человек полулежал в плетеном шезлонге, держа в руках старое французское издание «Кандида» Вольтера. Читал он без увлечения, но внимательно, как читают учебники.

Почти ничто не выдавало в нем коренного жителя востока, разве только красиво изогнутый крупный нос, миндалевидные глаза и, может быть, чуть коротковатая верхняя губа. Вообще же чистое белое лицо с гладкой, выхоленной кожей, каштановые волосы и карий цвет глаз — все это говорило, что он скорее европеец. Он был бос — единственная небрежность, которую он себе позволил, — но узкая ступня свидетельствовала о том, что это лишь прихоть.

В общем, внешность этого молодого человека выразительно говорила о том, что отец его владеет немалым состоянием.

Действительно, в Стамбуле все знали Ханука Кувера, богатого судовладельца, обладателя одной из роскошнейших вилл в Принкипо и одного из самых старых и красивых генуэзских палаццо на берегу Босфора.

Единственный сын Кувера, Кенан, вырос в просторных покоях этого палаццо, окруженный заботами и вниманием, подобающими отпрыску знатного рода.

Палаццо на берегу Босфора, с красивыми узорчатыми окнами и старинными дверями из ливанского кедра, представляло собой просторное, утопающее в зелени здание, в котором всегда царила тишина. Фасадом оно вдавалось в пролив так, что морские волны омывали каменные плиты фундамента. Спальные комнаты выходили на зеленые холмы Пера, заросшие кипарисами и раскидистыми пиниями. Внизу, под домом, был устроен морской ангар. Кенан прямо из столовой спускался туда, садился в моторку, и через какие-нибудь две минуты уже бороздил спокойные воды Босфора. Не так много юношей из золотой стамбульской молодежи могли позволить себе подобное удовольствие.

Вот уже два года молодой человек учился в Париже, а каникулы проводил в плаваниях. В то лето он пожелал отправиться на «Йомит» в Болгарию, вовсе не обрадовав прихотью старого Кувера. Фелюга обветшала, слабый и изношенный мотор мог отказать в бурном море. Не лучше ли прокатиться на каком-нибудь солидном пароходе в Бейрут, Газу, в Пирей или в Александрию?

Но Кенан наотрез отказался, — он уже бывал там.

— В Болгарии ты ничего не увидишь! — доказывал старый Кувер. — Понимаю, если б фелюга шла хотя бы в Бургас! А Ахтополь — никудышный городишко с несколькими тысячами жителей…

— А ты был там?

— Бывал…

— Вот и я хочу побывать. Хочу посмотреть на болгар…

— Дались тебе эти болгары! — с досадой вздохнул старик. — В нашем квартале Фенер их сколько хочешь… Кислое молоко у них, правда, лучше, чем у греков, — вот и все их достоинства…

— Хочу видеть свободных болгар! — упорствовал Кенан.

— Ты хочешь увидеть то, чего нет! — отвечал старик. — Народ, который пятьсот лет был рабом, не может вдруг стать свободным. Должно пройти хотя бы еще полсотни лет…

— А я другого мнения, — возразил Кенан. — По-моему, народ, который так недавно освободился от рабства, острее всего чувствует именно свободу.

— Свобода рабов — это анархия! — сказал старик. — О такой свободе я не хочу и слышать!

Старый Ханук Кувер слыл либеральным человеком и даже до некоторой степени свободомыслящим, насколько это слово применимо к богатому турку. Либеральные убеждения не мешали ему быть весьма низкого мнения о бывших подданных падишаха. И что интересного нашел в них сын? С чего ему взбрело в голову рисковать без нужды?

Однако Кенан упорствовал, и отцу пришлось уступить. В конце концов поездка короткая, и парень вернется в Стамбул скорее, чем если бы его занесло в Александрию или Порт-Саид. Кроме того, капитаном «Йомит» был родной брат Кувера, Неджеб, человек малограмотный, но отличный моряк, проплававший много лет на парусниках и преданный Куверу, как собака. Что бы ни случилось, он будет надежно оберегать парня, — в этом Ханук не сомневался.

Кенан не рассказал отцу, почему ему так хочется побывать в Болгарии. Он давно вынашивал свою собственную теорию о взаимосвязях человека и социальных явлений. Он полагал, что в человеке заложены два вечных зародышевых начала, носителем которых является мужчина. Один эмбрион, биологический, служит продолжению рода. Другой эмбрион, который он именовал свободной волей, сохраняет индивидуума. Чувство индивидуальности и чувство свободы были для Кенана почти тождественными понятиями.

Свободную волю он представлял себе в виде небольшой, но исключительно упругой пружины. Единственный способ сжать ее — приложить внешнюю силу. От нее пружина может сжаться до последнего предела, но никогда она не потеряет своей силы и упругости. И то и другое — неизменная субстанция. Рано или поздно, стоит внешней силе ослабнуть, пружина отбросит то, что на нее давит, — так древние катапульты забрасывали камни на крепостные стены.

Кенан считал, что на свете нет ни одной вполне свободной пружины. Любая претерпевает какой-нибудь нажим, либо внешний, социального характера, либо внутренний, порожденный недостатками самой человеческой натуры. Исконное противодействие пружин является силой, которая движет развитие общественных формаций и совершенствует индивидуальную природу человека. Кенан был уверен, что в этом смысле нации и общества в принципе не отличаются от отдельных индивидуумов. Он полагал, что тот, кто испытывает нажим, сохраняет свою биологическую и социальную силу; и, наоборот, тот, кто производит нажим, непрерывно расходует свои силы на преодоление сопротивления. «В этом и кроется трагедия угнетателей, — думал Кенан. — Они полагают, что эксплуатируют, а на деле же сами изнашиваются. Эксплуатация ведет не к силе, а к обессиливанию. Рано или поздно неизменная и неисчерпаемая субстанция отшвырнет их от себя…»

Трудно было поверить, что такая теория зародилась в голове у сына богача. Но Кенан очень гордился своей теорией и был убежден, что создал философское учение, которое рано или поздно станет известно миру. Он еще больше вырос бы в своих глазах, если бы хоть один человек на земле знал, какую блестящую теорию он создал.

Кенан задумал написать книгу и собирал факты. Болгария представляла для него большой интерес. Страна недавно освободилась от рабства и, следовательно, должна была находиться в поре расцвета своих сил. Она не угнетала никакую другую нацию, стало быть, не растрачивала только что приобретенные силы. Такая страна может сосредоточить всю свою энергию на разрушении внутренних противоречий, на ослаблении натиска, давящего изнутри на свободную волю своих граждан.

Путь до Ахтополя был спокойным и приятным. Кенан перечитал Джонатана Свифта и принялся за Вольтера. Ему хотелось написать свою книгу не как сухой философский трактат, а в форме остроумной, колкой сатиры с живыми героями.

Ахтополь показался ему красивым городком, но там было не так много болгар. Тогда он переехал в Бургас, занял лучший номер в лучшей гостинице и отправился бродить по улицам в погоне за впечатлениями для своей будущей книги.

В Ахтополь он вернулся только на четвертый день, когда фелюга, приняв на борт свой груз, должна была выходить в обратный путь.

Кенан возвращался домой слегка разочарованный; ему так и не удалось найти веских подтверждений своей теории. В Бургасе богатые были не так богаты, как в Стамбуле, а бедные — не так бедны. В Бургасе не так ярко проступали признаки разложения, как в его родном городе. Люди были чище одеты, улицы опрятнее, и нищета не так бросалась в глаза. В этом и состояло различие. Бедным было невдомек, что их свободная воля не ограничена, они знали только одно: жаловаться на нужду, на высокие налоги и проклинать безработицу. А богатые оказались такими же сытыми, тупыми и равнодушными, как в Турции. Кенану не посчастливилось встретить никого, кто был бы родствен ему по своему свободному духу; не пришлось встретиться и с каким-либо особым стремлением к свободе.

Люди выглядели самыми обыкновенными, мелкими и будничными, живущими лишь повседневными заботами о куске хлеба и паре необходимой обуви. Кенан не нашел ни одного интересного образа для своей книги, и это его огорчало.

На второй день обратного пути он и вовсе приуныл: сломался винт. Над тихим морем ни дуновения, паруса висели мертвым грузом. Только вечера приносили некоторое успокоение. Кенан доставал из своего багажа бутылку, садился за стол и не спеша, задумчиво потягивал виски. Когда в бутылке оставалась половина, он делал передышку. Было тихо. Над головой блистали звезды. Радужные мысли приходили в голову. Его теория пышно расцветала, обретала красоту и совершенство, начинала светиться волшебным светом. «Великая вещь алкоголь, — с легкой грустью думал Кенан. — В алкоголе свобода. Правда, эта свобода — лишь иллюзия, но не все ли равно? И что такое, в сущности, иллюзия, если не неопровергнутая действительность? Некогда люди полагали, что земля плоская. Христофор Колумб был уверен, что открыл Индию. Для этих людей иллюзии так и остались реальной действительностью, ибо они умерли прежде, чем их иллюзии были опровергнуты…»

Так размышлял молодой турецкий философ, в то время как звезды неистово ярко сверкали над его головой, а повар в кубрике жарил ему очередного цыпленка.

2

К полудню на палубу из машинного отделения вышел пожилой мужчина, босой и небритый, с темным от загара лицом, в грязных синих рабочих брюках и такой же грязной, выцветшей шерстяной фуфайке, с которой он не расставался, несмотря на почти сорокаградусную жару.

Походка выдавала в нем бывалого моряка, — грузно и вразвалку шагал он босиком по раскаленной палубе. Лицо, вымазанное машинным маслом, было хмурым, но озарилось добродушной и даже ласковой улыбкой, едва человек подошел к юноше.

— Ну как, Кенан? — спросил моряк, отирая руками вспотевшее лицо.

Молодой человек вздрогнул и поднял глаза.

— Хорошо, дядя, — мягко сказал он.

— Жарко тебе?

— Нет, не жарко…

В действительности же он изнывал от жары, но не хотел жаловаться. Он считал, что тот, кто жалуется, угнетает свободную волю другого человека.

— Ничего не выйдет с винтом, — сказал Неджеб. — Придется ждать ветра.

— Подождем, — сказал Кенан.

— Выхода нет… Только как бы не дождаться шторма… Тогда совсем запаримся без мотора…

Кенан ничего не ответил. «Пусть будет шторм, — думал он. — Вот тогда-то, на этом беспомощном деревянном корыте, станет ясно, чего стоит свободная воля…»

— Говорил я твоему отцу, чтобы сменил мотор, но разве он послушает? — незлобливо продолжал Неджеб. — Боится лишних расходов…

— Когда вернемся, я скажу ему, — пообещал Кенан. — Поставим сильный мотор — летать будешь!

Старый моряк еле сдержался, чтобы не выдать своей радости.

— Дай-то боже, — равнодушно пробормотал он, поглядев на море сквозь просвет между мешками. — Ты заметил что-нибудь на море?

Кенан смутился. Он совсем забыл поручение дяди — наблюдать за морем и, если вблизи покажется хоть небольшое судно, немедленно сообщить. Дали ему и бинокль, но он так и лежал под шезлонгом.

— Ничего не было, — простодушно схитрил Кенан.

Неджеб вышел на нос и стал внимательно осматриваться.

— Там что-то есть! — воскликнул он. — Подай-ка мне бинокль!

Пока Неджеб напряженно глядел в окуляры, Кенан тоже пытался что-нибудь увидеть. Но видел лишь слегка колышущееся от мертвой зыби пустынное море.

— Интересное дело! — пробормотал Неджеб и, помолчав немного, добавил: — Лодка!

Кенан с удивлением посмотрел на него.

— Лодка?

— Лодка… и притом с пассажирами!

— Как же ее занесло, эту лодку, в открытое море? — спросил Кенан. — Ведь мы самое малое в двадцати милях от берега…

— Я и сам удивляюсь! — серьезно сказал Неджеб и передал молодому человеку бинокль.

Кенан с трудом отыскал лодку, потому что палуба покачивалась и он никак не мог выровнять поле зрения. Наконец он увидел ее, но не смог различить, сколько в ней людей. Лодка шла с открытого моря по направлению к ним. В бинокль хорошо было видно, как она вздымается на гребнях слабой волны.

— Интересное дело! — пробормотал и он, как Неджеб. — Что бы это значило?

Неджеб не сразу ответил. Он сам пытался найти какое-нибудь объяснение увиденному, но ни одно не казалось убедительным.

— Иногда бывает так, что лодка затеряется в открытом море, — сказал Неджеб. — Если ветер застигнет ее у Балчика, то легко протащит до самого Синопа… Ветры у нас дурные… Но в том-то и дело, что такого ветра не было целый месяц…

— А ты откуда знаешь, какие ветры дули у этих берегов?

— Знаю, — ответил Неджеб. — Такое уж мое дело!

— Может, они потерпели кораблекрушение? — сказал Кенан.

Неджеб медленно покачал своей тяжелой, кудлатой головой.

— Что-то не верится! — промолвил он. — С чего бы кораблю тонуть в хорошую погоду? Если бы буря или сильная волна — другое дело. Но чтобы корабль потонул в тихом море — этого я пока не слышал.

— Чего не бывает! — сказал Кенан и снова поднял бинокль.

Неджеб был не на шутку озабочен.

— Ну, ладно, скажем, случилось несчастье, — сказал он со вздохом. — Но почему лодка одна? При кораблекрушении все лодки стараются держаться вместе, чтобы помогать друг другу в беде.

Некоторое время оба молчали, обдумывая свои предположения.

— Пойдем закусим! — предложил, махнув рукой, Неджеб. — Пока они так далеко, все равно ничего не понять…

Дядя и племянник питались в капитанской каюте, отдельно от команды. Цыплята оказались на редкость вкусными, а хлеб все еще был свежим и мягким. Кенан никогда не ел с таким аппетитом, как на фелюге своего дяди.

— Умеют печь эти нечестивцы! — сказал Неджеб, грубыми пальцами макая в золотистый соус огромный ломоть хлеба. — Хлеб у них вкуснее нашего…

Несколько янтарных капелек растеклось по белому краю тарелки. Неджеб откусил изрядный кусок; щеки его сразу раздулись. Он всегда так ел, — запихивая в глотку что попало, заглатывая пищу целыми кусками.

Лицо его стало задумчивым, взгляд сосредоточенным. Видно, что мысли его были далеко.

К концу обеда он неожиданно заявил:

— Не чисто их дело!

— Чье? — не понял Кенан.

— Да тех, в лодке…

Обычно, пообедав, Неджеб полчаса отдыхал. Он укладывался на свою узкую койку и лежал — не спал, не размышлял, а только шевелил время от времени большими почерневшими пальцами ног, словно помогал себе разогнать дремоту и усталость.

Но на этот раз Неджеб прямо от стола прошел на палубу и снова взялся за бинокль. Кенан стоял у него за спиной и чуть заметно ухмылялся. Дядины тревоги, видимо, забавляли его.

— Идут к нам! — решительно заявил Неджеб.

— Значит, нуждаются в чем-то, — спокойно заметил Кенан.

— В чем? — угрюмо спросил Неджеб.

— Увидим!

Неджеб покачал головой.

— Как бы не так, — отрезал он. — На фелюгу я их не пущу!

Кенан сразу стал серьезным.

— Почему не пустишь?

— Потому что это недобрые люди! Только сумасшедший пустит горящую крысу на корабль!

— Ты забываешь, что мы на море, — сказал Кенан, нахмурившись. — Мы обязаны помочь им!

— Помогают порядочным людям! А если они разбойники?

Кенан невольно рассмеялся. Оказывается, дядюшка искренне верит, что возле южных черноморских берегов свирепствуют пираты, потомки древних морских разбойников.

Неджеб обернулся к племяннику, строго посмотрел на него и пробормотал:

— А ты не смейся, не смейся! Разве не разбойники обобрали четыре года назад фелюгу армянина Геворка?

— Да как не смеяться, дядя! — воскликнул молодой человек. — Где-то на стороне они сами продали товар, а потом сговорились между собой, как лучше врать…

— Меня Геворк не станет обманывать! — возразил Неджеб. — Все было именно так, как сейчас! После бури к ним подошла лодка с потерпевшими кораблекрушение… Наши раздобрились, приняли их, а те сразу выхватили пистолеты…

— Дай-ка мне бинокль! — попросил Кенан.

Волны нарастали, и он с трудом отыскал лодку. За час она настолько приблизилась, что уже можно было разглядеть людей.

— Там порядочно народу! — сказал Кенан. Теперь и у него зародилось сомнение.

— Нечего и говорить, не пущу их! — заявил Неджеб, решительно тряхнув головой, и сплюнул на палубу.

Он всегда плевал, когда принимал какое-нибудь важное решение.

— А как ты остановишь их?

— Как? Покажем винтовки — сами удерут!

Это было новостью для Кенана.

— У тебя есть винтовки? — удивился он.

— С десяток наберется…

— И патроны?

— Для чего бы мне винтовки без патронов?.. Я, парень, отвечаю за тебя перед отцом и глупостей не допущу. Если стрясется какая беда — прощай Стамбул, вступаю в их компанию…

Кенан призадумался. А вдруг старик прав? Осторожность, во всяком случае, не помешает. Что ни говори, обобрать фелюгу в открытом море куда проще, чем какого-нибудь купца возле Эскишехира или Бурсы. А такие делишки еще совсем недавно были обычным явлением в Турции.

— Ладно, дядя, не будем ссориться! — миролюбиво сказал Кенан. — Известно, что ты капитан на фелюге, а не я…

Неджеб сразу смягчился. Улыбка, которой не удалось сдержать, обнажила крупные зубы. Для него не было слов приятнее: сын богача признал его хозяином на фелюге, его — бедняка с потрескавшимися пятками босых ног.

3

Гребцы выбивались из сил, направляя лодку к белеющему парусу фелюги. Лодка то вздымалась на тяжелых отлогих волнах, и тогда весла повисали в воздухе, то скатывалась в водяную яму, и весла вырывались из рук. Все обессилели, а грести по таким волнам нелегко.

Но сильнее всего мучила жажда. Она изнуряла, выматывала последние силы. Поработав веслами четверть часа, гребцы не могли встать с места. С мучительным усилием они поднимались и, сделав шаг-другой, падали на дно лодки.

Ярко светило раскаленное солнце, люди тяжело дышали широко раскрытыми ртами, словно вымаливая глоток прохладного воздуха.

Один только Стефан не соглашался грести к фелюге. С мрачным упорством он все утро твердил:

— Договорились выждать до вечера — значит, надо держать слово! Сейчас еще нет девяти. Кто знает, что будет дальше?

— Неужели ты не понимаешь, что это исключительный случай? — сердито возразил печатник. — И притом подходящий случай… С фелюгой риск не тот…

— Ничего не известно! — запальчиво ответил Стефан. — По-моему, риск очень большой… Сами лезете в пасть к волку…

— Какому волку? Фелюга не болгарская!..

— А ты уверен? — презрительно спросил Стефан.

— Уверен.

— Если не болгарская, значит, турецкая… А от этих башибузуков тоже милости не жди…

— Турецкие моряки хорошие ребята! — вмешался капитан. — У меня много знакомых турецких моряков… Плохих людей я среди них пока не знал.

— Ты знай помалкивай, тебе-то легко болтать! — грубо перебил его Стефан.

Далматинец в конце концов потерял терпение.

— Довольно, Стефан! — решительно сказал он. — Мы обязаны помочь экипажу — это ясно!

— Я обязан только партии! — резко ответил Стефан. — Только партии, и никому больше!

— Ты обязан перед партией вести себя по-человечески! — сухо заметил Крыстан. — Люди — это цель, а не средство, ты этого, видно, никогда не поймешь…

Все замолчали, но вопрос был решен.

— Может быть, у них удастся раздобыть бензин? — промолвил капитан. — А уж воду и продукты они нам непременно дадут! Моряк моряку никогда не откажет, в этом можете быть уверены!

Слово «бензин» заставило всех насторожиться.

— А если у них нет мотора? — с сомнением спросил печатник.

— Вряд ли такая большая фелюга не имеет мотора.

— Почему же она стоит на месте?

— О том и речь, что мотор, наверное, испорчен…

Раздобыть бензин и помчаться полным ходом по морю! Можно ли желать чего-нибудь еще?

Но далматинец разбил все надежды.

— Не думаю! — неохотно проговорил он. — Бензиновые моторы ставят на маленьких лодках, как наша….. Фелюги ходят на нефти!

Капитан тоже знал, что это так.

— Все-таки, может быть, у них есть бензин, — сказал он только для того, чтобы не молчать.

Весла вставили в уключины. Далматинец и капитан первыми взялись грести. Мысль, что они движутся к какой-то цели, прибавила им сил.

Капитан греб на совесть, не так, как во время погони за дельфином.

Только через полчаса их сменили Стефан и печатник. Руки у Крыстана еще не зажили, и он бессменно стоял у руля. К несчастью, море волновалось все больше, а солнце припекало все жарче. Неопытные гребцы с трудом справлялись с веслами, быстро выдыхались и еле поднимались с мест.

Часа через два все побледнели, как покойники. Весла валились из рук. Каждое движение причиняло мучения и обостряло жажду. Губы слиплись от сухости, руки дрожали, свинцовая тяжесть давила на желудки.

К одиннадцати часам фелюга вырисовывалась уже совсем четко. Три чуть заметных вначале точки постепенно вырастали из моря, яснее проявилась почти невидимая раньше белизна парусов.

В минуты отдыха почтовый чиновник не отрывал от фелюги взгляда. Лицо его побледнело и осунулось, в глазах росла тревога. Что ждет его — спасение или позор? Во всей лодке только он один не имел перед собою цели. Душа его, снедаемая страхами и сомнениями, металась, как в лихорадке, между надеждами и стремлениями других. К тому же он не оправился от удара, который нанес ему утром капитан, сказав то, в чем он сам не имел мужества признаться. Дафин отгонял это тягостное воспоминание, но оно все время давило на него, заставляя сжиматься сердце. Те, кто до сих пор смотрел на него с легким подозрением или просто с безразличием, теперь избегали его взгляда. Их глаза скользили мимо него, будто его вовсе не было в лодке или он стал прозрачным. Он думал, что они ненавидят его, даже презирают. А им просто было стыдно за него и поэтому неловко, неприятно встречаться с ним взглядами.

Это страшное чувство он и сам испытал когда-то.

Он учился в гимназии в Бургасе и жил на квартире со своим земляком-гимназистом. Того парня тоже звали Стефаном, но то был совсем другой Стефан — веселый, легкомысленный, большой повеса, хотя и далеко не плохой ученик. Он первым в классе начал бриться, первым стал носить светлые штатские брюки, такие широкие внизу, что из-под них не было видно ботинок. Часами он простаивал перед зеркалом, выдавливая ногтями какие-то черные точки на лице или заботливо подкрашивая редкие рыжеватые усики. В такие минуты он выглядел жалким, но Дафин не осуждал его.

Стефан назначал свидания гимназисткам в приморском парке, ходил на тайные вечеринки или слонялся по городскому «пятачку». Перед сном он любил рассказывать робкому и застенчивому соседу по комнате о своих похождениях, щедро приукрашивая их циничными подробностями. Дафин краснел, иногда его даже передергивало от омерзения, но все же он не винил приятеля. В конце концов и сам он очень часто думал о девушках, хотя и совсем по-другому. Его мысли были чище и светлее ясного майского неба. Он наивно влюблялся и жестоко страдал, потому что всегда возносил любимую на высоту своих чистых юношеских идеалов.

Но однажды случилось нечто такое, чего Дафин уже не мог простить Стефану. Однажды утром он проснулся очень рано, разбуженный тихим подозрительным шорохом. Еще не окончательно очнувшись ото сна, он приподнял ресницы и содрогнулся, как от удара электрическим током. Стефан, склонясь над его курткой, шарил по карманам. Вытащив скомканную пачечку денег, он взял себе несколько бумажек, а остальные положил обратно в карман.

Дафин был так потрясен и оскорблен, что даже не ахнул. Он лишь зажмурился и, сгорая от стыда, повернулся на бок, спиной к вору. Ни словом, ни намеком он не дал понять, что все знает, но с тех пор стыдился смотреть в глаза Стефану, говорить с ним. Ему совестно было от одного вида своего соседа, от его наглого спокойствия, от всех его поступков.

И вот теперь товарищи точно так же стыдились и избегали его, Дафина.

Сердце разрывалось при мысли об этом.

«Чем я заслужил это?» — думал он.

Впрочем, это не было для него загадкой. Он знал, что виной всему — его слабость.

Проклятое, ненавистное малодушие! Дафин был уверен, что родился таким, и, возможно, был прав. Он всегда невольно съеживался, когда кто-нибудь повышал голос, всегда уступал дорогу, а если на него замахивались, терял присутствие духа. Сила и грубость пугали его. Он ненавидел свою слабость и трусость и скрывал их, считая страшнейшим позором. Ни разу в жизни он не совершил смелого, мужественного поступка, и это тоже приводило его в отчаяние. Единственным утешением было то, что никто не догадывался о его малодушии. Все считали его застенчивым, мягким и воспитанным юношей, но вовсе не трусом.

А теперь все открылось, люди увидели его истинное лицо. Особенно стыдно и больно было сознавать, что этими людьми оказались его же товарищи.

«Не все рождаются сильными, — думал он. — Но некоторые, родившись слабыми, преодолевают свою слабость».

Он прочел немало книг и находил в них кое-что созвучное себе. Он хорошо знал, что есть силы более властные, чем страх и слабость. Сознание может победить страх. Любовь сильнее страха, сильнее всего на свете. Вера тоже может победить страх и поднять человека до вершин могущества.

У него было все — и сознание, и вера, и любовь. И все же он не мог справиться со своей слабостью. Может быть, для этого просто не представлялся удобный случай? Нет, таких случаев было много! Но лишь однажды в жизни он показал себя сильным. Только однажды!

Когда он кончал гимназию, ему накануне Первого мая поручили разбросать в своем квартале листовки. Он был не один — его познакомили с гимназисткой, которая должна была помочь ему в этом опасном деле.

Дафин встретился с девушкой около полуночи. Как было условлено, он взял ее под руку, чтобы встречные шпики и полицейские могли принять их за влюбленную парочку. Сердце у него замирало, душа уходила в пятки, ему казалось, что за каждым углом притаилась засада, что каждый прохожий — полицейский агент. Вот сейчас, за следующим поворотом, их остановят, обыщут, поведут в участок…

Дрожащей рукой он бросал листовки за заборы домов, опускал в почтовые ящики, и лицо у него, наверное, было бледнее поднявшейся в небе луны.

А девушка спокойно, как ни в чем ни бывало, шла рядом.

Дафин поглядел на нее. Лицо у нее было оживленное, немного лукавое, задорные огоньки сверкали в глазах.

Что-то больно кольнуло его в сердце. Что же это такое? Он дрожит от страха, а девушка весела, радостна, горда тем, что ей доверили такое опасное дело! Неужели она настолько сильнее? Или, может быть, просто не сознает всей опасности?

На минуту он даже забыл про свои страхи и стал осторожно присматриваться к ней. Это была хрупкая девушка, с умным остреньким лицом, зеленоглазая, шустрая, симпатичная, с узкими плечиками и худыми мальчишескими ножками. Ее взгляд искрился весельем и жизнерадостностью — неразлучными спутниками сильного человека. Каково ей будет, если попадет в участок? Ничего нет страшнее для девушки, чем попасть в логово к зверям!

«Тебе совсем не страшно, правда?» — вдруг спросила она.

«Мне? — воскликнул он. — Что за глупости!»

В то же время волна жгучего стыда обдала его, как кипящей водой. Пусть случится все, что угодно, лишь бы она не догадалась о его состоянии! Все, только не это!..

Он поднял голову, шаг его стал тверже, глаза заблестели. Рука уже не дрожала, когда он разбрасывал листовки, а при встрече с прохожими он не съеживался.

Наконец-то, наконец он освободился от страха!

«Значит, страх можно побороть, — размышлял он. — Так или иначе, но можно. Чувство стыда сильнее страха, важно только, чтобы оно победило!»

— Бери весло, товарищ!..

Дафин вздрогнул. Он понял, что слова относятся к нему, и почувствовал в них скрытую насмешку.

«Товарищ…»

Он встал и занял освободившееся на скамейке место. На другом краю сидел Ставрос.

Дафин с силой налег на весло. В этот миг лодку быстро подняло на гребень набежавшей волны, и он случайно встретился глазами со студентом. В открытом взгляде чувствовалась искренняя теплота, сочувствие, доверие…

«Вы еще увидите! — подумал Дафин. — Вы еще поймете…»

Что увидят? Что поймут?

В тот миг он сам еще не знал, но ощущал, как какое-то сильное, властное чувство вдруг хлынуло в душу.

Лодка упорно продвигалась по тяжелым волнам моря. А небо оставалось ясным, без единого облачка, и воздух был неподвижен.

4

Только к четырем часам мотающейся по волнам лодке удалось приблизиться к фелюге.

Море расходилось, тяжелые массивные волны то поднимали лодку, то с размаху бросали ее в водяные ямы.

Высокие мачты фелюги качались перед глазами. Порой она исчезала из виду, потом вновь появлялась, длинная, плоская, черная, со штабелями мешков вдоль бортов.

Уже минут десять далматинец, держась за нос лодки, следил за фелюгой. Его застывшее в напряжении лицо становилось все более озабоченным, смутное беспокойство появилось во взгляде.

Они были сейчас метрах в ста от фелюги, но на палубе не было видно ни души, никакого признака жизни. Мертвая черная фелюга покачивалась среди моря, хотя на мачте не висело никакого знака, говорившего об аварии или повальной болезни.

— Странно! — пробормотал Милутин.

Никто не слышал его и не мог слышать. Люди свалились в изнеможении и только время от времени с мучительной надеждой глядели на фелюгу. Хуже всех было Вацлаву. Морская болезнь сдавила ему горло, и он, еле дыша, лежал на корме.

Когда расстояние не превышало и пятидесяти метров, все, у кого еще было немного сил, приникли к борту лодки. Но палуба фелюги по-прежнему оставалась пустой, будто это был какой-то призрачный корабль Летучего Голландца.

Далматинец помрачнел еще больше.

— Поддай немного! — хмуро приказал он.

Капитан и Ставрос из последних сил навалились на весла. Фелюга угрожающе приблизилась. Казалось, что следующей сильной волной лодку зашвырнет, как скорлупку, прямо на ее грязную палубу.

— Не нравится мне все это, — пробормотал Стефан.

В это время из-за черной баррикады мешков показались двое. Один, пожилой мужчина в грубой и грязной одежде, с недовольным выражением на давно небритом лице, прижимал к груди поблескивающую черную винтовку. Другой, молодой, в синих брюках и белой рубашке, не держал оружия. На его лице читался живой интерес и любопытство.

— Эй, кто вы такие? — грубо закричал по-турецки мужчина с винтовкой.

Капитан немного говорил по-турецки. Бросив весло, он привстал с места.

— Болгары! Просим помощи!..

Оба турка помолчали, затем пожилой снова что-то закричал, размахивая винтовкой.

Капитан молчал.

— Что он сказал? — беспокойно спросил далматинец.

— Ничего не понял, — ответил со вздохом капитан.

— Скажи им, что ты не понял! — с беспокойством посоветовал далматинец.

Заикаясь и путая слова, капитан заговорил по-турецки. Двое на фелюге переглянулись. Молодой человек сделал шаг вперед и, ухватившись за стальной трос, отчетливо прокричал:

— Знает ли кто-нибудь французский?

— Я знаю! — громко откликнулся студент, привстав с места. — Знаю немного! — поправился он.

— Кто вы такие? — спросил молодой человек в белой рубашке. — Как попали в открытое море?

— Мы политические Эмигранты!

Эти слова, видимо, удивили молодого человека. Окинув взглядом пассажиров лодки, он немного помолчал, а потом снова спросил:

— В Турцию бежите?

— Нет! В Советский Союз!

— Не понял! Куда?

— В Советский Союз!

Молодой человек был поражен этим сообщением.

— В таком случае, чего вы хотите от нас? — спросил он и слегка смутился.

— Хотим оставить у вас команду лодки! Они не эмигранты, им надо вернуться в Болгарию!

— Но ведь мы идем в Турцию!

— Все равно! Оттуда им будет проще вернуться…

Турки быстро и горячо заговорили между собой. Далматинец, от взгляда которого ничего не ускользнуло, понял, что последнее слово осталось за молодым, а пожилой недовольно умолк.

Молодой турок снова наклонился вперед.

— Сколько человек в команде?

— Трое!

— Сначала возьмем только одного! Оружие у вас есть?

— Есть! — ответил студент.

— Хорошо, нечего сказать! — воскликнул молодой человек. — Что за оружие?

— Несколько пистолетов…

— А у нас винтовки! — сказал молодой человек. — Сейчас десять винтовок нацелено на вас!

Студент чуть заметно усмехнулся, и выражение лица у него сразу изменилось. Он с трудом подбирал французские слова и потому медлил с ответом.

— Не нужно! — крикнул он. — У нас только добрые намерения…

— О чем вы говорите? — нетерпеливо перебил его далматинец.

— Подожди! — отмахнулся Крыстан.

— Хорошо, слушайте меня, — сказал молодой турок. — Сначала мы пустим только вас одного. А когда поговорим, увидим, что делать…

Крыстан вздохнул и повернулся к далматинцу.

— Хотят поговорить, — вздохнул Крыстан. — Сначала приглашают только меня. Что им сказать?

— Скажи, что согласен, — ответил далматинец. — Чего они боятся?

— Черт их знает! — выругался студент.

— Ничего, все равно мы согласны!

— Мы согласны! — громко крикнул студент.

— И еще одно! — продолжал молодой человек с фелюги. — Лодка должна пристать вот здесь, где я стою… За попытку пристать в другом месте будем стрелять!

Крыстан не сразу понял длинную и трудную тираду, и турку пришлось повторить ее.

— Хорошо, мы согласны! — ответил Крыстан, сам не зная, смеяться ему или злиться.

В нескольких словах он объяснил далматинцу, что от них требуется. Милутин призадумался — море разволновалось, сманеврировать будет нелегко. Первым делом он расставил людей. Капитан сел за руль, Ставрос и Стефан взялись за весла. Сам он с веревкой в руке пересел на нос, готовясь забросить конец на фелюгу.

— Греби осторожней! — предупредил он. — Капитан, смотри в оба!

— Знаю! — откликнулся капитан.

Лодка снова двинулась вперед, медленно приближаясь к намеченному месту. К несчастью, в самый последний момент накатила большая волна. Подняв лодку, она отбросила ее далеко назад, к корме, и едва не разбила в щепки о борт фелюги. Весло в руках Стефана с треском переломилось, как спичка.

Далматинец мгновение поколебался и, когда следующая волна снова подняла лодку, ловко ухватился за перила фелюги. Быстрыми движениями он обмотал вокруг перил веревку. Лодка крепко прижалась к черному просмоленному борту.

Далматинец поглядел наверх. Трое или четверо матросов, босые, оборванные, стремглав, с винтовками наперевес, бежали к ним. «Винчестеры»! — смутно мелькнуло в голове у Милутина. Он быстро оглянулся. Стефан, отбросив обломок весла, торопливо лез в задний карман.

— Стефан! — заорал на него далматинец.

— Что? — завопил Стефан. — Так им и дадимся?

Матросы бежали к ним с криками: «Назад!.. Назад!.. Руки вверх!» Но никто в лодке не поднял рук. Они не сделали бы этого, даже если бы понимали по-турецки. Подняв головы, все стояли на своих местах с суровым и мрачным выражением на лицах.

— Говорят «руки вверх!» — хмуро сказал капитан, не выпуская руля.

— Сами лезут на рожон! — сказал Стефан, с презрением глядя на чернеющие дула винтовок.

За матросами подбежал и молодой человек в белой рубашке. Он подошел к перилам и, волнуясь, сказал:

— Только один…

— Это мы поняли;- сухо ответил Крыстан. — Но если вы так боитесь, мы можем уйти!

Молодой турок покраснел, как девушка.

— Я не боюсь вас! — промолвил он.

— Отлично! — сказал Крыстан. — Ведь мы не пираты… И не милости просим, а человеческой помощи…

— Можете подняться! — сказал молодой человек в белой рубашке.

Крыстан посмотрел на товарищей.

— Я пошел! — сказал он и легко перешагнул за перила фелюги.

5

До сих пор Кенану приходилось видеть нечто подобное только в кино. Перед ним стоял исхудалый мужчина, очевидно еще молодой, но с отросшей бородой и почерневшими от солнца впалыми щеками. Давно небритое и немытое лицо тем не менее казалось интеллигентным, а во взгляде проступало спокойствие и уверенность. Силой и достоинством веяло от него, хотя вся одежда была невероятно измята и испачкана, а рубашка изорвана в лохмотья.

— Пойдемте со мной, — сказал Кенан, сам удивляясь своему спокойному голосу.

Крыстан шагнул вперед, но Неджеб сердито остановил его.

— Надо обыскать его!

— Не нужно, — сказал молодой турок.

— Кенан! — резко перебил его Неджеб. — Ты обещал слушаться!

Кенан снова вспыхнул.

— Мы должны вас обыскать, — сказал он по-французски.

— Пожалуйста, — спокойно ответил Крыстан.

Его обыскали и, ничего не найдя, пропустили вперед. Кенан шел за ним.

— Сюда! — сказал он, показывая на кубрик.

Они прошли в тесную каюту капитана и сели за маленький столик. Сейчас они сидели так близко друг к другу, что Кенан ощущал дыхание незнакомца и мог разглядеть черты его лица.

Он был, очевидно, много моложе, чем это показалось с первого взгляда. Просто сильно осунулся от истощения.

Кенану стало стыдно за свою безукоризненную внешность, которой он привык гордиться. Румяный, с пышущими здоровьем щеками, отлично выспавшийся, свежевыбритый и бодрый, он вдруг почувствовал, что этот незнакомец сильнее его, сильнее и свободнее. Кенан ощутил это всей своей, не лишенной восточной чувствительности натурой.

— Извините, если я поступил немного грубо, — сказал Кенан. — Это была дядина идея… Он боится пиратов.

— Пиратов? — переспросил незнакомец, словно сомневаясь, правильно ли расслышал.

— Да. Дядя уверяет, что они встречаются у наших берегов…

— Мы сейчас у турецких берегов? — спросил, подняв брови, незнакомец.

— Разве вы не знали?

— Предполагали, — невозмутимо ответил незнакомец.

Кенан видел, что собеседник очень плохо говорит по-французски, но — странно! — у него это звучало не смешно, а даже как-то мужественно.

— Я помогу вам всем, что в моих силах, — сказал Кенан. — Но сначала мне хотелось бы задать вам несколько вопросов…

— Пожалуйста, — сказал незнакомец просто, без тени угодливости.

— Зачем вы едете в Советский Союз? Этот вопрос интересует только меня…

Глаза незнакомца вдруг потускнели, губы дрогнули.

— Извините, — сказал он глухим голосом, — вы не могли бы дать мне воды?

— Конечно! — с готовностью ответил Кенан.

Он встал с места и повернулся к стоявшему за его спиной обветшалому шкафу со сломанной бронзовой ручкой. На полке стояли две квадратные бутылки шотландского виски, стаканы и высокий, налитый до половины кувшин с водой. Час назад Кенан разбавлял ею очередную порцию виски. Вода еще была очень холодна, лед лишь недавно растаял, и нижняя часть кувшина запотела.

Даже стоя спиной к незнакомцу, Кенан чувствовал на себе его сверлящий взгляд. Налив стакан доверху, он подал его. У незнакомца при виде воды лицо стало мертвенно-бледным. Он с такой жадностью потянулся к стакану, что у Кенана мороз пробежал по коже. Он не пил, он просто влил в себя воду. Лицо порозовело, веки опустились, и весь он как-то обмяк.

Кенан сразу понял, в чем дело.

— У вас в лодке не было воды?

Незнакомец поставил на стол пустой стакан.

— Четыре дня не пил ни капли.

— Четыре дня? — воскликнул Кенан. — В такую жару?

— Да.

— Дать вам еще? — спросил Кенан.

— Нет, благодарю… после…

Уловив в голосе незнакомца колебание, Кенан встал и налил второй стакан. Незнакомец опорожнил его точно так же, одним духом.

«Словно на огонь льет!» — подумал Кенан.

— Третий? — спросил он.

Опустошив третий стакан, незнакомец поставил его на стол и откинулся на своем стуле.

— Значит, вы четыре дня странствуете без воды? — спросил Кенан.

— Без воды, — ответил незнакомец. — И без пищи…

— Так, может, принести вам что-нибудь поесть?

— Нет, не сразу…

— Как же это случилось?

— Мы не могли взять бензин, — сказал незнакомец. — Рассчитывали на парус, но этот проклятый штиль…

— Почему вы не высадились на берег? — перебил Кенан.

— Лодка не наша! А мы хотели непременно добраться до цели.

— Но зачем? Скажите мне главное: зачем?

Кенан был готов поклясться, что еле заметная улыбка тенью пробежала по сухим губам незнакомца.

— Очень просто! — ответил тот. — Мы хотим жить в свободной стране…

— Значит, вы ищете свободу?

— Да… Свободу и правду.

Кенан умолк. Он о чем-то усиленно размышлял, разглядывая небритое лицо незнакомца.

— Но ведь свобода не связана с территорией, — сказал он наконец. — Она в человеке, в его душе…

— И это верно! — согласился незнакомец. — Но есть такие территории, где человеческую душу топчет полицейский сапог…

— Я понимаю… Но разве от этого ваша личная свобода становится иной? Скажем, более ничтожной?

— Нет! — твердо ответил незнакомец. — Но более несчастной!

Кенан поразился. Ему тоже приходила в голову такая мысль, но он всегда от нее отмахивался.

— Объясните получше, — попросил он.

— Истинная свобода не в том, чтобы самому, лично, быть свободным… Такая свобода преступна. Истинная свобода — это жить среди свободных людей…

— Преступна! — как эхо повторил Кенан.

— Да, я так думаю! — сказал незнакомец с некоторым холодком в голосе.

Кенана покоробило.

— Уж не имеете ли вы в виду меня?

— Я вас не знаю! — ответил незнакомец. — Но я имею в виду каждого, кто угнетает чужую свободу во имя своей.

— С этим я не согласен! — решительно заявил Кенан. — По-моему, тот, кто угнетает чужую свободу, несвободен прежде всего сам.

— Это лишь хороший парадокс! — сказал, покачав головой, незнакомец.

— Нет, почему же? Представьте себе, что в этой каюте появится маленькая течь… Что я смогу сделать? Зажать ее рукой, и больше ничего! Но разве я буду свободен? Ведь как только я уберу руку, вода зальет меня… Это железный закон!

Незнакомец внимательно посмотрел на Кенана, словно стараясь разглядеть его мысли.

— Интересно, — сказал он. — Но, по-моему, то, что вы сказали, не противоречит моей мысли, а лишь дополняет ее…

— Я подумаю об этом, — сказал Кенан.

— Подумайте! — сказал незнакомец. — Но не приравнивайте при этом эксплуататора к эксплуатируемому.

Кенан глубоко вздохнул и потер ладонью лоб.

— А почему те трое хотят вернуться обратно? — спросил он. — Разве у них нет чувства свободы?

— У каждого есть это чувство! — ответил незнакомец, и мимолетная усмешка снова пробежала по его губам.

— Тогда почему же они хотят вернуться?

— Они не понимают, что истинная свобода там, куда мы едем. Они думают, что она заключена в четырех стенах их домов… И они думают также, что никакая внешняя сила не может проникнуть к ним в дом…

— Вот видите! — торжествующе воскликнул Кенан. — Раз они так думают, значит, они действительно свободны…

— Это верно! — согласился незнакомец, на этот раз уже не пытаясь скрыть улыбку.

Кенан с недоумением посмотрел на него.

— Почему же вы отказались от такой доступной свободы? Почему отправились скитаться по морю?

— Их свобода маленькая, — сказал незнакомец. — Она и людей делает маленькими, отчуждает друг от друга… Истинная свобода — общая для всех…

«Общие вопросы трудно решаются, — думал Кенан. — До сих пор человечеству не удавалось справиться с такой проблемой. Почему же те, в лодке, считают, что так легко и просто решили ее? Или вера их так сильна, или же они в самом деле нащупали какую-то волшебную кнопку? Если все они такие, как этот молодой человек…»

— Позвольте и мне вас спросить! — обратился к нему незнакомец.

Кенан поднял голову.

— Пожалуйста! — сказал он.

— Скажите, бензин у вас есть?

Кенан задумался.

— Вряд ли, — неуверенно сказал он. — Не думаю… Мотор у нас есть, но горючее — газойль…

Лицо незнакомца так помрачнело, что Кенан смутился.

— Впрочем, спросим капитана, — сказал он. — Если только есть, я вам дам… Я хочу, чтобы вы прибыли туда, куда едете… Мне хочется, чтобы этот эксперимент удался…

— Для нас это не эксперимент, — возразил незнакомец.

— Не будем спорить о словах, — сказал Кенан. — Я хотел выразиться в духе ваших приблизительных представлений…

— Я никогда и не представлял себе это, как абсолютную истину, — серьезно заметил незнакомец.

— А сейчас пойдем к капитану. Я вам дам все, что нужно, из того, конечно, что у нас есть.

Они вышли в полутемный, прохладный коридорчик, в котором пахло кухней и машинным маслом. На палубе их ослепило послеполуденное солнце. Кенан сразу заметил, что матросы отложили в сторону свои винтовки, а Неджеб разговаривает с кем-то из лодки. Подойдя к перилам, он увидел, что все в лодке заняты едой. Люди медленно жевали, держа в руках огромные ломти хлеба с кусочками брынзы. Лица их уже не были такими напряженными и ожесточенными, такими гордыми, холодными и отчужденными. «Еда успокоила их, — подумал Кенан, — или, быть может, доброе слово?»

У Неджеба лицо тоже разгладилось, а во взгляде появилось незнакомое Кенану выражение.

— Это хорошие люди! — сказал Кенан.

— Хорошие! — кивнул в ответ Неджеб.

— Надо помочь им, чем можем! — сказал Кенан. — Скажи, у нас есть бензин?

— Нет! Я уже сказал им. Наш мотор работает на газойле…

— Очень жаль, — сказал Кенан.

— Что поделаешь!.. Если застигнет буря, туго им придется…

Незнакомец, находившийся на фелюге, заговорил со своими товарищами в лодке. Те перестали есть, внимательно смотрели на него. Самый рослый из них что-то сказал, и лицо незнакомца вытянулось.

— Значит, у вас нет бензина? — спросил он по-французски.

Кенан покачал головой и сказал:

— К сожалению, нет… — Но мы дадим вам продукты и воду, хоть от голода и жажды не будете страдать.

— Благодарю вас, — с достоинством сказал незнакомец. — А команду лодки примете?

— Примем, — сказал Кенан. — Если они захотят, примем…

6

Беглецов снабдили продуктами на несколько дней пути. Матросы вынесли луженый противень с маслинами, несколько больших кусков брынзы, пять караваев хлеба, килограмма по два каждый, и огромный синий чайник с водой. Дали им и новое весло.

Неджеб сам наблюдал за всем этим. Его подобревшее лицо выражало сейчас сочувствие бедняка, знакомого с нуждой. Однако с винтовкой он не расставался, все время держа ее наготове.

— Дать им бутылку коньяку? — предложил Кенан. — Может пригодиться…

— Можно! — согласился Неджеб. — Давать давай, но на палубу не пускай…

— Напрасно опасаешься, — сказал Кенан. — Ты сам убедился, что никакие это не разбойники…

— Верно…

— Чего ж ты боишься?

Неджеб усмехнулся.

— Зеленый ты еще, Кенан! — сказал он. — Слушай меня, так-то лучше будет… — И, сообразив, что Кенан может обидеться, поспешно добавил: — Ты понял, как они достали лодку?

— Догадался! — с недовольством ответил Кенан.

— Они ее угнали! — сказал Неджеб. — Угнали вместе с людьми…

Кенан поморщился, но ничего не ответил.

— А кто угнал лодку, может угнать и фелюгу! — продолжал Неджеб. — На ней удобнее плыть. И, главное, надежнее…

— Ошибаешься! — сердито возразил Кенан. — С нами они так не поступят…

— Почему? — спросил Неджеб со скрытой насмешкой во взгляде.

Кенан запнулся. В самом деле: почему? До сих пор он не задумывался над этим вопросом. Он просто чувствовал, что они не сделают этого.

— Мы отнеслись к ним по-человечески! — пробормотал он.

— А команда лодки? Она тоже, наверное, отнеслась к ним по-человечески…

Кто-то в лодке приподнялся, и Неджеб насторожился. Но, увидев, что ничего опасного нет, снова обратился к Кенану:

— Слушай, мой мальчик, ты знаешь моряков… Моряк готов всю душу вложить в доброе дело… Но не в этом суть…

— А в чем?

— Я сказал тебе — люди они хорошие. Не воровать поехали. У них, видишь ли, есть какая-то идея… Но если самый хороший человек дойдет до ручки — берегись его! Он перестает быть человеком!

Кенан с удивлением посмотрел на дядю. Разговоры с ним давно убедили Кенана, что Неджеб недалекий, непроницательный человек. Но сейчас его слова показались племяннику настолько разумными, что он смешался и замолчал. Кенан и сам понимал, с какой страшной, почти фанатической силой эти люди стремятся к свободе. Он чувствовал себя чуть не мальчишкой рядом с этим оборванным, небритым человеком, который с такой спокойной и насмешливой уверенностью разговаривал с ним в каюте. Неужели что-нибудь на свете может остановить эту страшную силу? Разве не сметет она все на своем пути?

— Нет, ты не прав, дядя! — внезапно возразил Кенан. — Ты не понимаешь! Они стремятся к чему-то великому… Другой вопрос, что это за цель… Но они-то верят в нее, иначе не скитались бы, как призраки, по морю… Только вправе ли человек коварством и подлостью добиваться великой цели?

— Не знаю! — со вздохом ответил Неджеб. — Но почему все-таки они захватили команду лодки?

— Ну что ж, ведь они их не утопили? — запальчиво возразил Кенан. — Из последних сил гребли, чтобы доставить их к нам на фелюгу…

Кенан увидел, что винтовка в руках дяди дрогнула…

Незнакомец бесшумно подошел к ним и, спокойно глядя на них, сказал:

— Мы готовы!

7

Первым на фелюгу поднялся Ставрос. С проворством дикого зверька он перескочил через перила и торопливо огляделся вокруг.

Пожилой матрос, угрюмый и насупленный, с сухими и черными, как у ворона, ногами, молча подошел к нему и стал обыскивать. Ставрос покорно поднял руки.

— У меня ничего нет, — сказал он по-гречески.

— Ты грек? — нехотя спросил матрос.

— Грек! — ответил, обрадовавшись, Ставрос. — А ты?

— Мать у меня гречанка, — так же сдержанно сказал матрос.

У Ставроса глаза засверкали.

— Не пускайте их! — зашептал он захлебывающимся от ненависти шепотом. — Перестреляйте их! Вам за это хорошо заплатят в Болгарии, честное слово!

Матрос прекратил обыск и внимательно посмотрел на Ставроса.

— И сколько же нам заплатят? — мрачно спросил он.

— Кучу денег, честное слово! Власти ищут их днем с огнем!

Матрос размахнулся и тяжелой рукой ударил Ставроса наотмашь по лицу.

Ставрос пошатнулся, из носа хлынула кровь.

— Ты за что его? — гневно крикнул Кенан и бросился к ним.

— Он знает! — пробормотал матрос, не глядя на Кенана.

— Я тебя спрашиваю: за что бьешь?

— Чтоб держал язык за зубами! — с презрением ответил матрос.

Кенан посмотрел на них обоих. Лицо парня ему явно не понравилось.

— Потом разберемся! — сухо сказал он.

Капитан все еще медлил со сборами. Башмаки у него ссохлись от жары, верха покоробились, и он с трудом, пыхтя и отдуваясь, обулся. Когда он поднялся, лицо у него побагровело от напряжения, а глаза смущенно бегали по сторонам.

— Лодка хорошая! — вдруг сказал он. — Повезло вам с лодкой!..

— Когда-нибудь вернем, — сказал печатник.

— Ерунда! — обронил капитан. — Вы лучше старайтесь добраться живыми и невредимыми… А лодка — что? Для Адамаки эта потеря, что комариный укус…

Печатник протянул ему руку. Капитан не привык к рукопожатиям. Неуклюже ухватился он за мозолистую ладонь и смущенно сказал:

— Даст бог — свидимся…

— Свидимся! — сказал далматинец. — И тогда сочтемся…

Капитан пожал руку Вацлаву, затем Стефану. Выражение лица у него становилось все более смущенным, растерянным и робким.

— Ну, Дафин! — глухо сказал он и, не ожидая ответа, поспешно поднялся на фелюгу.

Дафин не тронулся с места.

— Поднимайся, товарищ! — поторопил его Милутин.

— Я остаюсь с вами! — твердо заявил Дафин, не отрывая взгляда от дна лодки.

Все повернулись к нему. Милутин нахмурился и вопросительно посмотрел на товарищей. На лице Стефана застыло холодное выражение. Печатник чуть заметно улыбнулся.

— Давай, давай, иди! — повторил далматинец.

— Никуда я не пойду! — сказал Дафин, все еще не поднимая головы.

— То есть, как не пойдешь? — сурово спросил далматинец. — Ты думаешь, это только от тебя зависит?

Дафин покраснел до корней волос.

— Я хочу ехать с вами! — умоляюще сказал он.

Впервые у Милутина дрогнуло сердце. С лица печатника сошла улыбка.

— Нельзя! — терпеливо сказал далматинец. — Давай поднимайся…

Дафин посмотрел на фелюгу. Капитан стоял на борту и, бледный от волнения, не сводил глаз с шурина.

— Ну, Дафин! — тихо повторил он с тоскливой и беспомощной мольбой в голосе.

«Боится остаться один!» — подумал далматинец.

— Поднимайся, поднимайся! — настаивал капитан.

Дафин поднялся. Вид у него был такой униженный и подавленный, что печатника невольно охватила жалость.

— Мы не можем взять тебя, товарищ, — мягко сказал он. — Это зависит не только от нас…

Дафин понуро взглянул на него и неуклюже взобрался на фелюгу. Когда он ступил на палубу, ноги у него подкашивались, холодный пот стекал по вискам. «Как я слаб! — в отчаянии подумал он. — Все видят, как я слаб… Зачем же им такой ничтожный, слабый человек?.. Только обуза!»

Когда он снова посмотрел на растерянное лицо капитана, его охватило такое омерзение, такая ненависть, словно он увидел в зеркале собственное отражение.

— Что с этим парнем? — спросил Кенан по-французски.

— Он хочет остаться с нами, — объяснил Крыстан.

— О-о-о! — воскликнул Кенан. — Почему же вы его не берете?

— Не знаю, — нехотя ответил Крыстан. — Я бы взял…

Дафин забыл в лодке пиджак, и далматинец передал его на фелюгу.

Капитан взял пиджак и стал бессмысленно отряхивать его.

— Я пойду! — сказал Крыстан. — Мы никогда не забудем того, что вы для нас сделали…

Они пожали друг другу руки.

— Прошу вас, попрощайтесь с моим капитаном! — тихо сказал Кенан. — Он хороший человек!

Неджеб наконец отставил винтовку в сторону и крепко тряхнул руку Крыстану.

— Да хранит вас бог! — сказал он, с сочувствием глядя на исхудалое лицо студента.

Крыстан спустился в лодку. Волна слегка улеглась, и сейчас их болтало не так сильно, как раньше.

Милутин отвязал веревку и с силой оттолкнулся веслом от черного борта фелюги. Лодка отвалила и погрузилась в волны.

— Вставьте весла! — приказал Милутин. — Крыстан, на руль! Будем грести мы со Стефаном!

Лодка медленно удалялась. Капитан с окаменевшим лицом смотрел ей вслед и машинально кусал загрубевшие, потрескавшиеся губы. Он достиг того, к чему так горячо стремился все эти дни. Он отделался наконец от беглецов, и перед ним открылся путь к дому. Почему же сейчас он не думал ни о доме, ни о жене, которая ждала его? Что-то словно перевернулось в нем. На сердце было пусто, ни тени радости. Отсутствующим взглядом смотрел он на белую лодку, ничего не чувствуя, ни о чем не думая, как во сне. Лодка качалась на волнах, и с весел сбегала вода, и печатник, сидя на носу, смотрел на капитана с пониманием и участием.

И вдруг капитану показалось, что когда-то он уже видел все это — и удаляющуюся лодку, и волны, и черную палубу фелюги, и черные мешки, уложенные барьером вдоль бортов. И на сердце его было тогда так же тоскливо.

На смену душевной пустоте незаметно пришло какое-то гнетущее чувство незавершенности. Порвалась какая-то незримая нить, какая-то мысль осталась недодуманной, какое-то слово — недосказанным.

Почему так быстро покинули они фелюгу? Почему так и не сказали своего последнего слова — слова, которое было бы приговором всем его поступкам?

Капитан вздрогнул, услышав громкий всплеск.

Схватив винтовки, матросы бежали на бак. В волнах мелькнула голова Дафина, который быстро плыл к лодке, удалившейся уже метров на сто. Он плыл неумело, волны подбрасывали его.

— Дафин! — закричал капитан, подбегая к борту. — Дафин!..

Но тот упорно плыл вперед.

— Дафин!

Отчаяние и ярость горячей волной нахлынули на капитана. Куда его понесло? Почему он покинул его? Пока не поздно, надо броситься в воду, догнать, схватить его за тощую шею и вернуть обратно. Иначе останешься один среди чужих, с глазу на глаз с этим гнусным змеенышем — Ставросом. Нельзя…

— Милутин! — захлебываясь, прокричал Дафин.

Лодка повернула и пошла обратно.

Дафин уже не боролся с волнами. Из последних сил он старался удержаться на воде, но намокшая одежда тянула ко дну.

— Быстрее! — крикнул он слабеющим голосом.

Капитан, как во сне, скинул верхнюю одежду, разулся и подошел к борту. Но лодка опередила его. Далматинец уже протянул руку и подхватил Дафина.

Теперь они снова были близко. Но капитан почувствовал себя еще более одиноким — одиноким, как никогда в жизни, как та пестрая бабочка, которую он недавно видел над морем.

8

Только Неджеб не знал, что случилось. Когда он вышел из кубрика, лицо его было мрачным, в серых глазах затаилось глубокое беспокойство.

— Что там такое? — спросил он.

Кенан обернулся и с улыбкой посмотрел на него.

— Один сбежал! — весело сказал он. — Чуть-чуть не утонул!

Неджеб пропустил эти слова мимо ушей. Он думал о чем-то другом. Только сейчас Кенан заметил странное выражение его лица.

— Что с тобой? — с удивлением спросил он.

— Плохо, Кенан! — сказал Неджеб. — Будет буря!

— Буря? С чего ты взял?

— Барометр страшно падает! Да и без барометра видно!

Неджеб посмотрел на небо. По-прежнему не было ни облачка, но плотная синева смешалась с чуть заметной пепельной мутью, осевшей на горизонте. Стало очень душно. Пот струился по голым спинам матросов, но, увлеченные событиями, они не замечали этого. Один лишь Неджеб, почуяв приближение бури, сразу побежал в каюту, к барометру.

— И как ты думаешь, скоро начнется? — спросил Кенан с тревогой в голосе.

— Не знаю, — сказал Неджеб. — Наверно, к ночи… а может, и раньше.

Кенан посмотрел на часы: было семь минут шестого.

— Эти бедняги погибнут! — озабоченно сказал он.

— Оставь ты их! — махнул рукой Неджеб. — Хорошо, если сами уцелеем!

— Ты думаешь? — дрогнувшим голосом спросил Кенан.

— А ты как думаешь?.. Без винта-то!

— Надо взять их к нам! — решительно заявил Кенан. — Буря сомнет их!

— Кенан! — недовольно сказал Неджеб. — Видно, мало тебе одной беды!

— Мы их обезоружим! — поспешно перебил его Кенан. — И запрем в одной из кают…

— Сам лезешь на неприятность, Кенан! — мрачно сказал Неджеб. — Если уцелеем — твой папаша оборвет мне уши!

— Не бойся! — сказал Кенан, подходя к борту.

Лодка отошла не так далеко. Его еще могли услышать.

— Алло! — громко крикнул Кенан.

Крыстан привстал.

— Идет сильная буря! — кричал Кенан. — Погибнете!..

Крыстан быстро перевел.

Далматинец поднял голову и посмотрел наверх. Цвет неба ему совсем не понравился.

— Идите к нам! — кричал Кенан. — Нужно только сдать оружие! Буря пройдет — отправитесь дальше!

Крыстан снова перевел. Далматинец наморщил лоб. Стефан ехидно улыбнулся.

— Дешевая ловушка! — презрительно пробурчал он.

— Не болтай ерунды! — грубо оборвал его Крыстан.

— Оружие я не отдам! — заявил Стефан. — Сам в капкан не полезу!

— Нет смысла, Крыстан, — тихо промолвил далматинец. — Что фелюга, что лодка — одно и то же… Они и сами без винта. Черт знает, где опаснее!

— Откажемся! — сказал печатник.

Крыстан глубоко вздохнул. Лицо его опечалилось.

— Хорошо! — сказал он и, повернувшись к фелюге, крикнул:

— Большое спасибо! Мы остаемся в лодке…

Глубоко задетый этим ответом, Кенан обернулся к дяде.

— Не верят нам! — сказал он. — Боятся нас!

— Тем лучше, — с облегчением заметил Неджеб. — Да ведь, по правде говоря, фелюга или лодка — невелика разница!

— Алло! — крикнул с лодки Крыстан. — Нет ли у вас лишних спасательных поясов?

Кенан перевел. Неджеб начал прикидывать на пальцах.

— Два можем дать, — поколебавшись, сказал он.

— Ты уверен, что не больше?

— Два, не больше! — решительно сказал Неджеб.

— Только два! — крикнул Кенан сидящим в лодке. — Только два!

— Тогда не надо! — отозвался Крыстан, даже не переводя ответа товарищам.

«Только так он и должен был сказать! — с грустью подумал Кенан. — Одна цель — одна судьба. Так и надо было ответить!»

Люди в лодке снова взялись за весла. Кенан увидел тощую спину студента. Лодка плыла вперед, уходила навсегда!

Темный, безотчетный страх напал на Кенана — страх перед бурей, страх перед одиночеством. Ему показалось, что он стал слабее, беспомощнее, а фелюга — более жалкой. Чудовищным, исполинским зверем налетит на нее шторм, вмиг переломает мачты, тяжелыми лапами ударит по палубе, и все разлетится вдребезги…

Почему они не остались? Ведь чем больше людей вместе, тем лучше! А если к тому же это сильные люди, — еще лучше! Среди крепких духом не только буря, но и сама смерть не страшна.

Теперь же он остался один, потому что не сумел удержать их!

Мог, но не сумел!..

— Алло! — крикнул Кенан, но уже не таким сильным голосом.

Из лодки не отозвались. Подбрасываемая волнами, она медленно уходила, а он все острее чувствовал, что вдруг остался один, совсем один…

Один на черной фелюге под белым полумесяцем.

9

Буря разразилась с такой страшной силой, что даже готовый к самому худшему Неджеб растерялся.

Еще полчаса назад на небе не было ни облачка. Потом небо стало пепельным. Закат затянуло нависшими свинцовыми тучами.

Неджеб ходил по палубе и нервно покрикивал на матросов. Всем своим существом он предчувствовал надвигающуюся бурю и ждал ее с мрачным смирением — чему быть, того не миновать!

И матросы встревожились. Они перебрасывались отрывистыми фразами, в которых сквозила нервозность. Трюм наглухо задраили брезентами, канаты подтянули. Все, что могли снести волны, было перенесено в кубрик, оба больших паруса свернули и накрепко привязали к мачтам.

— Надо очистить палубу, — решившись, сказал Неджеб. — Сбросим мешки в море.

Кенан с нарастающей тревогой посмотрел на дядю. Он знал, что еще не было случая, когда Неджеб сбросил бы в море груз. Не было еще такой бури!

— Не рано ли? — спросил он приглушенным голосом.

— Потом будет поздно! — сказал Неджеб. — Буря враз налетит — и ахнуть не успеем…

— Плохо! — пробормотал Кенан, сам не заметив, как у него вырвалось это слово.

Неджеб искоса, мельком, взглянул на него, сплюнул и пошел на бак. И тотчас же его резкий гортанный голос прогремел на всю палубу, и матросы быстро сбежались к нему.

— Бросай! — глухо сказал он и тут же рявкнул: — Бросай, чего ждешь!

Матросы покорно принялись за тяжелую и неприятную работу. Неджеб прохаживался около них, с болью в сердце глядя, как мешки, один за другим, летят за борт.

«Ради Кенана! — думал он с горечью. — Только ради него!» И в этот миг на глаза ему попался Ставрос. Сидя на крышке люка, он неторопливо жевал ломоть хлеба.

— Эй, парень! — сердито окрикнул его Неджеб.

Ставрос молча встал.

— А ну, берись! — пробурчал Неджеб, жестами показывая, что надо делать. — Да поживее!

Ставрос с неохотой присоединился к матросам.

Неджеб поглядел по сторонам. Капитан лодки стоял на баке и пристально вглядывался в море. Уже целый час он стоял, не двигаясь с места, не вымолвив ни слова. Он следил за лодкой. До нее сейчас было уже несколько сот метров. Гребцы давно бросили весла. Затерянная среди огромного волнующегося моря, она казалась такой крохотной и беспомощной, что Неджеб невольно подумал: «Им тоже не сладко, помоги им, боже!»

Наконец появились и тучи. Вначале они, казалось, не предвещали ничего страшного — обычные, серые, растянутые тучи с металлическим отливом. Их перистые края сливались с мутно-серым небом.

Неджеб, встав на носу, немигающим взглядом следил за их движением. Скопище туч разрасталось пока еще в отдалении, но уже расползалось по горизонту, охватывая его, словно хищная птица крыльями. За этой серой массой померк закат, вдали прогремел первый глухой раскат грома.

«Начинается!» — с тяжким вздохом подумал Неджеб.

Кого поставить у руля? У кого хватит смелости выстоять там до конца? У кого хватит опыта, чтобы управлять кораблем среди разбушевавшейся стихии?

Известно, у кого. У него, Неджеба! Только у него!..

Но ветра пока не было, и в тяжелом душном воздухе не чувствовалось ни дуновения.

Затем на севере тучи начали сгущаться, становясь все темнее и зловещей. Именно там, на севере, как гигантский нарыв, набухал страшный электрический заряд. Неджеб, не отрываясь, наблюдал за этой картиной. Темное пятно чернело, напоминая огромный клубящийся клок шерсти, поминутно прорезаемый молниями. Гром грохотал все резче и отчетливее, подкатывался все ближе, ширясь во все стороны.

Хищная птица с тяжелой неторопливостью поднималась над горизонтом, расправляла крылья, а ее черный клюв тянулся к зениту.

— Живее! — заторопил Неджеб матросов.

Вскоре последние мешки полетели за борт.

Волны подбрасывали их, швыряли в борта фелюги и раскидывали по морю. Фелюга металась среди них в освещенном молниями мертвом море, словно среди чернеющих трупов.

Сразу стало темно, горизонты исчезли. Только на юге еще осталась полоска светлого чистого неба.

— А вот и ветер! — вслух подумал Неджеб.

Было еще тихо, когда он увидел далекие брызги, густой сеткой затянувшие гладкие волны и изменившие их цвет. Первый порыв оказался внезапным и сильным, но быстро иссяк. Потом поднялся западный ветер, затем северо-западный, восточный и снова северный. Ветры налетали со всех сторон, смешивались, раскачивали мачты и беснующимися, яростными вихрями вздымались к небу.

«Настоящий ветер еще впереди», — подумал Неджеб.

И, вдруг тяжелая громада туч стремительно двинулась прямо на них. Гигантские молнии во всех направлениях рассекали небо, сплетаясь в жуткие узлы. Страшный грохот стоял над морем. Под прикрытием туч быстро наступала ночь, подавляя малейшие проблески света. И только блеск молний становился все ослепительнее.

Фелюга содрогалась от адского грохота. Неджеб инстинктивно отшатнулся назад и оглянулся. Кенан, перепуганный и бледный как смерть, стоял у кубрика. Не мигая, он глядел на небо, в глазах его отражались молнии, весь он как-то неестественно сжался.

— Кенан! — тревожно окликнул его Неджеб.

Кенан посмотрел на него с ужасом в глазах.

— Не выживем, — глухо обронил он.

— Не каркай! — сердито прикрикнул на него Неджеб. — Ступай лучше в кубрик!

Взглянув еще раз на раздираемое молниями зловещее черное небо, Кенан скрылся в кубрике.

Неджеб твердым шагом направился к корме. Но не успел он ухватиться за руль, как с бешеной скоростью налетела буря. Фелюга дрогнула, как от удара исполинского кулака, заскрипела, рванулась вверх и протяжно, мучительно застонала. Ветер яростно бушевал, срывая тонны воды с гребней волн и расшвыривая ее водопадами пены и брызг по всему морю.

— Боже, помоги! — в приливе глубокой веры взмолился Неджеб.

Только капитан лодки стоял, не двигаясь с места и лишь крепче сжимая руками канат. Он следил глазами за лодкой и едва различал ее. Лодка то взлетала над волнами, освещенная сверканием молний, то совсем исчезала из виду, погружаясь в клокочущую пену. При последней яркой вспышке капитану вдруг показалось, что люди в лодке не держат курс против ветра — лодка мелькнула во всю длину. «Что они делают! — с ужасом подумал капитан. — Ведь Милутин-то должен знать!»

Когда блеснула молния, капитан снова увидел лодку. Сильно накренившись, она, казалось, готова была вот-вот опрокинуться.

— Против ветр-а-а! — орал капитан во всю мочь.

Голос его тонул в оглушительном треске.

«В уме ли я? — подумал капитан. — Кто услышит меня?»

— Против ветра-а!..

Что-то за спиной пронзительно скрипело и трещало, словно собираясь обрушиться на его голову.

«Погибнут!» — подумал капитан.

Сердце его разрывалось, слезы текли по изможденному лицу. Почему их бросили на произвол судьбы? Почему не взяли на фелюгу?

Ему казалось, что он все еще видит тонкую шею Дафина, широкие плечи печатника, строго сдвинутые брови далматинца. Что случилось с ними? Упустили весла? Или этот парень не знает, как править?

Ветер продолжал бушевать, заливая палубу гейзерами шумящей, пенистой воды и пытаясь бешеным рывком сбросить капитана за борт.

— Против ветра! — проговорил он еще раз глухим, надломленным голосом.

Стемнело. Лодка исчезла из глаз. Как взрыв, сверкнула молния над головой, и капитан в последний раз увидел маленькое белое пятнышко.

Лодка повисла на гребне волны носом к северу.

И опять стало темно. Наконец небо словно прорвалось, и по палубе забарабанил ливень вперемежку с брызгами морской воды. Ветер мчал водяные струи, хлеставшие по лицу, как конским хвостом залепляя глаза и застилая все вокруг.

На миг капитану показалось, что это не ливень, это просто водопад, в котором захлебываешься и не можешь перевести дух. Где нос, где кубрик? Все слилось в густое непроглядное месиво.

Ошеломленный, капитан попятился назад, но не прошел и нескольких шагов, как волны сбили его с ног и поволокли по палубе. Он ударился головой о какой-то угол, извернулся и с отчаянным усилием вцепился в брезент над люком.

Фелюга поднялась на волне, и на мгновение снова стало видно на несколько шагов вокруг.

Крепко держась за брезент, капитан подполз к кубрику. Два прыжка, и он ухватился за ручку двери.

Руки его дрожали, во рту было солоно от морской воды, нестерпимо зудело разбитое колено.

Капитан распахнул дверь и вошел в кубрик. Буря осталась за тонкой деревянной стенкой: Она стонала, ломилась внутрь, срывала с фелюги легкие деревянные части и в бешенстве швыряла их в море.

В кубрике было темно. На капитана пахнуло тяжелым спертым воздухом. Не пытаясь даже освоиться в темноте и не испытывая ни малейшей надежды на спасение, он онемевшими пальцами вцепился в перила.

10

Через полчаса стихия успокоилась. Раскаты грома ушли к югу. С надрывным скрипом и треском фелюга все еще металась по волнам, кренясь то в одну, то в другую сторону. Но все понимали, что самое страшное позади. А еще через час стала спадать и волна.

Вскоре после полуночи в капитанскую каюту вошел Неджеб — мокрый до костей, растрепанный, но со спокойным взглядом.

— Все! — коротко сказал он.

Кенан, который немного пришел в себя, чуть слышно вздохнул.

— Дешево отделались! — сказал Неджеб. — Только средняя мачта!..

Капитан молчал, тупо глядя на него.

— А твои люди… — начал Неджеб.

Кенан в испуге поднял руку.

— Дай боже, чтобы унесли кости!.. — закончил Неджеб.

— Дай боже! — глухо повторил капитан.

Неджеб устало опустился на стул.

— Не так-то уж страшно было! — сказал он. — Пришла, пронеслась и даже не подняла большой волны! Самое главное — не растеряться.

— Они не растеряются, — уверенно сказал капитан. — Они видели кое-что и пострашнее!

Вскоре он заснул. Во сне часто вскакивал, тревожно вглядывался в мрак. В какой-то момент ему вдруг почудилось, что среди матросов поднялась возня, послышался испуганный голос Ставроса, и снова все стихло.

На восходе солнца он встал и, тяжело ступая, поднялся на палубу. Дул сильный свежий ветер, и по морю бежали вперегонки барашки. Горизонт был чист, а небо над головой — такое ясное и спокойное, будто никогда оно и не ведало бури.

Капитан вышел на нос и начал тщательно просматривать море.

Ничего!..

Так он стоял, пока совсем не рассвело. Все утихло, воздух стал необыкновенно чист, прозрачен, прохладен и свеж, как вода.

Капитан снова обшарил взглядом горизонт, но так и не нашел знакомого белого пятнышка.

«Спаслись!» — нашептывал какой-то голос в его душе. Спаслись, и ветер несет их вдаль! Спаслись и с радостью смотрят на надувшийся парус, с наслаждением вдыхают посвежевший воздух!

Спаслись!..

Но рассудок капитана молчал, лицо было замкнуто, губы плотно сжаты… Он не чувствовал ни облегчения, ни покоя, ни радости.

Тяжело вздохнув, капитан направился к кубрику. Солнце сверкало над морем, небо синело, и волны с мерным плеском разбивались о чисто промытые борта фелюги.

Наступал ясный, спокойный день — без людей, без страстей вокруг. Ясный день над вечным, лазурным морем.

Примечания

1

Джованна — имя супруги царствовавшего в то время в Болгарии царя Бориса III, итальянки по национальности. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Шашлычник (болг.).

3

Кебапчета — национальное болгарское кушанье из рубленого мяса со специями, поджаренного на решетке над углями.

Content

Павел Вежинов

ВДАЛИ ОТ БЕРЕГОВ (повесть)

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания