Джозеф Ганьеми

ИНАМОРАТА

Инамората (англ.) — возлюбленная, любимая. Заимствовано из итальянского, где innamorata буквально означает: «вдохновленная любовью».

Посвящается Стейси и еще двум недоверчивым скептикам — Джону Коэну и Говарду Сандерсу.

Не беспокойся, моя дорогая, я привык иметь дело со скептиками, в конце концов именно они оказываются самыми уязвимыми и чувствительными.

Ноэл Коуард. «Беспечный дух»[1]

Часть первая

ПУТЕШЕСТВИЕ К ПРИВИДЕНИЯМ

1

— Загипнотизируй ее.

Я покосился на девушку, которую Халлидей подталкивал ко мне, словно девственницу для жертвоприношения. Это была тонкая, как сигарета, длинноногая второкурсница из Рэдклиффа[2] с черным пучком на голове. Брови ее были подведены, что придавало ей удивленный вид. Девица близоруко рассматривала меня, словно лицо мое было для нее головоломкой, которая распадалась на отдельные детали и никак не желала складываться в единую картинку.

Я обернулся к Халлидею.

— Прости, не понял?

— Загипнотизируй ее, Финч, — повторил он. — Всем известно, ты мастак по этой части.

— Ты ошибаешься.

— Ах, вот как? Может, спросим тогда сестренку Дики Ходжсона?

Халлидей глянул на меня с вызовом. Сукин сын понимал, что подцепил меня на крючок. Я отыскал взглядом ближайший выход — он был в противоположном конце Эмерсон-холла — и прикинул, есть ли у меня шансы улизнуть, пока Халлидей не собрал толпу. Несколько лет назад я, может быть, и рискнул, но после введения сухого закона на закрытых рождественских вечеринках психологического факультета стало просто не протолкнуться. Путь к свободе мне преграждала танцующая фокстрот толпа подвыпивших кандидатов в докторанты. Что ж, Халлидей загнал меня в угол. Но пусть не думает, что так легко со мной справился.

— Я не могу ее загипнотизировать, Вик.

— Почему?

— Во-первых, она пьяна.

— Вовсе нет! — Девица топнула об пол ногой в атласной туфельке. Я метнул в ее сторону негодующий взгляд, но, увы, слишком поздно. Несколько наших сокурсников услышали шум и, почувствовав приближение скандала, направились в нашу сторону. Халлидей тоже не терял времени даром и постарался развить успех.

— Сюда, леди и джентльмены! — выкрикивал он, словно зазывала на карнавале. — Наш местный доктор Калигари[3] милостиво согласился продемонстрировать свои грандиозные мнемонические способности!

Кто-то выключил граммофон. Танцевальный шлягер оркестра Чарлза Дорнбергера «Ты разбиваешь мое сердце кусок за куском» оборвался на середине, и теперь слышен был лишь ропот возбужденной толпы. Взоры всех присутствующих обратились к нам. У меня перехватило дыхание, а рот наполнился слюной. Казалось, что ожил преследовавший меня кошмар. Хорошо еще, что в этой версии мне посчастливилось остаться в штанах. Одному Богу известно, что творилось в этот миг в головке подружки Халлидея. На меня вдруг накатила волна необъяснимой жалости к бедняжке, которую я даже не знал, как зовут.

Я было повернулся, чтобы подбодрить девушку, но увидел, что она требовательно смотрит на меня: руки скрещены на груди, ножка нервно стучит по ковру. Она метнула на меня испепеляющий взгляд и спросила:

— Ну так чего мы ждем?

— Полагаю… карманных часов.

Еще одна уловка. Мне хватило одной-единственной свечки с именинного пирога, чтобы заставить сестричку Дики Ходжсона взвыть, как гончая при звуке пожарной сирены. Начались отчаянные поиски, я дал всем равные шансы. В послевоенную пору наручные часы перестали считать чем-то недостойным мужчины, по крайней мере, так думали мои товарищи по колледжу. В то же время былые обитатели жилетных карманов разделили судьбу пенсне и моноклей. И я надеялся втайне, что ни у кого их не отыщется.

— Вот!

Я отвесил низкий поклон. Часы переходили в толпе из рук в руки, пока наконец не достигли меня. Странная штуковина, тяжеленькая, похожая на золоченую репу, ее вид в моей руке вызывал в воображении картину освещенного тусклыми свечами кабинета и образ некоего ценителя алкоголя, рассказывающего о том, как вмешательство какого-то предка сыграло решающую роль в покупке Луизианы.[4] Я открыл золотую крышечку и прочел выгравированную надпись: «Правда расположена в центре круга». Возможно, для владельца часов это и так. Я же, хоть и стоял, окруженный толпой зевак, чувствовал лишь смущение и неловкость.

— Сцена в полном твоем распоряжении, — объявил Халлидей.

Я вздохнул и посмотрел на мою строптивую ассистентку.

— Будьте любезны для начала сообщить нам ваше имя.

— Веда, — произнесла она с вызовом.

— Итак, Веда, — начал я, — пожалуйста, сделайте несколько глубоких вдохов и расслабьтесь… Вот так… Правильно… Когда почувствуете, что готовы, сосредоточьте свое внимание на этих часах…

Я стал раскачивать часы словно маятник взад-вперед, взад-вперед перед весьма скептической физиономией Веды.

Поначалу девушка сопротивлялась, но потом стала следить за движением часов. Я опасался, что она слишком пьяна и не сможет сконцентрировать внимание. Требуется серьезная дисциплина ума для того, чтобы оградить себя от ненужных мыслей. Однако враждебность, которую девица испытывала ко мне, похоже, подействовала на нее успокаивающе, и спустя какое-то время веки ее отяжелели. Веда легко погрузилась в состояние транса, для чего мне достаточно было произнести лишь пару ободряющих фраз. Впрочем, чтобы развлечь зрителей, я таки устроил небольшое представление: сверлил девушку мрачным, зловещим взглядом и пытался выставить себя этаким Мефистофелем, что не так-то просто, когда тебе всего двадцать три и ты еще бреешься через день. Наконец девица Халлидея достигла переходного состояния между бодрствованием и покоем, и я понял, что ее сдерживающие рефлексы почти отключились.

К сожалению, не только мне было известно об этом.

— Посмотрите, леди и джентльмены, — начал Халлидей, — вот как сильные мужи подчиняют себе восприимчивый женский мозг.

В толпе послышались аплодисменты. Какой-то весельчак пронзительно свистнул. Я метнул в сторону наглеца убийственный взгляд и призвал к тишине. Девица Халлидея стояла, покачиваясь, будто дым от погашенной свечи. На губах ее блуждала счастливая улыбка, словно ей привиделся приятный сон. Настала пора испытать ее восприимчивость к внушению.

— Ты слышишь меня, Веда?

— М-м-м.

Девушка произнесла это так протяжно, словно я угостил ее чем-то сладким. У меня мурашки побежали по коже. Я был напуган и в то же время, признаюсь, немного возбужден. Поборов желание немедленно вывести Веду из транса, я превратил свой мозг в кинокамеру, которая фиксировала постепенное нарастание возбуждения у моей ассистентки: как слегка припухли ее губы под слоем губной помады, как покрылись гусиной кожей руки, как при каждом еле заметном вдохе раздувались ее ноздри. Вот она вздрогнула, словно от сквозняка. Я стоял так близко, что мог заметить, что под шелковым платьем нет стягивающего грудь корсета.

Из-под моего локтя вынырнул Халлидей.

— Забавно, — прошептал он, оглядывая девушку с ног до головы, — из нашей Веды вышла бы потрясающая Саломея…

— Забудь об этом.

— Ты прав, мы придумаем что-нибудь получше, — произнес он. — Что-нибудь действительно незабываемое… такое, о чем она на самом деле мечтала.

— Ничего не выйдет.

— Что не выйдет?

— Я не могу заставлять ее под гипнозом делать то, чего она не хочет.

— Потому что это запрещено кодексом чести гипнотизеров?

— Скорее механизмом действия подсознания.

Халлидей выслушал мой отказ с кислой миной. Как и многие в те годы, он попал под влияние бихевиористов, таких как Д. Б. Уотсон,[5] который рассматривал человеческое сознание как побочный эффект сверхраздражения нервной системы и поэтому не считал его достойным научного исследования. Впрочем, Халлидей, слава Богу, понимал, что он полный профан в вопросах бессознательного. Я видел, как он прикидывает в уме, верить мне или нет. Но я на самом деле сказал правду. Вопреки расхожему мнению почти невозможно заставить человека под гипнозом делать что-то против его воли. Я это не у Фрейда вычитал, а, подобно большинству гипнотизеров-самоучек, этаких самозваных Свенгали,[6] дошел своим умом после многочисленных проб и ошибок, да еще мне помогла заказанная по почте брошюрка «Объяснение гипноза».

Халлидей, прищурившись, покосился на меня. Он не мог смириться с моим отказом.

— В таком случае отчего бы нам не проверить вашу гипотезу, доктор?

Не успел я и рта раскрыть, а он уже обратился к зрителям, призывая высказывать свои предложения. Происходящее все больше напоминало плохое шоу. Посыпались предложения: от дурацкого «Пусть она проглотит золотую рыбку» до садистского «Пусть представит, что у нее выпали все волосы». Кто-то предложил дать девушке стакан воды и внушить, что это шампанское. Сказать по правде, идея показалась мне достаточно забавной, учитывая, что предложивший ее сжимал в руке бокал разбавленного спирта, который какой-то мошенник продал ему как джин.

Выждав пару минут, Халлидей покачал головой — ни одно из предложений не пришлось ему по вкусу. Опасаясь, что зрители утратят к нам интерес, он схватил меня за локоть и зашептал в самое ухо:

— Бога ради, Финч, я-то считал, что все евреи семи пядей во лбу. Придумай же что-нибудь, пока мы окончательно не опозорились!

Вот оно. Еврей. Я и раньше подозревал, что вопрос о моей национальности будоражит умы многих в нашем университете, но прежде у меня не было доказательств. Однако Халлидей ошибался: Финч, это сокращение от Финночиаро — на самом деле я вырос в итальянской католической семье. Краска прилила к лицу. Я покраснел. Кулаки сами собой сжались. Я почувствовал, что коктейль из адреналина и выпитого алкоголя взывает к отмщению…

А потом вдруг возмущение сменилось целительным покоем. Словно наркотический дурман остудил мою кровь и придал мне уверенности. Я посмотрел на загипнотизированную девушку, ожидавшую моих приказаний, потом обернулся к Халлидею:

— Так ты желаешь чего-нибудь позабавнее?

— Да, и постарайся успеть до наступления Нового года, старик.

— Что-то, чего бы ей и в голову не пришло делать наяву…

— Вот-вот, а иначе какой от твоего гипноза толк. — Халлидей подмигнул зрителям.

— Ладно, — кивнул я, повернулся к девице Халлидея и приказал: — Поцелуй меня!

Толпа замерла, словно все разом вдохнули и затаили дыхание, ожидая реакции Веды. Поначалу показалось, что девушка ничего не слышала, но спустя несколько мгновений на лице ее появилась слабая улыбка. Мое сердце забилось как сумасшедшее, когда Веда обвила руками мою шею. Все происходило словно само собой, подобно тому, как сила гравитации несет вниз с горы сани. Миг — и мы уже целуемся, или, скорее, она целует меня: жадно, открыв рот и издавая короткие звуки, которые я не могу назвать иначе как животными. Я бы хотел сказать, что краем глаза заметил, как побледнел Халлидей. Но это было бы неправдой. На самом деле я был поглощен поцелуем и не замечал ничего, кроме одобрительного свиста толпы.

Но тут кто-то крикнул:

— Крысы!

Зверьки мчались по восточному ковру. Две дюжины взрослых тварей шмыгали между кожаными башмаками и дамскими туфельками. Они были лысые, как монахи-трапписты, их маленькие розовые черепа были обриты для стереотаксической операции. Я сам брил их: я был им и парикмахером, и душеприказчиком. Я услышал писк и догадался, что один из моих подопечных нашел свою смерть под каблуком Луиса. Оттолкнув Веду в сторону, я ринулся в толпу. Стоял страшный гвалт, но крики перекрывал зычный смех какого-то шутника. Я ползал на четвереньках среди леса ног в брюках и в шелковых чулках, стараясь сгрести в охапку как можно больше крыс. Но, когда мне наконец удалось окружить горстку мечущихся животных, кто-то стукнул меня по голове, и я рухнул на ковер, оглушенный ударом. Очки отлетели в сторону. Крысы разбежались по углам и одна за одной нашли свой конец под ногами топочущего стада девиц и философов.

Час спустя в ожидании решения своей участи я сидел на неудобном стуле перед кабинетом заведующего кафедрой психологии доктора Уильяма Маклафлина, с которым прежде знаком не был. Наше знакомство состоялось в самых неблагоприятных обстоятельствах: посреди ночи, после разыгравшейся трагедии, в результате которой погибли или пропали без вести почти тридцать крыс, утрата которых грозила сорвать эксперимент, проводившийся на факультете, — все это только усугубляло мое положение. Сказать по чести, я всерьез опасался, что разговор не ограничится распеканиями и меня уволят.

В отчаянии я смотрел в окно. Там, на улице, мелкий снежок скреб по мощенным кирпичом дорожкам Гарвардского двора, предвещая очередной налет северо-западного ветра. Зима уже вступила в свои права и каждое воскресное утро доставляла к нашим дверям вместо газеты по снежному сугробу. Вслед за снегом пришли лютые холода, ледяной ветер заставлял слезиться глаза несчастных отверженных, которые, как и я сам, вынуждены были жить на окраине Кембриджа. Чтобы хоть как-то спастись от обморожения, я хранил в памяти список всех мест, где можно погреться в радиусе трех миль, и знал, как добраться до них самым коротким путем. Этой ночью мне предстояло возвращаться домой без пальто, поскольку в сутолоке после вечеринки кто-то прихватил его, оставив лишь перчатки и кашне. Я пытался утешить себя тем, что все равно собирался покупать новое, хотя по-прежнему не знал, на какие средства. От чека, присланного отцом, у меня осталось всего доллар тридцать центов, вот уже три вечера я ужинал, намазывая на хлеб кетчуп. Я понимал, что, если потеряю работу, которая состояла в уходе за лабораторными крысами, мне останется лишь поудобнее устроиться в одном из уличных сугробов и заснуть навечно. Я смутно припоминал, что в медицинской школе (куда я попал благодаря любезности одного из наших самых неприятных профессоров) нас учили, что переохлаждение один из наиболее безболезненных способов самоубийства…

— Он готов принять тебя, Финч…

Из кабинета Маклафлина появился пристыженный Халлидей, казалось, он стал на несколько дюймов ниже, и спеси в нем тоже поубавилось. Столкнувшись со мной в дверях, Халлидей так двинул меня плечом, что я ударился о косяк, наскочил на дверную ручку и скривился от боли.

— Мне очень жаль, — пробормотал Халлидей, но по его виду трудно было в это поверить.

Маклафлин стоял у окна и смотрел на снег. Учитывая неурочный час, я предполагал увидеть его в халате и пижаме и был весьма удивлен, застав облаченным словно для похода в церковь: в дорогом шерстяном костюме из ткани в рубчик, в рубашке со строгим французским воротничком и манжетах с запонками. Сказать по чести, я бы предпочел пижаму. С тяжелым сердцем представил я, как старик вставал с постели и искал в ящиках нужные запонки.

— Садитесь, мистер Финч, — произнес Маклафлин, не оборачиваясь.

Я поспешил занять ближайшее кресло по другую сторону великолепного стола из красного дерева. Профессор по-прежнему не обращал на меня внимания, словно избрал проверенную тактику рассерженных родителей, которые хотят дать своему отпрыску Время Подумать над тем или иным поступком. Тишина становилась все тяжелее, ее нарушало лишь бульканье в батарее да изредка — урчание у меня в животе. Я осмотрелся и с удивлением обнаружил на книжных полках среди обычного набора книг по социальной психологии (включая и труды самого хозяина в последнем, третьем переиздании) несколько работ по оккультизму, таких как «На пороге невидимого» и «Современный спиритуализм». А на стене среди дипломов Гарварда и Оксфорда (аттестат о присуждении докторской степени от 1889 года) я заметил и почетную грамоту Американского общества исследователей психических явлений. Но я не успел как следует изучить написанный каллиграфическим почерком текст, поскольку Маклафлин решил наконец прервать молчание и приступил к моему допросу.

— Не могли бы вы, мистер Финч, — начал он, и я уловил в его голосе британский акцент, — поделиться со мной своими соображениями о том, как лабораторные крысы профессора Шнайдера смогли сбежать из подвала?

— Полагаю, это была чья-то неудачная шутка.

— Не ваша.

— Конечно, нет, — возразил я и поспешно добавил: — Сэр.

— Понятно.

Он по-прежнему не удостаивал меня взгляда. Снова повисло неловкое молчание.

— Я не большой сторонник сухого закона. Сказать по чести, я не понимаю, что плохого, если человек пропустит по рюмочке после трудового дня… или в конце семестра, что, видимо, имело место в данном случае. Конечно, лучше, если это будет шерри. — Маклафлин наконец-то отвернулся от окна. — Хотя мне говорили, что студенты-выпускники отдают предпочтение коктейлю из древесного спирта или технических растворителей, не так ли, мистер Финч?

Я подался вперед, готовясь отразить обвинения.

— Я не имею никакого отношения к контрабандному джину. А что касается крыс профессора Шнайдера, я убежден, что закрыл лабораторию после шестичасового кормления. Видимо, кто-то украл ключи из кабинета или у вахтера. Дело это нехитрое…

Маклафлин жестом прервал меня. Он расстегнул пиджак и заложил большие пальцы в жилетные карманы, эта поза была мне знакома по карикатуре в нелегальной студенческой газете. Теперь я воочию мог убедиться, что карикатурист сумел превосходно передать выражение лица своего персонажа: бледная ирландская кожа, копна седых волос, благородные черты лица, которое с годами немного сморщилось, словно старая бумага. Но вот глаза неизвестному художнику не удались, на самом деле они были голубыми как у младенца, и в них светилось детское любопытство. С полминуты эти глаза с пристрастием, не мигая, изучали меня сквозь стекла очков, чтобы решить мою судьбу. Наконец Маклафлин заговорил:

— Полагаю, что факультет поступает неразумно, тратя ваши таланты на заботу о лабораторных крысах.

Ну вот.

— Пожалуйста, профессор, позвольте мне объяснить… — В моем голосе зазвучали нотки отчаяния.

— Никаких объяснений не требуется, Финч.

— Но мне необходима эта работа, — взмолился я. — Если вы меня уволите, мне придется покинуть Гарвард — я и так едва свожу концы с концами. Я не какой-нибудь Халлидей, у меня нет папаши-сенатора.

Маклафлин заинтересовался.

— А чем он занимается?

— Кто? — не понял я.

— Ваш отец.

Мое замешательство было красноречивее моего ответа:

— Он торгует овощами в Норд-Энде.

— А я-то думал, он парикмахер.

— Почему вы так решили?

Маклафлин опустился в кресло у стола и пояснил:

— Ведь вас перевели к нам из медицинского колледжа…

Он раскрыл лежавшую перед ним папку, сверился с документами и продолжил:

— Там вы были на отличном счету, полагаю, ваш переход к нам был вызван причинами личного характера: видимо, медицина никогда не была пределом ваших мечтаний. В этом нет, конечно, ничего предосудительного. Не вы первый, кто по настоянию родителей выбирает стезю, которая не соответствует его устремлениям. Я и сам отец, и мне понятно желание родителей видеть своих детей лучше устроенными в этой жизни. Вот я и спросил себя, какой торговец или лавочник посчитает врачебную практику вершиной жизненной карьеры, и вспомнил, что среди итальянцев-иммигрантов медицинские советы и знахарство часто являются обязанностью местного парикмахера.

Он захлопнул мою папку и продолжил:

— Иными словами, Финч, я сделал неверный вывод из имевшихся в моем распоряжении фактов.

На самом деле профессор был недалек от истины. Перед тем как эмигрировать в Америку, мой отец год изучал медицину в Университете Болоньи и с тех пор всегда держал справочник по анатомии у себя под прилавком на случай, если понадобится его неофициальная консультация. Слова Маклафлина, несомненно, произвели на меня впечатление, хоть я и не всегда успевал следить за ходом его рассуждений.

— Но как вы догадались, что я итальянец?

Теперь смутился Маклафлин.

— Мне казалось, это само собой разумеющимся. У вас же средиземноморские черты лица.

Я не смог сдержать удивленного смешка. Маклафлин вопросительно посмотрел на меня, но я лишь покачал головой, давая понять, что объяснять все слишком долго, и задал последний остававшийся у меня вопрос:

— А почему вы решили, что мой отец не врач?

— Судя по моему опыту, Финч, — проговорил Маклафлин осторожно, — сыновьям врачей нет нужды хвататься за любую работу, чтобы заработать на обучение.

Несмотря на его сочувственный взгляд, я покраснел до корней волос.

— Вообще-то дела у него идут нормально, — попытался я защитить своего отца, — пожалуй, я был неправ, представив его простым зеленщиком, скорее, он занимается импортом овощей.

— Ну конечно.

— Понимаете, просто он недоволен. Он спал и видел, что его сын станет врачом. Я пытался втолковать ему, что психология сулит не меньше прибыли, чем медицина, объяснял, что люди вроде Брилла и Ватсона гребут деньги лопатой на Мэдисон-авеню…

— Совершенно верно.

— Во всяком случае, я уверен, что, когда он поостынет, все наладится и мне не надо будет из кожи вон лезть, подрабатывая здесь и там.

— Несомненно. Но пока суд да дело… — Маклафлин повернулся на стуле и стал искать что-то в стопке журналов, лежавших на батарее. — Пожалуй, я мог бы предложить вам работу более соответствующую вашим способностям, чтобы вы могли заниматься одним-единственным делом и не разрываться на части.

Обернувшись вновь ко мне, Маклафлин протянул через стол какой-то журнал.

— Вы знакомы с «Сайентифик американ»? — спросил он.

Это было мягко сказано: «Сайентифик американ» был главным чтением моего детства, с тех пор как я проглотил Верна и Уэллса. Там всегда было полно статей о достижениях рентгенологии и картинок с изображениями дирижаблей и мощных локомотивов. Глянцевые страницы журнала питали мое романтическое воображение, и лет в двенадцать я на какое-то время вбил себе в голову, что хочу стать инженером (а временами — воздухоплавателем). Но отец положил конец моим мечтаниям. Он считал, что инженер ничем не лучше торговца. Не думаю, что он встречал настоящего инженера, в лучшем случае продал ему яблоко, когда тот спешил на работу, но это не мешало отцу презрительно относиться к этой профессии. Слесари, вот кем были l'ingegneri для моего отца. Чокнутые изобретатели, неспособные прокормить собственных детей. Поэтому он изгнал «Сайентифик американ» из нашего дома, чтобы этот журнальчик не сбивал с толку его единственного сына, который и без того грозил вырасти лоботрясом.

— Откройте на странице 389, — велел Маклафлин.

Я уже лет десять не держал в руках «Сайентифик американ», и, листая страницы последнего номера — от ноября 1922 года, — с удовлетворением отмечал, что журнал почти не изменился. Здесь были сенсационные статьи о «Самом большом плавучем аэродроме» и «О передаче отпечатков пальцев по радио», а также короткие новости из области гражданского строительства и информация о последних запатентованных изобретениях. Я приободрился, почувствовав, что даже бумага пахнет по-старому: клеем и типографской краской.

Я нашел страницу, которую указал Маклафлин, и прочел под заголовком «Честное предложение для парапсихологов» объявление следующего содержания:

$ 5000 за настоящее спиритическое явление

В качестве своего вклада в развитие парапсихических исследований «Сайентифик американ» выделяет сумму в $ 5000, которая будет вручена тому, кто продемонстрирует убедительные доказательства спиритического контакта… «Сайентифик американ» заплатит $ 2500 тому, кто первым предъявит фотографическое свидетельство парапсихического явления на суд авторитетного жюри и $ 2500 кандидату, который предоставит иные видимые доказательства спиритического контакта. Чисто психические явления, такие как телепатия или слуховые галлюцинации, к рассмотрению не принимаются. Конкурс не затрагивает психологические или религиозные аспекты, а учитывает лишь подлинность и достоверность предъявляемых доказательств.

— Да это же уйма денег! — присвистнул я.

— Верно, — кивнул Маклафлин, — и поэтому редакция «Сайентифик американ» обратилась ко мне с просьбой возглавить комитет, который будет испытывать кандидатов. Не трудно догадаться, что подобная сумма неизбежно привлечет всякого рода сомнительных личностей.

И кто их за это осудит? Будь у меня две с половиной тысячи долларов, я бы зажил по-человечески, да еще бы автомобиль купил — причем не какую-нибудь подержанную колымагу, а новенький спортивный «пирс-эрроу» с бархатными сиденьями и электрическим стартером. Обладатель подобного авто всегда будет желанным гостем на фривольных вечеринках, столь порицаемых нашим факультетским капелланом. Жаль только, что я весьма скептически отношусь к паранормальным явлениям, а то бы мигом одолжил где-нибудь спиритическую доску и сам примкнул к конкурсантам. Но, может, я хоть как-то могу подзаработать на этом деле?

— Вы что-то говорили о работе? Маклафлин кивнул.

— Мне нужен помощник. Как раз такой, как вы.

— Боюсь, я не совсем понимаю, какие мои способности вы имеете в виду.

— Профессор Блэктон сказал мне, что вы из тех, кто умеет управляться с паяльником. Это верно, Финч?

— Полагаю, что да, — признал я. — Я смастерил реостат для его будущих экспериментов. Что-то касающееся четкости визуального восприятия при различном освещении.

— Отлично.

— Но вы наверняка найдете сотню студентов-выпускников на инженерном факультете, которые справятся не хуже.

— Вы что, пытаетесь отговорить меня взять вас на работу, Финч? — Маклафлин удивленно вскинул брови.

— Нет.

— Хорошо, потому что я уже принял решение.

Маклафлин склонился над столом и сквозь прицепленные на нос очки посмотрел на какие-то цифры, записанные на факультетском бланке.

— Итак. В большинстве случаев вы будете заняты лишь несколько часов в неделю, но порой ваши обязанности потребуют всего вашего времени. Зарплата остается одинаковой при любых условиях, при этом вам будет позволено пропускать некоторые занятия. Надеюсь, этого достаточно, чтобы убедить вас не покидать Гарвард, — верно, Финч?

Я не знал, что ответить. В конце концов я просто кивнул.

— Отлично.

Мы обсудили кое-какие административные вопросы, и, не успел я опомниться, как беседа была окончена. Мы пожали друг другу руки. Провожая меня до двери, Маклафлин неожиданно спросил:

— Могу я задать вам личный вопрос, Финч?

За пятнадцать долларов в неделю он был волен интересоваться даже тем, как часто я мастурбирую, и я бы не скрыл от него правду.

— Вы были воспитаны в религиозной семье?

— Мои родители католики.

— Истовые?

— Я был служкой у алтаря.

— Вот как.

Мне показалось, что Маклафлин придает слишком большое значение моему ответу, и поспешил добавить:

— Не по своей воле.

— Само собой разумеется! — кивнул он, словно его позабавил мой ответ, и задал новый, не менее странный вопрос.

— Скажите, а вы по-прежнему регулярно посещаете службы?

— Я не переступал порога церкви с похорон моей матери.

— Понятно.

Мы достигли двери кабинета и остановились по разные стороны порога. Маклафлин поблагодарил меня за то, что я не отказался отвечать на столь личные вопросы, еще раз пожал мне руку и пожелал спокойной ночи. Он почти закрыл дверь, но все же решил сказать напоследок:

— Вам следует подумать о своих отношениях с церковью, Финч. На следующей неделе, когда мы будем на Манхэттене, я, если будет время, обязательно свожу вас в собор Святого Патрика. Там совершенно удивительное освещение.

С этими словами он закрыл дверь, оставив меня оторопело стоять на пороге: за всю нашу беседу он ни словом не обмолвился о предстоящей поездке в Нью-Йорк!

2

Путешествие по железной дороге от Бостона до Манхэттена заняло семь часов. Все это время Маклафлин дремал, проверял семинарские отчеты, разбирал почту и совершенно не обращал на меня внимания. Меня это вполне устраивало: уж лучше молчание, чем семь часов вымученной беседы. Возможно, кого-то и задело бы нарочитое небрежение Маклафлина, но меня оно, наоборот, ободряло: значит, он рассчитывает на продолжительное сотрудничество и полагает, что у нас еще будет достаточно времени лучше узнать друг друга. Впрочем, и мне было чем заняться в поездке, Маклафлин снабдил меня кипой журнальных статей и выдержек из книг, которые мне необходимо было прочитать. Что-то вроде краткого курса истории спиритизма.

Некоторые статьи были мне знакомы. Меня, словно сороку, привлекало любое яркое проявление Необычного — прежде всего это касалось гипнотизма. (Психоаналитик, несомненно, объяснил бы мой интерес к тайным знаниям желанием компенсировать детское чувство беспомощности и неловкости, но я вижу в нем лишь невинное, пусть и несколько навязчивое, любопытство.) Так что я уже был наслышан о печально знаменитых сестрах Фокс из Гайдсвилля, штат Нью-Йорк. В 1848 году они обнаружили спиритические постукивания, что положило начало движению спиритов, которое к 1888 году достигло столь значительного размаха, что смогло пережить признание сестер в том, что все их опыты были лишь детскими шалостями, а загадочные постукивания, которые они приписывали духам, на самом деле издавали сами пальцами ног. Но в толстенном досье, которым снабдил меня Маклафлин, я нашел и сведения, которые прежде мне были неизвестны. Я прочел о том, как спиритизм, перебравшись через океан, быстро укоренился на богатой предрассудками европейской почве и принес новые плоды в виде кружка Голайер в Англии и Эвзапии Палладино в Италии. Я узнал, что это движение породило дюжину религиозных учений — от оккультистской теософии до христианской науки об исцелении верой. Я прочел об ослаблении движения на рубеже веков, а также, хотя это мне и так было известно, что спиритизм вновь привлек к себе внимание общества. В подтверждение чего Маклафлин снабдил меня отчетом Королевской психиатрической клиники Эдинбурга за 1920 год, в котором главный врач Джордж М. Робертсон писал: «Те, кто понес тяжелые утраты во время войны, но сохранял самообладание в пору массовых бедствий… тяжелее справляются со своим горем в мирные дни, хотя прошло уже немало времени. Многие из них пытаются обрести утешение в спиритизме».

Я считал этот возродившийся интерес к спиритическим сеансам — «путешествий к духам», как мы их называли, — очередным поветрием, попыткой найти применение карточному столику после того, как вам надоел маджонг. Что ни год появлялись новые увлечения — от новомодного танцевального помешательства, называемого «фокстрот», до последней студенческой «шуточки» — глотания золотых рыбок. Я давно отказался от попыток угнаться за Новейшим и Величайшим, поскольку не успевал я овладеть новым танцем, как переменчивая публика, словно стайка рыбешек, устремлялась к новым соблазнам. Но, чем больше я читал о возрождении спиритизма, тем больше убеждался, что это не модная причуда, а скорее проявление серьезного голода, потребности, которая то ослабевает, то вновь возрастает, но никогда не исчезает совсем. Чем яснее я это сознавал, тем понятнее был мне интерес, с которым относились к этому явлению социологи.

А тем паче редакторы журналов. «Сайентифик американ» одним из первых взялся за эту тему и сумел извлечь выгоду из интереса публики ко всякого рода метафизическим явлениям. Пока наш поезд мчался на юг через Род-Айленд, я погрузился в чтение статей, которыми «Сайентифик американ» снабжал своих алчущих читателей на протяжении 1922 года. В одном месяце журнал представлял некоего медиума, или иначе «восприимчивого», как их иногда называют; в следующем предлагал ознакомительную экскурсию по знаменитой берлинской психической лаборатории в Грюневальде. Здесь же помещались фотографии рук духа, которые, по утверждению польского медиума Франека Клуски, ему удалось отпечатать на воске. Я обнаружил также пространную дискуссию представительных экспертов о химии эктоплазмы, белкового экссудата,[7] который в редких случаях образовывался у медиумов, находящихся в трансе, но на поверку частенько оказывался не более потусторонним, чем марля. «Сайентифик американ» завершил 1922 год воодушевляющим объявлением, что редакция готова выплатить пять тысяч долларов «вознаграждения» тому, кто предъявит убедительные доказательства спиритического контакта. Дабы оградить себя от возможных обвинений в том, что все это лишь популистская уловка, редакция учредила независимое жюри, в которое вошли выдающиеся ученые и представители прессы, а возглавил его президент Американского общества психических исследований Уильям Маклафлин — человек безупречной репутации. Маклафлин не только был призван гарантировать справедливость решений, но и поставить преграду на пути превращения эксперимента в недостойное шоу — вполне реальная угроза, учитывая размеры вознаграждения.

— Нью-Хейвен! Нью-Хейвен!

Я оторвался от чтения и покосился на кондуктора, который прошел мимо нашего купе, выкрикивая название следующей станции. Маклафлин, сидевший напротив меня, смежил веки, чтобы дать отдохнуть глазам, руки его были скрещены на груди, а голова слегка опущена, так что непонятно было, спит он или просто глубоко задумался. Я рассматривал его, мысленно пытаясь соединить два казавшихся мне противоречащими друг другу титула: Выдающийся деятель науки и Знаменитый исследователь психологических явлений. Я полагал, что отношение Маклафлина к сверхъестественным явлениям сходно с моим собственным — то есть весьма скептическое. Почему же тогда он согласился сотрудничать со столь легкомысленной организацией, как Американское общество психических исследований, и даже стал его президентом?!

Но эти размышления были вытеснены насущными вопросами: какие конкретные обязанности подразумевает пост «ассистента исследователя психических явлений»? Об этом мой новый начальник обмолвился лишь вскользь, сказав, что хочет, чтобы я отправился с ним в Нью-Йорк и за день до первого сеанса посетил редакцию «Сайентифик американ». А еще предупредил, чтобы я взял с собой не только бритвенный прибор, но и паяльник. Конечно, я не мог отказать ему, а посему рано утром прибыл на Южный вокзал Бостона с внушительных размеров саквояжем. И вот теперь, когда наше путешествие подходило к концу, я начинал опасаться, не взялся ли я снова за дело, которое, скорее всего, окажется мне не по плечу.

Мы прибыли на великолепный нью-йоркский Центральный вокзал после полудня. Отобедав на скорую руку в похожем на пещеру устричном баре под главным вестибюлем вокзала, мы взяли такси и отправились прямиком в контору «Сайентифик американ», размещавшуюся в доме номер 233 на Бродвее — в Вулворт-билдинге.[8] На строительство этого небоскреба в 1913 году ушло 13 миллионов долларов. К моменту нашего приезда здание Вулворта разменяло уже второй десяток, но по-прежнему считалось самым высоким в мире. Выбравшись из таксомотора, я задрал голову вверх и оглядел пятьдесят восемь этажей, терракотовые арки, шпили и летящие опоры. Я наконец понял, почему это величественное здание называют «Храмом Коммерции». В его вестибюле с бирюзово-золотым потолком и великолепными фресками, изображавшими Труд и Торговлю, вполне можно было проводить церемонию коронации.

У бронзовых лифтов нас встретил Малколм Фокс, редактор «Сайентифик американ», который исполнял обязанности секретаря в экспертном комитете. Это был веселый добродушный мужчина лет пятидесяти. Казалось, он только что проснулся. Фокс поинтересовался, обедали ли мы, и весьма забавно огорчился, узнав, что мы уже перекусили. Подозреваю, он втайне надеялся повторно отобедать за счет редакции. Впрочем, мы приняли его предложение выпить по чашечке кофе, и Фокс послал подручного паренька в ближайшее кафе с наставлением принести не меньше дюжины греческих печений, к которым он питал особую слабость.

Через десять минут посыльный вернулся с кофе и пахлавой. К этому времени мы как раз расположились в креслах в солнечном угловом кабинете Фокса.

— Скажите, молодой человек, — обратился ко мне Фокс, протягивая печенье, — что в первую очередь интересует вас в области психических исследований?

— Я…

— У Финча золотые руки, — ответил за меня Маклафлин, — я привлек его, чтобы он смастерил устройство, способное контролировать медиума, которого нам предстоит экзаменовать завтра.

Фокс нахмурился.

— Не преждевременно ли говорить о контроле, ведь мы даже не провели предварительный сеанс.

— Вы читали его бумаги, Малколм. Не станете же вы утверждать, что не поняли, как этот парень, Валентайн, достиг своих результатов. Почему иначе он требует проведения сеансов в кромешной темноте?

— Мне кажется, нам не следует быть пристрастными.

— Извините, — вмешался я, — боюсь, я не понимаю, какого рода «устройство» мне надлежит изготовить.

— Профессор хочет, чтобы вы смастерили что-то вроде мышеловки, — пояснил Фокс.

Маклафлин поморщился от такого грубого упрощения.

— «Мышеловка» означала бы, что я хочу поймать Валентайна с поличным. — Он раскурил трубку и затянулся. Затем, решив, что дело требует дополнительных разъяснений, проговорил сквозь клубы дыма: — Я вовсе не стремлюсь к разоблачению фальшивых медиумов, Малколм. Меня они интересуют только как феномен. Насколько искренни их побуждения? Возможно ли объяснить их поведение законами, управляющими нашей психикой? Заслуживают ли они более тщательного изучения? Когда вы говорите, что я хочу поймать Валентайна, то предполагаете, что я лично настроен против него. На самом деле у меня нет о нем никакого мнения, и я понятия не имею, почему он, возможно, решил водить нас за нос. Я лишь хочу максимально усложнить ему задачу, поэтому я и пригласил Финча.

— Что вы задумали? — спросил Фокс.

Маклафлин обернулся ко мне.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, Финч, но разве человеческое тело не обладает небольшой электропроводимостью?

— Очень незначительной, — сказал я. — Кожа — не медная проволока. Следует учитывать миллионы омов сопротивления.

— Так много?

— Можно попробовать уменьшить сопротивление, — пояснил я, — если выпить побольше жидкости и съесть соли. Но зачем?

— Я надеялся, что, если внести в наш круг соединенных рук немного электричества, нам удастся создать что-то вроде простейшей цепочки…

— И разом убить электротоком весь комитет! — воскликнул Фокс.

— Не обязательно, — возразил я, поняв наконец идею Маклафлина. — Даже при пяти миллионах ом сопротивления в цепи батарея в шесть вольт способна создать электрический ток, поддающийся измерению. — Я потянулся за карандашом, который лежал среди многочисленных фотографий внуков Фокса, и поспешно подсчитал: — Одна и две десятых ампера. Это такая ничтожная величина, что вы ничего не заметите.

— А гальванометр? — спросил Маклафлин.

— Да, — кивнул я, — если медиум разомкнет круг, гальванометр покажет ноль.

Маклафлин явно был доволен. Он обернулся к Фоксу, который слушал все это с озадаченным видом пса, внимающего голосу хозяина.[9]

— Я надеюсь, вы сможете помочь Финчу достать необходимое оборудование, Малколм?

— Гм, конечно.

— Замечательно, — сказал Маклафлин и, покончив с этим делом, перешел к следующим вопросам.

Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы из дюжины батарей и гальванометра изготовить и опробовать приспособление, которое я про себя называл не иначе как «цепочка для духов» Маклафлина. Я быстро справился с этой задачей, так что у меня остался свободный вечер, и я отправился гулять по городу и даже ненадолго забрел на Боувери-стрит, где в кинотеатре показывали весьма познавательный фильм «Секреты счастливого замужества». Затем, возможно, раскаявшись в содеянном и вспомнив обещание, данное Маклафлину, я посетил собор Святого Патрика — двуглавую готическую твердыню на пересечении Пятой и Пятьдесят первой улиц. (Я весь день старался удержать в памяти этот адрес, представляя, как козырну им, вернувшись домой в Кембридж.) Я вошел в вестибюль и машинально обмакнул пальцы в святую воду, чтобы осенить себя крестным знамением. Сила привычки. Чтобы не преклонять колени, я поспешно нырнул на ближайшую скамью. Устроившись в заднем ряду, я стал осматриваться, стараясь понять, что именно в освещении собора произвело столь неизгладимое впечатление на Маклафлина. Свет проникал внутрь сквозь оконные витражи и распространял сияние, которое собиралось под сводчатым потолком, создавая особую атмосферу и настроение. Увиденное напомнило мне бесконечные мессы в моей юности, во время которых я считал, сколько секунд понадобится небольшим облачкам ладана, чтобы, вырвавшись из кадила священника, воспарить под освещенный солнцем купол. Таковы были воспоминания моего католического детства. Проведя в соборе Святого Патрика десять минут, я вновь почувствовал себя двенадцатилетним мальчишкой. Не в силах вынести эту перемену, я поднялся со скамьи и тихонько вышел на улицу.

И вновь оказался в центре города. Я побаловал себя бутербродом в кофейне «Хорн и Хадарт» и провел остаток дня, пытаясь разобраться с подземкой, которая должна была доставить меня назад к «Вулворту». Когда я туда добрался, то застал всю редакцию «Сайентифик американ» в смятении: пока я отсутствовал, медиум Валентайн известил, что собирается изменить заведенный порядок: на этот раз участники сеанса не будут держаться за руки. Значит, все мои труды пропали даром.

Я поспешил в библиотеку, где, как мне сказали, Маклафлин завершал последние приготовления к вечернему событию. Два служителя, стоя на деревянных лестницах, затягивали окна черным муслином. Когда я вошел, Маклафлин обернулся и спросил:

— Ну как вам Святой Патрик?

Я пропустил его вопрос мимо ушей и в полголоса задал свой:

— Что же нам теперь делать с Валентайном?

— Да ничего. Сегодня — ничего, — отвечал он деловито, видимо, решив взять отсрочку перед новым наступлением. Я позавидовал его самообладанию, для меня эта новость оказалась сокрушительным ударом. Маклафлин заметил мой смущенный взгляд и сказал: — Не отчаивайтесь, Финч. Всякое случается. В следующий раз будем умнее.

И с этими словами он отправил меня выполнять множество мелких поручений, чтобы я забыл о постигшей нас неудаче. Весь следующий час у меня было хлопот невпроворот: вместе со служащим компании по производству диктографов мы установили передатчик на полке в библиотеке, вывели провод через окно и протянули его по внешней стене здания к соседней маленькой комнате. Потом я помог стенографистке устроиться в крошечной комнатушке, где нам с ней предстояло по приемнику следить за тем, что происходит во время сеанса. И все это время я старался придумать какое-нибудь новое приспособление, способное заменить «цепочку для духов» Маклафлина.

В шесть тридцать в редакции «Сайентифик американ» стали собираться остальные члены экспертного комитета. Первым прибыл Г. Г. Ричардсон, математик из Принстона. На вид ему было лет сорок, и он явно пытался изысканной одеждой скрыть появившуюся с годами полноту: в тот вечер на нем был двубортный костюм в темно-синюю полоску и до блеска начищенные полуботинки. Когда я представился, Ричардсон бросил на меня хмурый взгляд, словно я попытался предложить ему невероятное число, потом сунул мне в руки шляпу и пальто из верблюжьей шерсти и прошествовал мимо, не проронив ни слова. Несколько минут спустя, источая аромат сигар и бренди, вернулся отужинавший Фокс. Когда я сообщил ему, что другие члены комитета ожидают в библиотеке, он подмигнул мне и сказал:

— Отлично, Френч.

Последними прибыл Флинн — репортер из «Таймс», рыжеволосый, с острыми английскими чертами лица, да к тому же заядлый курильщик. Я предложил проводить его в библиотеку, но он попросил показать, где туалетная комната, чтобы сделать пару последних затяжек. На самом деле, думаю, ему хотелось переговорить с секретарями редакции, которые еще не успели уйти домой. Таким образом, комитет представлял собой весьма разношерстную компанию, хотя каждый ее член являлся признанным экспертом в области психических исследований. Несмотря на кажущуюся медлительность, Ричардсон обладал пытливым умом и разбирался в самых разных областях математики. Он публиковал статьи обо всем подряд — от нумерологии до нумизматики. Флинн прославился в «Таймс» крепко сбитыми статьями о неутомимости Гудини — и значительно прибавил себе веса, развернув кампанию против лжеспиритов; даже бедный безмозглый Фокс произвел на свет несколько вполне удобочитаемых научно-популярных брошюрок.

В семь тридцать прибыл почетный гость. Джордж Валентайн оказался коренастым мужчиной среднего роста, но на этом его «нормальность» заканчивалась. Когда я назвал ему свое имя, он обратил на меня сонный взгляд, и я увидел его глаза — черные и глубокие, словно дырки в жестяной банке. Но не этот взгляд смутил меня больше всего, а полное отсутствие волосяного покрова. Под пальто из верблюжьей шерсти на нем был шелковый халат, весь расшитый восточными символами, такие, наверное, носят завсегдатаи опиумных притонов; там, где из-под одежды видны были грудь, руки и лодыжки, я разглядел мертвенно-бледную кожу, полностью лишенную волос. Он был лысый как яйцо, казалось, у него нет не только бровей, но и ресниц. По какой-то загадочной причине кожа Валентайна была гладкой, как у новорожденного младенца, но, учитывая, что ему было лет сорок, это обстоятельство вызывало немалое смущение. Он был похож на существо, выросшее в отсутствие дневного света и вырвавшееся из банки с формальдегидом.

Валентайн проследовал за мной в библиотеку, где я с облегчением его оставил и поспешил в соседнюю комнату; там уже поджидала стенографистка. Мы устроились у диктографа и стали ждать начала сеанса.

В библиотеке потушили свет, и в восемь часов сеанс начался с молитвы. Валентайн затянул «Вставайте, христиане, и возрадуйтесь», а остальные нестройным хором вторили ему. После того как гимн был допет до конца, мы услышали через приемник голос медиума, взывающий к небесам:

— Добро пожаловать, духи!

Ситуация была неопределенной. Признаюсь, что, когда Маклафлин немного погодя объявил, что видит «слабое голубоватое сияние», у меня волосы встали дыбом, хоть я и читал, как легко можно подстроить подобное свечение, воспользовавшись электрическим фонариком и куском цветной бумаги. С четверть часа я просидел как приклеенный у диктографа, ловя любое покашливание и бормотание. Паранормальные явления, которые демонстрировал Валентайн в течение этих пятнадцати минут, были дешевыми трюками, он без труда мог совершить их, не вставая с места: спиритическое свечение, щебетание птиц и голоса животных, тихий плач, который медиум приписал некрещеному младенцу, зовущему свою мать из чистилища. Это последнее было вершиной его актерского мастерства, потом воцарилась тишина, словно духам, подобно джазовым музыкантам, необходим перерыв между выступлениями. Развенчать это все не стоило труда. Валентайн запел новую молитву, призывая собравшихся присоединить свои голоса к хору, затем настало второе действие.

— Кто-то только что коснулся моей щеки!

Это был Фокс, голос его прозвучал на октаву выше, чем обычно. Я почувствовал, как мое сердце учащенно забилось. Валентайн встал со стула! Я посмотрел на часы. Было восемь двадцать три. Я следил за стрелкой, движущейся по циферблату, в то время как стенографистка торопливо записывала взволнованные голоса:

— А теперь он обследует мои карманы. (Маклафлин)

— Он дунул мне в ухо! (Флинн)

— Прошу прощения! (Ричардсон)

— Ой! (Фокс)

Это продолжалось тридцать восемь секунд, а потом снова воцарилась тишина, которая могла означать лишь одно: Валентайн снова вернулся на свое место.

От волнения я так сильно вспотел, что воздух в каморке сделался спертым, мне оставалось только уповать на то, что стенографистка не чувствует дурной запах моих подмышек. Капля пота стекла мне за воротник, я раздраженно смахнул ее, не отводя руки от шеи, я слушал, как Валентайн благодарит духов и завершает сеанс.

Всю последующую ночь я проворочался в постели, вглядываясь в воображаемые электрические диаграммы на потолке. Я жил на Западной Четвертой улице, в милом старом доме бывших гарвардских выпускников. Потолок уже начал светлеть, указывая, что наступает утро, а я так и не сомкнул глаз. Голова моя раскалывалась, да еще с улицы, мешая заснуть, долетали чьи-то голоса. Разговаривали по-итальянски: хозяин предупредил меня, что на противоположной стороне улицы ремонтируют кирпичную кладку. Многие дома в этой части Гринвич Виллидж были построены еще до Гражданской войны, и за добрых семь десятков лет дождь и ветер изрядно потрепали сложенные из известняка стены. Я присел на кровати, комната моя была на третьем этаже, и в окно мне хорошо было видно рабочих на шатких лесах. Металлический каркас дрожал, когда люди взбирались по нему, словно матросы на корабле. Через несколько минут мужчины закончили завтрак и принялись за работу, деревянные настилы слегка прогибались под их тяжестью, пружиня при каждом шаге. Я наблюдал за каменщиками, не вполне отдавая себе отчет, что именно привлекло мое внимание. Но наконец понял: деревянные планки — то, как они прогибались под ногами…

Я вскочил с постели и принялся искать брюки. Через двадцать минут я оккупировал хозяйский обеденный стол, на котором разложил листы с многочисленными электрическими схемами, рождавшимися у меня в голове так быстро, что я едва успевал их записывать. Изумленная хозяйка принесла мне две таблетки аспирина, и я обжег горло, поспешив запить их горячим кофе. Но теперь я уже не обращал внимания на головную боль и совершенно забыл, что не спал всю ночь. Ведь я нашел способ уличить Валентайна в жульничестве!

Я работал как одержимый весь день напролет, обрыскал Манхэттен в поисках необходимых деталей, и к вечеру устройство было готово. Когда рабочий день подошел к концу и конторское здание перешло в руки уборщиц, я продемонстрировал Маклафлину свое изобретение. Я ждал его одобрения, но он не стал торопиться с похвалами, а сначала захотел опробовать устройство в действии, тем более что тот, для кого я старался, уже направлялся на такси к дому 233 на Бродвее. Я изловчился почти молниеносно установить оборудование и завершил работу как раз в тот миг, когда Валентайн переступил порог редакции «Сайентифик американ» и объявил, что готов начать второй сеанс.

В семь часов члены комитета снова уселись в кружок. Валентайн, на этот раз облаченный в атласную накидку с вышитыми странными символами, расположился на стуле в середине. В библиотеке снова притушили огни, и вновь нестройный хор подхватил гимн, открывавший сеанс. А мы со стенографисткой тем временем заняли свои места в соседней комнате.

Но в этот раз я уже ждал, когда Валентайн встанет со стула.

В первый раз это произошло через восемнадцать минут. В темноте Валентайн соскользнул со своего места… не подозревая, что под ним, скрытые восточным ковром, находятся две планки, соединенные с электрическими клеммами. Этот огромный выключатель оставался подсоединенным, пока медиум сидел на стуле, придавливая планки, но стоило Валентайну подняться, контакт прерывался, и в десятке ярдов от библиотеки, в крошечной комнате, где скрывались мы со стенографисткой, гасла лампочка, соединенная с клеммами под стулом. Я знаком попросил стенографистку точно отметить время, когда это произошло. Убедившись, что она все выполнила правильно, я наконец-то вздохнул с облегчением. Сердце мое колотилось, во рту пересохло, я с трудом сдерживался, чтобы не ринуться в библиотеку и не обличить обманщика. Но я сознавал, что всякий раз, когда Валентайн покидает свое место — а за последующие девяносто минут это случалось еще восемь раз, — он добавляет новое отягчающее свидетельство и обличает себя самого.

Сеанс завершился почти в девять часов. Пока Валентайн беседовал с членами комитета, Маклафлин увлек меня в сторону и посмотрел записи. Он выслушал мое сообщение с невозмутимым видом и лишь хмыкнул, когда я закончил отчет. Я ликовал, а Маклафлин, похоже, не испытывал ни малейшей радости. Он созвал остальных членов комитета на конфиденциальное совещание. Десять минут спустя они вернулись, и Маклафлин огласил приговор:

— Увы, мы не можем вручить вам приз «Сайентифик американ», мистер Валентайн.

— Что?

— Комитет полагает, что результаты опытов, свидетелями которых мы были этим вечером, вызваны естественными причинами.

Валентайн застыл как громом пораженный. Он потребовал объяснений. Маклафлин молча поднял ковер и обнажил пластины, а потом отвел медиума в соседнюю комнату и продемонстрировал лампочку, в завершение экскурсии он предъявил Валентайну стенограмму сеанса, где были отмечены все случаи его жульничества. Валентайн слушал и становился все тише. Наконец он поднял глаза. Но не за тем, чтобы возразить обвинителю, он искал взглядом меня — того, кто подстроил ему ловушку. Когда наши взгляды скрестились, краска впервые прилила к его лицу. В его черных глазах я прочитал ярость, такую холодную, что она способна была выстудить комнату. К счастью, Валентайн понял, что перевес не на его стороне, и не бросился на меня. Театральным жестом медиум махнул своим плащом, вылетел из комнаты и скрылся во мраке. Спустя несколько месяцев, когда в «Сайентифик американ» появился отчет об этом вечере, Валентайн упоминался в нем как мистер X. Больше я о нем никогда не слышал.

Но прежде чем закончить рассказ о том вечере, я хочу упомянуть еще одно важное для меня обстоятельство — возможно, самое значительное. Это случилось гораздо позже, когда Валентайна давно и след простыл, стенографистка ушла, а члены комитета отправились пропустить по стаканчику в соседний бар. В здании царила тишина, я чувствовал страшную усталость: как-никак провел без сна тридцать шесть часов кряду. Я возился со стулом, разбирая свое устройство. Подняв глаза, я увидел, что Маклафлин следит за мной с порога. Он стоял ко мне боком, так что я не мог разглядеть выражение его лица, но слова его были очень важны для меня. Он сказал:

— Вы славно потрудились сегодня, Финч.

— Спасибо, сэр.

— Скажите, задумывались ли вы уже над темой вашей диссертации?

— Боюсь, я был не слишком прилежен, — признал я.

— Отчего бы вам не обратиться к парапсихологии? — посоветовал он. — У вас к этому явный талант. На мой взгляд, мало кто из так называемых «экспертов» мог бы с вами сравняться. Если вы решите, что эта область вас интересует, буду рад стать вашим куратором, направлять ваши исследования и все такое прочее. В любом случае, советую подумать хорошенько, Финч.

— Я подумаю, — кивнул я, тронутый неожиданной заботой. — Спасибо, профессор.

— Всегда к вашим услугам, — отвечал Маклафлин, надел шляпу и откланялся.

3

Результаты первого спиритического эксперимента были опубликованы в июльском номере «Сайентифик американ». Длинный, подробный отчет принадлежал перу секретаря комитета Малколму Фоксу. Я купил журнал, как только он появился в газетных ларьках, и изучил его от корки до корки, выискивая сообщение о моем изобретении. К моей радости, я нашел весьма подробное описание стула, которому было уделено несколько длинных колонок, однако моя роль в создании устройства никак не упоминалась. Специальная таблица показывала, как на различных этапах эксперимента в зависимости от местонахождения медиума (на стуле или вне его) менялась интенсивность психических проявлений. Статья была озаглавлена «Смертельная параллель» и завершалась выводом, «что, по мнению экспертного комитета, мистер X. не смог предоставить убедительных доказательств подлинности своих медиумических способностей».

В целом отчет показался мне достаточно беспристрастным и объективным. Однако на протяжении лета различные спиритуалистические издания вроде «Лайт» и «Международной психической газеты» не раз обвиняли «Сайентифик американ» в так называемой «охоте на ведьм». В кругах спиритов прошел слух, что эксперты «Сайентифик американ» всего-навсего шайка обличителей-безбожников, ничем не отличающихся (как обычно писали) «от этого вульгарного еврея Гудини». Конечно, Маклафлина не могли не задевать подобные антисемитские выпады против его друга Гудини, но в остальном эти письма оставляли его безучастным. Правда, он опасался, что подобная несдержанность и излишняя эмоциональность могут повредить исследованию и отпугнуть медиумов, которые хотели бы участвовать в эксперименте.

К счастью, его опасения оказались напрасны, в августе объявилась очередная претендентка и предъявила необходимые рекомендации, подтверждавшие ее право на участие в конкурсе. Я уже было начал собирать чемодан для поездки в Нью-Йорк, но получил известие о неожиданном изменении планов. В последние недели профессор особенно страдал от ревматизма. Несмотря на регулярные сеансы гидротерапии и строгую диету, он едва мог ходить, тем паче путешествовать. Поэтому было решено, что остальные члены комитета на этот раз приедут в Бостон, где с 5 августа начнутся испытания нового кандидата.

Мне поручили найти подходящее помещение и сделать все необходимые приготовления. Секретарь Маклафлина помог мне заказать апартаменты в отеле «Копли-Плаза», жена профессора подсказала, как составить меню ужина в день приезда. При содействии «Вестерн Юнион» я списался с медиумом, жившей в Сент-Луисе, и осведомился, не потребуется ли ей какое-либо дополнительное оборудование помимо темной комнаты и расставленных по кругу стульев. Этот последний пункт в моем списке необходимых дел оказался самым несложным. Медиум ответила мне телеграммой:

СТУЛЬЯ НЕ НУЖНЫ ПОТРЕБУЕТСЯ ТОЛЬКО ПАЧКА КАРТОЧЕК ИЗ ПЛОТНОЙ БУМАГИ

Второго августа нацию потрясла трагедия: президент Гардинг скончался от апоплексического удара во время поездки по западным штатам. Причиной трагедии явилось отравление трупным ядом, который содержался в крабах, преподнесенных в дар жителями Аляски. Обязанности президента временно принял на себя Кальвин Кулидж. В связи с печальными событиями Маклафлин и члены комитета хотели было отложить встречу в Бостоне, но в конце концов решили перенести начало сеансов на 9 августа. Все сошлись на том, что неделя — вполне достаточный срок для траура по президенту, которого почитали, но не любили.

Таким образом, экспертный комитет «Сайентифик американ», состоявший из Ричардсона из Принстона, Флинна из «Таймс», секретаря Фокса и председателя Маклафлина, собрался вновь промозглым пятничным вечером. Прибыв в тот день в отель «Копли-Плаза», я, к своему ужасу, увидел, что случайно заказал номер для новобрачных; к счастью, поднявшись наверх, я обнаружил, что члены комитета не обращают никакого внимания на нарочито дамскую обстановку: позолоту на обоях, шифоньеры в стиле Людовика XIV и кровать под балдахином, на которой красовались расшитые золотом подушки. Эксперты были поглощены обсуждением предстоящего сеанса и выражали надежду, что медиум из Сент-Луиса проявит подлинные способности.

Дама прибыла после полудня на Южный вокзал. Она назвалась «преподобной» Бетти Белл Хакер, хотя и не принадлежала ни к одной из церквей. Кандидатка заявила, что способна предъявить послания духов. Те-де будут писать на чистых карточках, при посредничестве некой астральной стенографистки, которую она называла Айви. Дама появилась в отеле в назначенный час. Она была закутана в такое множество ветхих, пропахших камфарой кофт, что под ними невозможно было различить ее фигуру. Я вручил испытуемой пачку карточек, которые она заказала, и она немедленно взялась за дело.

Для начала кандидатка осмотрела каждую карточку: водила пальцем по краям, рассматривала структуру бумаги, даже подносила карточки к носу и нюхала. Дюжину карточек она отвергла с самого начала, какие-то отложила до поры до времени, а некоторые сразу порвала на мелкие кусочки, так что, когда она наконец отобрала подходящие, никто из нас, наблюдавших за ее манипуляциями, уже не мог сказать, сколько карточек было уничтожено. Это было подозрительно.

В конце концов «преподобная» Бетти Белл Хакер заявила, что готова призвать своего духа-стенографистку по имени Айви.

На окне стоял букет. Кандидатка начала с того, что принялась выщипывать лепестки и вкладывать их между отобранными карточками. Она объяснила, что это «органические чернила», необходимые ее духу для письма. Затем дама воздела пачку карточек над головами членов комитета, которых она объявила психическими «магнитами» (я тоже угодил в их число), и призвала нас присоединиться к ней в молитве.

Увы, эти сложные манипуляции не способствовали появлению писем духов. После полутора часов бесплодных ожиданий сеанс пришлось признать несостоявшимся. «Преподобная» Бетти Белл Хакер предложила продолжить его на следующий день и заверила, что на этот раз Айви «перестанет дуться». В знак доброй надежды она поручила стопку пустых карточек заботам Маклафлина, затем пожелала всем доброй ночи и упорхнула, оставив после себя запах камфары.

— Итак, джентльмены, — произнес Маклафлин, едва дама покинула номер, — как по-вашему, сколько карточек только что вынесли из комнаты?

— Я сбился со счета, — вздохнул Ричардсон. — Две?

— Это только в ее лифе, — проворчал Флинн, выуживая из кармана фляжку. Он отпил, причмокнул, а затем передал ее соседу. — А еще пара в исподнем старой карги.

— Значит, по-вашему — четыре, — подытожил Маклафлин.

— Не меньше.

Фокс с озадаченным видом выслушал все это и в конце концов не выдержал:

— Похоже, я не вполне понимаю, о чем речь. Куда вы клоните?

— Ради всего святого! — закатил глаза Флинн. — Неужели эти хитрые манипуляции не напомнили вам трюки фокусника?

— Все это перекладывание и перетасовка, — поддержал Ричардсон.

Но Фокс лишь еще больше смутился. В конце концов Маклафлину пришлось ему растолковать:

— Она шулер, Малколм, и специально размахивала руками: сбросила со стола несколько карточек и живенько спрятала где-то в одежде.

Повисла долгая пауза, а потом до Фокса дошло:

— А ведь я сразу подумал: чего это она столько кофт на себя напялила — упариться можно!

— Вот именно, — кивнул Маклафлин. — Наверняка сидит сейчас в каком-нибудь баре, потягивает джин с тоником и строчит послания духов, которые предъявит нам завтра…

— …подкинув их на стол, — подхватил Флинн.

— Верно, — поддержал Фокс. Он хлебнул из фляжки Флинна и, минуя меня, передал ее газетчику. — Но, чтобы разоблачить дамочку, мало случайных свидетельств.

Эта фраза, хоть и высказанная не самым смекалистым членом комитета, стала главным итогом того вечера. Маклафлин какое-то время обдумывал слова Фокса, а потом спросил:

— Сколько карт осталось на столе?

Ричардсон поспешно пересчитал их:

— Шестьдесят восемь.

— А изначально было семьдесят пять, — пробормотал Маклафлин. Он повернулся ко мне и попросил: — Принесите мусорную корзину, Финч.

Я нашел ее под туалетным столиком и осторожно перевернул. На пол посыпался дождь из конфетти. Маклафлин хотел, чтобы я собрал все обрывки как игру-головоломку, соединяя соседние кусочки, но из этого ничего не вышло.

— А что если их взвесить? — предложил я.

Через полчаса я уже пожалел о том, что открыл рот, поскольку именно мне пришлось отправиться на поиски дежурной аптеки. В конце концов я отыскал аптекаря, который согласился одолжить мне приборные весы. Я вернулся с ними в отель, где мы взвесили все собранные обрывки и обнаружили, что их вес — 11,84 грамма — равен четырем картам.

Теперь мы с большей уверенностью могли утверждать, что «преподобная» Бетти Белл Хакер покинула гостиничный номер, унося с собой:

75 (изначальное число карт)

минус 68 (оставшиеся карты)

минус 4 (найденные обрывки)

―――――――――

равно: 3 исчезнувшие карты.

Но мы все еще не знали, как поймать обманщицу с поличным, когда она попытается подбросить их назад. Часы в номере пробили полночь, и мы вынуждены были разойтись по домам, так и не найдя никакого решения.

Поскольку на этот раз нам не требовались никакие механические приспособления, Маклафлин не ждал от меня помощи. Поэтому мне было особенно приятно сообщить ему на следующий день, что я нашел способ, как вывести обманщицу на чистую воду.

Ранним утром я уже был у его порога. Супруга профессора, седеющая красивая квакерша, которая одевалась как крестьянка и привыкла говорить все напрямик, настояла, чтобы я присоединился к ее мужу, который пил кофе во дворе в компании такс весьма почтенного возраста. Каждый, кто перешагивал порог владений миссис Маклафлин, должен был быть готов к тому, что за его питанием хозяйка дома станет следить столь же придирчиво, как и за диетой идущего на поправку супруга; при каждой нашей встрече она без обиняков заявляла мне, что я слишком худ — просто кожа да кости. Так что мне пришлось излагать профессору свой план за столом, накрытым к завтраку, причем делать это с набитым ртом, поглощая под бдительным оком миссис Маклафлин теплые лепешки и лимонную простоквашу. Между тем пара стареющих такс вертелась у моих ног, борясь за крошки, падающие со стола. В довершение всех бед меня весьма смущало присутствие младшей из четырех дочерей Маклафлина, Каролины, которая, единственная из сестер, еще жила с родителями. Девушка уже вошла в тот опасный возраст (пятнадцать лет) и достигла той степени привлекательности (смуглая блондинка), каковые невольно заставляли меня следить краешком глаза за ее кокетливыми выходками.

Несмотря на эти отвлекающие моменты, я с грехом пополам ухитрился объяснить, как предлагаю решить задачу, вставшую перед комитетом прошлым вечером. На этот раз Маклафлин, не задумываясь, одобрил мое предложение.

— Похоже, вы становитесь настоящим мастером в этом деле, Финч, чего-чего, а смекалки вам не занимать.

В этот момент за моей спиной вновь появилась его жена со свежезаваренным кофе и, неодобрительно покосившись на недоеденную мной лепешку, заметила:

— А вот про аппетит вашего гостя этого сказать нельзя.

Маклафлин подался вперед и подмигнул мне.

— Кажется, тут вам придется подналечь, Финч, — предупредил он меня: ему-то хорошо была известна квакерская настойчивость супруги. — Когда она переходит на высокий стиль, будьте уверены, дело принимает серьезный оборот.

Он еще раз подмигнул то ли мне, то ли жене, строгость которой могла показаться вполне всамделишной, если бы не девичий жест, каким она поспешно убрала в прическу выбившийся локон. Я покраснел и уставился в свою чашку, внезапно почувствовав себя ребенком, который застал родителей целующимися в кладовой. Чтобы заслужить одобрение миссис Маклафлин, я взял вторую лепешку и щедро намазал ее творогом. Она заметила это, подозвала собак и удалилась, оставив нас продолжать обсуждение.

Прежде всего необходимо было решить, как осуществить на деле мое предложение. Маклафлину казалось, что мое решение уж слишком простое. Он опасался, что, если не предпринять отвлекающих мер, медиум может заподозрить недоброе. Целый час мы обсуждали, как это лучше сделать. Мы придумали несколько способов, и профессор послал меня разведать, какой из них лучше подходит к нашим условиям.

Маклафлин был прав: мое решение было до смешного простым, и мне понадобился всего час, чтобы устроить ловушку. Но вот сделать ее незаметной оказалось задачей потруднее, и я провозился с этим почти весь день. Но, когда мы вновь собрались в отеле, приготовления были закончены — капкан установлен и тщательно скрыт листьями и ветками.

«Преподобная» Бетти Белл Хакер прибыла в «Копли-Плаза» ровно в семь, она прекрасно отдохнула, посвятив день осмотру города (и, как выяснилось впоследствии, будучи уверена, что премия «Сайентифик американ» у нее уже в кармане, отложила товары в доброй половине магазинов на Квинси-стрит). Каково же было удивление медиума, когда, согласно моему плану, ей представили медсестру из Массачусетской клиники.

— Добрый вечер, мэм, — ледяным тоном произнесла медсестра, распахивая дверь в апартаменты для новобрачных. — Эти джентльмены попросили меня тщательно вас осмотреть, с вашего разрешения, конечно.

Надо отдать даме должное, она не подала виду, что удивлена, и замешкалась всего на несколько секунд, прежде чем ответить согласием.

— С радостью, сестра.

Медсестра удалилась с ней в соседнюю спальню. Десять минут спустя она вернулась и объявила, что не обнаружила ничего необычного. Это меня не удивило: я заранее проинструктировал медсестру, чтобы она проводила осмотр как можно небрежнее, так, чтобы ее без труда можно было обвести вокруг пальца. Все это было лишь уловкой, призванной, по замыслу Маклафлина, насторожить медиума.

С этой же целью я сделал наколки на некоторых карточках, которые, как и надеялся профессор, наша испытуемая сразу обнаружила; она приложила немало усилий, чтобы выбрать все помеченные карты. Это занятие поглотило все ее внимание, и она не заметила ловушки, которую мы для нее устроили. Бетти Белл Хакер перебирала карты не менее двадцати минут, все это время я старательно пытался сохранить серьезное выражение лица.

Наконец удовлетворенная тем, что сорвала нашу попытку подловить ее, «преподобная» Бетти Белл объявила, что готова продолжать испытание. Она снова принялась рвать лепестки из букета и перекладывать ими карты. Опять вздымала колоду над разного рода «магнитами» из числа членов комитета, пытаясь тем самым подманить Айви. И, как мы и предположили прошлой ночью, дух-стенографистка не подвела мисс Хакер: на этот раз среди чистых карточек мы нашли три послания — метафизические приветствия, что-то вроде сентиментальных пожеланий типа «Жаль, что ты не с нами», какие могла бы написать вам на почтовой открытке тетушка Хетти из Атлантик-сити. Два из этих посланий были нацарапаны ярко-красными «ботаническими» чернилами, а третье — выведено золотом изящным почерком — и было подписано не кем иным, как духом покойного декана гарвардского факультета психологии:

«Как бы счастлив был я, представься мне подобная возможность! Уильям Джеймс».

Отличный выпад, подумал я. Старушке не откажешь в воображении. Завершив свое представление, «преподобная» Бетти Белл почувствовала резкий упадок сил и позволила Ричардсону и Флинну отнести себя на диван.

Но едва дама ощутила на голове холодный компресс, как тут же ожила и поинтересовалась, когда можно ожидать появления в газетах известия о ее победе и, что еще важнее, будет ли полагающееся ей вознаграждение выплачено наличными или чеком. К счастью, компресс мешал ей увидеть, как присутствовавшие в комнате мужчины обменялись удивленными взглядами и как Маклафлин мрачно покосился на меня, давая знать, что пора положить конец этой комедии.

— Прошу меня простить, — начал я осторожно, — но я бы хотел вам кое-что показать.

Бетти Белл Хакер приподнялась и села на диване, компресс соскользнул с ее глаз и с мокрым шлепком упал на колени. Я показал ей чистую колоду и три ее карты с надписями. Я видел, как она пытается сообразить, что все это значит: три карты с надписями были больше, чем остальная колода.

— Я не понимаю?..

Я объяснил ей. Этим утром я попросил торговца канцелярскими принадлежностями обрезать карты — совсем чуть-чуть — уловка, которую почти невозможно заметить. Разница столь ничтожно мала, что обнаружить ее можно лишь после тщательного сравнения. Вот она ничего и не заметила, тем более что поначалу ее внимание было отвлечено осмотром медсестры, а затем поисками крапленых карт, поэтому она не обратила внимания на такую простую ловушку. А теперь уже поздно: железные челюсти сомкнулись — она попалась.

То, что произошло затем, застало меня врасплох. Весь день, пока я с азартом готовил мой капкан, мне некогда было подумать, как я буду себя чувствовать, когда он захлопнется. Если такая мысль и мелькала у меня в голове, то я лишь представлял себе, как бросятся хвалить меня члены комитета: примутся хлопать меня по плечу и пригласят выпить с ними в знак того, что отныне я принят в их ряды, как коллега и ровня. И вот, когда долгожданный момент настал и челюсти капкана сомкнулись, поймав жертву, я вдруг почувствовал, что не испытываю никакой радости, а тем более восторга. Вкус победы оказался на самом деле горьким: к нему примешивалась неожиданная жалость к маленькой обманщице, которую я поймал с поличным.

«Преподобная» Бетти Белл Хакер смотрела на меня слезящимися глазами убитой горем старухи, и я почувствовал острый укол в самое сердце. Я попытался вырвать этот мучительный осколок раскаяния, подобно тому, как извлекают рыболовный крючок, но ничего не вышло.

Затем она наклонилась и прошептала мне в самое ухо:

— Ублюдок. Педик паршивый.

Со временем я стал вспоминать эту историю как личное достижение, которое мне еще не скоро удастся превзойти. Если, учитывая простоту примененного мной способа «контроля» испытуемой, эта гордость покажется вам странной, то могу лишь сказать, что именно простота часто является залогом успеха эксперимента, именно она позволяет преодолеть опасные воды, кишащие всезнайками-рецензентами, и благополучно достичь порта, или, в данном случае, публикации. На отбор статей в «Сайентифик американ» не влияли пристрастия, присущие академическим изданиям, и все же я вновь пережил ощущение личной победы, когда отчет Фокса о деле Хакер, преодолев все внутренние редакторские препоны, появился наконец в осеннем номере 1923 года под заглавием «Поражение еще одного медиума».

И снова мое имя никак не упоминалось. Но на этот раз это уже не воспринималось мной столь болезненно. Я-то знал, что именно мои усилия привели к успеху, и мне было довольно, что Маклафлин знает это.

Как я и предполагал, этот успех стал вершиной моих достижений. Вслед за «преподобной» Хакер в последующие недели экспертизе подверглись еще два медиума, но это были птицы невысокого полета, разоблачить которых не составило труда. Один был фотографом из Род-Айленда. Он попытался выдать снимки, сделанные с двойной экспозицией, за фотографии духов. Когда же члены экспертного комитета предложили ему сделать аналогичные снимки, используя проверенные ими пластины, таинственные изображения загадочным образом перестали появляться. Второй медиум оказался пациентом психиатрической клиники и, как выяснилось, был знаменит своими побегами, о чем эксперты узнали после звонка из Денверского дома для умалишенных. В обоих случаях я был лишь зрителем, так что не стану их описывать.

К середине октября редактор «Сайентифик американ» начал ворчать, что, возможно, критики журнала правы: дескать, что Маклафлин и члены его комитета в самом деле занимаются «охотой на ведьм». Эксперты подвергли испытанию четырех претендентов и всех отвергли. Уж не слишком ли высоки их требования? 1923 год подходил к концу, и редактор опасался, что интерес подписчиков к поискам медиума в новом году не сохранится. Во всяком случае, рядовым читателям журнала не было никакого дела до высоких принципов членов экспертного комитета; они ждали развлечений и желали их получить — короче говоря, редактору нужен небольшой спектакль, и только. На скептицизме тиражи не поднимешь. Конечно, поначалу было забавно следить за тем, как эксперты выводили на чистую воду всех этих горе-медиумов, но не пора ли дать читателям восхитительный финал?

«Нет, не пора», — ответил Маклафлин в весьма резком письме редактору «Сайентифик американ», датированном октябрем 1923 года; за этим письмом на следующий день последовало обращение к членам комитета, содержавшее призыв к бдительности.

«Джентльмены, — писал профессор, — наша задача не только быть судьями в данном конкурсе. Мы должны определить истину. Нас просили защищать интересы общества, а не потакать его нетерпению. Публика может позволить себе увлекаться, но нам следует сохранять хладнокровие. Публика может быть легковерной, но мы обязаны подвергать все сомнениям. И прежде всего, джентльмены, когда публика требует от нас решения, мы должны проявить решимость».

Помню, как потрясло меня это письмо, когда я прочел его черновик в кабинете Маклафлина. Слова профессора, несомненно, укрепили мою решимость, впрочем, от меня ничего не зависело. Первым проявил слабость Фокс. За неделю до письма профессора сей прислужник «Сайентифик американ» распространил свое письмо, в котором выражал удивление, почему члены комитета столь пристрастны к испытуемым медиумам.

«Так ли велик грех, — вопрошал Фокс, — если честный медиум нет-нет да и прибегнет к какой-нибудь уловке, раз сами духи провоцируют его на это?»

Подобные разглагольствования особенно раздражали Маклафлина — и в науке, и в жизни. Поэтому большую часть ноября он провел в переговорах — письменных, телеграфных и телефонных — с Ричардсоном и Флинном, которых пытался отвратить от сомнительных доводов Фокса.

И вот в разгар этих переговоров, одним осенним днем, Маклафлин получил неожиданное письмо в молочно-белом конверте из веленевой бумаги. Оно было отправлено из Кроуборо в Суссексе. Автор письма сообщал, что с большим интересом следит за экспериментом «Сайентифик американ» из своего поместья на юге Англии и хочет привлечь внимание комитета к некоей миссис Артур Кроули — молодой особе, проживающей в Филадельфии, которая обладает «самыми удивительными способностями медиума, какие мне когда-либо приходилось наблюдать». Письмо было подписано сэром Артуром Конан Дойлом.

В те времена Конан Дойл считался одним из самых выдающихся специалистов в психиатрии — некоторые назвали бы его светилом — и принадлежал к тем, кто не сомневался в реальности спиритических явлений. Маклафлин познакомился с писателем, когда был президентом Британского общества психических исследований, в ту пору он несколько раз имел честь быть гостем сэра Артура и леди Дойл в их поместье Виндлесхэм в Суссексе, где воочию мог убедиться, как серьезно супруги относятся к психическим исследованиям, не говоря уже об их новообретенной религии. Впервые Конан Дойл публично провозгласил свою веру в спиритуализм в октябре 1917 года на заседании Лондонского спиритического общества. Многие полагали, что этот интерес был спровоцирован гибелью на войне сына писателя — Кингсли, но на самом деле, как объяснил мне Маклафлин, семена его интереса были заронены еще в прошлом веке, когда Дойл молодым врачом участвовал в спиритических сеансах. С годами семена пустили корни, а затем это ползучее растение разрослось настолько широко, что грозило вытеснить злаки, приносившие стабильный доход, а именно занятия литературой. Ныне Конан Дойл все меньше времени уделял литературному труду и все больше часов проводил на сеансах и публичных лекциях. Подобное времяпрепровождение вполне достойно отошедшего от дел писателя, если бы Конан Дойл относился к исследованиям с рассудочностью ученого, однако они с леди Дойл столь истово отдались своему увлечению, что их друзья начали опасаться, как бы сия ползучая трава не расшатала камни фундамента.

Учитывая данные обстоятельства, рекомендация сэра Артура Конан Дойла не была чем-то неожиданным, но в то же время не была и столь весомой, какой могла показаться на первый взгляд. Однако для меня слово писателя имело вес: в детстве я зачитывался его книгами и почерпнул из них первые уроки детективного мастерства и дедуктивного метода мышления. Впрочем, и для Маклафлина, который по-прежнему, несмотря на присущую ему осторожность и изменившиеся обстоятельства, сохранил доверие к своему другу; однако многие из старых знакомых Конан Дойла относились к нему скептически.

В тот же день Маклафлин передал мне письмо, и я отправил его вечерней почтой. Это было приглашение для миссис Кроули из Филадельфии, которая сумела произвести столь сильное впечатление на создателя Шерлока Холмса.

Пока мы ждали ответа этой особы, Маклафлин сам навел кое-какие справки о прошлом новой кандидатки, рекомендованной сэром Артуром. Он позвонил коллегам из филадельфийского отделения Американского общества психический исследований, и те подтвердили, что, как и утверждал Дойл, миссис Кроули — достойная женщина, сообщили, что ей тридцать лет, из которых десять она замужем за неким хирургом, который на двадцать лет ее старше, и что детей у супругов не было. На вопрос, внушают ли способности этой дамы доверие, никто из филадельфийцев не смог ответить определенно: оказалось, что миссис Кроули лишь недавно обнаружила в себе талант медиума, это произошло совершенно случайно в декабре двадцать второго года. Миссис Кроули отнюдь не стремилась демонстрировать свои способности кому-либо, кроме членов своей семьи и самых близких друзей. Для Конан Дойла она сделала исключение, поскольку ее супруг был давним поклонником писателя; но все прочие просьбы допустить кого-либо в ее круг встречали вежливый, но твердый отказ, что весьма прискорбно, поскольку ходят слухи, что миссис Кроули наделена удивительной силой.

И все же, несмотря на эти предостережения, мы были изрядно удивлены, когда неделю спустя получили от миссис Кроули нижеследующий ответ:

«Филадельфия, 1 ноября 1923

К сожалению, дорогой профессор, я вынуждена отклонить Ваше любезное приглашение. Способности, которыми я владею, — дар Божий, а посему они не могут служить материалом для научных исследований.

Миссис Артур Кроули».

Удивительное дело: Маклафлина этот отказ ужасно огорчил. Я-то думал, что профессор написал этой даме только из уважения к Конан Дойлу. Почему же тогда он так расстроился? Чтобы понять это, я попытался воскресить в памяти события последней недели. Я успел заметить, что Маклафлин довольно вспыльчив и часто выглядит усталым по вечерам. Я вообразил сначала, что причина в его ревматизме, мешающем ему свободно двигаться, но теперь стал думать, что виной всему огромный груз ответственности, который он на себя взвалил, а в результате оказался зажат между требованиями «Сайентифик американ» и собственными бескомпромиссными этическими принципами. Реакция Маклафлина на письмо Кроули заставила меня взглянуть правде в глаза: профессор страстно призывал членов комитета проявить бдительность и до конца исполнить свой долг, но в глубине души боялся, что подводит их. Мне было тяжело наблюдать его терзания, к этому времени Маклафлин стал моим кумиром; как обычно бывает с молодыми людьми, мне хотелось, чтобы мой герой сиял подобно бриллианту в двадцать четыре карата и не терял ценности даже в оправе из неблагородных материалов — например, таких как сомнения и неуверенность в собственных силах.

Поэтому мне больно было видеть, как профессор совершает то, что сам же считает очередной уступкой: он послал новое письмо протеже Дойла (я был почти уверен, что мы имеем дело с религиозной фанатичкой), в котором буквально умолял ее изменить свое решение.

Хотя дама вновь ответила отказом (на этот раз ссылаясь на отвращение мужа к шумихе), ей явно понравилось переписываться с Маклафлином — она не лишала его надежды. Обмен письмами продолжался почти месяц и превратился в некий церемонный танец, исполняемый при посредничестве почты и телеграфа.

ГОТОВЫ ЛИ ВЫ ИЗМЕНИТЬ СВОЕ РЕШЕНИЕ ЕСЛИ КОМИТЕТ ГАРАНТИРУЕТ ВАМ АНОНИМНОСТЬ

ВЕСЬМА ЛЮБЕЗНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ НО ОНО НЕ РЕШАЕТ ПРОБЛЕМЫ ДЕНЕЖНОГО ВОЗНАГРАЖДЕНИЯ НИКОГДА ПРЕЖДЕ НЕ ПРИНИМАЛА ПЛАТЫ ЗА СВОИ СПОСОБНОСТИ НАХОЖУ ЭТО ПРЕДОСУДИТЕЛЬНЫМ ИСКРЕННЕ ПРОШУ МЕНЯ ИЗВИНИТЬ МИНА

КАКОЙ ГОНОРАР ВАС УСТРОИТ ТАКОЕ УЖЕ СЛУЧАЛОСЬ ЭВЗАПИЯ ПАЛЛАДИО ЧУВСТВОВАЛА ТО ЖЕ ЧТО И ВЫ НО СОГЛАСИЛАСЬ ПРИНЯТЬ В ОБМЕН НА СВОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ НЕБОЛЬШОЕ ЮВЕЛИРНОЕ УКРАШЕНИЕ КАК ЗНАК УВАЖЕНИЯ

НЕСОМНЕННО МИСС ПАЛЛАДИО ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА НО ОНА ЛИШЕНА СЧАСТЬЯ ИМЕТЬ ТАКОГО ЩЕДРОГО СУПРУГА КАК МОЙ ГОТОВОГО КУПИТЬ МНЕ ЛЮБОЕ УКРАШЕНИЕ КАКОЕ Я ПОЖЕЛАЮ

НЕ СОГЛАСИТЕСЬ ЛИ ВЫ ЧТОБЫ ОТ ВАШЕГО ИМЕНИ БЫЛ СДЕЛАН ЩЕДРЫЙ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ВЗНОС ПОДУМАЙТЕ

За этой телеграммой последовало долгое молчание, продолжавшееся почти неделю. Маклафлин уже начал беспокоиться, что его настойчивость не подействовала. Но вот наконец пришел ответ:

МОЙ МУЖ ПРЕДЛАГАЕТ УЧРЕДИТЬ СТИПЕНДИЮ ОТ ИМЕНИ СЕМЬИ КРОУЛИ ДЛЯ ПОДДЕРЖКИ БУДУЩИХ ИССЛЕДОВАНИЙ В СЛУЧАЕ ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО РЕШЕНИЯ Я ПРИМУ ВАШЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Профессор так обрадовался, что забыл, какие трудности сулят ему предстоящие сеансы. Между тем миссис Кроули сообщила, что не любит путешествовать зимой, и выдвинула еще условие: пусть комитет «Сайентифик американ» приедет к ней. Несмотря на протесты жены, Маклафлин согласился.

Наконец все было улажено, и осталось только договориться о датах сеансов. Кроули предложили первую неделю декабря и любезно пригласили в свой дом на площади Риттенхаус в Квакер-сити любого, кому не придется по душе отель «Бельвю-Стратфорд». Ко Дню благодарения все было готово: уточнено расписание и забронированы номера.

И вот за два дня до нашего отъезда случилось непредвиденное.

— Он у себя в кабинете. Мрачнее тучи, — сообщила миссис Маклафлин, протягивая мне поднос с супом и крекерами. — Вот, заодно отнесите ему ужин.

Я понес поднос в кабинет. Маклафлин сидел в плетеном кресле и мрачно смотрел на огонь в камине. Правая его нога от лодыжки до бедра была упакована в гипс: профессор поскользнулся на обледенелых ступеньках, когда вышел на утреннюю прогулку.

— Профессор?

Маклафлин мрачно зыркнул в мою сторону:

— Что это вы выделываете с подносом, Финч?

— Стараюсь удержать его, чтобы ничего не разлить.

Он презрительно хмыкнул.

— Опять суп. Она что, утопить меня решила? — и крикнул в сторону кухни: — У меня нога сломана, а не грипп какой-то!

— Куда мне его поставить, профессор?

— Плесните под фикус.

Пропустив мимо ушей это распоряжение, я поставил поднос на кушетку, предварительно согнав оттуда такс. Затем сам сел напротив профессора. Выдержав в знак сочувствия внушительную паузу, я тихо спросил:

— Насколько это серьезно?

— Все зависит от того, как понимать, что такое ходить, — проговорил он и принялся перечислять свои потери, понесенные в результате злосчастного падения: два треснувших ребра, ушибленная почка, растяжение запястья, трещина в тазу…

Трудно поверить, что столь серьезные увечья могли быть вызваны чем-то менее значительным, чем автомобильная авария. Впрочем, Маклафлин уже давно был не в лучшей форме: если бы не артрит, может, все бы и обошлось. Теперь же профессору предстояло двенадцать недель провести в инвалидном кресле, после чего перейти на костыли, а затем — в случае удачного исхода (если он будет неукоснительно выполнять все предписания и делать гимнастику для укрепления ослабевших мускулов) — обзавестись тростью. Но он всегда будет хромать.

— Вот так-то, — заключил Маклафлин. — Теперь я официальный инвалид.

Я не знал, что сказать, и долгое время просто молчал. Положение было хуже не придумаешь, по дороге к Маклафлину я себе такого и в самых страшных мыслях представить не мог — а уж по части всяких бед у меня воображение работает что надо. Мне страстно захотелось хоть чем-то помочь профессору, и я испытал огромное облегчение, когда он, очнувшись от своих горьких дум, попросил меня дать ему что-нибудь выпить. Я направился к шкафу, где он хранил заветный графин, и вернулся с двойным виски. Маклафлин выпил, скорчил гримасу и снова погрузился в свои мрачные мысли. Я кашлянул в кулак, чтобы предупредить, что собираюсь откланяться.

— Пожалуй, придется позвонить остальным членам комитета и сообщить, что с Филадельфией ничего не выйдет.

— Что это вы удумали, Финч? — выпалил Маклафлин. — Я столько сил потратил на то, чтобы убедить эту особу, Кроули, устроить сеанс. Мы не можем ничего отменять!

— Я хотел сказать: отложить, — поправился я. — Она производит впечатление вполне здравомыслящей женщины. Уверен, что как только она узнает причину, то согласится подождать до тех пор, когда вы вновь сможете путешествовать.

Маклафлин хмуро посмотрел на меня.

— Даже если она согласиться подождать, «Сайентифик американ» ждать не станет.

— Но почему?

— Они и так уже недовольны, что конкурс затянулся, хотя я предупреждал их с самого начала, что он может длиться годы. Но тогда они и слушать меня не хотели. Речи Фокса им были больше по душе.

— А что он им пообещал?

— Что добудет им победителя, — сказал Маклафлин, взял кочергу и резкими нервными движениями принялся размешивать угли. Искры метались, как растревоженные пчелы, и вылетали в дымоход. — Конкурс выполнил свою главную задачу: число подписчиков увеличилось и популярность журнала возросла. Теперь конкурс стал бесполезен. Хозяева Фокса спят и видят, как бы поскорее вручить их «скромное вознаграждение» — от читателей, прессы и всех последователей спиритизма. Если бы все решала редакция, они бы давно уже вручили пять тысяч долларов тому умалишенному фигляру, которого мы испытывали прошлой осенью, — как там его звали?

— Юджин Полини.

— Верно. — Маклафлин поболтал виски в стакане. — Вы понимаете теперь, как они возликовали, когда нашлась эта кандидатка. Молода, образованна, из хорошей семьи. Да к тому же не требует денег! Остановите печатные станки и звоните скорей губернатору! Мы посвятим ей целый номер! — Он залпом выпил виски, остававшийся в стакане, словно хотел залить горечь.

— Но им все же придется испытать ее, — произнес я осторожно.

— Полагаю, что они захотят обойти формальности.

— Но ведь вы этого им не позволите?

— Они меня и слушать не станут.

Я стал рассеянно расхаживать перед камином. Таксы задрали головы и следили за мной.

— А нет ли человека, которому бы вы доверяли и который мог поехать вместо вас?

— Пожалуй, что нет.

— А Гудини?

Я знал, что они друзья и вместе работали над статьями о различных способах проверки медиумов.

— Он путешествует по Европе.

Я остановился. У меня родилась неожиданная идея.

— А я?

— Вы, Финч? — брови Маклафлина удивленно взлетели вверх.

— Я мог бы нанять стенографистку вести запись сеансов и звонил бы вам каждое утро, докладывая новости.

Я говорил торопливо, понимая, что стоит мне остановиться и задуматься о моем предложении — и меня постигнет участь канатоходца, который рискнул посмотреть вниз. Невероятно, но Маклафлин серьезно отнесся к моему предложению.

— «Сайентифик американ» это не понравится…

— Нет.

— Полагаю, Фокс попытается вставить вам палки в колеса…

— Я не стану обращать на него внимания.

— С другой стороны, я не представляю, какие он сможет привести доводы, — продолжал Маклафлин. — В договоре четко сказано: каждый из нас имеет право в чрезвычайных обстоятельствах направить вместо себя своего представителя.

— Я думаю, сейчас как раз такой случай.

Маклафлин посмотрел на меня. Хотя глаза его вновь заблестели, он произнес осторожно:

— Вы сознаете, что Фокс из кожи вон станет лезть, чтобы убрать вас с дороги? — И не дожидаясь моего ответа, продолжал: — Я могу уступить вам свое место за столом во время сеанса, но я не в силах заставить других относиться к вам с уважением. Если эта Кроули хотя бы вполовину столь эффектна, как расписывает Конан Дойл, Фокс поторопится объявить ее победительницей. Если она к тому же и хороша собой, убедить в этом Флинна не составит большого труда. Помните: он должен ублажить еще и своих редакторов, которые мечтают заполучить эксклюзивное интервью с миловидной спириткой. Поэтому, если вы хотите, чтобы это испытание не закончилось прежде, чем началось, вам необходимо заручиться поддержкой Ричардсона.

Я молча выслушал эти наставления, чувствуя, как мой энтузиазм постепенно стихает. Иглы сомнений появились, как рыбешки в лужицах, остающихся при отливе. Но я не подал виду и сказал:

— Вы полагаете, Ричардсон согласится меня слушать?

— Если ваши речи будут разумны — да, — кивнул Маклафлин. — Он самый чуткий из троих. К тому же он и его жена однажды пострадали от самозваного медиума: они потеряли ребенка, который болел инфлюэнцей, кажется, дочь, поэтому, если вы предъявите ему неопровержимые доказательства, которые убедили бы его отказаться от положительного голосования, он не поддастся на уговоры других членов комитета. Но помните, что даже Ричардсон не сможет продержаться слишком долго. Вам придется быть очень изобретательным, чтобы удерживать его на своей стороне.

Я кивнул, стараясь не показать, как потрясен его откровенностью. То, что поначалу казалось благородным порывом, обернулось тяжелой ответственностью, и я уже корил себя за сумасбродство. О чем я думал? Мне почти ничего не известно о Филадельфии и того меньше о подковерных интригах. Маклафлин был прав: Фокс никогда не станет прислушиваться к моему мнению. Хорошо, если он вообще позволит мне рот открыть. Даже обладая правом голосовать от имени Маклафлина, я никогда не добьюсь его авторитета. Но у меня все равно не было иного выхода, как только отправиться вместо него в Филадельфию. Конечно, я мог бы просто-напросто пожать плечами и расписаться в собственном бессилии, но это означало бы, что я теряю единственную работу, которая позволила мне проявить мои способности, если, конечно, не брать в расчет бритье лабораторных крыс для профессора Шнайдера.

— Финч!

Я очнулся от моих бесплодных размышлений.

— Сэр?

— Не могли бы вы налить мне еще стаканчик, — попросил профессор, — а заодно и себе тоже. Нам предстоит долгая ночь.

4

Я заказал билеты на ночной экспресс, поскольку хотел опередить остальных членов комитета и приехать в Филадельфию раньше всех. Но, когда мой поезд задержался в пути из-за того, что у Нью-Хейвена перевернулся товарный состав, я понял, что мой план рухнул. Мы простояли целую вечность. Когда же наконец пути расчистили, мы снова двинулись в путь и вползли в Квакер-сити в шестом часу вечера следующего дня — через семнадцать часов после отбытия из Бостона и на целых шесть часов позже Фокса, Флинна и Ричардсона.

Все это я рассказываю для того, чтобы объяснить, почему Филадельфия поначалу не произвела на меня должного впечатления. Оживленный вокзал на Брод-стрит, похожий на собор из-за высоких металлических перекрытий над перроном, при иных обстоятельствах показался бы мне весьма романтическим местом: пышущие паром паровозы, расторопные умелые железнодорожники, но в тот раз он представился мне тесным, негостеприимным и шумным. Был час пик, и мне пришлось прокладывать себе путь сквозь толпу спешащих вернуться в пригороды людей. Я слышал, как монотонный голос объявлял названия станций: Хаверфорд, Брин Мор, Вилланова. В тот раз я был не готов восхищаться новыми картинами, но позже понял, что в названиях улиц и районов города кроется некая загадка, так что лучший способ получить первое представление о незнакомом месте — это просто слушать. Мое постижение загадочной Филадельфии началось, едва я сошел с поезда. До меня долетали обрывки чужих разговоров, я подмечал особенности местного выговора, ловил непонятные слова: «Пассуинк», «Нешамини», «Виссахикон», «Шуйкил» — так здесь произносили название реки Скулкил. Впрочем, все это не больно меня интересовало, я слишком занят был своей ролью: изображая бывалого путешественника, я шел быстрой походкой и то и дело поглядывал на часы. Но эти древние индейские названия, полные шипящих звуков, исподволь нашептывали что-то важное о Филадельфии — небольшом городке, выдававшем себя за крупную столицу, где новости разносятся стремительно, а сплетни еще быстрее.

Как видите, торопливый молодой путешественник все же увидел в новом городе кое-что, пусть и очень нечетко. Пробившись сквозь толпу на вокзале, я в конце концов выбрался на свежий воздух, поставил на землю чемоданы и внимательнее огляделся по сторонам. Я был в центре города.

Если начинать знакомство с городом с Брод-стрит, то впечатление о Филадельфии складывается не совсем верное. Массивное здание муниципалитета, расположенное посредине кажущейся бесконечной улицы, узкий каньон гранитных административных зданий — это скорее похоже на Нью-Йорк, скажем, на Лексингтон-авеню в районе Тридцатых улиц. Но Филадельфия — не Нью-Йорк, это мне еще предстояло узнать. Во-первых, Брод-стрит — единственная столь длинная улица в этом городе, и достаточно немного отойти от нее в любом направлении, чтобы вырваться из тени ее небоскребов. Всего в нескольких кварталах от Брод-стрит Филадельфия превращается в то, что она и есть на самом деле, — городок уютных зеленых кварталов. Этим, как и приверженностью колониальному стилю — неоштукатуренными кирпичными стенами, булыжными мостовыми и домами, соединенными по три, — она напоминала мне Бостон. Таким бы он стал, случись ему испытать внезапный бум тяжелой промышленности. Ведь Филли знаменита не только своими пригородами, но и промышленной продукцией: коврами и трамваями, стетсоновскими шляпами и адвокатами.

Но обо всем этом я узнал позже. А пока я был совершенно сбит с толку. Оказавшись в час пик посреди необычного города, я был способен воспринимать только самые яркие штрихи: бесконечная вереница повозок, фургонов и автомобилей; неумолчная какофония автомобильных гудков, цоканье лошадиных копыт, перезвон трамваев и скрежет тормозов; а вдобавок — вонь выхлопных газов, навоза и холодного асфальта. Я почти на голову выше большинства людей, так что моему взору предстало море шляп. Пешеходы сновали вокруг меня, проталкивались вперед и сердито оглядывались: почему я застыл посреди улицы, словно упрямый лемминг. Когда мне надоело терпеть толкотню, я попытался взять такси до гостиницы «Бельвю-Стратфорд», но ворчливый таксист объяснил мне, что отель прямо передо мной.

«Бельвю-Стратфорд» поразил меня позолоченными потолками и арками из итальянского мрамора. Именно так я представлял себе отели, в которых имеют обыкновение останавливаться члены королевских семей; здесь снимают апартаменты оперные певцы, а вот голытьба вроде меня, у кого за душой ни гроша, обходит такие места стороной, ей нечего рассчитывать здесь на радушный прием. Я еще не привык к тому, что даже самые роскошные вестибюли — это общественные места, куда вход доступен и отверженным. Впрочем, от последних меня отличал достаточно приличный вид: на мне было добротное пальто, скрывавшее мятую рубашку и гарвардский галстук. Я считал, что и в дороге человек должен выглядеть пристойно. Так что если кто обратил тогда на меня внимание, то, верно, принял за начинающего репортера или помощника адвоката, который принес бракоразводные документы какому-нибудь незадачливому постояльцу. Я надеялся, что меня примут за делового человека и не догадаются, что на самом деле я представитель «нового класса американских неудачников» (как назвал нас Уильям Джеймс) — другими словами, вечный студент. Я потоптался у горшка с фикусом, опасаясь, что грубые швейцары вот-вот вытолкают меня за дверь, подобно лейкоцитам, изгоняющим опасный вирус. Но, когда дюжина ливрейных лакеев прошла мимо меня, не обратив внимания, я собрался с духом и подошел к стойке администратора. И тут-то я узнал, что существуют более изощренные способы отвадить нежелательного посетителя.

— Извините, сэр, — поджав губы, произнес услужливый клерк, листая регистрационную книгу, — увы, я не могу найти вашей фамилии.

— Вы уверены?

Я еще раз повторил мое имя, добавив по привычке: Финч, как птица.[10] Чтобы уважить меня, администратор сделал вид, что повторно проверяет записи в книге, его палец заскользил по перечню имен. И тут я вдруг услышал, как кто-то окликнул меня с противоположного конца вестибюля.

— Финч!

Я поднял голову и увидел Флинна, он направлялся ко мне вместе с Ричардсоном и Фоксом. Все три господина выглядели прекрасно отдохнувшими и, судя по одежде, собирались провести вечер в городе. Рыжие волосы Флинна были навазелинены, и от него разило так, словно он по самую макушку окунул себя в лосьон. Пожимая ему руку (он оказался левша), я заметил, что с нее исчезло обручальное кольцо. В последний раз я видел Фокса пять месяцев назад, с тех пор он еще больше стал похож на грушу: раздался в талии (видимо, из-за пристрастия к обедам из трех блюд), а нос его стал цвета алой герани. Ричардсон замыкал триумвират; он, как всегда, держался в стороне. Отстав от остальных, он разглядывал величественный позолоченный потолок вестибюля.

— Весьма рад, молодой человек, что вы добрались в целости и сохранности, — сказал Ричардсон, зажигая сигарету.

— Увы, нет.

Я попытался поведать им о моих дорожных злоключениях.

— Прибереги свою историю до ужина, парень, — мы заказали столик у «Букбиндера».

— Столик на троих, — напомнил Фокс.

— Ну где трое, там и четверо, уж они как-нибудь это устроят, — возразил Флинн и обнял меня за плечи. — Бросай возиться со своими чемоданами и пошевеливайся.

Он оглушительно свистнул и заорал на весь вестибюль:

— Ричардсон! Хватит витать в облаках, вызовите-ка лучше такси.

— Произошло какое-то недоразумение, — попытался объяснить я. — В отеле не могут найти мою бронь.

— Как это? — Фокс изобразил удивление и направился к стойке, чтобы вступиться за меня. Он с нарочитым усердием настаивал на том, чтобы администратор еще раз хорошенько проверил записи в книге. Казалось, что двое горе-актеров разыгрывают передо мной сцену из спектакля.

— Имя этого молодого человека должно быть в брони для «Сайентифик американ».

— Увы, сэр.

— Это какая-то ошибка, — заключил Фокс. — Я совершенно уверен, что велел моему секретарю заказать четыре номера.

— Но в заявке говорится только о трех.

— И вы никак не можете поселить этого молодого человека?

— Извините, но в настоящий момент в отеле нет ни одного свободного номера. У нас живут делегаты конгресса педикюрщиков.

— Так вот почему в лифте так воняет, — съязвил Флинн.

— Ага, теперь мне ясно, кто завел разговор, который я только что услышал, — проговорил Ричардсон, проходя мимо. — Известно ли вам, господа, что у ньюйоркцев самые маленькие ступни в Америке?

— Ради всего святого, — воскликнул Флинн, посмотрев на часы, — наши крабовые котлеты уже стынут!

— Поезжайте, — сказал я им. — А я останусь и все улажу.

— Вы уверены? — спросил Фокс.

— Во всяком случае, я так устал, что мне сейчас не до еды.

— Молодец, парень, — похвалил Флинн, что есть силы стискивая мою руку. — Мы привезем вам пару дюжин устриц.

И он поспешил к такси, увлекая остальных за собой.

Я повернулся к администратору. На этот раз я решил применить иную тактику и попытался воззвать к его чувствам: как-никак мы с ним почти ровесники. Я рассказал ему, что провел в дороге почти весь день, что у меня с утра и маковой росинки во рту не было и что я только и мечтаю упасть на кровать и забыться сном. Я намекнул, что поручение «Сайентифик американ», которое привело меня в этот город, сродни тем, за какие получают Нобелевские премии, так что еще одна бессонная ночь, несомненно, негативно скажется на прогрессе медицинской науки и на всем ходе Истории Человечества и поставит под угрозу национальную безопасность. Это была блестящая речь — сам Бэрримор[11] вряд ли бы смог произнести лучше — и, судя по сочувственным звукам, доносившимся из-за стойки, она нашла отклик в сердце администратора, но, увы, мне так и не удалось разжалобить его.

Я исчерпал мои резоны, поэтому, когда администратор предложил обзвонить соседние отели и поискать мне там свободную комнату, я уступил и согласился. Пока он названивал, я растравлял себя мыслями о том, что мои коллеги наслаждаются сейчас в ресторане и, возможно, посмеиваются над моими злоключениями. Я представлял себе Фокса в нагруднике, какой повязывают, когда подают крабов, он улыбался самодовольной улыбкой, лоснившейся от масла. Это последнее видение переполнило чашу моего терпения: я перегнулся через стойку и нажал на рычаг телефона.

— Не беспокойтесь, — сказал я изумленному клерку, — пожалуй, я остановлюсь у друзей.

«У мистера и миссис Кроули», — хотел я добавить, чтобы полюбоваться на выражение его лица, но решил, что нельзя ради собственного тщеславия ставить под угрозу покой этой семьи. Поэтому я ничего больше не добавил, а подхватил чемоданы и покинул шикарный вестибюль отеля «Бельвю-Стратфорд».

В конце концов Кроули сами предложили остановиться у них — так пытался я оправдать свое дерзкое решение: появиться без предварительной договоренности на пороге их дома с чемоданами в руках. Мне непросто было пойти на это. Я был слишком щепетилен и старался не «злоупотреблять чужим гостеприимством», как говорил мой отец. Даже если хозяева на самом деле не испытывали никаких неудобств, а, напротив, одаривали меня вниманием и подарками, я все равно чувствовал себя не в своей тарелке. Полагаю, это у меня от отца. Он был независимым человеком и старался всегда платить за себя сам хотя бы потому, что в этом случае ему не надо было сетовать на тех, кто не смог или не захотел оказать ему услугу. Он был очень старомоден, мой отец.

От волнения меня даже в жар бросило. Я совсем не замечал холода, шествуя в сумерках прочь от «Бельвю-Стратфорда». Не знаю, был ли причиной вечерний морозец, моя усталость или гордость от того, что я совершил нечто мне несвойственное, но не успел я пройти и двух кварталов, как почувствовал головокружение от принятого мной решения, и ко мне постепенно стала возвращаться уверенность в себе, которую я едва не утратил за прошедший вечер. Я прошел еще квартал, моя походка сделалась легкой, я насвистывал рождественскую песенку и раскланивался с прохожими налево и направо. Молоденькая мамаша, рассматривавшая рождественскую витрину, заметила меня и мои чемоданы и поинтересовалась, что привело меня в этот город. «Я педикюрщик», — неожиданно выпалил я в ответ и пожелал ей доброй ночи.

Я пересек площадь Риттенхаус — небольшой, но уютный сквер с мощеными дорожками, отключенными фонтанами и голыми деревьями, который со всех сторон окружали роскошные дома — здесь жили представители избранного общества, — и нырнул в первую попавшуюся улочку. Вскоре я оказался в районе, который вполне можно было принять за Бэк Бей, Бикон Хилл или даже Гринвич Виллидж: мощенные кирпичом тротуары, кованые ограды и дома, выстроившиеся в ряд, словно тома в библиотеке. Улица, которую я искал — Спрюс-стрит, — судя по всему была резиденцией преуспевающих докторов, поскольку на каждом третьем парадном красовалась начищенная до блеска медная табличка. Это облегчило мои поиски, и я довольно скоро нашел нужный мне адрес: дом номер 2013 по Спрюс-стрит, частная квартира и приемная доктора медицины А. В. Кроули.

В гостиной горел свет, на окне сидела сиамская кошка и глазела на меня, раскачивая хвостом ситцевые занавески. Я позвонил в колокольчик и мысленно пожелал, чтобы не попасть в разгар семейного ужина. У одного из соседних домов я заметил мальчишку лет двенадцати, он был одет как английский школьник — шерстяные гетры и кепка. Паренек внимательно следил за мной. Я позвонил еще раз. Из глубины дома донесся лай собаки. Я услышал цокот когтей по деревянному полу и сопение пса, который нюхал воздух сквозь щель для почты. Затем послышались более тяжелые шаги, и чей-то голос на незнакомом наречии стал мягко увещевать собаку. Наконец дверь открылась, и передо мной предстал суровый слуга-азиат, который словно ребенка прижимал к груди бостонского терьера.

— Сино по кайо?

— Меня зовут Мартин Финч. Я член экспертного комитета «Сайентифик американ». Могу я увидеть доктора и миссис Кроули?

— Нет дома!

Я решил, что слуга не понял меня и принял за назойливого журналиста, и пустился в пространные объяснения, живописуя, как меня выпроводили из «Бельвю-Стратфорда». Послушав немного, дворецкий прервал меня нетерпеливым жестом.

— Да-да, — закивал он, словно уже слышал о моих злоключениях раньше, и, к моему изумлению, пригласил меня войти. — Тулой. Входите.

Я бросил последний взгляд на английского школьника, следившего за мной с другого конца улицы, и переступил порог. В передней пахло маслом, которое употребляется для жарки в филиппинской кухне: видимо, я оторвал слугу от приготовления ужина. Самих же хозяев дома не было, в этот вечер они отправились на концерт в Академию музыки.

Дворецкий закрыл дверь и опустил на пол терьера, который тут же принялся изучать отвороты моих брюк. Слуга взял у меня пальто и повесил его в гардероб в прихожей. Я стоял как истукан и чувствовал себя ужасно неловко. Филиппинец был невысок ростом, но коренаст и чем-то напоминал крепыша-терьера, на вид ему было лет пятьдесят, хотя волосы его почти не тронуло сединой. При крещении его нарекли Пасифико, но, как я узнал позже, обычно его звали просто Пайк. Забавно: имя его напоминало о пике — средневековом оружии, длинном копье, которым разили противника, и остромордой зубастой хищной рыбе.[12] Пожалуй, трудно было придумать более подходящее имя. Я ничуть не сомневался, что Пайк вполне способен в случае необходимости укусить недруга.

Впрочем, нельзя сказать, что он был негостеприимен, наоборот: едва я переступил порог, он поспешил обогреть меня и даже одарил белозубой улыбкой, когда я, отведав его жаркого — сильно перченной смеси креветок, рисовой лапши и овощей, которую он назвал «пансит луглуг», покраснел как свекла. Пайк настоял, чтобы я разделил с ним трапезу, и я вдруг почувствовал, насколько проголодался. Ужинали мы в кухне, куда обычно не приглашают гостей, но поскольку Кроули наслаждались симфонической музыкой, а у горничной был выходной, в доме номер 2031 по Спрюс-стрит меня принимали без обычных формальностей.

А это был весьма чинный дом. Пока дворецкий вел меня в кухню, я успел краем глаза заглянуть в комнаты и попытался по внешнему виду определить, что за люди здесь живут. Комната, которую поначалу я принял за гостиную, оказалась на самом деле приемной мистера Кроули. Здесь стоял низкий, довольно неудобный диван, на котором посетители ждали своей очереди, а другая дверь, в глубине, видимо, вела в кабинет. Немного дальше по коридору располагалась гостиная, она была обставлена весьма унылой мебелью, стены украшали невзрачные картины (изображавшие в основном сцены охоты, оленей и иную дичь), каминная полка была отделана египетским мрамором, и на ней красовались часы работы дрезденских мастеров, отсчитывавшие секунды до Судного дня. Я честно пытался найти хоть что-то привлекательное в картинах в коридоре, это были сельские пейзажи, изображавшие окрестности Пенсильвании, причем как раз в тот момент, когда солнце только что скрылось за тучами. Вряд ли кому пришлась бы по душе подобная живопись, разве только бедняге, пребывающему в глубокой депрессии.

Я тщетно искал в обстановке следы женского присутствия. Во всех отношениях это был дом викторианского джентльмена, сохранившийся словно медицинский экспонат, для консервации которого применили состав из равных частей высокой нравственности и строгих традиций. Мне стало немного грустно, когда я представил, что в подобных условиях живет тридцатилетняя женщина. Но потом я спохватился, что не видел другие этажи: гостиные и комнаты для шитья, кабинеты и спальни — именно там протекает жизнь хозяев дома. Обнадеживало и то, что Кроули любят домашних животных, причем столь разных по повадкам — сиамская кошка и терьер. Это свидетельствовало о добросердечии хозяев и их веселом нраве (о чем нельзя было догадаться по обстановке), а возможно, и склонности к философии, стремлении соединить инь и ян и примирить столь противоположных по характеру животных. Все эти наблюдения свидетельствовали о том, что мне не терпелось поскорее заполнить белые пятна на портрете Мины Кроули.

Отдавая должное восточному кушанью, которое напоминало жареный рулет с капустой и рубленой свининой, я попытался расспросить Пайка о его загадочных хозяевах.

— Давно вы служите у Кроули?

— Мистеру Кроули — двадцать пять лет.

— Так долго! Как же все началось?

— Испанская война, — сказал слуга, имея в виду конфликт в тропиках четвертьвековой давности — войну, которую вел Рузвельт, сражаясь на два фронта на Кубе и на Филиппинах. Я постарался разговорить Пайка, чтобы выведать его историю. Он был ранен в стычке с испанскими завоевателями и брошен в тюрьму в Кавите, где никому и в голову не приходило позаботиться о его лечении. Освобождение пришло, когда флот Дьюи разгромил испанцев в битве в Манильском заливе. Узников освободили, Пайк попал на борт «Олимпии» и был спасен — от гангрены и верной смерти — молодым американским хирургом, который смог сохранить пациенту жизнь, но не сумел сберечь ногу.

Пайк задрал штанину и показал мне протез — он был на два тона светлее, чем его смуглая кожа. Тем хирургом оказался Артур Кроули.

— После войны доктор Кроули решил остаться на флоте, — продолжал Пайк, — а мне нужна была работа, с которой я мог бы справиться и на одной ноге.

Так был заключен этот союз. Добрый десяток лет они странствовали по Тихому океану в Южном полушарии. Наконец Кроули надоела тропическая медицина, он решил вернуться в Филадельфию. И взял с собой Пайка.

Мне было интересно, как появление женщины в холостяцком доме повлияло на долголетний мужской союз, но я благоразумно удержался от этого вопроса. И все же я попытался перевести разговор на жену мистера Кроули:

— А что, мистер и миссис Кроули часто путешествуют за границей? — поинтересовался я.

Слуга покачал головой:

— Она боится.

— Иностранцев?

Пайк многозначительно пожал плечами, давая понять, что это лишь одна из фобий его хозяйки.

— И молнии, и больших собак, и пауков… — В глазах дворецкого заиграли озорные мальчишеские искорки, и он добавил: — И моей ноги.

— Твоей ноги?

— Однажды доктор Кроули велел мне поставить ее у края кровати.

— Когда?

— Во время их медового месяца, — радостно сообщил Пайк. — Вы бы слышали, как кричала миссис Кроули!

Его плечи затряслись от смеха. Я не удержался и тоже рассмеялся, хотя в глубине души посчитал шутку слишком грубой. Довольно странный способ начинать семейную жизнь.

— Вот уж не думал, что миссис Кроули такая пугливая, — заметил я. — Я-то подумал, что женщина, которая отваживается разговаривать с мертвыми, не знает страха.

При этих словах по лицу филиппинца пробежала тень. Я понял, что зашел слишком далеко. Лицо слуги словно окаменело: видно было, что он раскаивается, что смеялся над своей хозяйкой, и сердится на меня за то, что я подзадоривал его.

— Миссис Кроули букал са луб, — сказал он настороженно. — Она христианка.

— Конечно, — кивнул я. — А как же иначе?

Воцарившееся молчание стало непереносимым, я посмотрел на часы, подавил зевок и спросил:

— Когда, ты сказал, вернутся хозяева?

— Поздно.

Пайк с усилием поднялся; я понял, что мне вряд ли предложат кофе. Слуга собрал остатки ужина в собачью миску, а затем принялся мыть посуду.

— Надеюсь, что не засну и дождусь их возвращения, — произнес я, желая поскорее убраться с кухни. — Пойду, пожалуй, почитаю.

Пайк сказал, что библиотека Артура Кроули находится на третьем этаже, и вызывался проводить меня, как только закончит мыть посуду. Но я заверил его, что сам найду дорогу, поблагодарил за то, что он разделил со мной ужин и поспешил удалиться.

Библиотеку я отыскал без труда. Она выглядела такой же строгой, как и все прочие комнаты в доме, хотя здесь нарочитая простота производила иное впечатление: если гостиная казалась неприветливой, то в библиотеке полки орехового дерева, восточные ковры и глубокие тени, наоборот, вызывали приятные чувства. Я обошел комнату, машинально читая названия книг, тисненные золотом на красивых кожаных переплетах. Собрание было весьма эклектичным: книги по медицине стояли вперемежку с трудами по метафизике и эротическими творениями Анонимуса («Мое оружие натирало вход в ее лоно… а указательный палец правой руки проник в ее разгоряченный фундамент»), издаваемой благодаря стараниям издательства «Олимпия». Две полки были посвящены интересам миссис Кроули — здесь стояли популярные романы и всяческие руководства вроде «Как со вкусом обставить дом» Люси Аббот Троп или «Естественная философия любви» Реми де Гурмон. Вряд ли я мог найти среди них что-то интересное для себя, а потому взял наугад один из медицинских справочников, соблазнившись названием «Иллюстрированная анатомия женщины», но, заглянув внутрь, обнаружил, что все рисунки выполнены с трупов. Запах переплета ударил мне в нос, и мне показалось, что от него разит формалином. Я поторопился захлопнуть книгу, поставил ее на место и решил выбрать нечто более безопасное и не чреватое ночными кошмарами. Мой выбор остановился на печально знаменитом голубом томике «Улисса», который был издан год назад парижским книготорговцем в обход лицемерных французских законов. Я поворошил угли в камине и устроился в кожаном кресле. Мне уже случалось читать рассказы Джойса, но его более пространная и увлекательная проза была мне не знакома. И все же, как и большинство скандально известных книг, эта соблазняла ограничиться чтением лишь самых фривольных отрывков, которые Артур Кроули, увы, не позаботился выделить. Я изо всех сил старался отогнать сон, чтобы дождаться возвращения хозяев, но то и дело клевал носом. Очнувшись очередной раз от дремы, я обнаружил, что рядом со мной у камина расположился пес, но тут мои веки снова отяжелели и окончательно сомкнулись.

Обычно я сплю очень чутко, особенно в незнакомой обстановке; возможно, когда поздно вечером вернулись Кроули, я пребывал в полудреме и вплел их возвращение в мой сон. Увы, я не могу с полной определенностью судить, что происходило на самом деле: мне слышались приглушенные голоса, доносившиеся снизу, звуки тихих шагов, поднимающихся по лестнице, странные серые лица заглядывали в комнату и смотрели на меня словно заботливые родители…

А позже мне приснились другие звуки: в тишине уснувшего дома, когда дедушкины часы прекратили отбивать неизвестный час, мне послышались приглушенные женские — или мужские? — крики; короткие, все убыстрявшиеся всхлипы с каждой секундой становились все настойчивее, а затем, достигнув пика, стали постепенно стихать, пока совсем не смолкли спустя, как мне показалось, целую вечность, и в доме воцарилась тишина.

5

Утром я встретился с хозяевами.

— Мистер Финч! — воскликнула Мина Кроули, вставая из-за стола. Несмотря на то что супруги поздно вернулись с концерта, они встали с петухами и уже заканчивали завтракать, когда я только спустился вниз, разбитый и смущенный после ночи, проведенной в кресле в библиотеке.

Но стоило мне увидеть Мину Кроули, как я и думать забыл о затекшей шее. Не знаю, кого я ожидал увидеть — возможно, невзрачную серенькую церковную мышку в строгом платье. Но Мину Кроули нельзя было назвать невзрачной; это была одна из прелестнейших женщин, каких мне посчастливилось видеть. Впрочем, по меркам того времени, когда предпочтение отдавалось узким бедрам и неразвитой груди и в моде был тип девушки-подростка, помешанной на танцах и занятиях спортом, миссис Кроули вряд ли бы сочли красавицей. Хотя кое-кто и назвал бы ее хорошенькой, как принято выражаться в чопорном кругу учительниц воскресных школ и старых дев. И все же в неярком облике Мины было нечто такое, что одновременно и притягивало взгляд, и заставляло меня отводить глаза в сторону. Одета она была просто, на ней было платье для чая из голубой саржи с кружевным воротничком и легкой вышивкой на манжетах. Не по моде длинные каштановые волосы были отброшены назад и заколоты черепаховым гребнем. Черты ее лица казались открытыми и приветливыми, словно на рисунке пастелью, выполненном в солнечный день в парижском парке студентом-живописцем, который особое внимание уделил глазам, добавив изящные линии в уголках, чтобы передать любопытный и чуть насмешливый взгляд, и чуть смазал кончиком пальца зрачок, чтобы подчеркнуть мягкость и доброжелательность.

— Мистер Финч! — повторила хозяйка приветливо, беря обе мои руки. — Мы с Артуром так рады, что вы согласились быть нашим гостем!

Пожимая вслед за женой мою руку, Кроули добавил:

— Надеюсь, что следующей ночью вы позволите нам предложить вам постель поудобнее.

Если Мина Кроули напоминала мне рисунок пастелью, то Артуру больше бы подошел уголь: он словно весь состоял из острых углов, отбрасывавших густые тени. Глаза доктора были похожи на темные пятна, и, хотя он наверняка брился всего час назад, щетина уже проступила у него на подбородке. Кроули был красив особой аскетичной красотой — высокий и прямой, как сложенный зонт. Как многие стройные мужчины, он носил двубортный пиджак, чтобы казаться солиднее. С годами волосы, которые он носил разглаженными на прямой пробор, не поредели и были такими черными и блестящими, что казались налакированными. Вообще-то я стараюсь сторониться преуспевающих господ, но, несмотря на то что Артур Кроули был человеком состоятельным, обладал приятной наружностью и очаровательной женой в придачу, я почувствовал к нему скорее симпатию, чем отчуждение. Полагаю, этому помог легкий юмор, с каким он приветствовал меня, одарив, как и его жена, радушной улыбкой. Это помогло мне развеять первоначальное впечатление от строгой обстановки докторской квартиры: возможно, смех здесь звучал чаще, чем мне показалось с первого взгляда.

— Мне не хотелось проявить бесцеремонность и сразу завалиться в кровать, — попытался я объяснить, почему провел ночь в библиотеке. — Я хотел дождаться вашего возвращения, но, увы, усталость сморила меня.

— И очень хорошо, — подхватила Мина Кроули, дружески похлопав меня по руке. — Только подумать, какой дальней была ваша дорога! Вы так сладко спали в кресле, что мы побоялись тревожить вас.

— Хотя я хотел сначала попросить Пайка взвалить вас на плечо и отнести в постель, — признался Артур Кроули.

— Прекрати, Артур! Ты бы этого не сделал, — запротестовала его жена.

— Она права, — согласился Кроули. — У этого старого вьючного мула уже силы не те. Больше семи стоунов[13] ему не поднять, а в вас сколько?

Он придирчиво оглядел меня, словно определяя мой вес.

— Пожалуй, все десять, так?

— Некоторые говорят, что почти сто пятьдесят фунтов.

— Вот-вот, почти одиннадцать, — кивнул Кроули.

— Не так-то это и много, — заметила Мина, провожая меня к столу. — Пойдемте. Вы наверняка проголодались. Скажите миссис Грайс, что ей для вас приготовить.

Она подозвала жестом стоявшую у двери в кухню бесформенную женщину в переднике и полосатом платье.

— Просто кофе, благодарю вас.

— У нас с вами одинаковый вкус, — объявил Кроули.

Я заметил среди использованной посуды подставку с его нетронутым вареным яйцом. Мина строго посмотрела на мужа.

— Милый, мне так хочется, чтобы ты съел хоть что-нибудь. Если ты отказываешься сделать это ради меня, так подумай о своих пациентах. Ты же не хочешь, чтобы у тебя дрожали руки!

— Ни в коем случае, — отвечал Кроули, озорно мне подмигивая. — Того гляди, еще удалю кому лишний яичник.

— Ах, Артур!

Кроули явно забавляло возмущение жены. Он подошел к ней сзади и поцеловал в щеку. Мина не преминула воспользоваться ситуацией и запихнула кусочек тоста мужу в рот, тот покорно проглотил и сказал:

— Я постараюсь вернуться пораньше, дорогая. Сегодня — никаких операций после четырех. — И добавил, обернувшись ко мне: — Надеюсь, у вас крепкие нервы, мистер Финч? Сегодня вечером членам вашего комитета предстоит увидеть такое, отчего волосы могут встать дыбом.

— Пожалуйста, зовите меня просто Мартин, — попросил я. — Смею вас заверить, мы с нетерпением ждем этого сеанса.

Услышав мой ответ, Кроули кивнул, пожелал нам хорошо провести день и откланялся. Мина Кроули улыбнулась мне, и я почувствовал, что краснею. После ухода мужа меня еще сильнее стало волновать присутствие этой женщины. Миссис Грайс вернулась с кухни со свежезаваренным кофе, вареным яйцом и несколькими ломтиками того, что хозяйка назвала скрэпл[14] («Вдруг вы передумаете»). Терьер и сиамская кошка пришли с кухни вслед за миссис Грайс.

Мина Кроули усадила пса на колени и стала потчевать хлебными корками.

— Артур говорит, что я их порчу, — сказала она мне, словно извиняясь.

— Право, не знаю, почему он так решил, — ответил я, сам удивляясь игривым ноткам в собственном голосе. Когда мы успели с ней так сдружиться?

— Я знаю, глупо называть их моими детьми, — проговорила Мина и потерлась щекой о собачью шерсть, — но они для меня и в самом деле как дети.

Сиамская кошка терлась у моих ног, легонько толкая меня головой в голень, с той откровенной сексуальностью, которая всегда смущала меня в общении с кошками.

— Как вам удалось добиться того, что они так дружно живут вместе? — спросил я, втайне надеясь, что Мина не заметит, как я отпихиваю ногой одного из ее питомцев.

— О, это просто, ведь они выросли вместе. Они просто не догадываются, что им положено ненавидеть друг друга.

— В детстве я думал, что кошки — это дамы, а собаки — мужчины, поэтому они и ссорятся, — признался я.

Мина посмотрела на меня с интересом, это ободрило меня, и я добавил:

— Хотя, возможно, я просто сравнивал их с моими родителями.

Я сразу же пожалел, что слишком разоткровенничался, но улыбка Мины развеяла мои опасения. Во всяком случае, ее больше заинтересовала первая часть моего признания.

— Ну и пары из них получились бы! — рассмеялась она. — Представьте, какие у них рождались бы детишки!

Я покраснел, но, преодолев смущение, произнес:

— Белки.

— Конечно! — подхватила она. — Ведь они карабкаются по деревьям…

— …и гоняются за птицами…

— …и охотно станут рыться в мусоре, если им позволить! — воскликнула она радостно. Терьер лизнул хозяйку, и она спустила его на пол. Кошка, мяукая, подошла к собаке и ткнула своей остренькой мордочкой в его мокрый курносый нос.

— Как вы думаете, они чуют их? — спросил я, кивнув на животных. — Я имею в виду духов.

Мина Кроули посмотрела на меня.

— Забавно, что вы спрашиваете.

— Я спрашиваю из-за моего отца. Он верил, что его спаниель видел призрак моей матери: пес каждую ночь выл на шкаф, в котором висело ее подвенечное платье.

Мина в задумчивости положила ладонь мне на руку.

— Прискорбно слышать, что ваша матушка больше не с вами.

— Благодарю вас, — отозвался я и по привычке произнес: — Она умерла уже очень давно. Стыдно признаться, но порой я не могу вспомнить, как она выглядела.

— Наверное, ваш батюшка находил утешение в мысли о том, что дух покойной жены витает где-то рядом.

— Полагаю, ему было бы приятнее знать, что она находится в месте получше, чем наш старый кедровый гардероб.

Я слегка приукрасил действительность: на самом деле это был прогнивший сосновый шифоньер.

— А вы как думаете, почему выл ваш спаниель?

— Возможно, чуял белок на карнизе.

Мина с притворным осуждением посмотрела на меня.

— Похоже, белки — ваше излюбленное оправдание для всего на свете, мистер Финч.

— Мартин.

Она одарила меня улыбкой.

— Хотите, я велю Пайку показать вам наш чердак и комнату, где состоится сегодняшний сеанс.

— Что ж, если вы не против, — отозвался я, радуясь тому, что она сама об этом заговорила, — я и впрямь хотел бы осмотреть дом нынче после обеда. Мы никогда прежде не проводили сеансов в обычном помещении. А наши читатели ждут от нас чистоты эксперимента и беспристрастности суждений.

— Ах, конечно, Мартин, — согласилась миссис Кроули. Странно, но мне было приятно услышать, что она назвала меня по имени.

Миссис Кроули сдержала свое обещание и, уезжая, велела дворецкому показать мне все комнаты, какие я захотел бы осмотреть. Она отправилась на такси по делам, которые в том числе включали передачу коробки со старой одеждой в приют для безработных и посещение церкви Святого Патрика, находившейся неподалеку от площади. Она собиралась поставить там свечу за пенни — ритуал, который неизменно совершала перед каждым сеансом.

Пайк, следовавший за мной по пятам из комнаты в комнату, прихрамывал на изувеченную ногу, он был хмур и подозрителен, но я старался не обращать на это внимания и сосредоточился на своих задачах. Это оказалось непросто, поскольку я не знал, что искать, какие свидетельства обмана — приспособления для создания театральной иллюзии, фальшивые стены и секретные панели, что-то в этом роде. Но разве можно поймать с поличным иллюзиониста, прежде чем увидишь его (ее) в действии? И все же я провел тщательный осмотр и мог с чистой совестью доложить Маклафлину, что, наслаждаясь гостеприимством Кроули, я не забывал и о деле.

Мы начали осмотр с чердака и постепенно добрались до подвала. На это малоприятное путешествие ушла вся первая половина дня. Когда мы закончили, волосы мои были все в паутине, но я, как и прежде, не представлял, что ищу. Чердак был завален экзотическим скарбом, напоминавшим о десятилетнем плавании Артура Кроули по Тихому океану — от Южных морей до Восточного побережья. Здесь были расписные ширмы, роскошные ковры и разнообразные творения мастеров — скульптуры из камня и батик, плетеные корзины и ткани всех возможных расцветок. Странно, что этим сокровищам не нашлось места на нижних этажах, они наверняка украсили бы унылую обстановку. Удушливой атмосфере англиканской чопорности, царившей в этом доме, так не хватало свежего дыхания, занесенного с языческих островов.

Осмотрев чердак, мы с Пайком спустились этажом ниже. Здесь располагались комнаты, в которых жил он и вдовствующая миссис Грайс: спальни, гостиная, ванная и кухонька. Всюду царила образцовая чистота, даже при ярком солнечном свете, заливавшем комнаты, невозможно было обнаружить никаких следов пыли. Как часто случается в старинных домах, именно комнаты слуг оказались самыми солнечными, к тому же из них открывался великолепный вид — бесконечная tableau vivant,[15] состоящая из крыш и печных труб, голубей и синего неба. Но под подозрительным взглядом Пайка мне было неловко слишком пристально разглядывать его жилище. Я ограничился беглым осмотром и заявил, что готов перейти к следующему этажу.

На третьем и втором этажах находились жилые комнаты хозяев. Я потратил добрых четверть часа на осмотр комнаты в конце третьего этажа, где Мина Кроули обычно проводила свои сеансы. Кроме стола и стульев, в ней не было никакой другой мебели, полы были не застелены, а окна без занавесок выходили на тихую улочку и смотрели на кирпичную стену соседнего дома. Если бы не скудное освещение, эта уютная комната вполне могла служить молодым родителям детской. Это наблюдение заставило меня задуматься: отчего у Кроули нет детей? Возможно, решил я, Артур Кроули счел себя слишком старым для отцовства. Но разве это причина, чтобы лишить жену радости материнства? Или виной всему какие-то медицинские проблемы; не в первый раз судьба шутит с людьми свои злые шутки, сводя вместе гинеколога и бесплодную жену.

Второй этаж подсказал третью причину: оказалось, что супруги спят в раздельных спальнях. Хотя вряд ли это обстоятельство могло служить объяснением их бездетности, так что я не придал ему особого значения. Я был не столь наивен, чтобы поверить, будто узенький коридор способен служить препятствием для мужчины, желающего наведаться к своей жене. Господи, да будь я женат на Мине Кроули, мне бы и целый континент не был помехой! А что если мне случится застать их на пути друг к другу: ведь гостевая комната выходит в этот же коридор? Тут я вспомнил странные звуки, которые померещились мне прошлой ночью, — как знать, может, это тоже довод в мою пользу. Экскурсия по второму этажу закончилась в туалетной комнате Мины. Святая святых хозяйки была выложена итальянской плиткой и хранила по паре флаконов всевозможных сортов ночного крема, пудру, щеточку для бровей, пинцет, губную помаду и тушь для ресниц. Я заметил флакон с персидскими маслами, а рядом странную баночку с этикеткой «Отбеливающий крем Золотой Павлин»; надпись на баночке обещала, что данное средство способно за три дня сделать кожу на четыре тона светлее. Мне стало не по себе, словно я вторгся в чужую жизнь. Я поспешил поставить крем на полочку и осторожно покинул комнату.

Внизу я попросил Пайка показать мне единственную комнату, в которой я еще не бывал, — медицинский кабинет Кроули. За небольшой приемной располагалось ничем не примечательное помещение для осмотра пациентов. Моему взору предстали гинекологическое кресло для осмотра и проведения простейших процедур, стеклянный шкаф, содержавший устрашающего вида инструменты (расширители и тому подобное), широкий стол орехового дерева — алтарь, с которого Кроули, словно священнослужитель, возвещал пациентам результаты осмотра. Если бы не отдельные уступки современным антисептическим требованиям — умывальник, емкость с иодидом ртути, лоток с использованными инструментами, ожидавшими отправки на местную станцию стерилизации, — помещение ничем бы не отличалось от врачебных кабинетов пятидесятых годов прошлого века. Я бы ничуть не удивился, узнав, что Кроули все еще хранит в каком-нибудь потайном закрытом ящике электрический вибратор и использует его в терапевтических целях как испытанное средство для успокоения «истеричных» пациенток.

Я завершил мой осмотр посещением подвала. Но среди ящиков с углем, паровых котлов, садового инвентаря, дамских и мужских велосипедов я… так ничего и не обнаружил. Даже бутылки контрабандного джина. А посему я поднялся наверх, довольный тем, что, судя по всему, дом не скрывал никаких секретов: ни потайных дверей, ни тайных ходов. Какие бы скелеты ни прятали Мина и Артур Кроули в своем шкафу, к моему приезду их явно позаботились извлечь и переправить в другое место.

Я подробно доложил обо всем Маклафлину, позвонив ему из аптеки на углу, чтобы наш разговор случайно не услышали. Профессор как раз собирался на прием к очередному специалисту и мог уделить мне всего несколько минут. Мы обсудили предстоящий сеанс, он согласился со мной, что к сегодняшнему эксперименту невозможно подготовить систему контроля, поскольку пока не ясно, что именно Мина Кроули собирается нам показать. Маклафлин дал мне два совета, как предотвратить нежелательное вмешательство сообщников: во-первых, мне следовало потребовать, чтобы слугам дали выходной на этот вечер, а во-вторых, настоять на том, чтобы все двери в доме были опечатаны восковыми печатями с отпечатком моего большого пальца. Я согласился на обе эти профилактические меры и пообещал позвонить снова рано утром.

Я повесил трубку и вдруг почувствовал тяжесть в груди. Аптекарь, заметив, что мне нехорошо, решил, что это изжога, и предложил мне содовой воды со сливками и колотый лед. Но я попросил у него бромо-зельцер. Приверженец старых проверенных методов, он был явно разочарован, но все же порылся под цинковой стойкой и нашел то, что я просил. Я заплатил за телефонный разговор и за лекарство и поспешил вернуться назад, в двадцатый век.

Несмотря на бромо-зельцер, желудок мой целый день давал о себе знать, так что пришлось отказаться от чая, который приготовила для меня миссис Грайс. Я стал опасаться, что не смогу отдать должное изысканному ужину, который она готовила в честь прибытия членов экспертного комитета «Сайентифик американ». Но больше всего меня пугало то, что я окажусь не в состоянии присутствовать на сеансе. Позже я догадался, что боли мои были вызваны чрезмерным волнением, отягченным изрядной долей вины. Я говорю «вины», поскольку, сам того не желая, сразу проникся симпатией к Артуру и Мине Кроули. Эти добрые люди открыли мне двери своего дома и одарили доверием, мне же предстояло сделать все возможное, чтобы уличить их в обмане. Я лежал одетый на кровати, постанывал и не понимал, что мои страдания вызваны психосоматическими причинами. Наоборот — я был убежден, что отравился.

В конце концов часа в четыре я решил, что прогулка поможет мне прояснить голову и успокоить желудок. Я взял перчатки и пальто и спустился вниз. Я подумал, что Пайк обрадуется, если я освобожу его на один вечер от необходимости выгуливать собаку. Дворецкий весьма подозрительно выслушал мое предложение, но все-таки уступил и протянул мне поводок.

Весь следующий час терьер проводил для меня ознакомительную прогулку по окрестностям — от дерева до дерева, не пропуская ни одного мусорного контейнера или пожарного гидранта, даже птичьего помета! Если же не попадалось ничего достойного его отметки, то он просто присаживался и выдавливал пару капель посреди мощеного тротуара. Стоит ли удивляться, что, когда мы наконец вернулись на Спрюс-стрит, мне самому необходимо было срочно освободить мочевой пузырь. Но голова моя, увы, так и не прояснилась, а рези в желудке только усилились.

Когда мы с псом свернули на Спрюс-стрит, я заметил какую-то фигуру у дома номер 2013 и поначалу решил, что это бродяга пришел к кухонной двери попрошайничать. Но это оказался худой и изможденный мужчина с болезненно желтым цветом лица и горящими глазами, в грязной, словно у трубочиста, одежде.

— Привет.

Поводок натянулся в моей руке: терьер тоже заметил незнакомца. Услышав меня, человек поспешно нырнул в тень, а пес принялся лаять и рваться с поводка. Маленький стервец оказался на удивление сильным и буквально тащил меня за собой.

Солнце уже садилось, и улица погружалась в глубокую тень. Хотя вид хилого нищего не вызывал опасений, я вовсе не торопился повстречаться с ним в темноте. Я попытался удержать терьера и снова окликнул незнакомца. Наверное, так же ведет себя человек, когда попадает в лесную чащу, где водятся медведи. Он тоже старается сделать побольше шума, чтобы спугнуть зверя. В дальнем конце улицы внезапно упал мусорный бак, вскоре пес угомонился. Кем бы ни был этот мужчина и какие бы причины ни привели его на эту улицу — теперь его и след простыл.

Пока терьер в последний раз метил угол дома, я задрал голову вверх и увидел окно на третьем этаже. Это было окно той самой комнаты, в которой должен был состояться сеанс. Я разглядел под окном небольшой выступ, который не заметил прежде, когда осматривал дом. Снизу мне трудно было судить, достаточно ли он широк, чтобы на нем мог устоять человек. Надо это будет проверить, решил я, но вовсе не собирался вылезать из окна, поскольку слишком боялся высоты. На самом деле ширина выступа не имела большого значения, ведь взлететь туда с земли мог разве что человек-муха.

Терьер опустил лапу и несколько раз поскреб землю, словно цыпленок. Я потянул поводок и поспешил войти в дом, пока пес снова не увлек меня за собой.

— Господи, Финч! — воскликнул Ричардсон, едва переступив в тот вечер порог дома Кроули. — Да вы похожи на вареную сову! Что вы пили?

Мы собрались в гостиной и ждали прибытия хозяев. Я только что отказался от предложенного Пайком шерри.

— Я ничего не пил.

— Надеюсь, что нет, — проворчал Фокс, разыгрывая из себя строгого учителя. — Полагаю, мне нет нужды напоминать вам, что вы представляете здесь профессора Маклафлина и Гарвардский университет.

— Вам действительно нет нужды напоминать мне об этом, — огрызнулся я и понял: чтобы положить конец домыслам, мне придется скрепя сердце признаться в собственной слабости. Понизив голос, я прошептал: — Видимо, я съел что-то за завтраком. Возможно, это были скрэплы.

— Черт, надо было меня спросить! — рассмеялся Флинн. — Разве вы не знаете, из чего их здесь, в Пенсильвании, готовят?

— Из чего?

— Да рубят всю свинью без разбору, от копыт до пятачка, — один визг только и остается.

Как раз в этот момент Пайк принес канапе и, услышав эту фразу, мрачно зыркнул в мою сторону. Ну вот, подумал я, теперь он расскажет миссис Грайс, что я жаловался на ее стряпню. Если так и дальше пойдет, я настрою против себя всех домашних.

— Добрый вечер, джентльмены, — раздался голос, и все устремили взоры на Артура и Мину Кроули, вошедших в комнату. На Мине было расшитое бисером шелковое платье цвета шампанского. Гребень в тон платью поддерживал замысловатый шиньон. Хозяин дома был в вечернем костюме и походил на дипломата эдвардианских времен,[16] этот образ усиливали белые перчатки и трость с серебряным набалдашником. После взаимных представлений мы перешли в столовую. Мне было приятно видеть, что Мина произвела на всех такое же впечатление, как и на меня этим утром. Фокс сделался галантным и сдержанным, Ричардсон из кожи вон лез, поддакивая любой ее фразе, а Флинн пожирал ее взглядом, исполненным откровенной животной страсти. Меня так и подмывало пнуть его как следует под столом.

Артур Кроули, казалось, привык, что мужчины восхищаются его женой, пожалуй, ему это даже нравилось. Когда Пайк внес первую перемену блюд — хрустящие пирожки с зобной железой теленка, а затем холодный суп, называемый vichyssoise,[17] который, как гласило меню, являлся созданием шеф-повара отеля «Риц-Карлтон» в Нью-Йорке, Кроули попросил жену рассказать нам о том, как она впервые обнаружила у себя психические способности. Само собой, мы внимали каждому ее слову.

— Я встаю с петухами, — начала Мина. — У меня всегда столько важных дел.

— Конечно, — кивнул Ричардсон, а Фокс добавил:

— В этом нет сомнения.

— На самом деле спиритизмом всегда интересовался мой муж… — продолжала она.

— К большому неодобрению моих коллег-медиков, — вставил Кроули.

Мина сочувственно посмотрела на своего мужа.

— Бедный Артур, ему приходится выслушивать всякие глупости.

— Ну, большинство из них говорится от чистого сердца, — заметил Кроули, махнув рукой. — Я упомянул об этом только затем, чтобы показать: образованные люди зачастую страдают отсутствием воображения. Пожалуйста, продолжай свой рассказ, дорогая.

— И вот, как-то на Рождество к нам приехали моя кузина с мужем. Мы решили шутки ради попробовать устроить спиритический сеанс. И Артур велел Пайку смастерить стол Кроуфорда…

— Это такой специальный стол, который сделан без гвоздей и винтов, — пояснил Кроули.

— Мы провели наш первый сеанс в комнате на третьем этаже. Сегодня мы соберемся там же, — объяснила Мина. — Вряд ли мы ожидали чего-то большего, чем несколько толчков да парочка странных звуков. Но, едва мы выключили свет и соединили руки, нам пришлось испытать не просто дрожание…

В комнате воцарилось молчание, я заметил, что был не единственным, кто и думать забыл о супе.

— Стол начал дрожать почти сразу же, словно неподалеку прошел поезд. Дрожание стало таким сильным, что крышка стола стала биться о наши колени. Я испугалась и потребовала, чтобы Артур включил свет. Но стол не унимался, а когда муж моей кузины попробовал выбежать из комнаты, он кинулся вдогонку, как злой пес…

— И гнался за ним до самых дверей, — подхватил Кроули, — а потом дальше по коридору. Бедняге пришлось вскочить на кровать, чтобы спастись от него!

Супруги Кроули обменялись улыбками, словно вспомнили какую-то только им известную шутку. Мина поспешила объяснить нам:

— Простите нас: мы не очень-то жалуем этого родственника.

Пайк унес суповые тарелки и начал подавать рыбу. Это, как я узнал из рукописного меню, была sole meunière с pommes Parisiennes.[18] Я старался не думать о том, как мой больной желудок вынесет еще три перемены блюд, которые были указаны в меню.

— И на этом все закончилось?

— В тот вечер — да, — кивнула Мина. — Но это было только начало. Эта удивительная перемена озарила наш союз… и принесла нам столько новых друзей.

На глаза ей навернулись слезы, она подняла бокал, желая выпить за здоровье гостей.

Мы тоже выпили и, как могли, постарались справиться с рыбой. Затем наши бокалы снова наполнили, а грязные тарелки убрали и принесли новое блюдо — riz de veau и farcie[19] из кабачков. Кроули пустился описывать эксперименты, которые они с Миной и гостившей у них супружеской парой провели за неделю между Рождеством и Новым годом: каждую ночь кто-то из них оставался вне круга, пока таким образом они не определили, что именно Мина вызывала паранормальные явления.

— Артур называет меня своим маленьким психическим маяком, — сообщила Мина тоном ребенка, который силится вспомнить стишок, чтобы прочесть его перед гостями, — маяком, который освещает иной мир, словно…

Она обернулась к своему мужу, ища поддержки, и Кроули продолжил описание:

— …словно огонек, светящийся в огромном темном океане, который ожидает нас всех по ту сторону жизни.

Это было весьма впечатляющее сравнение, у меня даже мурашки побежали по коже. Образ, представленный Кроули, — мрачный океан мертвых — преследовал меня на протяжении всего ужина и, судя по тому, как притихли мои коллеги, я не был одинок в моем смятении.

После кекса и персиков в желе ужин наконец завершился. Мы встали из-за стола и перешли в гостиную пить кофе и бренди. Мина попросила у нас извинить ее и отправилась наверх переодеться в более подходящую для сеанса одежду. Я отвел Кроули в сторону и попросил, чтобы он отослал на вечер Пайка и миссис Грайс: пусть-де сходят в кино, когда уберут посуду. Он удивленно вскинул брови, но не стал спорить и отправился в кухню объявить слугам о нашем решении. Немного погодя я увидел, как те покидали дом в пальто и шапках, и сам закрыл за ними дверь на ключ.

— Не мог бы кто-то из вас помочь мне? — попросил я.

Вызвался Флинн, а все остальные собрались вокруг посмотреть, что я задумал. Я дал Флинну свечу, которую купил по совету Маклафлина. Мы зажгли ее, и я собрал капли расплавленного воска в мой носовой платок. Пока воск не застыл, я сделал из него кружок размером в полдоллара и залепил им щель между краем передней двери и косяком. Я торопился: важно было, чтобы восковая печать не затвердела и отпечаток моего большого пальца проступил четко.

— Готово, — сказал я и знаком пригласил Флинна следовать за мной, чтобы проделать то же самое с дверями в кухню и в подвал, а также с большей частью окон. Мне потребовалось полчаса, чтобы опечатать все возможные входы в дом. Когда мы наконец вернулись из подвала, я услышал голос Мины, возвещавшей, что она готова присоединиться к нам в верхней комнате.

— Приступим, джентльмены? — пригласил Кроули, вернувшись из своего медицинского кабинета с черным докторским саквояжем. Он знаком пригласил нас следовать за ним, и мы двинулись гуськом. Странная это была процессия: пять едва знакомых друг с другом мужчин шествовали единым строем. Я шел в арьергарде, и сердце мое падало при каждом шаге по скрипучим ступенькам.

Мы поднялись на третий этаж и вошли в маленькую комнату, которую я про себя называл детской. Мина уже ждала нас. Она переоделась для сеанса в свободную многослойную тунику, верхние слои которой были из прозрачной материи. На ногах ее были тряпичные тапочки. В подобных нарядах выступают ныне исполнители современных танцев, эта ассоциация добавляла нежелательный налет богемности нашему и без того весьма сомнительному собранию.

Посреди стола стояла керосиновая лампа, отбрасывавшая мерцающий свет, отчего небольшая комната казалась еще меньше. Окна были занавешены тяжелыми муслиновыми занавесками, чтобы случайный луч света, проникнув сквозь щель, не спугнул духов. Пожалуй, это было лишней перестраховкой: окно выходило в темный переулок, куда не проникал свет уличных фонарей, а зимние облака надежно прятали луну. Кроме лампы на столе была еще шляпная коробка со всякими вещицами: там было кольцо из плотной резины, гавайская гитара, короткая палочка, кукольная головка — все предметы были выкрашены святящейся краской, чтобы их можно было различить в темноте. Мина предложила нам осмотреть свой инвентарь, а пока мы этим занимались, Кроули отошли в угол, где стоял граммофон, и открыли крышку. Это был дорогой аппарат в корпусе из полированного вишневого дерева. Краем глаза я наблюдал за тем, как Артур Кроули заменил старую стальную иглу на новую, затем вынул пластинку из конверта и, держа за края, проверил, нет ли на ней пыли. Он проделал это с такой тщательностью, что мне вдруг показалось, будто я смотрю представление, основанное на строгом ритуале, подобно японской чайной церемонии.

В конце концов Кроули обернулся к жене и спросил:

— Ты готова, дорогая?

— Да, — произнесла Мина задумчиво и пригласила нас занять места за столом. Не без тайного тщеславия я обнаружил, что супруги решили посадить меня между ними. Когда все расселись, Кроули открыл свой черный чемоданчик и приготовил инъекцию для жены.

— Что за лекарство вы ей вводите? — поинтересовался я.

— Оно называется «Чуткий сон». Это инъекция, которую применяют для обезболивания родов, — объяснил Кроули, одной рукой держа руку жены, а другой нащупывая вену. Веки женщины дрогнули, когда она почувствовала укол иглы, но я затруднился бы сказать — от боли или облегчения. — Это смесь экстракта белены, так называемого скополамина, и…

— Морфия! — подсказал неожиданно Фокс, мы все посмотрели на него, и он пояснил: — Моей жене делали подобный укол, когда она рожала нашу младшую дочь. Она по сей день утверждает, что ничегошеньки не помнит.

— Верно, — подтвердил Кроули, извлек иглу и убрал шприц в чемоданчик. Он помассировал руку жены, чтобы лекарство побыстрее всосалось в кровь, движения его были одновременно и нежными, и профессиональными. — К сожалению, это средство нынче не в моде. Я ввожу его Мине в минимальной дозе перед сеансами, чтобы уменьшить ее страдания.

— А что, ей приходится испытывать страдания? — спросил я.

— Лишь иногда, — ответил он, но не стал ничего пояснять.

Убедившись, что лекарство начало действовать, Кроули поднялся, чтобы завести граммофон, а потом, прежде чем заиграла пластинка, поспешил вернуться в наш круг.

Мы услышали начальные такты «Да! У нас нет бананов!» — глупенькой песенки, которую частенько исполняют на танцульках. Не иначе ее сочинили специально, чтобы действовать мне на нервы. Очевидно, Кроули заметил мое недовольство, потому что, наклонившись к моему уху, прошептал:

— Мы пытались подобрать более задушевные мелодии, но эта песенка лучше всего влияет на спиритические способности Мины.

— Ш-ш-ш, — неосознанно пробормотала его жена. Глаза ее были теперь закрыты, очевидно, она погружалась в состояние легкого транса.

Внезапно я почувствовал, что словно выхожу из своего тела, и все происходившее предстало мне столь же ясно, словно на диораме в музее естественной истории: Мина слегка раскачивалась на стуле, пять взрослых мужчин сидели, держась за руки, а граммофон наяривал пошлую песенку — трудно представить более абсурдную картину. Я почувствовал, как лицо мое заливает краска стыда, мне было неловко за моих хозяев и за готовое верить любым россказням человечество.

Но, оглядев собравшихся за столом, я понял, что никто из них не разделяет моих чувств. Все внимательно следили за Миной Кроули, лица экспертов были серьезны, как у людей, собравшихся в анатомическом театре. Когда песенка закончилась, в комнате воцарилась абсолютная тишина, так что было слышно дыхание Мины. Она перестала раскачиваться и, похоже, достигла внутренней сосредоточенности.

Кроули выпустил мою руку и потушил лампу. Комната погрузилась в темноту. Я вдруг почувствовал головокружение, которое продолжалось до тех пор, пока я не привык к темноте. Я закрывал и открывал глаза, пытаясь уловить малейшие различия в двух видах темноты. Я заметил, что, когда не работает зрение, обостряются все другие органы чувств. Я слышал бурчание у кого-то в животе, чувствовал запах набриллиантининых волос Кроули, ощущал, как воздух в комнате становится все более спертым.

И вдруг — неожиданный порыв холодного ветра. Слева от меня застонала Мина, так стонет во сне женщина, которой привиделся кошмар. Снизу послышалось бренчание, словно кошка упала всеми лапами на открытое пианино, эта какофония завершилась виртуозным глиссандо. Затем откуда-то с лестницы раздался бой старинных часов, они пробили тринадцать — час, которого не бывает. Я почувствовал, как у меня мурашки побежали по телу, во рту пересохло. И тут мы услышали тяжелые шаги, словно кто-то поднимался по лестнице. Они затихли у двери нашей комнаты. Нервы мои были так напряжены, что стоило Мине вздрогнуть, и сердце мое, будто чуткий сейсмограф, сжималось в ответ. Мина сжала мою ладонь и задрожала так, что я не на шутку испугался…

Где-то рядом послышался гортанный мужской смех, теперь нас в комнате стало не шестеро, а семеро.

— С ней все в порядке? — потрясенно спрашивал Фокс, когда мы несколько минут спустя помогали Кроули перенести бесчувственное тело жены на диван в нижней гостиной. После загадочного смеха, раздавшегося во мраке, парапсихические явления внезапно прекратились, и Мина начала приходить в себя. Хотя посещение было очень кратковременным и инвентарь, оставленный Кроули на столе, так и остался невостребованным, этот сеанс оказался тяжелым испытанием для Мины.

Бедняжка едва держалась на ногах. Волосы, убранные в пучок, растрепались, и, пока мы переносили ее с третьего этажа на второй, у нее соскользнул один тапок. Мина казалась безжизненной, не узнавала ничего вокруг, так вели себя спасенные пассажиры с корабля «Луизиана», которых вылавливали из ледяной воды.

— Она придет в себя, — заверил Кроули, готовя новый укол, и жестом подозвал Флинна: — Сожмите ей руку, чтобы я мог найти вену.

Флинн не заставил просить себя дважды. Он опустился на колени перед Миной и взял ее руку.

— Что вы ей вводите? — поинтересовался Флинн у Кроули, осторожно сжимая руку женщины в локте, чтобы вздулась вена.

— Пять гранов кофеина с фенацетином.

— От мигрени? — спросил я.

Кроули удивленно посмотрел на меня:

— Верно.

— Неужели она страдает от мигрени после каждого сеанса? — заволновался Ричардсон.

— Все зависит от того, как близок срок ее месячных, — отвечал Кроули с докторской прямолинейностью, не обращая внимания на деликатность темы.

Пока Кроули приводил в чувство жену, я осмотрел пианино, звуки которого мы слышали во время сеанса: это был старинный инструмент, клавиши пожелтели от времени, словно улыбка вдовы, которая пила слишком много чая. Стараясь не привлекать к себе внимания, я поднял крышку и заглянул внутрь. В нос мне ударил запах тунгового масла и старого войлока. На струнах лежала пыль. Я чихнул, и крышка, выскользнув из моих рук, захлопнулась с громким стуком. Все мои старания не привлекать к себе внимания пошли насмарку.

— Он любит побренчать, — сообщил Кроули, — но играть как следует не умеет.

— Кто?

— Дух Мины. Время от времени он исполняет «Китайские палочки» или первые такты «Покойтесь с миром, добрые господа» — видимо, ему нравятся эти мелодии, но ими его репертуар и исчерпывается.

— Как вы думаете, кто он такой? — спросил я, сгорая от желания узнать как можно больше о духе, присутствие которого мы все почувствовали — или, возможно, вообразили — там, в комнате на верхнем этаже. Но Кроули не успел ответить на мой вопрос или же просто ушел от ответа благодаря тому, что его жена стала подавать признаки жизни.

— Она приходит в себя! — возликовал Флинн.

Мина открыла глаза, увидела Флинна и одарила его улыбкой, исполненной такой глубокой интимности, что я решил, что она спутала его со своим мужем. Не скрою, мне захотелось в этот миг оказаться на месте газетчика.

— Дорогой… — прошептала она.

Флинн, хоть и слыл завзятым сердцеедом, покраснел до корней волос.

— Надо дать ей отдохнуть, — заключил Фокс от лица всей нашей компании. — Уже поздно, а нам еще многое необходимо обсудить перед сном.

— Боюсь, что мне нынче не заснуть, — проворчал Ричардсон.

— К черту сон, — сказал Флинн, — мне нужен телефон, я должен срочно передать материал для утреннего номера.

— Подождите, — запротестовал я. — Что вы собираетесь написать?

Флинн почувствовал настороженность в моем голосе и нахмурился.

— Ты же сам был там, парень. Или хочешь сказать, что ничего не слышал?

— Пока я не могу сказать, что именно я слышал.

Это было неправдой. Я все еще ясно помнил звук пианино, доносившийся из гостиной, бой старинных часов… и, конечно, тот злобный смех. Но, стремясь сохранить здравость суждений, я сказал:

— Давайте отложим обсуждение до завтра: утро вечера мудренее.

— Сладких снов, сынок, — отвечал Флинн. — Прочтешь мою колонку за завтраком, глядишь, тогда и поймешь что к чему.

— Нет, Финч прав, — поддержал меня Ричардсон, неожиданно выступив в мою защиту. — Это только первый сеанс. Мы не должны торопиться с выводами. Вы согласны, Малколм?

Но Фокс встал на сторону Флинна:

— Я видел вполне достаточно, да и слышал тоже.

— Пусть так, — не отступался я, сознавая, что наживаю себе недруга, — но, поскольку для окончательного решения и объявления победителя необходимо голосование большинства, вам придется подождать, пока мы будем столь же уверены, как и вы.

Фокс понял, что ему со мной не сладить, и стал мрачнее тучи. Но он ничего не мог поделать, а посему, когда Кроули принес наши пальто, Фокс схватил свое, выскочил из дома и скрылся в ночи. Остальные последовали за ним.

— О, Боже! — произнес Кроули, посмотрев на спящую жену, а потом на дрезденские часы на камине. — Я рассчитывал, что Пайк вернется к окончанию сеанса и поможет мне уложить жену в постель. Надеюсь, вы не откажетесь помочь мне отнести ее наверх, приятель?

— Конечно, нет, — согласился я. — Она ведь почти ничего не весит.

— Уф! — простонал Кроули, поднимая бесчувственное тело жены. — Жаль, что она не слышит ваших слов!

Совместными усилиями нам удалось поставить Мину на ноги, и, поддерживая с обеих сторон, мы повели ее вверх по лестнице. В спальне мы с величайшей осторожностью уложили ее на кровать. Это оказалось непростой задачей: все равно что осторожно уложить мешок с песком или сладко посапывающий куль кофе.

— Обождите, я принесу ее халат, — сказал Кроули и поспешил вниз, оставив меня размышлять, не собирается ли он просить моей помощи и в раздевании жены. Тут Мина пошевелилась и потянулась на прохладных простынях, словно довольная кошка, на лице ее появилась мечтательная улыбка.

— Поцелуй меня… — прошептала она, не открывая глаз.

Как я мог это сделать? Мина сама не понимала, что говорит во сне. Но она снова повторила свою просьбу, на этот раз более настойчиво.

— Поцелуй меня, дорогой…

Она произнесла это с такой милой невинностью, словно ребенок, который хочет, чтобы его поцеловали на ночь. Разве мог я отказать ей в подобной просьбе? Так, по крайней мере, я убеждал самого себя. Я наклонился и легко коснулся губами ее рта. Когда я отстранился, то заметил, что Мина улыбается.

— Это был замечательный поцелуй…

И она снова впала в забытье.

— Опять говорила во сне?

Я резко обернулся и увидел, что Кроули стоит в дверях спальни, держа в руках фланелевый халат и второе одеяло. Я не знал, как долго он стоял там и что успел увидеть, и прибег к спасительной лжи.

— Она говорила, что ей холодно.

Если Кроули и знал, что я солгал, то не показал виду. Не сводя с меня глаз, он показал мне стеганое одеяло.

— Я принес вот это, чтобы накрыть ее, — сказал он и, будто желая испытать меня, добавил: — Когда я ее раздену.

Я не знал, как истолковать выражение его лица. В комнате было слишком темно, и у меня не было опыта общения с ревнивыми мужьями, так что я не мог судить наверняка, такой ли человек стоял передо мной. Я притворно зевнул, пробормотал, что уже поздно и я ужасно устал, и поспешно ретировался в свою комнату.

6

На следующий день за завтраком Кроули и его жена держались со мной как ни в чем не бывало и были столь же предупредительны, как и накануне.

У Мины, как всегда после сеансов, проснулся аппетит. Глаза ее заблестели, когда миссис Грайс поставила перед ней поднос с завтраком, способным удовлетворить голод даже фермера-амиша:[20] яйца, картошка с ветчиной, скрэплы и ржаной тост с яблочным маслом. Увидев мою тарелку, которая, за исключением одного блюда, была точной копией ее, Мина нахмурилась.

— Постойте, миссис Грайс, вы забыли подать нашему гостю скрэплы.

— Мне сказали, что они пришлись ему не по вкусу, — заявила миссис Грайс, бросив колючий взгляд в мою сторону, и с гордо поднятой головой прошествовала на кухню.

— Господи, что это на нее нашло? — удивилась Мина. — Артур, ты должен с ней поговорить. В последнее время она слишком своевольничает.

— В чем дело? — спросил Кроули, опуская газету.

— Миссис Грайс.

— Право слово, я всем доволен, — заговорил я, стараясь уладить неловкость. — Да мне никогда столько не съесть!

После завтрака Кроули строго-настрого наказал жене весь день отдыхать. Вскоре мы вместе ушли из дома. Доктор предложил подвезти, это было ему по дороге, он направлялся в больницу Джефферсона. Редкие автомобили наполняли улицу жемчужными облаками выхлопных газов. Шофер Фредди, похожий на бодрячка-палача из лондонского Тауэра, потомок перебравшихся через океан кокни, старательно счищал иней с ветрового стекла. Хотя до отеля было рукой подать, но утро выдалось морозное, так что я охотно принял предложение Кроули и забрался на заднее сиденье «перлеса». Минуту спустя Фредди, облаченный в кожаную куртку и кепку, занял свое место за рулем и сказал:

— Утро доброе, господа!

Поездка нам предстояла не далекая, и я пожалел, что не успею насладиться плюшевой обивкой салона, окантовкой красного дерева, густым английским ковром и шелковыми занавесками на окнах. «Перлес» скорее был похож на яхту, чем на автомобиль и, в уверенных руках Фредди, двигался столь же плавно — держась на волнах и мерно урча.

Пока мы ехали по обсаженным деревьями (и носящими названия деревьев) улицам, прилегавшим к площади Риттенхаус, Кроули обернулся ко мне и спросил как бы между прочим:

— А что, прошлым вечером моя жена не просила вас поцеловать ее?

Я похолодел. В зеркале заднего вида я встретился взглядом с Фредди.

— Она была в полусне, — пробормотал я. — Уверен, что это была вполне невинная просьба.

Губы Кроули искривились в улыбке.

— Ясное дело, невинная! — подтвердил он, стараясь говорить еще громче из-за Фредди. Я услышал, как шофер хмыкнул.

Кроули отвернулся к окну и стал следить, как мы обгоняем телегу, запряженную ломовой лошадью, а затем задумчиво произнес:

— Моя жена часто бывает слишком чувственной… после этих сеансов.

Он отвернулся от окна и улыбнулся мне. Мне кажется, я ясно понял его намек. Только с чего это он вдруг разоткровенничался? Неужели ему так важно, чтобы все вокруг знали, что, несмотря на разницу в возрасте, жена считает его привлекательным? Или это было нечто иное — предостережение старого быка молодому выскочке.

Во всяком случае, я постарался дать ему понять, что я для него не опасен, и отвечал как можно дипломатичнее:

— Вы очень счастливый человек.

— Истинная правда. — Нотки бахвальства или угрозы исчезли из его голоса, а выражение лица вновь смягчилось, — Она мое главное сокровище, Финч. Признаюсь, иногда я не могу решить, вправе ли я беречь ее для себя одного или обязан делиться своим счастьем с миром.

— Вы имеете в виду ее психические способности?

Но Кроули не слышал вопроса, он как раз напоминал Фредди, чтобы тот не забыл высадить меня у отеля «Бельвю-Стратфорд». Я пытался понять подтекст нашего разговора и намеки Кроули. Мне не пришло в голову, что мое присутствие, возможно, просто давало немолодому мужчине повод поговорить с самим собой.

Автомобиль остановился на Локуст-стрит пред входом в отель, я покинул его чрево в большом недоумении по поводу отношений супругов Кроули. Артур Кроули опустил стекло при помощи одной из посеребренных ручек и обратился ко мне с просьбой, которая весьма озадачила меня.

— Послушайте, Финч, могу я попросить вас об одном одолжении?

— Конечно.

— Если вас не затруднит, не могли бы вы побыть с Миной после полудня, чтобы она не скучала. Пожалуйста, проследите, чтобы она не переутомлялась.

Я кивнул. Кроули благодарно мне улыбнулся и велел Фредди трогать.

Стоя на тротуаре, я махал им вслед и следил, как автомобиль скрывается из глаз в потоке машин.

Поскольку я прибыл на полчаса раньше назначенной встречи с Флинном, Фоксом и Ричардсоном, то решил воспользоваться случаем и позвонить Маклафлину. Я нырнул в телефонную будку в холле отеля.

— Назовите, пожалуйста, номер, — попросила телефонистка.

— Клондайк 5-6565.

Мне пришлось подождать, когда меня соединят. Я наблюдал, как мимо меня, демонстрируя ножки в чулках, прошествовала делегация хорошо одетых педикюрщиц, направлявшихся на семинар по рефлексологии. Маклафлин ответил почти сразу и сообщил мне, что уже удостоился исторического звонка от Фокса, который разбудил его ни свет ни заря.

— Уверен, что он не преминул пожаловаться вам на меня, — заметил я.

— Я расценил это как свидетельство в вашу пользу: значит, вы хорошо выполняете свои обязанности, — отвечал Маклафлин, и, несмотря на разделявшие нас триста миль, я почувствовал, что он ухмыляется. — А теперь я хотел бы услышать ваши впечатления от сеанса.

Я постарался беспристрастно изложить все перипетии вчерашнего вечера, ничего не приукрашивая: пианино, старинные часы, приближающиеся шаги, загадочный смех и — прежде всего — явное ощущение присутствия кого-то еще. Я рассказал профессору о конвульсиях Мины и о тяжелом воздействии на нее сеанса. Но я не упомянул о ночном поцелуе, который так смутил меня.

— А вы проверили печати? — спросил Маклафлин, когда я закончил.

— Ни одна не тронута.

— Интересно, — пробормотал он. — Но это все равно не исключает того, что у нее есть помощник, который прячется где-то в доме.

— Вполне возможно.

— Кто-то небольшого роста, способный легко пролезть в то самое окно, которое вы просмотрели. Женщина. Или даже ребенок.

Я вспомнил мальчугана, который подозрительно следил за мной, когда я впервые оказался на пороге дома Кроули. А вдруг он не просто так играл на улице?

— И это возможно, — согласился я.

Что если мальчишку за несколько пенни наняли следить за членами комитета «Сайентифик американ»? Но мог ли ребенок подстроить те удивительные явления, свидетелями которых мы были прошлой ночью?

— Финч?

— Да, сэр?

— Я полагал, что мы еще не кончили разговор.

— Извините, профессор, я задумался.

— О чем?

— О помощниках. Сказать по правде, мне это кажется уж слишком сложным.

— Тогда послушаем ваши гипотезы.

— Боюсь, я не готов их предложить.

Повисла пауза. Я представил, как насупился Маклафлин на том конце провода.

— Это на вас непохоже, Финч.

— Но я никогда прежде не сталкивался ни с чем подобным, — пробормотал я в свое оправдание.

— Что вас так смущает в этом деле?

«То, что здесь не к чему придраться, — уж слишком все чисто», — хотелось крикнуть мне, но я прикусил язык. Я не решался признаться в этом даже себе самому, не то что Маклафлину. Тишина, воцарившаяся в этот миг в телефонной будке, напомнила мне об исповедальнях, которые я посещал в детстве, но никогда прежде не испытывал я такого смятения и стыда. Маклафлин ждал, весь внимание, словно святой отец на исповеди, я же, как упорствующий греховодник, каким и был в двенадцать лет, пытался сочинить полуправду, чтобы скрыть мои неискупаемые прегрешения.

— Меня волнует то, что я не могу найти мотивов, — начал я. — Кроули не столь уж религиозны. Они не стремятся прославиться. И они прекрасно обходятся без наших пяти тысяч долларов.

— Понятно, — заключил Маклафлин, — значит, в этом деле вам мало быть следователем. Вы решили стать и адвокатом, так?

— Я всего лишь пытаюсь понять то, что произошло вчера вечером.

— Как раз наоборот! — возразил профессор и прочел мне целую лекцию наподобие той, какую пришлось выслушать Фоксу месяц назад перед испытанием Валентайна.

— Вы исследуете явление, Финч, а не Мину Кроули. Ее мотивы не имеют никакого значения и только вас запутают. Разве химику, чтобы измерить валентность атомов, нужно знать, для чего их создала природа? А онкологу, чтобы поставить диагноз, разве необходимо быть в курсе политических пристрастий пациента? Конечно, нет, в противном случае они прослыли бы алхимиками или лжецелителями. Вот почему бихевиористы, несмотря на все их заблуждения, оказали столь положительное влияние на развитие нашей науки: они помогли изгнать из наших исследований все сентиментальные нюансы, вроде ваших эмоций, и заставили нас признать строгую точность естественных наук. Нам пришлось отказаться от желания вырядиться в мантии философов и раз и навсегда сменить их на лабораторные халаты.

«…И не делать различий между людьми и дрессированными голубями», — подумал я. (Или, как сказал бы бихевиорист, «пробормотал я про себя», поскольку они также ни в грош не ставили такую не поддающуюся измерению чепуху, как думанье.)

— Вы понимаете, что я хочу вам сказать, Финч?

— Полагаю, да, — подтвердил я и, перефразировав его слова, добавил: — Не думайте слишком много.

— Но и слишком мало, — поправил он. — Для этого у вас есть Фокс.

Маклафлин протянул мне оливковую ветвь, я усмехнулся и постарался показать ему, что принимаю ее. Но в душе я не смирился.

— И все же это будет не простой эксперимент, профессор.

— Значит, прошлая ночь вас не убедила? — спросил Маклафлин, и я признался, что нет. Он задумался, а потом попытался дать мне совет: — Забудьте на время все те нелестные слова, которые я наговорил вам о философах. У них есть инструментарий, который может оказаться полезен в настоящей ситуации, так называемая «бритва Оккама».[21] Вам известен этот термин?

— Что-то смутно припоминаю. Напомните мне.

— С помощью «бритвы Оккама» мы отсекаем все объяснения, кроме самого простого, считая, что самое простое и есть самое верное.

— Боюсь, я не вполне понял.

— Попробуйте применить «бритву Оккама» к исследованию того феномена, который вы наблюдаете в присутствии Мины Кроули, — посоветовал Маклафлин, — и спросите себя, можете ли вы повторить его. Если окажется, что и вы способны воспроизвести его, используя простейшие инструменты иллюзиониста, значит, именно так действовали в данном случае медиум и его подручные.

Я нахмурился. Мне не хотелось думать так о Мине. Но я не стал возражать, а, посмотрев на часы, сказал Маклафлину, что члены комитета уже ждут меня наверху. Мы договорились созвониться на следующий день. Я уже собирался повесить трубку, когда профессор в качестве прощального напутствия напомнил мне восточную пословицу:

— Не забывайте, Финч, что вы исследуете стрелу, а не лучника.

Оказавшись наверху перед номером Фокса, я постарался взять себя в руки и забыть о моем личном отношении к Мине Кроули. Я с жаром принялся убеждать моих коллег в том, в чем сам еще не был уверен, доказывая, что все увиденное нами прошлым вечером в доме Кроули было подстроено.

— Хватит! — рявкнул Фокс. — Я не позволю вам вот так за здорово живешь клеветать на людей столь высокой культуры и… и… утонченности.

— Я ни на кого не клевещу, — возразил я, — а лишь призываю нас всех посмотреть внимательнее на стрелу и забыть о лучнике.

— Стрела? — переспросил Фокс. — Лучник? — Он обернулся к Ричардсону и Флинну, которые, словно добросовестные судьи, делали вид, что заинтересованы доводами противоположной стороны, а на самом деле просто коротали время до очередного приема пищи. — Вы понимаете, о чем, черт подери, он лопочет?

— Он пытается вывести нашу хозяйку за скобки, — прокомментировал Ричардсон, не отрывая глаз от газеты, — чтобы ее прелести не повлияли на его суждения. И этим он отличается от вас, Малколм. Стоило вам услышать несколько странных звуков, и вы уже готовы поверить, что эта дамочка — новоявленный дельфийский оракул.

— Да он просто повторяет все за Маклафлином! — буркнул Флинн, вытряхивая сигарету из мятой пачки «Рамзеса». — И у него это здорово получается. Втемяшил себе что-то в голову и ни тпру ни ну, прямо второй старик!

Кровь прихлынула к моему лицу.

— Вы бы не посмели так говорить, будь Маклафлин сейчас здесь!

— Возможно, вы и правы, — сказал Флинн, чиркая спичкой. — Профессор нам бы и рта раскрыть не позволил.

Я внимательно посмотрел на него.

— Полноте, у вас такие скользкие фразочки, что в любую щель пролезут.

Мне хотелось взбесить его, но Флинн лишь рассмеялся.

— Ха! Один ноль в пользу Джо Колледжа.[22]

Я был готов кинуться на него и наверняка получил бы хорошую трепку, но тут раздался стук в дверь. Фокс ответил. Коридорный вкатил тележку с завтраком. В последующие десять минут обо мне и думать забыли. Я стоял в сторонке, пылая негодованием, и жалел, что нельзя подсыпать им в тарелки толченого стекла.

Немного погодя Флинн вспомнил обо мне и проговорил с набитым ртом:

— Ладно, борец за справедливость, ради пользы дела предположим, что у миссис Кроули был подручный внизу, который и производил все эти звуки. Соседский мальчишка или Зубная фея[23] — кто угодно.

Флинн отставил тарелку с завтраком и откинулся на кровать, скрестив ноги у щиколоток. Он сунул в угол рта сигарету и, указывая незажженной спичкой в мою сторону, продолжал:

— Но как вы объясните то, что происходило внутри комнаты, заметьте — в закрытой комнате?

Я открыл рот, чтобы ответить, но остановился. Я покосился на Ричардсона, ища поддержки, но он лишь пожал плечами, дескать: сам заварил кашу, сам и выкручивайся. Краем глаза я видел, как ухмыляется Фокс.

— Ну же, я жду, — напомнил Флинн, чиркая спичкой о край тумбочки. Возбужденный после выпитого кофе, он нервно потряхивал ногой в старом черном носке, давно нуждавшемся в починке. Я никак не мог отвести глаз от дыры на большом пальце, и вдруг меня осенило.

— Я сейчас вернусь.

— Финч, куда, черт возьми, вы собрались?

Но я не стал тратить время на объяснения, а выскочил из комнаты и спустился на скоростном лифте в главный танцевальный зал отеля — там я надеялся найти свидетеля, который более вразумительно, чем я, смог бы объяснить мое предположение.

Пятнадцать минут спустя я вернулся назад в сопровождении приветливого невысокого господина в коричневом твидовом костюме.

Я ввел его в номер Фокса и объявил моим коллегам:

— Позвольте представить вам доктора Делмара Мансона из Цинцинати, Огайо.

— Доброе утро, джентльмены, — произнес доктор Мансон, церемонно кивая. Потом, не тратя зря лишних слов, он подошел к ближайшему свободному стулу, сел и принялся расшнуровывать свои полуботинки.

— Что происходит, Финч? — спросил Фокс.

— Доктор Мансон педикюршик, — сообщил я и предложил Фоксу, Флинну и Ричардсону присоединиться к нам с Мансоном, сесть вокруг стола и взяться за руки, как мы делали это накануне вечером. Когда все расселись, я дал нашему гостю знак начинать. — Как только вы будете готовы, доктор Мансон.

Одним ловким движением Мансон поднял босые ноги из-под стола. На глазах у изумленных Фокса, Флинна и Ричардсона он схватил пальцами левой ноги тост с тарелки, в то же время передвигая правой посуду на столе. И хотя руки его были заняты, он продемонстрировал всем, что это не мешает ему намазывать тост маслом, наливать сливки в кофе или перелистывать утренний выпуск «Инкуайрер».

— Как видите, — пояснил Мансон, — немного тренировки, и нижние конечности оказываются не менее проворными, чем руки.

Мне показалось, что я услышал в его словах отголосок застарелой обиды. Решительным жестом левой ноги Мансон протянул Фоксу намазанный тост, тот не посмел отказаться и откусил кусочек. Флинн удивленно покачал головой и пробормотал:

— Черт меня подери!

А Ричардсон, отвесив кивок в мою сторону, заметил с ухмылкой:

— Quod erat demonstrandum,[24] Финч.

Доктор Мансон снова натянул ботинки, пожал всем руки и откланялся. Я закрыл за ним дверь и обернулся к моим коллегам.

— Итак, джентльмены, — начал я, — не пора ли нам обсудить, какие меры контроля следует принять во время сегодняшнего сеанса?

По пути назад из отеля я с удивлением заметил того самого английского школьника, он играл у одного из соседних домов совсем рядом со Спрюс-стрит, 2013. На мальчике были белые гетры и вязаная шапка с ушками. Он старательно пытался поддеть, не разломав, пластину льда, покрывавшую лужу, и не замечал, что я наблюдаю за ним.

— Привет, малыш.

Мальчуган поднял на меня глаза и остолбенел.

— Привет, малыш, подойди-ка сюда.

На этот раз он решительно замотал головой. Я не хотел больше кричать и сам направился к нему. Подойдя ближе, я заметил тревогу в глазах мальчишки; трудно сказать, было ли это смущение или просто настороженность ребенка при встрече с незнакомым взрослым. Я разглядел бледные веснушки на почти девчоночьем лице и догадался, что паренек был из тех одиноких детей, которые привыкли играть сами по себе.

— Как тебя зовут?

— Эдвин.

— А как к тебе обращаются — Эдди или Эд?

— Так и говорят — Эдвин.

Я пошарил в карманах и нашел пять центов, но, оценив добротность костюма мальчика и то, что он жил в столь дорогом районе, я решил набавить цену — пусть, если захочет, просидит всю субботу в кино или наестся сладостями до отвала.

Я протянул ему двадцать пять центов, но потребовал сначала ответить на мой вопрос.

— Случалось ли тебе бывать в том доме на углу, в номере 2013?

Маленький Эдвин посмотрел мимо меня. Он побледнел на два тона, когда увидел, какой дом я имею в виду.

— У этих мерзких Кроули? — И он еще энергичнее замотал головой.

— Ты уверен? А, может, миссис Кроули просила тебя когда-нибудь выполнить какое-нибудь ее поручение?

Эдвин неподдельно удивился: как мне в голову могло прийти, что он согласится работать на соседей-вампиров? Я поверил ему, бросил четвертак в его варежку и оставил мальчугана в покое, а сам вернулся к дому номер 2013 и поднялся по ступеням к логову «мерзких Кроули».

— Мартин!

Я вошел как раз тогда, когда Мина в норковой шубке выбирала подходящую шапку. Она захлопала в ладоши, словно маленькая девочка рождественским утром:

— Я надеялась, что вы поспеете к обеду! Нет-нет, не снимайте пальто!

— Разве мы обедаем не дома?

— Я хочу отвести вас в одно замечательное местечко здесь неподалеку.

— Не знаю, разумно ли это? Не нагорит ли нам от доктора Кроули?

Она посмотрела на меня:

— Почему?

— Он просил меня следить, чтобы вы не переутомлялись.

— Тогда — решено, — сказала Мина, натягивая вязаную шапку. — Вы просто обязаны пойти со мной к мадам Б. и проследить, чтобы я не переутомилась, разговаривая по-французски.

Когда мы вышли на улицу, оказалось, что пошел снег. Мина радостно вскрикнула, словно никогда прежде не бывала на улице, и задрала голову вверх. Снежинки падали на ее длинные ресницы и не таяли, пока она не смахивала их. Она взяла меня под руку, мы спустились по ступенькам и направились сквозь чудесную метель — такие случаются в начале зимы и почти мгновенно стихают, словно погода передумала. Мы торопливо шагали по мощенным кирпичом тротуарам, Мина держала меня под руку, и мне было приятно ощущать ее рядом. Тяжесть ее руки пробудила во мне самые разные чувства, я вдруг впервые увидел, как в лучах зимнего солнца городской пейзаж превращается из акварели в дагерротип, и смог оценить, насколько привлекательнее деревья без листьев, и насколько дальше разносятся в декабре звуки. Я подмечал малейшие детали, которые прежде ускользали от моего взгляда: узенький переулок с рядами старых конюшен, кованая пластина для чистки ботинок у входа в угловой дом, крошечный молитвенный домик, приглашавший посетителей узнать больше о «Религиозном бизнесе». Не укрылись от меня и мрачные взгляды, которыми провожали Мину гувернантки и соседки, встречавшиеся нам по пути. Я заметил, как холодно отвечали они на ее приветствия. Увидев, как шедшая навстречу женщина намеренно перешла на противоположную сторону улицы, чтобы не встретиться с нами, я постарался отвлечь внимание Мины и указал ей на забавного кота в окне одного из домов.

Через десять минут, раскрасневшиеся от мороза и слегка оглушенные, мы наконец добрались до обители мадам Б. — уютного маленького кафе, втиснувшегося между магазином сигар и обувной мастерской в двух кварталах от площади Риттенхаус. Вполне милое местечко, в неброском стиле Левого берега,[25] с меню, написанном на грифельной доске, потускневшим столовым серебром и кошками, преспокойно снующими по кухне, а в довершение всего — пышнотелая суфлеподобная хозяйка — та самая мадам Б. Мы с Миной угнездились за самым дальним столиком, и, хотя это было шаткое создание, покрытое сатиновой скатертью, на которой красовался в вазе букет роз с уже потемневшими по краям лепестками, он оказался самым удобным местом в зале — у окна, выходившего на улицу, чуть поодаль от остальных столов и в стороне от вечно снующих официантов. Мадам Б. приветствовала Мину театральным поцелуем в обе щеки, обменялась с ней парой комплиментов по-французски (не забывая при этом усердно хлопать ресницами и бросать многозначительные взгляды в мою сторону) и поспешила отнести сушиться на батарею наши шапки и перчатки.

Когда хозяйка удалилась, Мина перегнулась через стол и прошептала:

— Она решила, что вы мой любовник! — В глазах ее блеснули озорные искорки, как у расшалившейся девчонки, и она прикрыла рот ладонью, чтобы сдержать смешок.

— И что, это ей по нраву?

— Еще бы — она же француженка! Сказала, что вы очень красивый jeune homme.[26]

Я покосился на другие парочки, впервые заметив, что деловые мужчины, обедавшие в ресторане, все казались старше своих дам.

— Так вот, значит, какое это местечко!

— И мне это нравится. Конечно, обычно я обедаю здесь в одиночестве, но мне нравится, когда можно поразвлечься.

— А что, доктор Кроули никогда не обедает с вами?

— Нет, почему же, время от времени обедает. Но здесь — никогда. Артур не любит французов. — Она снова наклонилась и произнесла доверительно: — Он считает их аморальными. Поэтому даже отказывается свозить меня в Париж, может, боится, что я там влюблюсь в молоденького студента-художника и заражусь туберкулезом!

— Забавно, — пробормотал я, вспомнив слова Пайка о том, что именно каприз Мины удержал супругов от путешествия за границу.

— Что именно?

— Ваш муж вовсе не показался мне ревнивым.

— Просто я не даю ему повода, — сказала Мина. — Но, полагаю, он может быть ужасно ревнив. К молодым людям, молоденьким парочкам — да ко всему, что напомнило бы ему о нашей разнице в возрасте.

Словно облако закрыло ее солнечное настроение, мы оба замолчали.

К счастью, в этот момент подошла дочь мадам Б., чтобы принять у нас заказ, и я был спасен от необходимости неискренних заверений в том, что у Артура Кроули нет поводов для ревности. А что если бы у него эти поводы как раз были? Вот даже сейчас его жена сидит с молодым человеком в небезызвестном гнездышке, где днем встречаются любовники, и пусть это на первый взгляд вполне невинная встреча, но ведь прошлой ночью Мина и в самом деле просила меня поцеловать ее. А если это так, почему Кроули сегодня утром попросил меня развлекать его жену. Неужели он считает меня чем-то вроде придворного евнуха, который просто не способен дать повод для ревности?

— Et deux cafes au lait, s'il vous plait,[27] — сказала Мина дочери мадам Б.

— Merci,[28] — проворковала та и удалилась. Я проследил взглядом, как девушка скрылась на кухне, а обернувшись, заметил, что Мина смотрит на меня с легкой улыбкой.

— Она миленькая, верно?

— Тут все дело в акценте.

— Разве?

— В Гарварде проводили специальное исследование. Научно доказано: французский акцент делает женщин на одиннадцать процентов привлекательнее.

— Неужели на столько? — рассмеялась Мина. — Что ж, придется подтянуть мой французский.

— Вам акцент ни к чему, — выпалил я. Мина невольно покраснела от такого неожиданного комплимента. Казалось, она задумала преподать мне урок флирта — так на теннисном корте опытный игрок обучает новичка. И конечно, как всякий новичок, я был весьма неловким и от волнения так размахивал руками, что едва не сшиб вазу с цветами, а ноги мои постоянно толкали Мину под столом.

— Отчего это у вас так уши покраснели, Мартин?

— Видимо, кто-то меня вспоминает.

— Наверное, дочка мадам Б.

— Или мои коллеги. В таком случае хорошо, что я их не слышу. — Я подумал, что нарушаю профессиональную этику, и сам попенял себе за это: — Боюсь, они обо мне не очень высокого мнения.

— Вот как? Что ж, если вас это утешит, могу сказать, что Артур не очень высокого мнения о них.

— Правда?

— Да, — подтвердила она. Тут нам подали кофе, и я получил небольшую передышку, пока Мина колдовала над своей чашкой: отпила глоток, сморщила нос, добавила сахар. — Мистер Фокс, храни его Господь, просто шут гороховый, — произнесла она, размешивая сахар, сделала еще один глоток и добавила: — А мистер Флинн весь вечер пялился на мою грудь. — Она подсыпала еще сахара. — А мистер Ричардсон похож на богомола. — Наконец она осталась довольна вкусом кофе, отложила в сторону ложечку, поднесла чашку к губам и посмотрела на меня поверх ее края. — Артур сказал, что вы единственный из членов комитета, к кому он относится с уважением.

Я должен был немедленно распознать очередную лесть и потребовать, чтобы Мина хотя бы объяснила, что именно вознесло меня столь высоко в глазах ее мужа. Но не осмелился: я был смущен и не смел поднять на нее глаза, так и сидел, глядя в стол.

Я вздрогнул, когда Мина положила свою руку на мою.

— Я надеюсь, вы догадываетесь, что я разделяю мнение моего мужа.

— Правда?

— Вы мне очень симпатичны.

Я заставил себя поднять глаза и увидел, что она глядит на меня с явным расположением, словно я ее старинный и самый любимый друг. Этого я уже не мог вынести.

Я вытянул свою ладонь из-под ее руки и, продолжая глядеть в стол, промямлил:

— Вам не следует так говорить.

— Разве вы не друг мне?

— И так доверять.

Мина улыбнулась, решив, видимо, что это какая-то словесная игра.

— Но почему?

— Потому, — отвечал я, скрепив сердце, — что я провел все утро, строя планы, как наилучшим способом связать вас по рукам и ногам этим вечером.

Не знаю, какой реакции я ожидал: испуганного удивления, возможно, или холодного презрительного смешка. А может, вообще никакой реакции, что было бы еще хуже. Но я никак не ожидал, что Мина ответит мне взглядом, исполненным такой горечи, — я даже помыслить о таком боялся!

— Так вы… не верите мне? — Краска отхлынула с ее лица.

— Дело не в том, верю я вам или нет. Просто у меня нет иного выбора — прежде чем поверить в сверхъестественные причины, я должен попытаться найти любое реальное объяснение тому, чему я был свидетелем прошлым вечером.

— Выходит, вы мне не верите, — снова повторила она, но теперь это был не вопрос, а утверждение.

Тут как раз мадам Б. принесла наш салат aux lardons и croque monsieur.[29] Она сразу почувствовала, что между нами кошка пробежала.

— Ну нет! Никаких ссор! — пожурила она нас.

Мина подняла голову и, как умеют только женщины, осторожно, чтобы не размазать тушь, провела пальцем под глазом.

— Мы вовсе не ссоримся, — проговорила она, сделав над собой усилие. — Мартин только что предложил мне бежать с ним.

— О!

— К сожалению, — продолжала Мина, сжимая мою руку, — я вынуждена объяснить ему, что как бы он ни был мне дорог, мое сердце навсегда принадлежит моему мужу.

Хозяйка сочувственно хмыкнула и, повернувшись ко мне, сказала:

— Если ваше сердце разбито, mon petit chou, позвольте старой даме утешить вас.

Она провела пальцами по моему воротнику, пожелала нам обоим bon appetit[30] и удалилась.

Мина достала маленькую пудреницу и принялась пудрить лицо, чтобы скрыть следы слез. Я наблюдал за ней, борясь с желанием перегнуться через шаткий столик и поцеловать ее.

Но вместо этого, чтобы сменить тему и загладить свою вину, я спросил:

— Она что, назвала меня маленьким кочаном капусты?

Мина кивнула.

— Это такое ласковое выражение.

Она захлопнула пудреницу и посмотрела на меня. Я почувствовал, как сердце дважды тяжело ухнуло у меня в груди, словно кто-то постучал в дверь. Два удара и все — точка. Я обидел Мину, но она простила меня — согласно древнему обычаю, придуманному не нами, мы стали единым целым. Или, по крайней мере, теперь я был крепко связан с ней. Но, как повлияло происшедшее в маленьком французском кафе на чувства Мины, я не знаю. Она оставалась все такой же красивой и загадочной.

После обеда мы возвращались домой по заснеженным улицам. Мина, чтобы не упасть, держала меня под руку — к нашему удивлению, снег не растаял, а засыпал тротуары, отчего мостовая превратилась в настоящий каток. Я стал представлять себе, что было бы, если бы Мина вдруг поскользнулась и упала, но никак не мог решить, как лучше поступить в данном случае: обнять ее, чтобы удержать, или упасть вместе с ней, чтобы потом со смехом подниматься со снега. Но тут Мина спросила:

— Так что вы решили?

— Решили?

— О том, как вы свяжете меня по рукам и ногам? — напомнила она. — Вы сказали, что провели все утро, обдумывая наилучший способ. Так каково же ваше решение?

— Ах, вот вы о чем! После обсуждения мы решили, что лучше связать ваши запястья и щиколотки светящимися веревками. Конечно, не очень туго.

Она выслушала это и кивнула, словно я спрашивал ее мнение.

— Тогда вы сможете все время видеть, что делают мои руки и ноги.

Я кивнул.

— Так вы не станете возражать?

— Но разве так важно, стану ли я возражать? — произнесла Мина, когда мы свернули на ее улицу. — Куда важнее, не станет ли возражать он. Порой он бывает ужасно упрямым.

— Доктор Кроули?

— Мой дух.

Мы подошли к крыльцу дома Кроули. Мина начала подниматься по ступенькам, но я схватил ее за рукав. Она остановилась и обернулась ко мне, я стоял на две ступеньки ниже.

— Вы хотите сказать, что если мы вас свяжем, то сеанс может быть сорван?

Мина рассмеялась и дотронулась рукой без перчатки до моей щеки.

— Бедный милый Мартин, — произнесла она нежно. — Конечно, вы мне не доверяете. У вас нет никаких оснований мне верить! Вы ведь еще не встречались с ним.

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб, а затем, стуча каблучками по посыпанным солью каменным ступеням, поспешила к входной двери.

— Обождите! — крикнул я. — С кем я не встречался?

Мина остановилась в дверях и посмотрела на меня с игривой улыбкой, словно я спросил ее, что она купила мне в подарок на Рождество. Она погрозила мне пальчиком, давая понять, что не хочет испортить сюрприз. Но все же ответила:

— С Уолтером.

В тот вечер ужин был не таким изысканным, как накануне. Прежде чем покинуть дом вместе с Пайком, миссис Грайс оставила нам несколько закрытых тарелок: черепаховый суп (знаменитое местное блюдо), кресс-салат, жареные голуби, которых подстрелил в графстве Бакс один из коллег Кроули. Голуби были маленькие, жесткие и пережаренные. Мы почти не разговаривали во время еды, поскольку все были заняты извлечением дробинок из птичьего мяса и складыванием их на край тарелки. В какой-то миг я рассеянно поднял глаза и сквозь пламя горевших в подсвечнике свечей встретился взглядом с Миной, она улыбнулась мне. В вечернем платье из черного крепа, на котором стеклярусом и речным жемчугом был вышит орнамент из листьев, она выглядела ослепительно.

Позже, когда Мина удалилась, чтобы переодеться, мы показали Кроули браслеты для запястий и щиколоток, которые я смастерил утром из куска толстого шпагата и выкрасил светящейся краской. Пока Кроули изучал их, я внимательно наблюдал за ним, он не выказал никакого недовольство нашим требованием, чтобы его жена надела эти приспособления на время сеанса.

— И кто же это придумал? — поинтересовался Кроули, беря в руки одну из светящихся веревок.

— Он! — поспешили ответить Фокс и Флинн, желая свалить всю вину на меня.

— Я так и думал, — кивнул Кроули, осторожно перебирая пальцами веревку, словно это дорогая ткань. На какой-то миг взгляд его сделался отрешенным, но потом он очнулся и улыбнулся мне восхищенной улыбкой. — Умно придумано, Финч.

Мина крикнула нам сверху, что она готова, и мы снова поднялись на третий этаж. На лестнице я взял Кроули за локоть и отвлек его в сторону.

— Простите меня, доктор, — произнес я вполголоса, — но кто такой Уолтер?

Кроули улыбнулся.

— Почему бы вам не спросить об этом его самого?

Он дружески сжал мою руку и поспешил наверх.

Детская показалась мне еще меньше, чем в прошлый раз. Так бывает, когда стараешься вспомнить какие-то предметы из детства: они кажутся меньше, словно изображения в перевернутом бинокле. Окна снова были занавешены черным муслином, чтобы лунный свет не проникал в комнату. Мина ждала нас на своем месте за столом. На ней было легкое летнее платье с открытым лифом. Она приветствовала нас тусклой улыбкой — словно была на борту корабля, уже отчалившего от берега.

Кроули сделал жене укол, а затем наклонился и с нежной формальностью коснулся губами ее лба — так целуют ребенка, который хорошо вел себя на приеме у врача. Потом он выпрямился и, обернувшись к нам, спросил:

— Итак, джентльмены, кто возьмет на себя честь связать мою жену?

Все смущенно молчали, пока я наконец не выдержал:

— Я.

Я посмотрел на остальных и принялся связывать узкие запястья Мины, стараясь не затягивать слишком туго, чтобы не сжать ей вены. Когда ее руки были связаны, я наклонился, чтобы проделать то же самое с ногами. Во время всей этой процедуры колени Мины были на уровне моих глаз, и я заметил несколько свежих темных синяков у нее на бедрах. Я покраснел и отвел взгляд. В этот вечер Мина не надела тапочки, обматывая один конец светящейся веревки вокруг ее щиколотки, я почувствовал, как ее босые пальцы погладили мое запястье. Произошло ли это невольно или намеренно — как тайный знак того, что она прощает меня, — не могу сказать. Со стороны казалось, что Мина уже погрузилась в глубокий транс и не замечает происходящего в комнате.

Словно по команде, мы расселись за столом и заняли те же места, что и накануне. На этот раз Кроули выбрал другую пластинку. Слащавый «Сувенир» Дрдлы. Мы соединили руки, Кроули погасил лампу, и детская погрузилась в темноту, почти абсолютную, если не считать светящихся наручников Мины и нескольких блестящих безделушек в коробке. Как и в прошлый раз, в первые мгновения темноты меня охватила паника. Но через несколько секунд это прошло, я расслабился и даже испытал радостное возбуждение. Именно так я представлял себе смерть: легкое растворение химического тела и превращение его в щелочную черноту. В моей памяти всплыл отрывок из стихотворения Эмили Дикинсон:

Мы привыкаем к Тьме, когда гаснет Свет…

Граммофон затих, и мы все на несколько минут оказались наедине со своим собственным молчанием, которое нарушало лишь глубокое и мерное дыхание Мины. Так продолжалось какое-то время, пока к дыханию Мины не присоединилось тихое похрапывание Фокса. Я стал уже опасаться, что и этот вечер пройдет впустую. Но тут двумя этажами ниже мы услышали звук передвигаемой по полу тяжелой мебели.

— Господи, что это? — встрепенулся Фокс, очнувшись от звука разбиваемой посуды.

— Может, пойти посмотреть? — послышался голос Ричардсона.

— Ш-ш-ш-ш! — шикнул на них Кроули. — Он приближается…

Мы обратились в слух, но, словно восьмидесятилетний старик, прикованный к неудобному креслу, слышали лишь обычные звуки, раздающиеся в старом доме: гудение водопроводных труб, ворчание углей в камине — ни приближающихся шагов, ни сбивчивого боя старинных часов на лестнице. Я прислушивался так старательно, что слышал, как тикают часы на моей руке, а также часы Ричардсона и Флинна, причем различал разницу в их звучании. Карманные часы Кроули молчали, но зато я слышал его торопливое легкое дыхание, которое звучало контрапунктом к его учащенному пульсу, сильные толчки которого я ощущал на моей руке. «Он боится», — решил я и подумал, что страх довольно трудно сымитировать: что бы ни делала Мина, муж искренне ей верил.

Кроули сжал мою руку и прошептал:

— Он здесь.

Откуда-то из глубины запертой комнаты раздалось покашливание. А вслед за этим мы услышали доносившийся из темноты мужской голос.

— Вижу, ты позаботился о компании для меня, Кроули.

Дрожь пролетела по кругу наших соединенных рук. Это был голос образованного человека двадцати-тридцати лет, и пусть я покажусь претенциозным снобом из тех, кто утверждает, что способны различить в винном букете дюжину различных ароматов, но позволю себе утверждать, что, судя по голосу, его владелец принадлежал к тем, кто вырос в достатке и ищет избавления от скуки в модном цинизме. Это был голос молодого человека, завсегдатая престижных гарвардских гостиных, который гоняет очертя голову на автомобилях по Мэдисон-авеню, но чудом остается цел в любой передряге и фланирует в толпе гостей на шикарных свадьбах в надежде совратить молоденькую кузину.

— Это друзья, Уолтер, — сообщил Кроули гостю.

— Твои или Мины?

— Наши общие.

Уолтер скептически хмыкнул. Я попытался определить, откуда доносится голос, но не смог. Обладатель его, казалось, все время передвигался по комнате, когда он заговорил снова, то был уже возле занавешенных окон.

— Если судить по одежке, Кроули, то это, скорее, твои приятели.

Кроули откашлялся и проговорил смущенно:

— Ну отчасти… по крайней мере, эти четыре господина проделали немалый путь из Нью-Йорка, чтобы встретиться с тобой, Уолтер. Ты должен быть польщен.

— Мне бы польстило больше, принеси они с собой что-нибудь выпить.

К Флинну, первому из нас, вернулся дар речи.

— Неужели, прихвати мы выпивку, вы смогли бы использовать ее по назначению?

— Думаю, я бы как-нибудь справился.

Кроули попытался осторожно объяснить:

— У Уолтера больше нет того, что мы называем ртом…

— Зато у меня есть что-то поинтереснее, — перебил его голос, — и более подходящее для кое-чего…

— Ой, — вскрикнул от боли Флинн. Он вскочил, а стул его упал на пол. — Этот сукин сын только что укусил меня!

— Ради всего святого — сядьте. Вы причиняете ей боль.

Я почувствовал, как Мина забилась в конвульсиях. Услышав ее стоны, Флинн, ворча, вернулся на свое место между Круоли и Фоксом. Когда судороги Мины прекратились, мы услышали смех Уолтера, доносившийся из угла детской. Он был похож на смех озорника-школьника.

— Кажется, у меня кровь на шее, — пожаловался Флинн.

Фокс, откашлявшись, произнес официальным тоном:

— Уолтер, мы представляем здесь исследовательский комитет «Сайентифик американ» — полагаю, вы наслышаны об этом журнале?

— Что-то я давненько не возобновлял мою подписку.

— Ха, удачная шутка, — сказал Фокс холодно и попытался парировать выпад Уолтера: — А продукция в газетных ларьках у вас, видимо, устарела?

— Там, где я нахожусь, темновато для чтения.

— Интересно, — проговорил я, решив, что пора и мне присоединиться к разговору. — А не могли бы вы описать нам это место, чтобы мы лучше его представили?

Молчание. Потом голос Уолтера раздался уже с другой стороны.

— Сейчас я стою прямо за тобой, приятель.

Я невольно напрягся и, повернув голову, стал вглядываться в темноту за спиной. Во рту у меня пересохло, я облизал губы, и проговорил:

— Докажите это.

— Как?

Я перевел дыхание.

— Ударьте Фокса.

Уолтер рассмеялся так громко, что заглушил возмущенные протесты Фокса. Но я не хотел обращать все это в шутку и пытался проверить, как этот так называемый дух отреагирует на мою попытку изменить сценарий.

— А ты мне нравишься, парень, — сказал Уолтер. — Но, боюсь, я не настроен сегодня играть под твою дудку.

— Тогда что же тебе нынче по душе?

Уолтер прошептал мне в самое ухо:

— Возможно, я еще навещу тебя сегодня, тогда и узнаешь…

Что-то холодное и жесткое, как слоновья кожа, потерлось о мою щеку. Я закусил губу, чтобы не закричать. К счастью, Уолтер переключил свое внимание на других.

— Честно говоря, джентльмены, я бы тут кое-что переставил…

Раздался громкий треск: что-то тяжелое упало на стол, и тот развалился на части. («Проклятие, уродство!» — прорычал Уолтер.) Сломанная столешница рухнула мне на ногу. Теперь мне хорошо стали видны ноги Мины, опутанные светящимся шнуром; что-то было не так, хотя в тот момент я не мог сказать, что именно меня насторожило.

— Надеюсь, ты не в претензии, Кроули? — не унимался Уолтер. — Я решил передвинуть буфет там внизу — боюсь, кое-что побилось при перемещении.

— Это же был парадный фарфор моей матери!

— Твоя мать была старой стервой с ужасным вкусом.

Повисла тишина, Кроули едва сдерживал себя.

— Я уверен, что это произошло случайно, Уолтер, — произнес он наконец, смиряя возмущение. — Ты знаешь, мы с Миной хотим, чтобы ты считал наш дом своим домом.

— Ой-ой-ой! Какими великодушными мы стараемся выглядеть на людях, — сказал с презрением Уолтер. — Ты ведь любишь публику, верно, Кроули? Тебя хлебом не корми, дай перед кем-нибудь покрасоваться! Небось с ума сходишь в операционной: одна женщина висит в кресле, а три других смотрят. Признайся, старик, трудно скрыть эрекцию под халатом?

— Хватит! — проревел Кроули.

— Поосторожнее, не разомкни круг, — поддел его Уолтер. — Ты ведь не хочешь причинить боль твоей драгоценнейшей Мине? Или хочешь?

Мина издала тихий стон, стало ясно, что она выходит из транса. Так пациенты Кроули просыпались после наркоза.

— Мне показалось, я слышу голос Мины, — сказал Уолтер, обращаясь к нам. Голос его стал стихать, словно он удалялся от нас по тоннелю. — Джентльмены, я был бы рад еще поболтать с вами, но мне пора возвращаться к себе. Так что позвольте откланяться.

После этих прощальных слов в детской воцарилась тишина. Уолтер покинул сей мир и вернулся в иное измерение.

Керосиновая лампа разбилась, когда Уолтер ударил по столу, так что нам пришлось несколько минут проблуждать в потемках, пока Флинн не зажег спичку. В ее мерцающем свете мы увидели Мину, обмякшую на стуле. Я развязал светящиеся веревки, которыми ее щиколотки были привязаны к ножкам стула, а Кроули бросился растирать ей запястья, чтобы восстановить циркуляцию крови. Через минуту она пришла в себя, хотя была очень ослаблена после пережитого испытания. Она поглядела на меня и улыбнулась еле заметной вермееровской полуулыбкой.

— Он приходил? — спросила она.

— Да, любовь моя, — отвечал Кроули, касаясь губами ее пальцев. — Уолтер приходил.

— И как он себя вел? — поинтересовалась Мина. — Он держал себя в руках?

— Он был в одном из своих настроений, — сказал Кроули, — но просил меня передать тебе его любовь.

Слушая этот разговор между мужем и женой, я наконец не утерпел и спросил:

— Извините, что перебиваю вас, но кто такой этот Уолтер?

На усталом лице Мины все еще играла улыбка, она переглянулась с мужем.

— Я думала, вы догадались! Уолтер — мой брат.

Часть вторая

УОЛТЕР И МИНА

7

Он был красив — глубокие, выразительные глаза, словно подведенные черной тушью, и чувственный рот баловня женщин. Лицо выражало веселое безразличие; изучая фотографию, я подумал, что парень наверняка не упускал своего в этой жизни. Казалось, что-то справа от него привлекло внимание этих бесстыжих глаз, я знал, что это всего лишь поза, принятая перед камерой, но невольно приписывал его взгляду сверхъестественное предвидение, словно перед ним только что распахнулась дверь в потусторонний мир. Дверь, через которую ему вскоре суждено покинуть земные пределы.

— Явное фамильное сходство, — заключил Кроули, пока я рассматривал раскрашенную фотографию его шурина — единственное сохранившееся изображение Уолтера Эмерсона Стэнсона, брата Мины.

Мы были в медицинском кабинете Кроули на первом этаже, куда спустились впятером, чтобы доктор обработал «укус» Уолтера, след от которого остался на шее Флинна: отвратительный рубец с тремя неглубокими вмятинами, словно укус миноги или огромной пиявки.

— Сходство и в самом деле поразительное, — согласился я. — Словно они близнецы.

— Вы почти угадали, — отвечал Кроули. — Они родились с разницей всего в тринадцать месяцев.

— Ирландские близнецы, — пробормотал Ричардсон, отпивая бренди. Он был бледен как полотно, лицо его застыло, как в параличе. Впрочем, мы все еще не оправились от потрясения.

Флинн глубоко вдохнул и старался держаться молодцом, пока Кроули дезинфицировал его рану.

— А может, стоит сделать мне противостолбнячный укол, доктор?

— Не уверен, — покачал головой Кроули. — Прежде такого никогда не случалось. Боюсь, я не слишком-то сведущ в лечении укусов призраков.

Столбняк. У меня в голове всплыл медицинский текст, фотография мужчины с risus sardonicus — «сардонической улыбкой», то есть со сведенными судорогой челюстями.

Кроули, видимо, вспомнил нечто подобное, потому что сказал Флинну:

— Пожалуй, я все же введу вам пятьсот единиц противоядия — береженого Бог бережет.

Пока Кроули отвернулся, чтобы достать из медицинского шкафчика лекарство для подкожной инъекции, я передал фотографию Уолтера Фоксу и увидел, что руки мои дрожат. Фокс тоже заметил это, и, хотя не сказал ни слова, я уловил в его взгляде самодовольный блеск. Очевидно, он считал этот сеанс своей бесспорной победой, а меня числил в проигравших. Возможно, он был прав. Я и сам чувствовал себя побежденным, в ушах стоял звон, словно после взрыва, а неприятное ворчание в желудке напоминало о том, что мне следует поскорее уединиться в туалетной комнате. В довершение всех бед, стоило мне закрыть глаза, как начиналось болезненное головокружение, похожее на похмелье после ночных возлияний: мне казалось, будто я стою в волнах отлива и песок утекает у меня из-под ног.

Чтобы не думать о предстоящем уколе, Флинн поинтересовался у Кроули, сообщил ли им Красный Крест обстоятельства, при которых погиб Уолтер.

— Его санитарная машина подорвалась на мине, — сказал Кроули, протирая тампоном плечо Флинна, а затем втыкая иглу. — Беднягу разорвало на кусочки.

— Его похоронили в Европе или в семейном склепе?

— Да хоронить, собственно, было нечего, — отвечал Кроули. — Мина была убита горем. Они с братом были очень близки.

— Значит, и вы его хорошо знали?

Кроули извлек иглу.

— Ну, насколько мне этого хотелось.

Я наблюдал, как он убирал лекарство и пузырек с перекисью водорода, и у меня постепенно рождался вопрос:

— А вы уверены, что человек, голос которого мы слышали сегодня, тот самый Уолтер, которого вы знали до войны?

— Простите, я не понял?

— Я хотел спросить, не показалось ли вам что-либо странным в этом Уолтере. Не заметили ли вы в нем каких-либо серьезных перемен, которые произошли за последние пять лет, — ну, кроме очевидных, конечно.

Кроули задумался.

— Я бы сказал, что он повзрослел, но вряд ли такое утверждение уместно в данном случае.

Он посмотрел на меня, и на лице его отразились старые обиды.

— Уолтер, которого вы слышали, все тот же высокомерный… эгоистичный… беспринципный молодой человек, каким я знал его до войны.

— А не слишком ли вы к нему несправедливы? — вступился за Уолтера Фокс. — Как-никак он ушел добровольцем в отряд Красного Креста.

— Единственной причиной, по которой брат моей жены вступил в санитарный батальон, — сказал Кроули, — была его трусость, к тому же ему нравилось находиться в обществе комиссованных молоденьких солдат.

Слова Кроули произвели надлежащий эффект. Фокс застыл в изумлении и поспешно хлебнул бренди, будто хотел избавиться от неприятного вкуса во рту. Больше он не проронил ни слова, пора было прощаться и завершать сей беспокойный вечер. Когда Кроули проводил гостей, я остановил его в коридоре:

— Можно мне еще раз подняться наверх? Клянусь, я ничего там не поврежу.

Кроули вяло улыбнулся.

— Вряд ли в этом доме осталось еще что-то, что можно было бы повредить.

Я поблагодарил его и поднялся в детскую на третьем этаже. К моему удивлению, я застал там Пайка, тот собирал обломки разбитого стола, видимо, желая пустить их на растопку.

— Извините, — пробормотал я. — Я не слышал, как вы вернулись.

Дворецкий-филиппинец посмотрел на меня с каменным выражением лица.

— Доктор Кроули позволил мне еще раз все здесь осмотреть.

Пайк обладал чутьем дворецкого и понимал, когда ему велят удалиться. Он взял еще несколько больших щепок и направился к выходу, при этом все время старался держаться от меня на расстоянии.

Он зажег новую керосиновую лампу, вместо той, что была разбита во время сеанса, я подкрутил ее фитиль, чтобы осветить углы комнаты. Даже при ярко горевшей лампе комната казалась маленькой и низкой, в ней ощущался сладковатый запах, немного похожий на то, как пахнет внутри коробки сигар. В комнате все было так же, как когда мы оставили ее: наши стулья все еще стояли по кругу, граммофон в углу был похож на распустившийся ночной цветок, четыре обрывка светящегося шнура лежали на сиденье стула Мины, где я и оставил их. Я взял один шнурок и забрал с собой как талисман. Я обошел детскую, пытаясь обнаружить малейшие перемены, словно изучал комнату, откуда совсем недавно унесли покойника, а потом аккуратно застелили кровать. Много лет назад я вот так же вошел в спальню, где умерла моя мать. Помню, тогда меня поразило равнодушие обстановки к тому, что произошло.

Я присел на стул Мины и прислушался к тишине, к приглушенным звукам, похожим на шум моря в раковине или шипение ненастроенного радиоприемника. Я представил себе Уолтера, может, он скрывается за этим шумом и улыбается мне, словно Чеширский кот, а хвост его тем временем колышет занавеску. Хотя если брат Мины и в самом деле следил за мной, то ему необходимо было терпение кота величиной побольше.

Я посмотрел на свои руки и увидел, что от волнения завязал петлю на одном конце светящегося шнура. Я наклонился и вытащил ногу из ботинка, затем просунул ступню в носке в петлю, а потом, с некоторым усилием, и пятку, так что веревка оказалась у меня на щиколотке. Я потушил керосиновую лампу. В темноте моя щиколотка слабо светилась точно так же, как нога Мины, когда Уолтер разбил стол.

Нет. Все же не совсем так.

Вдруг я понял, почему светящиеся веревки на ее ногах беспокоили меня во время сеанса: я видел два целых круга, а должен был — только половины, как теперь — в виде написанной наоборот буквы С. Это могло означать только одно…

В то время петли были пусты, а ноги Мины свободны.

Я натянул вторую петлю и, приложив немного усилий и смекалки, догадался, как это можно было сделать: достаточно было слегка отклонить стул, чтобы передние ножки оказались на весу, тогда их можно было использовать для «стаскивания» веревок с ног и таким образом преодолеть самое сложное место — пятку. Я немного потренировался и вскоре достаточно ловко мог вытянуть из петли и всунуть обратно мою ножищу. Конечно, для Мины это упражнение не составило особого труда.

Ну и что? Разве могли эти изящные белые ножки разбить одним ударом массивный стол? И как бы она изловчилась «укусить» человека, сидящего в двух ярдах от нее? Ладно, пусть даже смогла бы, но это не дает ответа на вопрос, кто такой Уолтер.

Я ломал над этим голову, укладываясь спать в своей комнате. Я разделся и забрался под пуховое одеяло — возможно, то самое, которое в свое время согревало сэра Артура и леди Дойл. Я так устал, что не мог заснуть, и в конце концов решил прибегнуть к лучшему успокаивающему средству после теплого молока — вооружившись немецко-английским словарем, взялся за чтение последнего номера немецкого психологического журнала. Но, несмотря на это верное средство, сон так и не шел ко мне. Я промаялся почти всю ночь, а под утро услышал, как за стеной Мина и Артур Кроули занимаются любовью.

Не знаю, как долго я прислушивался к этим звукам, не сразу догадавшись, что они означают. Должно быть, это продолжалось довольно долго, потому что, когда я смекнул что к чему, звуки стали достаточно громкими — Мина достигла оргазма. Я и думать забыл о чтении, а также об остатках приличий и прильнул ухом к стене. Сердце мое билось так громко, что почти заглушало стоны Мины. Но теперь я уже не мог с уверенностью сказать, были ли то звуки наслаждения или боли. Скорее, последнее. Впрочем, накануне утром Кроули сам рассказывал, что после сеансов Мина бывает особенно возбудимой. Но почему тогда я слышу ее рыдания? А вдруг это и не Мина вовсе, а Кроули? Что если это его стоны и не является ли то, что я слышу сквозь стену, на самом деле протестующим «нет»? Догадываются ли супруги, что я могу слышать их в эти самые интимные мгновения? Даже если Мина считает, что я сплю, Кроули, направляясь на свидание, должен был заметить свет под моей дверью. Разве это не остановило бы большинство мужчин? Пусть бы он хоть прикрывал ей рот рукой, чтобы она так не кричала. Или он решил, что я просто заснул, забыв потушить свет, как это случилось в первую ночь моего пребывания в их доме?

Протесты — теперь я был почти уверен, что это Кроули, — все учащались, приближаясь к развязке. Я закрыл глаза и еще теснее прижался к стене. Но тут одним неловким движением я сбил висевшую на стене картину. Она с грохотом соскользнула вниз и с треском упала где-то за изголовьем. Я замер, боясь пошевелиться и хотя бы малейшим звуком выдать еще раз, что я подслушивал. Отголоски торопливых любовных усилий, долетавшие из комнаты Мины, внезапно стихли. Кто-то шепотом пробормотал что-то неразборчивое. Пружины заскрипели, словно кто-то поднялся с кровати. Я услышал звуки шагов по полу и представил, как Кроули подвязывает халат, сует ноги в кожаные тапки и собирается идти выяснять причину грохота. Потом они стали тихонько переговариваться. Мина остановила мужа на самом пороге (я вознес Господу свои молитвы) и звала вернуться в постель (о, ради Бога!). Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он уступил ей. Я наконец смог спокойно вздохнуть.

Я юркнул под одеяло и дал себе клятву никогда впредь не подслушивать любовников. Волнение мое отступило, будто отлив, веки отяжелели, и вскоре сон, ускользавший от меня всю ночь, потянул меня, словно убегающая волна в свои глубины, где в призрачных водах плавал как стебель водоросли один-единственный вопрос.

Кто такой Уолтер?

— Самозванец, — заявил Маклафлин, когда я задал ему этот вопрос на следующий день, позвонив от аптекаря. — Тут и особой хитрости не надо: обвести членов комитета вокруг пальца ничего не стоит, ведь никто из них никогда в глаза не видел живого Уолтера.

— Я так и думал, что вы это скажете, и поинтересовался у Кроули, уверен ли он, что нынешний Уолтер ничем не отличается от того, которого он знал до войны.

— И?

— Он ответил «да» — никаких сомнений.

Маклафлин хмыкнул.

— И что, вы готовы ему поверить?

— Полагаю, он говорит правду.

— Что именно вас в этом убедило?

— Да все… — промямлил я, пытаясь разобраться в своих чувствах. — Его поведение и то, как он реагирует на Уолтера. И как смотрит на жену…

Я понял, что не могу ничего толком объяснить, и умолк.

— Простите, это трудно выразить словами.

— Что ж, постарайтесь, — сказал Маклафлин, — а до тех пор советую вам считать Кроули своим главным подозреваемым. Он наиболее вероятный сообщник.

Неужели мое мнение для него ничего не значит?

— При всем моем уважении к вам, профессор, я в это не верю.

— Не спорьте, Финч. Итак, когда следующий сеанс?

— Завтра. Мина попросила один день передышки.

На том конце провода повисло молчание.

— Так, значит, она уже «Мина»?

— Я хотел сказать «миссис Кроули».

Кровь бросилась мне в лицо, я испытывал смешанное чувство смущения и досады: как мало все-таки он доверяет мне! Возможно, Флинн прав — и точно лишь «рупор».

Маклафлин предпочел не делать из мухи слона и перевел разговор на более важные предметы:

— А комитет тоже решил отдохнуть?

— Нет. Мы встречаемся за ужином, чтобы составить список вопросов для Уолтера.

Маклафлин раздраженно хмыкнул:

— Нашли себе дело! Но раз уж вы так решили, поинтересуйтесь заодно, что он думает о весенней моде.

Сарказм явно не был сильной чертой профессора.

— Может быть, вы подскажете, что еще нам следует обсудить?

— Подскажу: как следить за миссис Кроули.

— А что бы вы посоветовали?

— Для начала постарайтесь получше закрепить ее ноги, — проворчал Маклафлин. — И потребуйте, чтобы муж был исключен из круга.

Я прикусил язык и пообещал сделать все, как он велит.

После разговора я присел в кабине, чтобы немного выпустить пар, но ожидавший снаружи господин принялся стучать в стекло.

Я вышел из телефонной будки и встал в очередь к кассе. Мне пришлось подождать, пока аптекарь продаст бутылку осветлителя для волос молоденькой девушке и пару марок по два цента раздраженной гувернантке. Тем временем я наблюдал, как юные подопечные гувернантки, две маленькие сестрички, затеяли ссору из-за игрушки — сделанного из носка щенка с пуговицами вместо глаз. Та, что потемнее, в конце концов завладела игрушкой и, натянув ее на крошечную ладошку, стала изображать кукольный театр.

Гувернантка подхватила девочек и удалилась. Подошла моя очередь, но я так задумался, что аптекарю пришлось дважды поздороваться со мной, прежде чем я сообразил, что он обращается ко мне.

— Еще раз доброе утро, профессор.

Он обращался ко мне так с тех пор, как узнал, что я приехал из Гарварда, мне пришлось в этом признаться, когда он заподозрил меня в нелегальных махинациях.

— Сегодня только телефонный звонок? — спросил он и, когда я рассеянно кивнул, живо подсчитал на обороте старого рецепта, сколько мне следует заплатить. Это был забавный человечек, лысый и розовый, словно младенец, которого только что вынули из ванной и хорошенько растерли полотенцем, но младенец с печеночными пятнами. В глубокой задумчивости я заплатил за разговор, попрощался и уже собирался выйти на улицу, как вдруг мысль, подсказанная близняшками и их самодельным щенком, полностью прояснилась в моем мозгу.

— Могу я попросить вас о помощи?

Старичок насторожился и обвел взглядом помещение, словно хотел убедиться, что мы одни.

Потом перегнулся через прилавок и прошептал:

— Может, я и помог бы, но я продаю только по полпинты, так что, если вам нужен галлон, ищите в другом месте.

И тут же извлек откуда-то из-под оцинкованного прилавка бутыль без этикетки с «шипучкой» местного разлива, знаменитой изрядным содержанием спирта.

— Не хочу отвечать, если какой молодец вроде вас заболеет.

— Но я совсем не о том хотел вас просить!

— Нет? — Он заморгал на меня из-за очков без оправы.

— Я ищу чревовещателя.

— Ах, вот что! — только и сказал он, словно моя просьба ничем не отличалась от прочих, с какими обращались к нему его клиенты. Он наверняка знает город лучше, чем кто-либо еще, подумал я, как-никак ему уже под семьдесят, и он, верно, помнит даже войну Севера и Юга.

— Чревовещатель… чревовещатель… — Старик провел языком по уцелевшим зубам, словно содержавшиеся в них минералы могли помочь ему подстегнуть память. — Был один, жил на берегу, на Стальном Пирсе, вроде был ничего.

— А поближе никого нет?

— Поближе… — Аптекарь насупился и прищелкнул пальцами. — Собственно говоря, был один на Пятой Северной, называл себя «профессор Вокс».

Я взял огрызок карандаша и записал все подробно на том самом рецепте, где он подсчитывал плату за телефон.

— Это прямо за углом, — продолжал он, радуясь, что вспомнил. — Рядом с одной из этих еврейских молелен. Вы его дом не пропустите — там все стены афишами оклеены.

— Я знал, что обратился к дельному человеку! — поблагодарил я, свернул записку с адресом и сунул ее в карман. Я пожал старику руку, она была мягкой, как старая балетная туфля. Уже в дверях я снова обернулся: — А, кстати, сколько вы просите за ту бутылку?

Район, куда направил меня аптекарь, был всего в нескольких кварталах, но мне показалось, что я очутился на другом краю света, так непохож он был на окрестности площади Риттенхаус. Два района различались так же, как две реки, с которыми они соседствовали: на западе протекала Шуйкил, на соединенных каменными мостами берегах которой красовались хорошенькие лодочные домики, а рано по утрам здесь появлялись гребцы, словно заплывшие с Темзы; на востоке же была Делавэр, темная и глубокая промышленная река, вдоль которой теснились верфи, доки и таможни, а чуть поодаль расположились многочисленные пивоварни, кружевные мастерские, железнодорожные тупики. В этих местах и в помине не было тенистых деревьев, которые росли вдоль Пятой улицы и Сприг-Гарден; я заметил здесь лишь редкие сухие ясени да заросшие сорняками пустыри. Не было тут и ярких красок, казалось, в этих условиях выжить мог лишь тусклый цвет красного кирпича, хотя не исключено, что разноцветье не приветствовалось в этих краях. Я чувствовал себя здесь чужаком. Одиноко шагал я по одноцветным улицам мимо покосившихся доходных домов и неприветливых городских коттеджей на три семьи. На улицах почти не было людей, а те, кого я встретил — старухи, с головы до пят одетые во все черное, да ватага сорванцов, гнавшихся за бездомной собакой, — смотрели на меня подозрительно.

Слава Богу, старый аптекарь не обманул, сказав, что я обязательно замечу дом чревовещателя. Я нашел его под номером 700 в северном конце Пятой улицы, где он соседствовал с «еврейской молельной», которая на поверку оказалась греческой ортодоксальной церковью. Дом этот ничем не отличался от прочих: трехэтажное здание из тускло-коричневого кирпича, с окнами без ставен и видавшим виды полотняным навесом. И все же он выделялся среди соседей: каждый дюйм кирпичной стены был оклеен афишами и рукописными объявлениями, самое зазывное из которых звучало так:

ПРОФЕССОР САМУЭЛЬ Л. ВОКС ЗНАМЕНИТЫЙ ЧРЕВОВЕЩАТЕЛЬ

А ниже мельче сообщалось:

Чревовещательные иллюзии.

Ежедневные представления.

Международная школа чревовещания Вокса.

Записывайтесь прямо сейчас!

Мне бросились в глаза плакаты с аляповатыми утятами, говорящими «Кряк!», поросятами, кричащими «Хрю!», и хозяевами, глядящими на питомцев с удивлением. Здесь же красовался выцветший портрет самого профессора в галстуке-бабочке и цилиндре, он был нарисован прямо на стене, а сверху надпись:

Обращайтесь в любых случаях.

Единственное, чего я не смог найти, — это часов работы профессора.

Мне пришлось несколько минут стучать в дверь, поскольку на месте звонка имелось лишь ноздреподобное отверстие, из которого торчали провода, — но безрезультатно. Я было решил, что пропустил объявление, которое, должно быть, предупреждало, что прием ведется «Только по предварительной договоренности», и уже собрался отказаться от моей затеи, как дверь вдруг распахнулась и на пороге, моргая от яркого света, показался пожилой привратник-итальянец. Он помрачнел, когда я сообщил ему, что пришел проконсультироваться с Самуэлем Воксом по профессиональным проблемам, но, поразмыслив немного, все же впустил меня в дом.

Когда я вошел, в нос мне ударил запах, присущий всем театрам: запах грима и разрушающегося таланта. Судя по всему, посетители редко захаживали сюда в это время, привратник был явно смущен тем, что его застали со шваброй в руках. Это был приземистый пузатый человечек с коротенькими ручками, он ходил вразвалочку, словно ноги его были по-разному приделаны к туловищу. Слуга принял у меня пальто и провел по темному пыльному коридору в комнату, напоминавшую гостиную в борделе: персидские ковры, бумажные фонарики и бархатные обои. В одном углу стоял застекленный шкаф, где были выставлены предназначавшиеся для продажи брошюры и руководства с заголовками вроде «Как овладеть методом Вокса за один месяц» или «Принципы выработки чревовещательного голоса». Здесь же была жестяная коробка, куда, судя по всему, складывали деньги, полученные со зрителей, посещающих представления, которые, по всей видимости, происходили по другую сторону занавешенной двери.

Из-за занавески послышался голос, донесшийся словно с другого конца дома:

— Кто это, Альберт?

— Это молодой человек, профессор, — отвечал слуга.

— Скажите, что мы больше не даем дневных сеансов, — отвечал Вокс, а потом занялся чем-то вроде вокальных упражнений: — До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до.

Альберт повернулся ко мне и развел руками.

— Вы ведь слышали, что он сказал?

— Если бы я мог только… — попытался я объяснить слуге, но потом решил не тратить время на посредника и крикнул Воксу через занавеску: — Не могли бы вы уделить мне всего несколько минут, профессор? Я пришел по очень важному делу.

Откуда-то из глубины дома донеслось ворчание. Альберт коснулся моей руки и вполголоса сказал:

— Сейчас неподходящее время для разговоров, понимаете? Слышите, он готовит голос к выступлению. Приходите в другой раз.

— Я не задержу его надолго, — настаивал я, — и обещаю, что большую часть времени буду говорить сам.

— Ушел он наконец, Альберт? — прокричал Вокс.

— Presto, presto! — отвечал слуга своему хозяину, а потом схватил меня за руку и повлек к входной двери, но, неожиданно для него и для меня самого, я высвободился и ринулся назад по темному коридору.

— Я лишь хотел задать вам пару вопросов, — предупредил я Вокса о своем возвращении, завидев желтоватый свет, просачивавшийся из комнаты в конце коридора. Ворчание внезапно прекратилось. Когда я достиг конца коридора и свернул за угол, то вдруг обнаружил… пустую гардеробную.

— Возвращайтесь назад, мой мальчик, — произнес голос за моей спиной.

Я обернулся и увидел Альберта, тот робко смотрел на меня, стоя в дверях. Альберт пожал плечами и проговорил голосом Вокса:

— В последнее время у меня туговато со слугами.

Я открыл рот от удивления. Когда ко мне вернулся дар речи, я пробормотал:

— Что ж, полагаю, вы только что ответили на мой первый вопрос.

— Какой же?

— Можно ли посылать голос откуда-то со стороны.

Вокс хмыкнул.

— Строго говоря — нет, все это лишь иллюзия, обман слуха. — Он протиснулся мимо меня в узкий коридор и жестом велел мне следовать за ним. — Пойдемте, нам будет удобнее разговаривать на кухне.

Вокс провел меня назад к крошечной кухоньке, где пахло старым линолеумом и витал дух прошлых ужинов, причем не очень изысканных, скорее всего, это были богатые крахмалом питательные блюда, подобные тем, какими питался и я сам. Он пригласил меня сесть, а сам поставил чайник на плиту и полез за чашками и блюдцами. Тем временем из-за холодильника доносилось то «А вон там!», то «Выпустите нас!». Но теперь я внимательно следил за Воксом и, хотя движения были еле заметными, отмечал легкое дрожание адамова яблока, сопровождавшее каждый звук.

Пока мы ждали чайник, Вокс посвятил меня в суть того, что публика называет «чревовещанием».

— Хотя я предпочитаю использовать термин «вентрология», — заметил Вокс, снимая с огня свистящий чайник.

Хозяин налил кипяток в две чашки, бросил в них чайные пакетики — те уже были один раз использованы, но он, видимо, считал, что жизнь их еще не закончилась, — и плеснул какого-то ликера с запахом лакрицы из бутылки без этикетки.

— Первым профессионалом в нынешнем понимании был Луис Брабант, служивший при дворе короля Франциска Первого. В те времена считали, что духи умерших селятся в желудках пророков и предсказателей, — отсюда и слово «чревовещание», то есть тот, кто говорит желудком. Сегодня их можно назвать…

— Медиумами.

Вокс кивнул.

— У Рабле в «Гаргантюа и Пантагрюэле» есть замечательная сцена, где действуют два чревовещателя — Энгастримит и Гастролатерс…

Он продолжал свой рассказ, но я перестал его слушать, меня увлекала его мысль о возможном пересечении чревовещания и спиритизма. Могла ли Мина говорить голосом своего брата Уолтера?

Когда Вокс завершил свои рассуждения, я спросил его:

— А можно ли овладеть искусством чревовещания за несколько месяцев?

Я подсчитал, что на подобные занятия у Мины был лишь короткий промежуток времени — с момента, когда у Кроули возник интерес к спиритизму, до появления Уолтера.

— Овладеть? Невозможно! Годы уходят только на то, чтобы, не шевеля губами, научиться произносить простейшие фрикативные звуки.

— Ах, вот как!

Именно такого ответа я и ждал. Я чувствовал, что мне не следует более злоупотреблять гостеприимством, пора поблагодарить хозяина и откланяться с тем, чтобы на досуге обдумать то, что я услышал. Я знал за собой одно свойство — бес противоречия, подобный тому, что описан в рассказе Эдгара По, дразнил меня и подталкивал порой к странным поступкам, заставляя прыгать с мостов или смеяться на похоронах. Я уже собирался встать, но вопрос так и вертелся у меня на языке.

— Просто ради примера, — услышал я свой собственный голос, — предположим, этому человеку нет надобности скрывать движение губ. Она действует в темноте и может шевелить губами сколько угодно. Ей достаточно убедительно подражать голосу мужчины и создавать иллюзию, что это он говорит из разных концов комнаты.

Вокс выслушал меня с серьезным лицом, словно я описывал какое-то преступление.

— В подобных обстоятельствах, — продолжал я, — вы по-прежнему будете настаивать, что это невозможно?

Вокс насупил брови, обдумывая мой вопрос. После некоторого колебания он спросил:

— А каковы размеры той комнаты?

— Примерно как эта. Может быть, чуть больше.

— Сто семьдесят квадратных футов, не меньше, — подсчитал Вокс. — А стены там какие?

— Штукатурка, оклеенная обоями.

— А потолок?

Я задрал голову и посмотрел на потолок кухни: мертвые мухи в матовом плафоне лампы, пятно от протечки, по форме напоминающее очертание Японии, — я попытался вспомнить потолок детской.

— Деревянный, я полагаю.

Но это было лишь предположение. Я никогда не обращал внимания на потолки, как, впрочем, и на небо или цвет глаз прохожих, разве что в исключительных случаях.

— А известно ли вам, из какого он дерева?

— Увы, нет.

Вокс усмехался, добавляя дополнительные условия в свои расчеты акустики детской.

— Это будет непросто, — вздохнул он; я замер, предчувствуя продолжение ответа, — но не невозможно.

— Насколько сложно?

— Работать в темноте сложнее, чем кажется. В нашем деле слишком многое зависит от театральных эффектов. Можно, например, склонить на бок голову и сделать вид, что прислушиваешься к «удаленному» голосу. В темноте, само собой, это невозможно, а посему ваш успех целиком зависит от ваших вокальных талантов.

Мне показалось, что я услышал нотки ревности в голосе Вокса: восхищение одного канатоходца другим, работающим без страховки.

— В случае если, как вы сказали, женщина пытается имитировать голос мужчины, ее задача еще более усложняется.

— Почему?

— Потому что мужские голоса тяжелее всего имитировать, этому учатся в самую последнюю очередь, — объяснил Вокс. — Молодые люди, которые приходят ко мне, начинают с овладения высокими голосами — тонкими звуками, производимыми ртом и носом. Овладев этими первыми звуками, они готовы попробовать создать первые «сложные» голоса — мальчика, девочки или старухи. Постепенно они учатся дисциплине, учатся правильно дышать, совершенствуют свое «пчелиное гудение» — это основа «удаленных голосов», которые являются мерилом истинного искусства звуковой иллюзии.

— Да, нелегкая школа.

— На это уходят годы, иногда — вся жизнь, — сообщил Вокс и добавил: — Но в каждом искусстве есть свои вундеркинды. Это несправедливо, однако таков Божий промысел. По-видимому, в вашем случае мы имеем дело с талантом от Бога.

Вокс посмотрел на меня водянисто-голубыми глазами, печальными и странными, и робко спросил:

— Вы говорите, что знаете такого человека?

— Нет, — ответил я рассудительно. — Полагаю, что нет.

Я допил чай, который почти совсем остыл, и встал из-за стола. Вокс торопливо показал мне остальные комнаты: гостиную, превращенную в Музей Голоса, и общую комнату, служившую аудиторией на двадцать человек. В благодарность за его труды я пожертвовал несколько долларов как взнос от «Сайентифик американ». Это весьма ободрило профессора, так что он даже возродил старину Альберта, слугу-итальянца, и тот проводил меня до дверей. Направляясь к выходу, мы прошли через Музей Голоса, где мой взгляд привлекла старинная книга в пыльной витрине. Это оказалось первое издание книги Чарлза Брокдена Брауна «Виланд, или Перевоплощение», выпущенное в 1798 году Т. и Д. Свордсами в Нью-Йорке.

Я спросил у Вокса, что это за книга, и он объяснил, что это ранний готический роман о злодее-чревовещателе, который использовал свое умение для уничтожения семьи, жившей в маленьком городке в Пенсильвании…

У меня похолодело внутри.

Я вернулся в дом номер 2013 на Спрюс-стрит и застал всех домочадцев суетящимися вокруг новенькой рождественской елки, которую устанавливали в гостиной; не было только Артура Кроули, должно быть, по локти увязшего в репродуктивных органах какой-нибудь пациентки.

— Немного правее, — распоряжалась Мина, полулежа на кушетке в светло-желтом платье. Миссис Грайс с совком и щеткой стояла подле нее и неодобрительно кудахтала, а Пайк и Фредди закрепляли дрожащее дерево, осыпая иголками начищенный пол. Словно пара комиков, они вальсировали вместе с деревом по комнате, разыгрывая комедию, достойную Бастера Китона: верзила Фредди сжимал елку в своих медвежьих объятиях, тогда как коротышка филиппинец, полностью скрытый ветвями, ругался на своем наречии.

Я снял перчатки и бросился им на подмогу.

— Осторожнее, — предупредил Фредди, сквозь стиснутые зубы, — не испачкайтесь смолой.

— Постараюсь.

Я протянул руки сквозь ветви и ухватился за ствол. Лицо Фредди прояснилось, когда он почувствовал, что я принял на себя часть тяжести дерева. Ворча в ответ на нерешительное руководство Мины («А может, лучше повернуть ее лысой стороной к стене?»), мы с грехом пополам, но ко всеобщему удовольствию наконец установили дерево.

— Браво! — захлопала в ладоши Мина, словно девочка. Она встала, чтобы помочь мне отряхнуть свитер от елочных иголок. Потом попыталась извлечь иголки, запутавшиеся у меня в волосах, но я отвел ее руку.

— Я сам.

— Пожалуйста, ворчун.

Мы стояли чуть поодаль друг от друга, пока миссис Грайс подметала иголки, Пайк открывал коробки с елочными украшениями, а Фредди, вскарабкавшись на лестницу, оттирал зеленые штрихи, которые оставила на потолке макушка елки. Крадучись проскользнула на разведку сиамская кошка, а за ней следом примчался и бостонский терьер.

— Какая прекрасная елка! — восхищалась Мина. Настроение ее поднялось, хотя она все еще была бледна, а голос оставался хриплым. Она взяла меня под руку. — Я боялась, что вы опоздаете и не успеете помочь нам наряжать ее.

— Кажется, у вас даже больше помощников, чем нужно, — заметил я и высвободил руку. — Прошу меня извинить, но мне необходимо кое-что сейчас прочитать.

И я удалился.

Через двадцать минут Мина отыскала меня в библиотеке.

— Мартин? — позвала она нерешительно, остановившись в дверях.

Я с громким треском захлопнул книгу. Мина вздрогнула.

— Да?

— Что-то случилось?

— Конечно, нет, — отвечал я раздраженно. — Почему что-то должно было случиться?

— Я не знаю… вы чем-то расстроены. — Она подошла ближе и присела на подлокотник моррисоновского кресла напротив меня. — Вы ведь сказали бы мне, если бы что-то было не так, верно, Мартин?

— Вряд ли.

— Но почему?

— Не в моих правилах злоупотреблять гостеприимством.

Ее реакция на эти слова была как раз такой, какую я и ожидал.

— Но мы же друзья.

— Разве? — переспросил я, словно это никогда прежде не приходило мне в голову. Я испытывал почти сексуальное возбуждение, видя, что мои слова ранят ее. Стыдно признаться, но я по-прежнему был во власти ее чар. — Что ж, это все меняет, верно? Друзья… — Я произнес это слово так, словно оно было иностранным и я впервые пробовал, как оно звучит, когда я произношу его своим американским языком. На вкус оно было как пепел: я вел себя жестоко, и, когда на глазах Мины заблестели слезы, я утратил всякий интерес к этой игре.

— Что случилось, Мартин? — спросила она, губы ее дрожали. — Пожалуйста, объясните мне, чем я вас так обидела.

— Ничем, — отвечал я, стыдясь самого себя и желая только остаться в одиночестве. — Просто я сегодня встал не с той ноги. Если бы вы знали меня лучше, то вам было бы известно, что такое со мной частенько случается. Без всякой причины.

— Правда? — спросила Мина, желая поверить моим словам, и, когда я кивнул, она содрогнулась, облегченно всхлипнула и, стараясь улыбнуться, обвила руками мою шею. Я почувствовал ее слезы у меня на воротнике и ощутил ее жаркое дыхание, когда она заговорила, уткнувшись в мою рубашку. — Поклянитесь мне, что это все, дорогой… что вы сказали бы мне, если бы что-то было не так.

— Почему вам так важно, что я думаю?

— Я… — начала она, потом слегка отстранилась, отвернулась к огню и тихо произнесла: — Я так одинока, Мартин. Я знаю, что это глупо звучит, ведь дом полон людей, и все же это так.

— А как же доктор Кроули?

Мои слова заставили ее улыбнуться, словно я напомнил ей о старом друге.

— Бедный Артур! — произнесла она с чувством. Это имя, произнесенное вслух, словно согрело ее изнутри и вернуло румянец щекам. — Мне кажется, мой муж иногда считает меня ужасно скучной.

— Не могу себе этого представить.

Если Мина и слышала меня, то не подала виду. Она смотрела на огонь и мыслями по-прежнему была рядом со своим замечательным мужем.

— У Артура всегда по дюжине книг на ночном столике, — сказал она, и я невольно почувствовал укол ревности при упоминании его спальни. — Книги обо всем на свете: поэзия, экономика, история, политика…

— Оккультизм?

Она бросила на меня настороженный взгляд.

— Метафизика.

— Что ж, — заметил я, — по крайней мере, в этом ваши интересы сходятся.

Мина кивнула:

— Теперь вы понимаете, почему возвращение моего брата было подарком судьбы. Уолтер очень сблизил нас с Артуром. Как ни иронично это звучит.

— Почему иронично?

— Уолтер был решительно против нашего брака.

— Из-за разницы в возрасте?

— И из-за того, как мы познакомились… — Мина умолкла, опасаясь, что сказала слишком много.

Прежде чем она успела передумать, я наклонился вперед и спросил:

— Так как же вы познакомились?

— Я была пациенткой Артура в больнице Джефферсона.

— Ах, вот как!

Она кивнула.

— Я провела в больнице много недель, и мы стали друзьями. Мой брат, по-видимому, считал это ужасно неэтичным со стороны Артура — позволить дружбе перерасти в нечто большее. — Она улыбнулась, словно вспомнила какую-то семейную шутку. — Это забавно, поскольку Уолтер последний человек, который имеет право критиковать чужое поведение. — Несмотря на улыбку, в голосе ее послышалось напряжение, которое говорило о многом. — Думаю, Уолтер просто разыгрывал чересчур заботливого брата.

— И до сих пор продолжает это делать, судя по тому, что мы слышали.

Она нахмурилась.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего особенного.

Но Мина не отступала.

— Что-то произошло вчера вечером между Артуром и Уолтером, верно? — спросила она. — Еще одна ссора?

— Вы хотите сказать, что в самом деле не помните?

— Нет.

Я внимательно посмотрел на нее, желая убедиться, что она не лукавит. Но Мина казалась совершенно искренней в своем неведении. Я чувствовал, как во мне закипает гнев, но полное отсутствие коварства в Мине делало его беспомощным: букашка и без того лежала на спине и махала лапками. В конце концов мне пришлось пересказать ей вчерашний сеанс, не утаивая деталей — нападение Уолтера на Флинна, его намеки, обращенные ко мне, гадости, которые он наговорил шурину. Мина молча выслушала все это, руки ее лежали на коленях, а румянец постепенно исчезал с бледного лица. Когда я закончил, она поблагодарила меня за мою откровенность.

— Мне жаль огорчать вас, — сказал я, — но я подумал, что вы должны знать об этом.

— Нет, не извиняйтесь, — рассеянно сказала Мина, взяла мою руку и пожала в знак ободрения. — В этом доме слишком много людей стремится защитить меня от всего на свете. — Она наклонилась, чтобы наградить меня сестринским поцелуем и тем самым подтвердить наш уговор. Я почувствовал, как учащается мой пульс, и инстинктивно подался вперед, желая продлить поцелуй.

Мина рассмеялась, словно я развеселил ее забавной выходкой, а затем, поднявшись, поспешила вниз проверить, как наряжают елку.

8

Когда стемнело, я взял такси и отправился на Сэнсом-стрит, узенькую улочку, где располагались ювелирные лавки и рыбные ресторанчики, в одном из них мы договорились встретиться с Фоксом, Флинном и Ричардсоном, чтобы поужинать вместе. Я был так рассеян, что, переходя Девятую улицу, едва не угодил под фургон прачечной, который вез грязное белье из отеля «Континенталь». Проблуждав минут десять, я наконец отыскал зеленый козырек устричного ресторана Карла, который расположился в старом подвале. Спустившись в обеденный зал, я обнаружил там Флинна, он занял столик в углу и уже нашептывал какие-то непристойности на ухо официантке.

— Эй, парень!

Флинн радушно приветствовал меня, словно я был его братом, которого он не видел тысячу лет.

— И принесите еще дюжину линнхавенских устриц на створках раковин для моего приятеля, — сказал он официантке.

Я едва успел ухватить девушку за руку, прежде чем она ушла выполнять заказ.

— На самом деле я бы предпочел рагу.

Когда официантка ушла, Флинн скорчил гримасу.

— Рагу не добавит свинца твоему карандашу, приятель.

— А для чего мне карандаш? Кому мне писать?

— Наша официантка, вроде, в твоем вкусе, — намекнул Флинн, обдавая меня ароматом лосьона для полоскания рта, — я уже замолвил ей за тебя словечко.

— Весьма признателен. Очень великодушно с вашей стороны.

— Вовсе нет. Ее сестричка — вот это стоящая штучка!

— Так тут и ее сестра?

— На кухне. Но, к сожалению, есть еще и муж.

— И, полагаю, он тоже на кухне?

— Нет, вон он, в баре. — Флинн махнул рукой в сторону передней комнаты, где краснолицый верзила с татуировками на руках раскрывал устричные раковины.

— Похоже, он человек разумный.

Немного погодя появился Ричардсон, как обычно разодетый в пух и прах. На этот раз на нем было вигоневое пальто, смокинг с шелковыми лацканами и дорогие ботинки. Он уселся, положил ногу на ногу и расправил на коленях салфетку, словно собирался показывать фокусы. Официантка принесла заказанные нами первые блюда: устрицы для Флинна и устричное рагу с желтыми кусками масла для меня.

— В чем дело? — спросил меня Ричардсон. — Вы не любите их сырыми?

— Просто мне не нравится есть кого-либо живьем.

— Слыхали, Флинн? В наши ряды затесался пацифист.

— Отвяжись от парня, — сказал Флинн, отечески обнимая меня за плечи, — просто он бережет себя до свадьбы.

Я смахнул руку Флинна. Вечер обещал быть долгим.

Фокс, разрумяненный с мороза, прибыл минут через десять. Не успев снять пальто, он остановил нашу официантку и сделал заказ. Когда она спустя несколько минут появилась с сеткой креветок, отваренных в специях, он набросился на них, словно зверь на добычу.

— Господи, Фокс, тебе не нужен нагрудник? — спросил Флинн.

— Или китовый ус? — предложил Ричардсон.

Будь моя воля, я бы на всю эту троицу нацепил намордники. Хорошо хоть, что манеры Фокса отвлекли на время внимание присутствовавших от меня. Наш ужин продолжался в том же духе, официантка не переставала приносить поднос за подносом, и Фокс все больше краснел от натуги, силясь уместить в своей утробе каждое новое блюдо, — мне невольно вспомнилась детская сказка о китайце, который проглотил море. Я старался не поднимать голову, чтобы не попасть под саркастическую перестрелку между Ричардсоном и Флинном. О Мине Кроули никто так и не заговорил. Я и опомниться не успел, как ужин завершился, и мои коллеги закурили сигары и потребовали счет.

— Так что, кто-нибудь попытался сочинить вопросы для Уолтера? — спросил я.

— Ну, у нас еще будет время на это, — отмахнулся Флинн и объявил сидящим за столом: — А теперь предлагаю перенести нашу вечеринку в другое местечко.

От сигарного дыма меня начало мутить, и, пока Фокс расплачивался по счету, я поспешил выйти на улицу и стал поджидать остальных, прогуливаясь по тротуару. Ночь была ясная и морозная, так что, когда троица вышла из ресторана, мне уже стало получше.

К сожалению, ночной морозец подействовал на Флинна возбуждающе — впрочем, этому могли поспособствовать и две дюжины устриц, поглощенных им за ужином. Его вечное перо налилось свинцом, и он ощутил безотлагательную потребность найти подружку по переписке. Решительно шагнув на мостовую, он остановил проезжавшее такси.

— Забирайтесь, ребята, — пригласил Флинн. Ричардсон проворно нырнул внутрь, а за ним почти на карачках вполз Фокс. Флинн пинком подтолкнул его внутрь и жестом пригласил меня последовать за ними.

— Может, лучше найдем тихое местечко и обсудим завтрашний сеанс? — пробормотал я.

— После, — отрезал Флинн, распахивая передо мной дверцу.

— Куда вы направляетесь?

Флинн усмехнулся, зажав огрызок сигары в углу рта. Он вскинул брови и ответил загадочно:

— Там видно будет.

Через десять минут такси остановилось у похоронного бюро на одной из улочек в Южном районе Филадельфии, где, судя по каменным львам и многочисленным скульптурам Девы Марии, жили рабочие-итальянцы. Стараясь удержать в желудке ужин, который после тряски в машине так и рвался наружу, я тащился позади остальных. Флинн уверенно подвел нас к дверям похоронной конторы и позвонил в дверь; мы притоптывали, чтобы согреться.

Через минуту дверь открыл смазливый верзила в костюме, который был мал ему на пару размеров. Из глубины дома донеслись звуки органа.

— Чего надо?

— Мы пришли выразить наше соболезнование, — заявил Флинн.

Привратник оглядел улицу за нашими спинами.

— Вы что, родственники покойного?

— По материнской линии.

Это, как мы впоследствии узнали, был пароль, который Флинн вызнал накануне утром за мзду в два доллара у посыльного «Вестерн Юнион». Услышав надлежащий ответ, слуга хмыкнул и пропустил нас в дом.

Оказавшись внутри этой фальшивой похоронной конторы — «слепой свиньи», как называли подобные заведения во времена сухого закона, — мы двинулись на звук органа по темному коридору, где пахло мебельным лаком и увядшими гардениями. Мы прошли мимо молодого человека, преспокойно храпевшего в открытом гробу, и, раздвинув тяжелые бархатные гардины, оказались участниками самой хриплой похоронной службы из тех, что когда-либо видел и слышал. Электрическая пианола наигрывала мелодию, под которую среди столиков танцевала дюжина пар, в то время как бармены обносили посетителей джином и виски по пятьдесят центов за стакан.

— Ну и ну, скажу я тебе, старик, — пробормотал Ричардсон, хлопая Флинна по плечу, — семья твоей матери и впрямь знает толк в похоронах!

И они с Фоксом пошли добывать столик, а мы с Флинном направились к стойке бара.

Бармен подозрительно покосился на меня.

— А не молод ты для таких мест?

— Да вы что? — возразил я возмущенно. — Мне уже двадцать четыре.

Бармен повернулся к Флинну.

— А он не врет?

— Трудно сказать, — отвечал тот. — Может, и стоило бы распилить его пополам да подсчитать кольца.

— Флинн!

— Ладно, пусть на этот раз будет по-вашему, — проворчал бармен. — Чего желаете, парни?

— Бутылку лучшего кофейного зелья.

— Сколько стаканов?

Флинн поднял четыре пальца. И бармен удалился.

Рядом со мной какая-то девица беседовала с оливками в своем бокале.

— Скотство разговаривать так с девушкой, которую притворяешься, что любишь, верно?

Я почувствовал, как ее ладонь коснулась моего локтя, и обернулся. Девушка показалась мне миленькой, только выглядела как на смазанном снимке: тушь растеклась — видно, она уже всплакнула. Девица прищурилась, не столько из желания пофлиртовать со мной, сколько просто затем, чтобы лучше меня разглядеть.

— Что скажешь, мистер?

— О чем?

— Что дерьмово… ах, прости мне мой французский… просто ужасно обращаться так со своей девушкой. Обзывать ее фальшивкой и обманщицей… — Девушка вцепилась в мой рукав, на ее накладных ресницах повисли слезы. — Взаправду, мистер, разве не скотство так обращаться с девушкой, которая всегда тебя любила?

— Вы обратились не по адресу, — пробормотал я, схватил свой стакан со стойки и поспешил за Флинном.

Когда мы расселись за столом, Ричардсон поставил четыре стакана и налил каждому порцию некоей жидкости из бутылки, этикетка на которой уверяла, что там было виски «Джонни Уолкер». Хотя цвет был странный и пахло это зелье как чистый спирт, бармен уверял, что напиток доставлен прямиком с частных складов мистера Хоффа, подразумевая Макса «Бу-Бу» Хоффа, знаменитого филадельфийского бутлегера.

— Друзья, я хочу сказать, что рад нашему знакомству, — сказал Флинн, поднимая бокал. — Последние дни были чертовски трудными, не каждая шея такое выдержит, можете мне поверить! — И он ткнул пальцем в пластырь на своей шее, который скрывал укус Уолтера.

Я вдруг понял, что эта троица и не собирается сегодня обсуждать будущий сеанс. Они просто радовались возможности повеселиться и списать расходы на счет «Сайентифик американ».

— За шею Флинна! — провозгласил Ричардсон, поднимая свой стакан.

— Обождите, — перебил его Фокс, — давайте произнесем настоящий тост.

— А зачем? Виски-то ненастоящий, — возразил Флинн.

— За наших потомков! — сказал Фокс. — Как-никак это все же историческое событие.

— Верно, — согласился Ричардсон, снизив голос до еле слышного шепота, — как бы не подслушали нас здесь биографы!

— Уж не та ли цыпочка за пианино? — подхватил Флинн.

— По мне она больше похожа на лингвистку.

— Вот как? — Флинн обернулся, чтобы лучше рассмотреть ту, о ком шла речь. — Интересно, сколько она запросит, чтобы поучить меня?

— Да я серьезно! — сказал Фокс.

— Ладно, — кивнул Флинн. — Так за что мы выпьем? Но предупреждаю, Фокс, если вы предложите за «Сайентифик американ», я двину вам в зубы.

Фокс нахмурился, тщетно пытаясь придумать подходящий тост. И тут его осенило, по лицу его, словно разбитый желток, расплылась улыбка. Он поднял стакан и провозгласил:

— За миссис Кроули!

Остальные одобрительно зашумели, поддерживая тост. Все подняли стаканы и чокнулись с Фоксом.

— За обольстительную Мину.

— И Уолтера!

Все посмотрели на меня: когда и я присоединюсь к тосту? Я поднял стакан и слегка ударил краем об их стаканы. Выпил. Дрожь пробежала по моему телу: денатурат начал свое путешествие по моему пищеводу и прошел его, не останавливаясь, до самого конца, где мой копчик и мошонка соседствовали, словно шары и молоточки в ящике для крокета. Пока Флинн заново наполнял стаканы, я сунул руку в карман пальто и нащупал маленькую книжицу в тряпичном переплете, которую носил с собой весь вечер, поджидая подходящего момента. Вот такой момент настал, но я вдруг почувствовал, что раздумал: пусть лежит себе никем не замеченная, а позже я верну ее туда, откуда взял, — в библиотеку Кроули. Меня всегда было легко уговорить выпить за компанию, по мере того как контрабандный спирт проникал в мои мозги, он постепенно растворял твердые частички обиды, образовавшиеся там за последние семьдесят два часа. Я начал смотреть на Флинна, Фокса и Ричардсона более благосклонно, а книга, лежавшая в моем кармане, стала казаться не столь уж важной находкой, способной только испортить вечер. Я вынул руку из кармана и присоединился к моим коллегам, снова поднимавшим стаканы. На этот раз у ликера оказался неприятный металлический привкус, и действовал он медленнее. Я закрыл глаза, и в памяти моей всплыл недавний поцелуй Мины.

Я достал книгу и выложил ее на стол.

— Зачем нам Библия короля Якова,[31] парень?

— Это не Библия.

Фокс нагнул голову и прочел надпись на корешке.

— «Виланд»?

— Это об одном мошеннике, — объяснил я. — О чревовещателе.

— Одолжите мне ее, старина, — попросил Ричардсон, — будет что почитать в поезде по дороге домой.

— Я нашел эту книгу в личной библиотеке Мины Кроули.

Рука Флинна, разливавшая спиртное, слегка дрогнула. Но он все же закончил наполнять наши стаканы, затем поднял свой, посмотрел мне в глаза и произнес новый тост:

— За начитанных женщин.

Он выпил все до дна и решительно поставил стакан на стол.

— А еще, — продолжал я, опасаясь, что если не скажу всего сейчас, то потом уже никогда не решусь, — не знаю, заметили ли вы, но во время прошлого сеанса Мина сумела выпутать ноги из веревок.

В зале повисла тишина. Даже пианола прекратила играть, подобные внезапные заминки люди имеют обыкновение приписывать ангелам.

— На что это вы намекаете, Финч? — тихо спросил Фокс.

— Я хочу только сказать, что нам еще рано праздновать победу, — проговорил я, стараясь, чтобы мои слова звучали убедительно. — Профессор посоветовал нам попросить Кроули в будущем не присутствовать на сеансах. Я же полагаю, что нам следует также попросить у Мины разрешения завязать ей рот.

Флинн метнул в мою сторону колючий взгляд.

— И что вы хотите этим доказать?

— Что Мина не говорит голосом Уолтера.

Я удивился. Насколько быстро они придумали свои доводы.

— А даже если и так, — сказал Фокс, — вы только докажете, что голос, который мы слышали, не исходил непосредственно от духа.

— Что ж, — вступил Ричардсон, вставая на сторону Фокса, — Уолтер окажется не первым духом, которому потребовался посредник, чтобы разговаривать с живыми людьми.

— Возможно, вы правы, — согласился я, — но он первый дух, который заговорил с «Сайентифик американ». А условия журнала ясно говорят, что «чисто слуховой феномен не может претендовать на награду».

Над столом воцарилось молчание. Но ненадолго.

— Если речь Уолтера не может быть засчитана Мине, — произнес Ричардсон, подтверждая свою славу ловкого адвоката, — тогда она бесспорно может быть использована против нее. В этом случае «Виланд» неизбежно становится уликой ее проступка.

— Я вовсе не хочу рассматривать это как преступление.

— Конечно, нет, — вмешался Флинн, — тебе хочется просто немного поиздеваться над бедной женщиной.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что сначала ты ее связал по рукам и ногам, а теперь собираешься еще и рот заткнуть, — пробурчал Флинн в свой стакан, отчего согласные прозвучали немного смазано. — Я не психиатр, но мне кажется, что ты перегибаешь палку.

— Вы пьяны.

— Но не настолько, — прорычал Флинн, — чтобы не дать тебе пинка под зад, сукин ты сын…

Он так внезапно вскочил из-за стола, что опрокинул стул, и тот упал с грохотом. Я на всякий случай тоже поднялся, чтобы он не напал на меня сидящего. Все находившиеся в зале теперь глазели на нас. Я почувствовал струйку пота под рубашкой, я не знал, осмелится ли он меня ударить или нет.

— Прекратите, Флинн.

Фокс и Ричардсон попытались утихомирить приятеля. Флинн позволил вывести себя из-за стола. Я же пытался понять, в какой момент наш спор принял опасный оборот, но тут Флинн вырвался и ринулся на меня. Он угодил кулаком мне в левый глаз, а затем, хоть уже нетвердо стоял на ногах, набросился на меня, словно разъяренный бык. Он боднул меня в грудь и отбросил назад. Послышался ужасный треск, а потом звон разбиваемого стекла, я упал вверх тормашками и приземлился на полу. Я увидел звезды — настоящие звезды, целые созвездия, а когда они прекратили вращение и растаяли, оказалось, что я лежу в углу между горшком с фикусом и батареей. «Вот, значит, что чувствуешь, когда тебе бьют морду», — подумал я. Я был не прочь испытать, каково это дать Флинну сдачу, но в этот миг мне открылось, что в жизни, в отличие от кино, драка кончается, едва успев начаться. Флинна уже и след простыл, его выпроводил верзила-вышибала. Ричардсон торопливо расставлял по местам перевернутые стулья, Фокс помог мне встать на ноги. Возможность реванша была упущена.

Фокс поспешил к бару и вернулся с пригоршней льда, завернутого в носовой платок.

— Зачем это? — спросил я.

— Для твоего глаза, — отвечал он.

Не успел он произнести эти слова, как меня пронзила острая боль. Я поднес руку к левому глазу и поморщился, почувствовав, как саднит распухшее от удара веко. Ноги мои подкосились. Фокс и Ричардсон едва успели подхватить меня под руки.

— Уводите его отсюда! — заорал бармен, указывая пальцем на меня. Фокс и Ричардсон подхватили меня с двух сторон и потащили к выходу.

Я стоял на крыльце, покачиваясь на нетвердых ногах. Ричардсон отправился на поиски такси, а Фокс узнавал у вышибалы, в какую сторону направился Флинн. Я смотрел на декабрьское звездное небо. То ли от смущения, то ли от сотрясения мозга, у меня все путалось перед глазами; словно в соответствии с какой-то странной космологией все созвездия поменялись местами: стрелы и лучники преследовали чеширскую луну по усеянному звездами небу.

— Это твой час, о душа, — запел я, глядя на звезды, — твой свободный полет в бессловесное… — Видимо, доля сицилийской крови, а также опьянение и боль вызвали в памяти эти поэтические строчки. — Вдали от книг, от искусства, память о дне изглажена, урок закончен… И ты во всей полноте поднимаешься, молчаливая, пристально смотрящая, обдумывающая самые дорогие для тебя темы… — Черт, как там кончается последняя строфа?

Но тут мои ноги подкосились, я упал навзничь и прочел ответ в небе над собой:

Ночь, сон, смерть и звезды.[32]

— Господи, что с вами стряслось? — спросил Кроули на следующее утро, заметив мой подбитый глаз.

Хотя боль немного утихла, синяк потемнел, и левая часть лица стала похожа на переспелую сливу. Я был рад, что Мина этого не видит. Она позавтракала в постели, чтобы сберечь силы на вечер. Так что мне пришлось оправдываться лишь перед одним из хозяев.

— На самом деле все не так уж страшно, — попытался успокоить я Кроули.

— Кто это вас так?

— Джонни Уолкер. — Мой ответ прозвучал, пожалуй, чересчур беспечно, поэтому я добавил: — Я выпил лишнего вчера вечером и поскользнулся на тротуаре.

Не обращая внимания на мои попытки не придавать значения собственному повреждению, Кроули продолжил расспросы:

— Скажите, не теряли ли вы сознания при падении?

— Нет.

— А головокружения у вас не было?

Я покачал головой.

— А мысли не путаются?

— Не больше, чем обычно.

Кроули взял мою голову, посмотрел мне в глаза, подняв сначала одно веко, а затем другое, словно проверял, нет ли различий в зрачках. Я и сам уже проделал это накануне ночью перед зеркалом для бритья.

— Что ж, — проговорил Кроули, убедившись, что у меня нет сотрясения мозга. — Хотел бы я посмотреть, как выглядят этим утром ваши коллеги! — Он улыбнулся, а потом бросил взгляд на свои карманные часы. — Мне надо быть в операционной через тридцать минут, иначе бы я остался и присмотрел за вами. Я велю Пайку заняться вашим глазом.

— Уверен, что у него есть более важные дела.

— Ерунда. Он manghihilot, знаете об этом?

— Простите, кто?

— Целитель. — Кроули сунул под мышку утреннюю газету и бросил прощальный взгляд на недоеденный завтрак, с которым в очередной раз не смог справиться. — Он родился попой вперед, это верная примета — не хуже, чем медицинский диплом, по крайней мере, когда дело касается филиппинцев.

Он подмигнул мне и повернулся, чтобы уйти.

— Обождите, доктор, — поспешил я остановить его. — Я вас не задержу, только хотел договориться с вами о сегодняшнем вечере.

— Да?

— Скажите, не будете ли вы в претензии, если мы попросим вас не присутствовать в круге?

— Но почему?

Я предчувствовал, что он об этом спросит, и полночи придумывал, как лучше ответить.

— Чтобы не сердить Уолтера. Мы бы хотели подольше побеседовать с вашим шурином, но боимся, что ваше присутствие может этому помешать. Кроме того, нам кажется, что миссис Кроули слишком тяжело переносит ссоры с Уолтером.

— Я полагал, что вы позволите мне самому заботиться о здоровье моей жены! — проворчал Кроули.

— Конечно.

Я следил за выражением его лица, пока он обдумывал мое требование, точно так же в свое время я изучал выражение лица «преподобной» Бетти Белл Хакер, выискивая какой-либо намек на двуличие или угрызения совести. Но ничего не заметил.

Кроули решительно покачал головой.

— Боюсь, это невозможно.

— Могу я спросить, почему?

— Вы сами сказали: посещения Уолтера слишком тяжело отражаются на здоровье моей жены. Я должен быть рядом, чтобы направлять сеанс и прекратить его, если напряжение станет для нее чрезмерным.

— Возможно, я смогу переубедить вас, — заметил я, — если скажу, что год учился в медицинском колледже и целое лето работал терапевтом в моем родном городе.

— Медицинский колледж? — удивленно переспросил Кроули. Я увидел, как эта новость меняет его мнение обо мне и — что еще важнее — его отношение к моей просьбе. — Ладно, — проговорил он. — Полагаю, если я кому и могу доверить здоровье Мины, так это вам, Финч.

Я пожал ему руку.

— Спасибо, доктор.

— Не благодарите меня заранее, — сказал Кроули, просовывая руки в рукава шубы, которую ему подал Пайк. — Неизвестно, объявится ли Уолтер в мое отсутствие. Не исключено, что вы зря потратите время.

— Вот как?

Кроули натянул лайковые перчатки и бросил в дверях:

— Чтобы устрица родила жемчужину, ее надо потревожить.

Но не эти слова преследовали меня все оставшееся утро, а то, что он сказал до того.

«Если я кому и могу доверить здоровье Мины, так это вам».

Днем меня охватили сомнения: не слишком ли я переоценил свое медицинское образование? На всякий случай я решил установить наверху диктограф, чтобы Кроули мог следить за происходящим из другой комнаты. Ей-богу, я не мог взять на себя ответственность за здоровье Мины, я и так отвечал за все исследование. Чтобы скрыть истинные причины установки диктографа, я нанял стенографистку. Остаток дня я провел в подвале, пытаясь найти гуманный способ контроля за голосом Мины, чтобы не прибегать к обычному кляпу. Если бы не темнота, это было бы легче легкого: достаточно попросить ее отпивать из стакана с водой всякий раз, когда заговаривает ее брат. Но в данных обстоятельствах мне пришлось бы прибегнуть к более сложным ухищрениям — например, к трубкам со светящимися шариками от пинг-понга, которые бы двигались, когда кто-то дул на них. Промаявшись с час, я сдался: все равно все мои изобретения, даже самые успешные, никогда не получат одобрения членов комитета.

Я как раз начал разбирать мои приспособления, когда Мина окликнула меня сверху:

— Мартин, вы внизу?

Я поспешил выбраться из подвала и застал ее в шубе и перчатках.

— Что с вашим глазом?

Я рассказал ей ту же версию, что и Кроули. Она посмотрела на меня недоверчиво. Чтобы отвлечь внимание от своей персоны, я указал на ее шубу и спросил:

— Вы достаточно окрепли для прогулки?

— Сидеть дома слишком скучно, — ответила Мина. — Хотите пойти со мной?

— Куда?

— За рождественскими подарками. Хочу купить кое-что из одежды для Артура — новую шелковую пижаму и костюм для гольфа на весну. Я подумала, вы могли бы помочь мне, если бы согласились. У вас с Артуром похожие фигуры.

Эта просьба смутила меня, но я не смог придумать убедительной отговорки. Мина расценила мои сомнения как согласие, и не успел я опомниться, как мы уже катили в такси в центр города, в универмаг «Ванамейкер».

Было бы неправильно назвать владения Ванамейкера просто универмагом. На двенадцати гранитных этажах и почти двух миллионах квадратных метров мраморных полов посетителям предлагалось все: от мебели и книг до траурных костюмов, это был подлинный торговый Колизей. Или, скорее, самостоятельный город с собственной электростанцией, почтой и телеграфом. Когда мы с Миной вошли в главный вестибюль, я поднял глаза и увидел семь высящихся над нами галерей; мне показалось, что я внутри свадебного торта. Мина взяла меня за руку и подвела к бронзовому орлу, восседавшему в гнезде из красных и белых пуанцетий в центре мраморного зала. Остановившись там, мы прослушали концерт рождественской музыки, исполненный на самом большом в мире органе. Сей инструмент был построен в 1904 году и изначально предназначался для Торговой ярмарки в Луизиане, позже его переправили из Сент-Луиса на тринадцати фургонах. Так распорядился мистер Ванамейкер, человек, который не привык стеснять себя ни в чем.

Когда концерт закончился, мы поднялись на эскалаторе на третий этаж в отдел мужской одежды, где мне предстояло поработать манекеном. Началось со спортивной и выходной одежды. В надежде приохотить мужа к физическим упражнениям (как и большинство мужчин в его роду, Кроули страдал от повышенного кровяного давления), Мина наряжала меня в костюмы для поездок на велосипеде, игры в гольф и прогулок верхом. Стоя в кожаных бриджах и высоких сапогах, я чувствовал себя дурак дураком.

— Что-то не так, дорогой? — спросила Мина.

— Я чувствую себя щеголем.

— Не говорите глупостей.

— Может, мне еще и напудренный парик примерить?

— Хотите, я спрошу? Вдруг у них найдется ваш размер, — поддразнила меня Мина.

— Лучше решите, будете вы покупать этот дурацкий костюм или нет, чтобы я наконец мог его снять.

— Не понимаю, куда вы торопитесь — вам он очень к лицу.

Может, меня и обрадовал бы подобный комплимент, скажи она его всерьез, а не в шутку. Мину забавляла эта игра в наряды, и я подозревал, что она намеренно выбирает самые неудобные костюмы. На самом деле это было не такое уж неприятное занятие, но правила игры предписывали мне делать вид, что я недоволен.

Прислуживавший нам продавец внезапно вынырнул из-под моего локтя:

— Не желаете ли примерить другую расцветку?

— Нет, спасибо. Нам бы хотелось еще посмотреть вашу коллекцию треуголок.

— Мартин.

Продавец подозрительно на меня покосился. Мина сообщила ему, что покупает костюм для верховой езды, и меня отправили в кабинку снимать его. Тем временем моя собственная одежда была аккуратно сложена каким-то эльфом, служившим в магазине. Мои рубашка и брюки показались мне теперь еще более ветхими и мятыми, тщетно старалась миссис Грайс привести их в надлежащий вид. Ничто так не убеждает в собственных несовершенствах, как примерка одежды в дорогих магазинах. Я подтянул потуже пояс и вышел из кабинки, стараясь не замечать собственное отражение в зеркале.

Я обнаружил Мину у ближайшей кассы галантерейного отдела, где она решала, что выбрать — фетровую шляпу или котелок. Когда я подошел, она протянула мне на экспертизу оба головных убора.

— Что вам больше нравится?

— То, что подешевле.

— А если бы дело было не в деньгах?

— Тогда я бы предпочел корону.

Мина закатила глаза.

— Вы невозможный человек!

— Я не виноват. Просто я не привык принимать подобные решения.

Она вернула обе шляпы продавцу со словами:

— Пожалуйста, упакуйте их, я беру обе.

— Может быть, ваш муж сначала примерит их, вдруг размер не подойдет?

— Я не муж этой дамы…

— Он мой поклонник! — прощебетала Мина.

— Верно, — сказал я, справившись со смущением, изо всех сил стараясь подыграть ей. — Мы решили убежать сегодня вечером. Надеюсь, вы умеете хранить тайны?

— Конечно. Мои поздравления, желаю счастья, — выдавил из себя продавец. — А теперь, прошу меня извинить, но мне надо на время исчезнуть, чтобы подобрать коробки pour vos deux chapeaux.[33]

— Мы зайдем за ними позже, — сказала Мина, беря меня под руку.

Увидев, что мы направляемся к лифтам, я поинтересовался:

— А теперь куда?

— Пожалуй, пора выпить чая.

— Как любезно с вашей стороны.

— Да, я надеялась, что вы сумеете это оценить.

Я посмотрел на нее:

— Неужели, я настолько ужасен?

— Просто вы ворчун, — сказала Мина. — Артур ведет себя точно так же, когда голоден. Удивительно, как вы иногда бываете похожи… — И она устремилась вперед, оставив меня в недоумении, какие еще сходства она обнаружила между нами.

Мы поднялись на лифте в Кристальную Чайную, где я отдал должное птифурам, а Мина поклевала маленькие узкие бутербродики. Очевидно, у меня был низкий уровень сахара в крови, потому что, отведав пирожных, я почти сразу вернулся в бодрое расположение духа и снова мог наслаждаться видом шикарных интерьеров: люстры и черкесская резьба по дереву, официанты, снующие с маленькими серебряными подносами, на которых лежали тонко нарезанные ломтики лимона, грузные матроны, помешивавшие чай крошечными ложками, пианист, исполнявший «Кукольный кекуок» Дебюсси. Стыдно признаться, но я унаследовал от своего отца двойственное отношение к богатству, хотя, надеюсь, что раз я сознаю это, то не рискую оказаться жертвой своих заблуждений. Впрочем, у меня было больше, чем у отца, возможностей вращаться в привилегированном обществе, и я научился держаться так, чтобы не сразу было заметно, что на самом деле мое место среди посетителей подземного этажа, где расположены магазины, предназначенные для покупателей, не привыкших сорить деньгами.

— А вы, оказывается, сладкоежка! — улыбнулась Мина, когда я приступил ко второму ряду птифуров.

— К сожалению, это у меня от матушки.

— Почему «к сожалению»?

— Потому что это свело ее в могилу. — Фраза прозвучала грубее, чем мне бы хотелось, поэтому я поспешил добавить: — У нее был диабет. Она не усваивала углеводы. — Я отхлебнул чай и обнаружил, что он остыл. — Чем больше сладостей она ела, тем хуже ей становилось, пока в конце концов они не прикончили ее.

— Голодные призраки… — тихо произнесла Мина.

— Что?

— Ничего, — ответила она, подняв глаза. — Просто вспомнила то, что прочла как-то в одной из книг Артура о восточной мифологии.

— У вашего мужа превосходная библиотека.

Она внезапно просветлела:

— Спасибо, что вы мне напомнили!

Мина достала свою сумочку и извлекла завернутый в подарочную бумагу сверток, перевязанный серебряной ленточкой.

— Я послала сегодня утром Фредди обыскать все книжные магазины на Лудлоу-стрит. — Она положила пакет на стол и велела мне: — Откройте!

Но я не притронулся к свертку.

— Не могу.

— Но вы даже не знаете, что там.

— Все равно. Я не могу принять его.

Она нахмурилась:

— Но почему?

— Потому что, если я стану принимать ваши подарки, это скомпрометирует наше исследование. — Я чувствовал, что лукавлю: ведь принял я гостеприимство Кроули, не говоря уже о дружбе Мины.

Но у Мины были наготове свои возражения.

— Это же букинистическая книга, — проговорила она, подталкивая ко мне сверток. — Мне просто хотелось сделать вам приятное, подарить что-то на память.

Как будто я мог забыть ее!

Я посмотрел ей в глаза и понял, что не смогу отказаться от подарка. Я взял его, развернул бумагу и обнаружил, что держу в руках томик «Виланда» Чарлза Брокдена Брауна в кожаном переплете. Это была букинистическая книга, первое издание.

— Я заметила вчера, что она вас заинтересовала, — сказал Мина, радуясь своей смекалке. И замахала на меня руками: — Да загляните скорее внутрь! Посмотрите, что я там написала.

Я открыл обложку и увидел надпись, сделанную ее изящным почерком:

«Моему обожаемому скептику в память о тех ночах, когда он не мог заснуть. С любовью, Мина».

В тот вечер мы ужинали в узком кругу — только Кроули и я — в библиотеке наверху. На этот раз нам подали «перченый суп» — еще один местный деликатес. Мина приняла лечебную ванну, чтобы восстановить силы перед прибытием Фокса, Флинна и Ричардсона. Рецепт этой целебной ванны был изобретен покойной Сарой Бернар, актриса прибегала к нему перед особо сложными спектаклями. Два фунта ячменя, фунт риса, шесть фунтов отрубей, два фунта толокна и полфунта лаванды следует кипятить в двух четвертях[34] воды, смешанной с одной унцией буры или соды. Теперь, когда Кроули считал меня своим юным медицинским коллегой, темы нашей беседы за ужином — или, точнее, речи Артура — простирались от самой большой в его практике фибромы, которую он успешно удалил, и этических вопросов применения сыворотки правды к преступникам (Кроули ничего не имел против подобной практики) до последнего вручения Нобелевской премии в области медицины канадским докторам Бантингу и Бесту, открывшим инсулин (по мнению Кроули, награда должна была достаться Сергею Воронову, русскому хирургу, который утверждал, что может омолодить человека, пересадив ему клетки, извлеченные из половых желез обезьяны). Пока Кроули рассуждал обо всем этом, я, как и следовало, время от времени издавал неопределенные звуки, изображая, что внимательно слежу за ходом его мысли, а сам между тем водил ложкой в тарелке, пытаясь понять, что именно перченого было в супе.

После ужина я попросил Кроули пройти со мной посмотреть диктограф. По пути наверх я рассказал ему, как пытался найти наименее заметное место для передатчика и в конце концов установил его на одном из подоконников в детской.

Кроули внезапно замер на месте, вцепившись рукой в перила.

— Что вы только что сказали?

— Что я поставил передатчик на подоконник.

— Вы сказали «в детской», — напомнил он мрачно, с особым нажимом.

— Именно так.

Голос его стал тихим и угрожающим:

— Почему вы ее так назвали?

— Я… да не знаю, — отвечал я, догадавшись, что невольно вступил на минное поле. — Не мог же я сам это выдумать. Наверное, слышал, как вы или миссис Кроули называли так эту комнату…

— Нет, — прошипел Кроули, — это исключено.

— Извините, — пробормотал я, — в таком случае я, право, не знаю, где это услышал. Надеюсь, вы понимаете, что я не хотел сказать ничего плохого.

— При условии, что вы больше никогда не повторите вашу оговорку, — резко отвечал Кроули, — особенно в присутствии моей жены.

— Конечно.

— Хорошо, — словно заводной солдатик, которого подтолкнули, он снова начал подниматься по лестнице, но остановился на площадке между этажами. — Простите, если я был только что слишком резок с вами.

— Извинения тут излишни.

— Видите ли… — Он понизил голос: — Мина потеряла ребенка в прошлом году, и она только-только начинает смиряться с мыслью, что, возможно, никогда не сможет стать матерью.

Я выразил свои соболезнования. Кроули ответил мне торопливой улыбкой и пожал мне руку в знак того, что мой faux pas[35] прощен. Он снова зашагал по лестнице, оставив меня размышлять о странном совпадении по времени утраты ребенка и неожиданного появления у Мины спиритического дара. Я вспомнил, как моя мама частенько говорила, узнав о подобном несчастье в чьей-либо семье: «Когда Господь закрывает дверь, он открывает окно».

Если так произошло и в доме Кроули, то в настоящий момент в это распахнутое окно влетел довольно холодный ветер, заставивший меня дрожать, пока я поднимался вслед за Кроули.

Сорок минут спустя мы сидели в темноте и слушали потрескивание граммофона, который в третий раз играл мотивчик, что был в моде несколько лет назад, — «Я без ума от Харри».

Перед очередным уколом Мина повторила предупреждение своего мужа: что Уолтер, в знак протеста против внесенных нами изменений в «спиритический состав» нашего кружка, может и не появиться в этот вечер. Мне было больно слышать ее извинения. Когда мы вновь соединили руки, я был готов провалиться сквозь землю от стыда. Я все больше мрачнел с каждым припевом модной песенки, которую распевал гунявый голос, и постепенно убедил себя, что на этот раз из сеанса ничего не выйдет.

Каково же было мое облегчение, когда под конец третьего исполнения я услышал, что кто-то насвистывает в такт.

Свист становился все громче, словно человек приближался к нам по длинной мощеной улице. Я представил, как он идет по пустынной метафизической аллее — руки в карманах, воротник поднят.

— Уолтер?

— Ш-ш-ш, — прошипел голос где-то внутри комнаты. — Это лучшее место, — пояснил он и стал напевать на удивление приятным голосом:

О, я просто без ума от тебя,

Не могу без тебя,

Неужели ты не слышишь, как я зову тебя?

Неужели ты сомневаешься?

Уолтер заставил нас дождаться, когда фонограф прекратит играть, а потом намеренно громко вздохнул. Кажется, я начал разбираться в его музыкальных пристрастиях. Впрочем, он сам не замедлил подтвердить это:

— А разве ты не любишь эту мелодию, Кроули?

Ответа не последовало.

— Кроули?

— Его здесь нет, — сказал я, вызываясь вести переговоры от лица всех собравшихся.

— Что? — искренне удивился Уолтер.

— Мы попросили вашего шурина на сегодня удалиться из круга.

— Почему?

— Ради эксперимента.

— И Кроули согласился? Не следовало ему этого делать. Уж ему-то известно, как я не люблю сюрпризы.

— Честно говоря, доктор Кроули предупреждал нас.

— Так в следующий раз слушайте, что он говорит! — раздраженно заметил Уолтер. — Теперь мне придется перенастраивать аппаратуру. Вы не представляете, сколько хлопот вы мне причинили.

— Так вы используете оборудование?

— В некотором роде. Телеплазматическое… — Уолтер сделал попытку описать нам свою технологию, но быстро осознал тщетность подобных усилий. — Слишком сложно объяснять. Вам достаточно знать, что в этой комнате находятся несколько приборов, весьма чувствительных. Поэтому я и не люблю, когда кто-нибудь шляется здесь в дневное время, особенно этот зубастый маленький мошенник на деревянной ноге. Я бы предпочел, чтобы в будущем вы проводили свои эксперименты в лаборатории.

— Извините, — пробормотал я, — мы не знали.

Уолтер скрепя сердце принял мои извинения. Но тут что-то вновь привлекло его внимание.

— А что это там на подоконнике?

— Передатчик диктографа, — объяснил я. — Чтобы доктор Кроули мог слышать все, что мы здесь говорим.

— А ответить он может?

— Боюсь, что нет.

Похоже, это обстоятельство весьма обрадовало Уолтера. Я почувствовал, как он начал постепенно оттаивать.

— А что с ним за девица?

— Стенографистка.

— Так вы все это записываете?

— Если вы не против.

— Отнюдь, — отвечал он, явно польщенный. — Я даже постараюсь изречь что-нибудь умное.

— Это вовсе не обязательно, — возразил я. — Но не согласитесь ли вы ответить на несколько наших вопросов?..

— Она, верно, бабенка что надо?

— Кто?

— Эта ваша стенографистка.

— О… — Его вопрос застал меня врасплох. Я смутился, сознавая, что эта самая стенографистка сейчас ждет, как я отвечу. — Да, — согласился я. — Она и в самом деле недурна.

— А моя сестренка не ревновала?

Я вспомнил, как Мина и стенографистка пожимали друг другу руки при знакомстве.

— Я бы этого не сказал.

— Забавно, — хмыкнул Уолтер, — обычно она не любит делить с кем-либо свет рампы.

— Но она ведь позволяет вам выходить на сцену?

— Это другое, — возразил Уолтер. — Тут у нее нет выбора.

— Почему?

— По причинам, которые мне не вполне ясны, мы не можем находиться одновременно в одном и том же месте, — заявил Уолтер. И добавил многозначительно: — Возможно, именно в этом заключается жестокая ирония метафизического договора. Таковы правила.

— Чьи правила?

— Увы, мне неизвестно, приятель, а то бы я знал, куда адресовать мои письма с жалобами.

Тут Фокс не утерпел и вступил в разговор:

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, — произнес Уолтер небрежно, — что в том, что касается Промысла Божьего, я столь же не осведомлен, как и вы.

— Но… — Ответ Фокса явно озадачил. Он изменил свою тактику и спросил: — Что же, там с вами никого нет?

— Есть и другие, — отвечал Уолтер. — Иногда я слышу в отдалении их голоса.

— А чем они занимаются?

— Как обычно — стонут и рыдают в долине слез, ну и все в этом роде. Или выкрикивают: «Эй? Эй?» Это что-то вроде бесконечной игры Марко Поло.[36]

— Господи! — охнул Фокс, а потом прошептал: — Так вы в аду…

— Нет, я уже был там, — сказал Уолтер. — ясно помню, что его обитатели говорили по-французски. Теперь я в каком-то другом месте.

— Чистилище?

— Не исключено, хотя поначалу я принял его за Делавэр.

— А не могли бы вы описать, что вас окружает, — попросил я, — чтобы мы могли это себе представить.

— Locum refrigerrii, lucis et pacis.

Я напрягся.

— А почему вы отвечаете по-латыни?

— Но ведь вы это ищете, приятель?

— Что — «это»?

— Доказательства — сведения, которые Мина не может знать.

— По условиям конкурса мы не имеем права рассматривать чисто звуковые явления, — сказал я. — Это включает и все случаи «спонтанной речи». Боюсь, вам придется предъявить нечто большее, чтобы получить приз «Сайентифик американ».

— Non do un cazzo del tuo premio! — выпалил Уолтер. Его гнев стих столь же мгновенно, как и вспыхнул, и он добавил уже мягче: — Cosa bisogna, carrissimo, per convincerti che veramente esisto?

Я не хотел действовать под влиянием гнева и, чтобы дать себе время успокоиться, принялся считать секунды.

— Мой отец требовал, чтобы я говорил только по-английски, — сказал я. — Я не знаю итальянского.

— И Мина тоже, — подхватил Уолтер.

Я представил, как где-то совсем рядом стенографистка отчаянно пытается транскрибировать фразы Уолтера. Но если ее не сбил с толку его итальянский, она наверняка сдалась перед новым потоком тарабарщины, вылетевшим из темноты:

— Гаанонг калайо анг йонг малилипад са ту-тоо ланг, ибон? Анг йонг банг пак-пак ай матибай ат малакас окайа кайланган то панг мас малакас?

Я напрягся, мне хотелось, чтобы мое ухо превратилось в фотографическую пластину, которая запечатлела бы эти экзотически звучащие фонемы. Но, увы, это было невозможно, как сфотографировать птицу в полете, — все бы расплылось. Я уже хотел спросить, не знает ли кто из сидящих в круге, какой это диалект, как вдруг послышалось хлопанье крыльев, и в чреватой любыми неожиданностями темноте появился непонятный влажный предмет, состоящий из перьев, и это нечто молотило по воздуху крыльями.

— Какого черта…

— Где оно?

В нос мне ударил мускусный запах птичьего помета, я ощутил на лице студенистые капли, разбрызгиваемые крыльями, и только взмолился про себя, чтобы у того, кто летал над нашими головами, не было когтей.

— Кажется, это попугай.

— Или голубь.

Мы знали, что только один человек в комнате может ответить наверняка.

— Кто это, Уолтер? — окликнул я его в темноте.

— Ничего особенного. Просто маленький подарок на память, — прошептал, словно через силу Уолтер. — Знак признательности. Для тебя, приятель.

— Почему для меня?

В ответ я услышал лишь его покашливание, звук становился все тише. Я повторил вопрос, но не услышал ответа.

— Похоже, он исчез, Финч, — проговорил Фокс, сидевший справа от меня.

Я услышал, как справа Мина ловит ртом воздух.

— Она приходит в себя.

— Кто-нибудь зажгите свет!

Когда зажгли керосиновую лампу и комната осветилась ее розоватыми лучами, мы увидели, что за «подарок» оставил мне Уолтер: это был мокрый голубь, забившийся за передатчик на подоконнике. Перья птицы были обмазаны толстым слоем какой-то слизи, напоминавшей хорошо взбитый яичный желток, такое же студенистое вещество я почувствовал на своих щеках: «телеплазма». Я отковырял кусочек вязкой слизи с лица и решил послать ее на анализ в лабораторию.

Кроули появился в дверях, и я показал ему вещество.

— Сделать его анализ не составит большого труда, — сказал он мне, рассматривая беловатую слизь. — Я отнесу его патологоанатому из больницы Джефферсона, пусть изучит хорошенько.

Затем мы обратили внимание на живой объект. Голубь клюнул стекло и заворковал, словно спрашивал своего двойника, как они оказались по разные стороны зеркального отражения.

Члены экспертного комитета ушли (Флинн теперь обходил меня за версту), Мину уложили в кровать, а голубя обтерли полотенцем и устроили в старой бамбуковой клетке, которая нашлась на чердаке. Я же удалился в библиотеку, прихватив с собой изрядную порцию бренди и стенограмму недавнего сеанса.

К моей радости, у нашей стенографистки миссис Бинни оказался хороший слух к языкам, так что она вполне добросовестно транскрибировала выпады Уолтера. Я погрузился в распутывание этих записей. Голубь составлял мне компанию в моем уединении.

Вопрос. Не могли бы вы описать, что вас окружает, чтобы мы могли это себе представить.

Ответ. Locum refrigerrii, lucis et pacis.

«Обитель уюта, света и покоя». Еще одна шутка Уолтера. Я догадывался, что за этими словами кроется какой-то тайный смысл, предназначенный лишь мне одному. И не потому, что это было облечено в латинскую фразу: наверняка Фокс и Ричардсон, учитывая их профессиональный опыт, неплохо владели этим мертвым языком. Но цитата сама по себе имела особый смысл для католика. Я узнал эту фразу — отрывок из «Commemoratio pro defunctis» — «Молитвы за усопших», — она была знакома мне еще по тем дням, когда я мальчишкой стоял служкой у алтаря.

Мои глаза перенеслись на другую часть стенограммы.

В. Почему вы отвечаете по-латыни?

О. Но ведь вы это ищете, приятель?

В. Что — «это»?

О. Доказательства — сведения, которые Мина не может знать.

В. По условиям конкурса, мы не имеем права рассматривать чисто звуковые явления. Это включает и все случаи «спонтанной речи». Боюсь, вам придется предъявить нечто большее, чтобы получить приз «Сайентифик американ».

О. Non do un cazzo del tuo premio! Cosa bisogna, carissimo, per convincerti che veramente esisto?

В. Мой отец требовал, чтобы я говорил только по-английски. Я не знаю итальянского.

Строго говоря, я почти не покривил душой. Мой отец действительно настаивал, чтобы я говорил только по-английски, поэтому я помнил лишь самые простые итальянские фразы. Но при этом меня, как любого ребенка, интересовало, о чем спорят родители. Я довольно много запомнил со слуха, так что чуть-чуть понимал, когда говорили по-итальянски.

Я еще раз перечел слова Уолтера, и сердце мое замерло, а волосы на руках встали дыбом. Весь дом спал, я был один в библиотеке, но не мог отделаться от ощущения, что Уолтер стоит за моей спиной… и произносит со злостью фразу, обращенную только ко мне.

«Плевал я на ваш приз! Но как мне убедить тебя, дорогой, что я и в самом деле существую?»

9

— А он не кажется вам грустным?

Этим вопросом встретила меня Мина на следующее утро, когда я спустился к завтраку.

— Кто?

Она жестом указала мне на почетного гостя за столом Кроули — голубя Уолтера.

Это было вполне в духе Мины: волноваться о другом существе, в то время как ее собственное здоровье оставляло желать лучшего. Лицо ее приобрело желтоватый оттенок, глаза утратили прежнюю живость и яркость цвета. Когда она говорила, чувствовалось, что горло у нее пересохло и саднит. Но в присутствии Мины я не должен был показывать, что замечаю это.

Мина не желала обсуждать свое самочувствие. Я сделал вид, что внимательно рассматриваю птицу сквозь бамбуковые прутья, а та, в свою очередь, глазела на меня, сидя на своей жердочке.

— Он и впрямь выглядит несколько… недокормленным.

— Вот! — ликуя, подхватила Мина. — Слышал, Артур?

— Можешь скормить ему остатки моего тоста, — пробормотал Кроули из-за газеты.

— Не станет он его есть, — сказала Мина, пытаясь скормить голубю крошки со своей тарелки.

— Возможно, он не любит мармелад, — предположил я.

— В самом деле?

Кроули бросил на меня поверх газеты многозначительный взгляд, словно хотел предупредить, чтобы я не разуверял его жену.

— Я пошутил, — сказал я. — Вообще-то считается, что голуби не очень привередливы в еде.

— Грязные попрошайки, — проворчал Кроули. — Крысы с крыльями — вот они кто.

— Артур!

— Так и есть, — проворчал Кроули. Он свернул газету и положил ее рядом с нетронутым завтраком. — Я видел, как эти ужасные создания дрались из-за цыплячьего крылышка. Представляете? Как бы тебе понравилось, дорогая, если бы в одно прекрасное утро ты спустилась вниз и застала нас с Финчем, вырывающими друг у друга куриную косточку?

— Ну, во всяком случае, я бы обрадовалась, что к тебе вернулся аппетит, — отвечала Мина.

Она наклонилась и нежно поцеловала мужа в щеку.

Кроули отхлебнул последний глоток кофе и встал из-за стола. Прощаясь, он велел жене хорошенько отдохнуть за день, а меня попросил присмотреть, чтобы его указание было исполнено. Но, прежде чем он покинул столовую, Мина окликнула его:

— Не забудь сказать Фредди, чтобы он зашел в «Вулворт» и купил птичьего корма.

— Ладно, — пообещал Кроули. — Я говорил тебе, что снова потерял запонки?

— Какие? — поинтересовалась Мина с нарочитым равнодушием.

— Те, с кадуцеями из золота с платиной, подарок Ассоциации акушеров.

— Бедный растеряха! — Мина поцеловав мужа в висок.

— Хочу вам дать совет, Финч, — сказал Кроули. — Как доживете до сорока четырех — остановитесь. Потом — одни неприятности.

И удалился.

Едва он ушел, сиамская кошка вспрыгнула на освободившийся стул и с интересом начала разглядывать птичью клетку. Мина прогнала кошку и вновь принялась сокрушаться о своем пернатом пациенте.

— А вам не кажется, что клетка слишком мала для него?

Я покосился на бедную птицу.

— Да выпустите вы его лучше на волю.

— А вдруг он болен?

Я не успел ответить, так как в дверях, в шляпе и с перчатками, вновь появился Кроули, он был мертвенно бледен.

— Дорогой, что стряслось? — всполошилась Мина.

— У крыльца полно газетчиков.

— Газетчиков! — Я невольно привстал. — Но чего им надо?

— Они желают поговорить с «Марджори».

— Кто она такая? — спросила Мина.

— Полагаю, они имеют в виду тебя, дорогая. Достаточно заглянуть в сегодняшний номер «Нью-Йорк таймс».

— Но я не понимаю…

Зато мне все стало ясно. Желудок у меня сжался, словно кулак.

— Флинн.

Кроули кивнул.

— Он дал нам всем вымышленные имена, — сообщил Артур и опустился на стул, не снимая пальто. — Меня назвал «Арчибальдом Крамли».

— А Уолтера? — спросила Мина.

— Честер. — Кроули в смятении посмотрел на меня. — Я не знал, что им сказать, Финч, вот и… вернулся назад.

Я отшвырнул салфетку и с удивлением услышал собственный голос:

— Я поговорю с ними.

Я оставил супругов в объятиях друг друга, они были словно в оцепенении.

На улице я обнаружил трех репортеров, которые прохаживались перед домом и пытались выудить информацию у шофера Кроули, соблазняя его сигаретами и термосом с кофе. Фредди метнул в мою сторону взгляд, словно хотел спросить: «А не дать ли им хорошего пинка под зад?» Я попытался знаками дать ему понять, чтобы он держал оборону, но тем самым привлек к себе внимание репортеров, которые бросили Фредди и накинулись на меня, словно оводы.

Первым налетел парень лет двадцати в новеньком костюме, явно приобретенном на первую зарплату, глаза его горели, он был резв, как спаниель.

— Доброе утро, не могли бы вы уделить мне несколько минут и сообщить читателям «Инкуайрер», что вы думаете о деле Марджори?!

Но спаниелю не дали договорить, его оттеснил локтями старший коллега, побитый ветрами ветеран в видавшей виды фетровой шляпе и мятом костюме.

— Меня зовут Ливой, — сообщил он. — Я из «Паблик леджер».

— Здравствуйте, мистер Ливой.

— Зови меня просто Фрэнком, — сказал он и сунул свою руку в мою ладонь, а потом предложил мне сигарету. — А тебя как зовут, парень?

Я чуть было не назвал свое имя, но вовремя спохватился:

— Так парнем и зовите.

Фредди хмыкнул. На лице Ливоя появилось страдальческое выражение, словно у статуи, заметившей приближение стаи голубей. Не исключено, что при других обстоятельствах я бы даже пожалел его, но сейчас он и его собратья по перу расположились лагерем у дверей Кроули с намерением подловить Мину.

Ливой достал самодельную сигарету и указал ею на дом за моей спиной:

— Что, Марджори там?

— Боюсь, вы ошибаетесь.

— Вряд ли.

Он открыл номер утренней «Таймс» и принялся просматривать ее, наконец отыскал колонку Флинна, которая красовалась под заголовком «Ведьма с площади Риттенхаус». Ясное дело, сукин сын состряпал эту статейку сразу по возвращении с сеанса.

«Дом, в котором живет Марджори, — принялся читать вслух Ливой, — и где обитает Честер, расположен в самом красивом районе Квакер-сити на углу тихой улочки, носящей имя дерева.[37] Пусть с виду он не похож на дом с привидениями, но ведь и болтливый дух, объявляющийся здесь по ночам, тоже не похож на обычное привидение, как, впрочем, и весьма миловидная ведьма, которую он называет «сестрой». Но хоть они и не соответствуют расхожим представлениям, все же разыгранная братом и сестрой во время вчерашнего сеанса постановка — наиболее убедительная из всех, с которыми ознакомилась комиссия «Сайентифик американ». Поэтому весьма вероятно, что именно Марджори заполучит назначенную журналом премию в пять тысяч долларов…»

— Продолжать читать? — спросил Ливой, поднимая взгляд от газеты.

— Нет.

— Хорошо. Терпеть не могу читать вслух, — признался он, недовольно поморщившись. — Все равно что щеголять в чужом мокром купальном костюме. — Он сунул газету под мышку, словно направлялся в туалет, и опять приступил к расспросам: — Итак, может, теперь ты расскажешь что-нибудь о Марджори?

Газетчик, понимая, что я у него в руках, впился в меня взглядом. Нехотя я проговорил сквозь зубы:

— Исследование «Сайентифик американ» все еще продолжается.

— Удалось ли вам поговорить с Честером?

— Я не стану отвечать на этот вопрос.

— Почему? Вполне безобидный вопрос.

— Не бывает безобидных вопросов, — возразил я и добавил, обращаясь к Ливою и его прохаживавшимся неподалеку коллегам: — Джентльмены, я прошу вас уйти.

Я надеялся, что мой вежливый тон убедит их и они послушаются, но Ливой оказался крепким орешком.

— Извини, — сказал он, — мой редактор велел мне не возвращаться без интервью Марджори.

— Тогда вам лучше поискать другую работу.

Ливой смерил меня уничтожающим взглядом.

— Считаешь себя самым умным, верно? — Он снял с языка крошку табака и растер ее своим розовым пальцем. — Так вот что я тебе скажу, парень: я умею ждать. Я пережил самого кайзера… — Он зажег сигарету. — Пережил трех жен и нажил камней в почках столько, что тебе и не сосчитать. Будь уверен, уж я как-нибудь пересижу какого-то студентишку из Гарварда.

— Похоже, вы уже не раз произносили эту речь, — заметил я, стараясь показать, что и я не лыком шит, но на самом деле я был в панике оттого, насколько быстро эти шакалы все разнюхали.

Ливой выпустил мне в лицо колечко дыма.

— В этой жизни я уже все переделал, парень.

Я ждал, пока дым рассеется в утреннем морозном воздухе, но он так и продолжал висеть между нами, упрямый, как и человек, выпустивший его.

Кроули просидели взаперти все утро, словно узники в собственном доме.

Артур позвонил в больницу и отменил назначенные на этот день операции, а заодно узнал от дежурной сестры, что репортер из «Бюллетеня» уже побывал там и расспрашивал о нем. Мина провела несколько часов на диване в приемной Кроули, время от времени она выглядывала из-за занавесок — смотрела на притаившихся в засаде газетчиков. По молчаливому уговору мы с Кроули решили не сообщать ей детали статьи Флинна в «Таймс», словно это был диагноз какой-то неизлечимой болезни. Я страшился представить, как могло бы повлиять на ее и без того слабое здоровье известие о том, что она во всеуслышание объявлена «Ведьмой с площади Риттенхаус».

Я пробыл с Кроули все утро, отвлекая их разговорами и стараясь хоть немножко поддержать их морально. Но меня так и подмывало поговорить с Флинном, поэтому после обеда, когда дезинфектор привез побелку, я попросил его незаметно вывезти меня в его фургоне. Он согласился и высадил меня через несколько кварталов. Я не стал терять времени даром и прямиком направился в «Бельвю-Стратфорд».

Я отыскал Фокса и Ричардсона, они воздавали должное роскошному обеду в Дубовой гостиной ресторана, расположенного на крыше отеля. К моему удивлению, они ничуть не были возмущены статьей Флинна в «Таймс».

— Это должно было случиться, — заявил Фокс, намазывая хлеб маслом. — Вы-то, Финч, вероятно, и можете потянуть со сдачей вашей курсовой, а вот мы обязаны регулярно отчитываться перед своими редакторами.

Я был ошеломлен.

— И вам безразлично, что Флинн предал интересы «Сайентифик американ»?

— Никого он не предал, — возразил Фокс, — ну, может, сболтнул лишнего. Но он же не вышел из игры.

— Можете ли вы ручаться, что он не сделает этого в следующий раз?

— Мы заключили с ним джентльменское соглашение.

— Полноте, Флинн никакой не джентльмен!

Ричардсон закатил глаза.

— Бога ради, Финч, сядьте. И не устраивайте сцены.

Когда официант принес обед, подоспел метрдотель и предложил:

— Позвольте принести вам стул?

— Нет, спасибо, я не стану обедать.

— А следовало бы, — посоветовал Фокс, отправляя в рот кусок жареной утки. — Пора бы вам научиться расслабляться, Финч. Если вы все будете так близко принимать к сердцу, то раньше времени сведете себя в могилу.

— Лучше передохните и насладитесь ароматом роз, — посоветовал Ричардсон, указывая вилкой в окно. — Вон они там растут.

Я воспринял это как намек, что мне лучше удалиться, но, поглядев в окно, и впрямь увидел за большой застекленной дверью ресторана розовый сад, разбитый прямо на крыше. И хотя в это время года розы уже отцвели, несколько постояльцев, не боясь мороза, наслаждались открывавшейся сверху панорамой центра города.

Я повернулся к столу.

— Как я могу отдыхать! Ведь мы обещали Кроули оберегать их личный покой.

— Что-то я не помню о таком обещании, — возразил Фокс.

Я открыл рот от изумления. У меня побелели костяшки пальцев, так сильно я сжал спинку плетеного стула. Внезапно мне стало ясно, почему мои коллеги столь спокойно отнеслись к статье Флинна.

— А ведь вы, поди, рады, что Флинн сделал первый выстрел, верно? — сказал я и поспешил продолжить, не оставляя им времени на возражения: — Неужели вы думаете, что, выставив наше исследование на публичное обозрение, сумеете выкрутить мне руки и принудить меня проголосовать по-вашему.

— Поосторожнее, Малколм, — предостерег Ричардсон. — Он, похоже, так разозлился, что сам не знает, что говорит.

— Что ж, я и в самом деле разозлен, — признал я и, не утерпев, бросил им в лицо угрозу, которую подсказал мне вселившийся в меня бес: — Я настолько зол, что готов сам обратиться к газетчикам.

Фокс отложил вилку.

— Что ты сказал?

— Я говорю, что всерьез подумываю о том, не поведать ли мне репортерам истинную картину исследования, — заявил я. — Что «Сайентифик американ» волнует лишь повышение тиража, а не серьезное исследование проблемы. Что члены комитета больше времени проводят в разговорах, чем на сеансах. И что настоящему испытанию подвергается лишь бюджет расходов.

От моих слов Фокс и думать забыл про еду, но, когда он заговорил, голос его был холодным и ровным:

— Что вы хотите этим сказать?

Я открыл рот, чтобы ответить, но не смог произнести ни звука. Я не ожидал, что зайду так далеко.

— Если вы решили нас шантажировать, — произнес Ричардсон, выбирая ножом кости из рыбы, — то уж подготовили бы заранее список ваших требований.

И словно не желая бросать слов на ветер, он, к изумлению Фокса, не говоря уже о моем собственном, предложил мне помощь в составлении этого самого списка.

— Например, вы могли бы потребовать, чтобы Малколм прямо сейчас составил обращение в газеты…

— Что вы делаете? — прошипел Фокс.

— …и объяснил, что, несмотря на то что опубликовано в газетах, наш комитет еще не пришел к окончательному решению по поводу истинности дара медиума некоей Марджори.

— И вы полагаете, он согласится?

Ричардсон прополоскал небо глотком вина, задумался на миг и заключил:

— Полагаю, что да. По крайней мере, мне кажется, что вы его взяли за горло.

Я обернулся к Фоксу и подтвердил, что это и есть мое первейшее требование. В этот момент Фокс был похож на уличного актера из тех, что на потеху публики глотают всякие мелкие предметы — серебряный доллар, лампочку, часы, а потом возвращают их владельцам в том порядке, какой указывают зрители. Он с трудом выдавил из себя одно-единственное слово:

— Ладно.

Видно было, как непросто дался Фоксу этот короткий ответ. Но зрителю этого было мало. Неожиданная поддержка Ричардсона вдохновила меня.

— У меня есть еще одно требование.

— Да ты мелкий…

— Я, кажется, упоминал о репортере, которого встретил этим утром у дома Кроули? — продолжал я как ни в чем не бывало. — Из «Инкуайрер»? Молодой парень, примерно моего возраста. Явно пытается сделать себе имя. Уверен, что он будет рад возможности втянуть «Сайентифик американ» в скандал.

Я покосился на Ричардсона, чтобы узнать его реакцию.

— Не зарывайся, парень, — предостерег он меня.

— Чего еще ты хочешь? — прошипел Фокс.

— Чтобы вы заключили джентльменское соглашение со мной.

— На каких условиях?

— Еще одна неделя сеансов, — сказал я, — причем вы не станете препятствовать мне, какие бы меры контроля я ни предпринял.

Фокс поморщился и встал со стула. Он посмотрел на Ричардсона, на меня, на людей, которые обедали в зале и стали невольными свидетелями его унижения, потом отшвырнул салфетку и ринулся к лифту. Но тот подъехал не сразу, так что бедняге пришлось постоять на всеобщем обозрении, кипя гневом и делая вид, что ему все нипочем.

Я обернулся к Ричардсону.

— Благодарю вас.

— Не за что, — отвечал он, отодвигая тарелку и делая жест официанту подавать кофе. Он посмотрел на меня глазами цвета джина. — Только не воображайте, что я ваш союзник, Финч. Я считаю эту вашу маленькую «охоту на ведьм» недостойной, в этом я солидарен с Фоксом и Флинном.

— Тогда почему вы повели себя так странно всего несколько минут назад?

Ричардсон достал египетскую сигарету и покатал ее по крышке коробки, на которой был изображен ибис, затем закурил и глубоко затянулся, словно ответ на мой вопрос требовал от него более срочной инъекции никотина, чем та, которую могла дать трубка.

— Просто я хотел уравнять силы на поле.

Я внимательно посмотрел на него: прекрасно сшитый костюм, внушающие уважение манеры.

— Так для вас это только игра?

— Игра? — Брови Ричардсона удивленно взлетели вверх. — Нет, конечно, это не игра — иначе я не стал бы подвергать себя риску нажить в Малколме врага.

Лицо его сделалось серьезным, и он стал похож на военачальника, обдумывающего все за и против накануне важного сражения.

— Я не понимаю.

Он втянул в легкие побольше дыма.

— А я и не надеялся, что вы поймете. Вы слишком молоды, для вас это всего-навсего интеллектуальная задачка. Если вы ее решите — это откроет вам путь к докторской степени. Но для всех нас эксперимент — это нечто большее. — Рассеяно глядя в пустоту перед собой, он потрогал пальцем незажженный конец сигареты. Официант подал кофе и спросил, не принести ли вторую чашку — для меня.

— Нет, — ответил за меня Ричардсон. — Мой юный друг уже уходит. У него срочное дело, — добавил он, поглядев на меня через стол, — и многие ждут, что он доведет его до конца. Правильно я говорю, Финч?

— Да.

— Очень хорошо, сэр, — кивнул, смутившись, официант и ушел. Я собрался последовать за ним, но Ричардсон остановил меня:

— Еще один вопрос, пока вы не ушли, Финч.

— Да?

— Как вы объясните появление голубя?

— Ну, это довольно простой фокус, — сказал я, пожимая плечами. — Птицу прячут в каком-нибудь тайнике, например, под полом или в стуле с двойным дном.

— Ах вот оно что — тайник, — повторил Ричардсон, кивая. — А телеплазма?

— Удачная деталь, — признал я, — но она ничего не доказывает. По крайней мере, сначала надо дождаться заключения патологоанатома.

— Конечно.

Ричардсон слегка улыбнулся, словно желая показать, что он так и думал. Когда он потянулся за новой сигаретой, то на минуту забыл о необходимости сохранять невозмутимое выражение лица, и я заметил промелькнувшее на нем разочарование. Я попрощался, оставив его наслаждаться панорамой города и греться в лучах зимнего солнца. В окружении оживленных постояльцев и проворных официантов он казался самым одиноким человеком на земле.

Но в одном Ричардсон ошибался: для меня этот эксперимент значил больше, чем просто «интеллектуальная задачка». И я уже заработал синяк под глазом, решая ее.

Пока это была сложная задача — не только для моих мозгов, но и для моей совести. Как мне теперь сдержать обещание, данное Маклафлином? Ведь он поручился, что мы будем охранять покой Кроули. «Нет, — размышлял я, вновь и вновь возвращаясь к этому вопросу, — не обещание Маклафлина, а мое обещание». Пусть я прибыл в Филадельфию как представитель Маклафлина, но за эти дни я почувствовал личную ответственность за судьбу Мины и Артура Кроули. Поэтому появление этим утром трех молодчиков на пороге их дома я воспринял как собственный недосмотр. Я не больно надеялся, что признание, которое я только что принудил сделать Фокса, урезонит этих охотников за новостями. Необходимо было придумать что-то более изощренное, чтобы сбить их со следа.

Мне было пора возвращаться на Спрюс-стрит, но я был еще не готов вновь увидеть осажденный дом. Я отыскал автомат и купил стакан березового сока и бутерброд с ливерной колбасой, а потом направился в «Кагли и Муллен» (которые рекламировали себя как «самый большой в мире магазин для домашних животных») за десятифунтовым мешком корма для голубя. Дольше откладывать возвращение было нельзя, я взвалил мешок с зерном на плечо и решительным шагом, словно солдат на марше, направился к площади Риттенхаус.

Дойдя до перекрестка Двадцатой улицы и Спрюс-стрит, я с удивлением обнаружил, что переулок перед домом Кроули пуст, а журналисты исчезли. Что бы это означало? Но тут я увидел, как по ступеням крыльца торопливо поднимается репортер, минуту спустя парадная дверь отворилась, и его пустили внутрь. У меня упало сердце. С опаской последовал я по его стопам, и вскоре мне стало ясно, в чем заключалась новая стратегия Кроули по общению с прессой.

В нижнюю гостиную набилась добрая дюжина репортеров, среди которых я узнал уже знакомую мне по утренней встрече троицу — Ливой подмигнул мне, — но к ним прибавились новые типы из иногородних газет и радиостанций. Миссис Грайс подавала всем кофе в лучших фарфоровых чашках Мины, а Пайк тем временем расхаживал с бутылкой отличного хозяйского бренди.

Завидев меня на пороге, Кроули воскликнул:

— Ага, вот и он!

Прежде чем я успел отозвать его в сторону и поинтересоваться, насколько разумно было устраивать импровизированную пресс-конференцию, Кроули громогласно возвестил:

— Джентльмены, позвольте мне представить вам мистера Мартина Финча, председателя экспертного комитета «Сайентифик американ».

— Но я не председатель…

— Этот Финч пишется так же, как птица? — поинтересовался кто-то, и не успел я опомниться, как уже диктовал по буквам свое имя и объяснял, чем я занимаюсь в Гарвардском университете. Мне казалось, что я нахожусь в несущемся вперед поезде и надо немедленно нажать на тормоза, иначе мы сойдем с рельсов и угодим в информационную катастрофу.

— Джентльмены, пожалуйста, — произнес я, призывая к тишине. — Я не имею права давать какие-либо комментарии по поводу данного исследования до его окончания. Результаты нашей работы сначала будут опубликованы в «Сайентифик американ». Так что в настоящий момент я вынужден настаивать на том, чтобы вы отказались от оглашения наших имен в печати. А также призываю вас уважать личный покой доктора Кроули и его жены…

— Все в порядке, Финч, — сказал Кроули, появляясь рядом со мной. Он держался словно политик, выступающий перед публикой. — Нам нечего стыдиться! У моей жены особый, очень редкий дар — и пусть все об этом знают!

— Но вашим пациентам это может прийтись не по нраву, — напомнил я ему вполголоса.

— Тогда пусть валят ко всем чертям!

Газетчики рассмеялись и подняли вверх кофейные чашки, салютуя словам Кроули. Тут в дело вмешался мой старый знакомец Ливой:

— Ладно, приятель, но все же парочку слов для печати. Может, подскажешь, в какую сторону склоняются члены вашего комитета?

Я почувствовал на себе взгляд Кроули и догадался, что ответ на этот вопрос интересует его не меньше, чем газетную братию.

— Члены комитета не сомневаются, — начал я осторожно, — что Марджори — необыкновенная женщина.

Репортеры склонили головы и зацарапали карандашами в своих блокнотах. Все, кроме Ливоя. Пока его коллеги спешили записать мое заявление, он продолжал смотреть на меня хитрым взглядом старого крокодила.

— Вы довольны своим пребыванием в Квакер-сити?

— Да, оно очень приятное.

— Вы остановились в отеле «Бельвю»?

— Большинство членов комитета поселилось там.

Ливой изобразил удивление:

— Но не вы?

— Нет, — ответил я, пытаясь догадаться, куда гнет эта газетная ищейка. К этому времени несколько газетчиков уже оторвались от своих записей, и я обратился к ним: — Когда я прибыл, в «Бельвю» не оказалось свободных номеров, и доктор Кроули и его жена любезно пригласили меня стать их гостем.

— А разве это не конфликт интересов?

— В чем именно?

— Но вы пользуетесь их гостеприимством.

— Вам виднее — в данный момент вы пьете их бренди.

Ливой одарил меня широкой зубастой улыбкой и поднял свой бокал. «А этот парень опасен», — подумал я.

К счастью, я был избавлен от продолжения перекрестного допроса, поскольку один из радиожурналистов выкрикнул:

— А можем мы поговорить с самой Марджори?

— Она очень стесняется, — сказал Кроули, — но я посмотрю. Вдруг она согласится на несколько минут спуститься вниз…

— Боюсь, это невозможно, джентльмены, — вмешался я.

Схватив Кроули за руку, я решительно прошептал:

— Если вы не против, я хотел бы поговорить с вами наедине, доктор.

Я вывел его из комнаты в коридор, подальше от ушей газетчиков.

— Я понимаю, вам кажется, что нечего скрывать, — начал я, — но полагаю, что это не очень удачная идея.

— Вы преувеличиваете, — возразил Кроули, явно торопясь вернуться в гостиную. «Ты ведь любишь публику, верно, Кроули? — вспомнил я слова Уолтера, сказанные несколько вечеров назад. — Тебя хлебом не корми, дай перед кем-нибудь покрасоваться!»

— Я бы не хотел, чтобы вы с миссис Кроули выставляли себя на посмешище, — сказал я, — ради того, чтобы собравшиеся здесь люди продали побольше газет.

Мне показалось, что я убедил Кроули. Он ненадолго задумался, а потом кивнул:

— Вы правы, Финч. Не следует упрощать их задачу. Как это говорится? «Не дайте им насытиться, пусть жаждут еще».

Он обнял меня за плечи.

— Я не то хотел сказать…

Но Кроули уже направился назад в гостиную — к своей обожаемой публике. Я догнал его как раз в тот момент, когда он голосом бывалого импресарио объявлял собравшимся, что Марджори отдыхает перед следующим сеансом и ее нельзя беспокоить. Он поблагодарил репортеров за визит, пригласил их остаться и отведать угощений миссис Грайс, а затем, коротко поклонившись, удалился.

Возможно, меня тронуло бы это представление, но несколько минут спустя я застал его в кухне, разговаривающим по телефону с универмагом «Гримбел», он срочно заказывал радиоприемник, чтобы они с Миной могли услышать о себе, пусть и под вымышленными именами, в вечерних новостях. Я облокотился о притолоку и наблюдал, как Кроули на глазах превращался в суетливый и тщеславный тип homo sapiens — знаменитость.

Через два часа два человека в кепках и форменных комбинезонах доставили новенький радиоприемник на Спрюс-стрит 2013.

Суета разбудила Мину, она сидела на нижней ступеньке лестницы в оранжевом шелковом халате и с интересом наблюдала, как рабочие устанавливают приемник в гостиной. Она долго просила купить ей радио — на Рождество во всех универмагах начались продажи, и от покупателей не было отбоя, но муж до последнего отказывался пускать новинку в свой дом. Кроули, луддит в душе, с недоверием относился ко всему, что надлежало подключать к электрической розетке, будь то радио или новейшее домашнее оборудование — предмет мечтаний Пайка и миссис Грайс — пылесосы и прочая техника, призванная экономить человеческие усилия, образцы которой можно было найти в каталоге «Сирса».

Но вот недоверие Кроули развеялось за один вечер, и в доме воцарился новенький радиоприемник. Артур поглаживал красивый деревянный корпус, любуясь изящными вставками из вишневого дерева и мягкой сатиновой отделкой, осторожно, словно ощупывал яичники пациентки, поворачивал ручки и восторженно кудахтал, когда чудесное изобретение Маркони передавало из эфира небесную музыку — аранжировку небезызвестного шлягера «Да! У нас нет бананов» в исполнении оркестра Рэя Ламера, которую транслировали из студии универмага Братьев Лит. Кроули так радовался новому чуду техники, что даже смирился с песенкой и слушал ее с глуповатой улыбкой, словно надышался веселящего газа.

Всякий раз, обнаружив новую станцию, Кроули приходил в неописуемый восторг. Забавно, но, пожалуй, способность радиоприемника ловить передачи различных станций восхищала его больше, чем способность жены общаться с умершим братом. Впрочем, мы с Кроули были людьми разных эпох, и для меня, смастерившего свое первое радио почти десять лет назад из точечного контакта и банки из-под овсяного печенья, электромагнетизм был второй реальностью, как для него, должно быть, сверхъестественные явления. Возможно, у меня было такое же выражение лица, когда во время наших сеансов я слышал бестелесный голос Уолтера, как у Кроули, слушавшего сейчас вечерний биржевой отчет.

Когда радиостанции стали передавать новости, Кроули пригласил жену послушать вместе с ним. Мина уселась у его ног и обняла за икры, словно они были на высоком обрыве и она старалась удержать мужа, чтобы он не скатился вниз. Кроули сидел на краешке стула и рассеяно водил рукой по волосам. Передавали международные новости: восстание в Мексике, беспорядки в Руре. США решили принять участие в переговорах по послевоенным репарациям, Совет по реконструкции большого Токио организовывал расчистку завалов после опустошительного землетрясения, случившегося в сентябре. Главной местной новостью было предложение недавно избранного мэра Кендрика пригласить в Филадельфию бригадного генерала Смидли Батлера, чтобы тот очистил от преступников криминальные районы города, — этой мере всячески противились прежние городские власти. Кроули попытался вкратце ввести меня в суть городской политики, но мне это было не очень-то интересно, да и ему самому, кажется, тоже.

Через несколько минут местные новости закончились, но о спиритических сеансах так и не упомянули. Кроули смущенно молчал, словно переводил дух, как человек, который только что сделал неверный шаг и растянулся на ровном месте. Хотя, пожалуй, для него это и было падением: с высоты его ожиданий. Он покосился на радио, словно считал, что сама наука предала его. Радио предложило ему рождественскую программу для детей — прямая трансляция из отеля «Адельфия».

— Ладно, — произнес он, хлопнул руками о колени и тяжело поднялся со стула. — Так что у нас на ужин? — спросил он и отправился на кухню.

— Бедный, — прошептала Мина, глядя вслед мужу. — Он старается не подавать виду, но очень переживает, ведь его надежды не оправдались. Никто не догадывается, какой он ранимый. Жаль, что эти гадкие репортеры вскружили ему голову.

Я почти не слушал ее. Шелковый халат Мины немного распахнулся, обнажив верх бледной груди. Я заметил небольшое красное пятнышко, слишком совершенное, чтобы быть обыкновенной родинкой или невинными веснушками. Скорее оно было похоже на след от капнувшего со свечи воска. Я решил, что это шрам, и вдруг представил пронзенную горящей стрелой грудь мученика. Только я перепутал: святого Себастьяна действительно пронзили многочисленными стрелами, но не горящими, а самыми обыкновенными…

Мина замолчала, но когда я поднял глаза, то догадался, что она заметила, как я ее разглядывал. Я не стал расспрашивать о шраме — это было бы неделикатно, и мне бы пришлось признать, что я рассматривал ее грудь. Я потупил взгляд и густо покраснел. Однако когда я украдкой поднял глаза, чтобы проверить, очень ли она сердита на меня, то заметил в ее лице неожиданное, чего никак не мог ожидать, — разрешение.

Она посмотрела мне в глаза, не говоря ни слова, взяла мою руку и приложила к своей груди, так что мои пальцы ощутили мягкую тяжесть. На ощупь шрам был похож на восковую печать на письме, я погладил его кончиком пальца. Мина закрыла глаза и словно спряталась в том тайном месте, куда исчезала во время сеансов. Она подняла мою руку выше, заставляя обхватить ладонью ее грудь. Я чувствовал, как бьется под моей ладонью ее сердце. У нее было изменчивое выражение лица: сначала требовательное, потом словно прислушивающееся, а затем потерянное. Что она хотела, чтобы я понял? Мои пальцы инстинктивно потянулись к ее соску, лицо ее стало тревожным, будто она получила дурное известие. Мина очнулась, посмотрела на меня, словно не узнавая, и, казалось, удивилась, заметив мою руку у себя на груди. Я поспешно отнял ее, и она запахнула халат до самого ворота.

С гневным видом, исполненным смятения и обиды, она вскочила и убежала наверх, оставив меня в полутемной гостиной перед тихо потрескивающим радиоприемником.

«Гисинг ка на!»

Кто-то грубо тряс меня за плечо, будя ото сна. Мне снилось, что моя мама снова жива, мы устроили ужин в честь ее воскрешения, но она отказывается есть свои любимые блюда.

Я открыл слипшиеся со сна глаза и обнаружил, что Пайк и Кроули, оба в шляпах и пальто, стоят у моей кровати. Дворецкий включил настольную лампу, и комната наполнилась розоватым светом.

— Одевайтесь, — прошептал Кроули.

— Который час?

— Половина пятого. Такси ждет нас на другом конце улицы.

— Такси? — рассеяно зевая, я сел на постели. — Но куда мы едем?

— В родильное отделение больницы.

— Посреди ночи?

— Говорите тише, приятель, вы разбудите Мину.

Прежде чем я успел понять, что происходит, Пайк откинул одеяло и принялся помогать мне натягивать брюки. Для человека столь маленького роста он оказался неожиданно сильным.

— Объясните же мне, что происходит?

Кроули посмотрел на карманные часы и объяснил:

— Нас с Пайком вызывают на операцию. Я подумал, что вам будет интересно поехать с нами.

— На операцию? Но я…

— Одевайте ботинки, да поживее, — прошептал Кроули, направляясь к двери, и пообещал ввести меня в курс дела позже, когда мы благополучно прокрадемся на другую сторону улицы мимо недремлющих репортеров, сторожащих у парадной двери.

Я подчинился — у меня просто не было выбора: слуга-филиппинец вертел мной как хотел. Через несколько минут я сидел, зажатый между Пайком и Кроули на заднем сиденье такси, которое мчалось прочь от Спрюс-стрит.

Как и обещал, Кроули коротко ввел меня во время поездки в курс дела. Незадолго до полуночи у дочери члена городского совета начались родовые схватки, шейка матки расширилась уже на три с четвертью дюйма. Несмотря на то что у роженицы были незначительные тазовые деформации, дежурный врач был склонен придерживаться естественных родов, но, когда попытки направить головку младенца в нужном направлении не дали результатов, решили вызвать Кроули, чтобы тот произвел кесарево сечение.

— Если не возникнет осложнений, мы вернемся домой прежде, чем Мина догадается о нашем отсутствии, — заверил меня Кроули, когда такси затормозило у родильного отделения больницы Джефферсона.

Пока Пайк расплачивался с водителем, я схватил Кроули за руку и задал вопрос, тревоживший меня всю дорогу.

— А что тут делает Пайк?

— Он ассистирует мне время от времени, — неопределенно объяснил Кроули и, понизив голос, добавил: — Он не только целитель, но еще и превосходный анестезиолог, во всяком случае, получше того дубины, что дежурит сегодня.

Такси уехало, и Пайк присоединился к нам.

— А неплохая из нас получается команда, верно, старина? — спросил Кроули, дав волю эмоциям.

Филиппинец односложно хмыкнул — это был предел его выражения чувств — и зашагал впереди нас к входу в больницу.

— Похоже, он торопится.

— Конечно, — подтвердил Кроули и растолковал мне, что на введение эфира требуется не менее получаса, так что анестезию следует начинать задолго до операции.

Мы вошли в здание. Кроули провел меня наверх и передал уставшему интерну. Меня отвели в раздевалку, показали, где повесить одежду, и вручили стерильный льняной халат и брюки. Снимая одежду, я заметил, что у меня дрожат руки: до этого момента я был слишком занят, чтобы размышлять о том, что ожидает меня в соседней комнате, но теперь, надевая медицинский халат, я наконец представил, что мне суждено испытать. Мороз, который никак не был связан с температурой в комнате, пробежал у меня по ногам, словно исходил от плиток пола, и остановился в желудке.

— Выглядите отлично!

Я замер, нервы мои натянулись, как струны на мандолине. Кроули стянул медицинский костюм с металлического барабана в углу комнаты и начал переодеваться. То, что заняло у меня пятнадцать минут, он сделал за три. Хоть я и не привык наблюдать, как одеваются мужчины, но не мог не заметить, насколько выверены были движения Кроули, будто он совершал некий обряд облачения, словно священник или тренер по фехтованию. Насвистывая какую-то незнакомую мне мелодию, Артур натянул черные резиновые сапоги, потом, прежде чем повязать маску, помог мне завязать мою. Непросто оказалось справиться с колпаками, которые закрывали почти все лицо, оставляя открытыми только глаза. Закончив переодевание, Кроули провел меня в соседнюю комнату, где моему взору предстал длинный фарфоровый умывальник с бьющими снизу струями и ножными педалями, поставляющими горячую, холодную и теплую воду. Умываясь, я поглядывал, как Кроули мылит руки до самых локтей и чистит щеткой ногти. Прежде чем натянуть резиновые перчатки, надо было быстро погрузить руки в эмалированный тазик с иодидом ртути.

Во время всей этой процедуры я не переставал недоумевать, зачем все это — что толку мне наблюдать всякие антисептические приемы. Я поделился своим недоумением с Кроули.

— Наблюдать? — удивился он. — Разве стал бы я вас тащить, если бы предполагал, что вы будете только наблюдателем, старина.

Глаза Кроули сверкнули насмешливо поверх маски, он жестом пригласил меня следовать за собой.

Мы вошли в операционную, там все было в движении, словно в улье: операционная сестра у стола с инструментами вдевала в иглы кетгут номер 2, другая сестра красила будущую мать от пупка до половых органов раствором йода, первый ассистент пытался увеличить угол подъема стола. Посреди всей этой суеты я увидел Пайка, который нависал над головой пациентки словно восточный болванчик. На миг он встретился со мной взглядом поверх анестетического экрана, а потом сразу вернулся к своим деликатным обязанностям — закапыванию капля по капле снотворного в марлевую маску на лице пациентки.

Кроули, соблюдая профессиональную иерархию, поздоровался с каждым по отдельности: Паркер… Агнес… Сестра… А затем обратился ко всем сразу:

— Позвольте мне отвлечь вас на минуту: сегодня в столь раннее утро мы имеем честь видеть у себя посетителя из Гарвардского университета.

Три человека в масках обернулись в мою сторону, в глазах их не отразилось никакого интереса.

— Здравствуйте, — произнес я вяло. Из-за керамической плитки и обилия эмалированных поверхностей в операционной голос звучал гулко, как в мужском туалете.

Кроули продолжил, обращаясь к коллегам:

— Я уверен, вы позаботитесь, чтобы молодой Финч чувствовал себя в нашей маленькой операционной как у себя дома, и ответите на любые вопросы, которые могут возникнуть у него по ходу дела.

Покончив с предварительными замечаниями, Кроули занял свое место за операционным столом и начал о чем-то тихо переговариваться с Пайком. Сестры продолжили свои занятия, первый ассистент стал готовить подкожную инъекцию, так что, к моему облегчению, в последующие несколько минут обо мне почти забыли. Я не стал тратить времени даром и занял позицию в дальнем углу, где мог оставаться незамеченным и откуда хуже всего было видно то, что происходило у операционного стола.

Но только мой скачущий пульс сменился более нормальным ритмом, как Кроули обернулся и рукой в перчатке поманил меня к себе.

Нехотя я присоединился к нему у операционного стола. Он велел сделать подкожную инъекцию — один кубик экстракта бычьего гипофиза,[38] чтобы «убедиться в хорошей сокращаемости матки». Эта фраза вызвала в моем воображении зловещую картину, а его следующее распоряжение, обращенное к помощнику, вызвало целую бурю эмоций.

— Опустите еще ниже ее голову, Паркер, — мы же не хотим, чтобы у бедняжки кишки выпали.

— Хорошо, доктор.

Ассистент подошел к столу. Два хирурга принялись заворачивать пациентку в стерильную льняную простыню, внимательно следя, чтобы ее концы не коснулись ненароком кафельного пола. Когда простыня была подвернута и закреплена прищепками, ткань скрыла все части тела женщины (по крайней мере, по эту сторону анестетического экрана), кроме выкрашенного йодом вздутого живота, который высовывался в прорезь в простыне. Я как-то читал, что простыня на пациентах выполняет не только антисептические, но и психологические задачи — этот важнейший момент церемонии позволяет хирургам на время забыть о той жестокости, которая сопряжена с вторжением в тело другого человека со скальпелем и хирургической пилой.

Но это всего лишь еще один самообман из тысяч, с которыми мы сталкиваемся в жизни. Я вспомнил свои собственные неудачные опыты в макроскопической анатомии, когда я и мой коллега по лаборатории несколько недель кряду старательно закрывали носовыми платками лица трупов, которым нам приходилось вскрывать грудную клетку. Человеческое лицо было memento mori, и каждый медик-первокурсник страшился взглянуть на него во время занятий в анатомичке. (Позже оказалось, что это касается и рук.) Но если поначалу не я один боялся увидеть то, что скрывалось под простыней, то к концу курса только я так и не смог преодолеть этого страха. «Стыдиться тут нечего, — утешал меня наш преподаватель снисходительным тоном, — просто есть люди, не созданные для медицины». Но, конечно, мне было стыдно; и я все еще носил в себе этот стыд, как старый вояка осколки ранившего его снаряда.

— Начнем? — спросил Кроули собравшихся в операционной и попросил дать ему бард-паркеровский скальпель номер 15.

Он взял лезвие в правую руку, словно скрипичный смычок, и, придерживая правой брюшную стенку, сделал первый надрез.

Я отвел глаза, а когда наконец осмелился посмотреть на операционный стол, то оказалось, что Кроули, к моему удивлению, уже наложил зажимы на несколько кровоточащих мест по краям сделанного им разреза — от пупа до лонного сочленения. Трудно сказать, что именно вызвало мое смятение, причин было предостаточно. Возможно, это была полоса желтоватого жира. Или то, как разрезанная кожа вдруг утратила эластичность и сморщилась на концах. Удивительно, но вид крови смущал меня гораздо меньше: в лучах операционной лампы она сверкала так ярко, что это было почти красиво.

— А теперь, — сказал Кроули, — мы вскроем linea alba и начнем разделять прямые мышцы живота.

С этими словами он погрузил указательный палец на две фаланги в рану и уверенно разъединил жесткие волокна, которые опоясывали брюшную полость. Это была точная работа, края разреза задрожали под нажимом Кроули и выпустили порцию свежей крови.

Я снова отвернулся и сделал несколько медленных глубоких вдохов, но это не помогло: наоборот, прилив кислорода, пропитанного запахом эфира, лишь увеличил рой цветных мошек, мелькавших у меня перед глазами. Лицо мое запылало жаром, так что я всполошился: не лихорадка ли у меня. Я попытался сосредоточить взгляд на чем-то помимо раны и заметил высовывавшуюся из-под простыни руку пациентки, вид наманикюренных пальцев и золотого обручального кольца еще раз напомнил мне о той женщине, которую сейчас потрошили на моих глазах.

— Полюбуйтесь-ка, Финч, — воскликнул Кроули с восторгом человека, открывшего новый океан. — Брюшная полость!

Я заставил себя повернуть голову. Да, это, без сомнения, была брюшная полость — блестящий пленочный мешок, хранящий внутренние органы. Я заметил белую трубку, проходившую сквозь пленку, и удивился, что ее латинское название неожиданно всплыло из какого-то пыльного ящика моей памяти. Urachus.

Кроули протянул мне хирургические щипцы.

— Что мне с ними делать?

— Ассистируйте мне.

Что он задумал — испытать меня или оказать мне честь? Маска скрывала две трети лица Артура, так что я не мог ни о чем догадаться по его выражению. Ассистент Кроули, судя по ревнивому взгляду, какой он метнул в мою сторону, был склонен расценивать этот жест как честь. Вскрытие брюшной полости и в самом деле имеет некое символическое значение — миг, когда открываются герметические печати человеческого тела и внутренние органы соприкасаются с полным микробов воздухом.

— Ради всего святого, поторопитесь, этак мы никогда не доберемся до ребенка!

Я схватил щипцы. Кроули взял точно такие же и показал мне, как осторожно поддеть и поднять пленку. Я старался повторять все за ним, совместными усилиями мы растянули брюшину. Затем Кроули уверенно рассек пленку и объяснил мне, что это позволит воздуху проникнуть в брюшную полость и отвести кишки и сальник, которые могут прилипать к внутренней стороне полости. Действуя быстро, Кроули теперь расширил разрез на столько, чтобы сначала ввести внутрь пальцы, а потом и всю руку.

— Некоторые из моих коллег, — объяснял Кроули, — предпочитают извлечь матку через брюшное сечение, прежде чем вскрывать ее, — он подвинул бледно-розовый орган так, что показалась его передняя сторона, — но я не вижу в этом смысла, если только матка не септична и нет угрозы инфекционного заражения…

Но я уже не слышал. Мне сделалось не по себе, словно мои собственные внутренности стали септичными. По спине между лопатками стекла струйка пота.

— Дайте мне вашу руку, Финч.

Я с удивлением увидел, как моя рука, помимо моей воли, выполняет приказ Кроули. Взяв мою руку, он направил ее в рану, и не успел я сообразить, что происходит, как по запястье оказался погружен в чужую живую плоть, мои пальцы окунулись в скользкое тепло, и единственной моей мыслью было: «Ох!»

— Подержите так, пока я вскрою матку.

Кроули сделал еще один быстрый надрез, и мускулистый орган раскрылся, выплеснув околоплодные воды. Поток теплой жидкости смыл на время следы крови, оставив матку сияющей и чистой, и в отверстии показалась крошечная синеватая ножка.

Но я не успел насладиться этим чудесным зрелищем, как темнота, подбиравшаяся украдкой, сомкнулась вокруг меня — и я без чувств упал на кафельный пол.

Спустя какое-то время мне дали подышать нашатырем и второй раз за эту ночь заставили меня пробудиться.

Я закашлялся, разомкнул веки и обнаружил, что лежу на кожаной кушетке в освещенном тусклым светом медицинском кабинете. Кроули убрал нюхательные соли и протянул мне мои очки. Я надел их и почувствовал, что мои руки все еще пахнут французским тальком, которым были натерты изнутри резиновые перчатки.

Я попытался приподняться на локтях, но Артур опустил руку на мою грудь.

— Лежите спокойно.

— Что произошло?

— Лопнул ваш аппендикс, мне пришлось удалить его.

Он водрузил мне на грудь банку для препаратов, в которой покоился мой отсеченный орган. К чести Кроули, надо признать, что он несколько минут сохранял невозмутимое выражение лица, прежде чем позволил себе рассмеяться. Я вздохнул с облегчением, ужас мой отступил.

— Очень смешно.

— Взбодритесь, старина, вы просто упали в обморок.

Я нащупал небольшую шишку на затылке, которая пряталась в волосах словно пасхальное яичко. Я поморщился.

— Не очень-то по-мужски я себя вел.

— Санитарам пришлось изрядно попотеть, пока они вас выносили.

Кроули пощупал мой пульс на запястье и, помолчав секунд десять, заботливо спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Готов сквозь землю провалиться.

— Вот уж не стоит, старина. Позволю себе предположить, что вы потеряли сознание в результате гипогликемии. Вы ведь за ужином почти не притронулись к стряпне миссис Грайс.

Сомневаюсь, что Кроули сам верил своему предположению о недостатке сахара у меня в крови, но все же я был благодарен ему за доброту. Он улыбнулся, похлопал меня по колену и встал.

— Ну, достаточно окрепли, чтобы подняться? — спросил он.

— Кажется, да.

— Тогда пойдемте, наша пациентка вот-вот очнется от наркоза.

Пока я плелся за Кроули в послеоперационную палату, он рассказывал мне о том, как прошло кесарево сечение: извлечение ребенка за ножку, стягивание и обрезание пуповины, удаление плаценты и, наконец, наложение швов на матку. Похоже, Кроули особенно гордился этим последним этапом операции и очень сокрушался, что я пропустил его.

— Я наложил три прочных шва шелковой нитью номер четыре, а затем один сплошной из кетгута на тридцать дней, чтобы соединить концы раны.

Войдя в послеоперационную палату, Кроули направился к пациентке — серенькой церковной мышке лет двадцати, та уже очнулась и лежала на белых подушках, а встревоженный молодой муж держал у ее подбородка тазик на случай внезапного приступа рвоты.

— Здравствуйте, милочка, — проговорил Кроули. Он поздравил мать с рождением крепкого мальчика и заверил отца, что запах эфира, который исходит от новорожденного, скоро выветрится. Артур еще немного поговорил с ними вполголоса, а я стоял, чувствуя себя пятым колесом в телеге. Кроули поднял рубашку женщины и продемонстрировал мне четырехдюймовый шов, которым он соединил разрез на коже.

— Некоторые не дают себе труда сшить подкожный жир, — сказал он, пока я изучал творение его рук, — но мне кажется, что ради красоты можно пойти на риск и еще немного подержать пациента под наркозом.

— В самом деле?

— Так кожа не прилипает к соединительно-тканной оболочке, отчего появляются эти ужасные борозды, которые делают брюшные швы такими уродливыми.

Кроули опустил рубашку и приветливо посмотрел на пациентку, которая забылась сном.

— Красота — это очень важно. Особенно для молодых женщин. Посмотрите на нее, Финч. Случалось ли вам видеть столь милое личико? Здесь и предчувствие материнства, и супружеских отношений, которые продлятся всю жизнь…

Сказав это, он на миг погрузился в свои мысли, но потом вернулся к реальности и посмотрел на меня лукаво.

— Да упаси меня Господь вмешиваться в священный союз между мужем и женой, старина. Так я в два счета лишусь работы!

Проснувшись в то утро, я обнаружил, что на улице нас поджидает добрая дюжина газетчиков, некоторым из них даже удалось сдружиться с Фредди. Пайк плюхнул на стол, за которым мы завтракали, целую кипу утренних газет: филадельфийские «Инкуайрер», «Трибюн», «Рекорд», «Диспэтч», «Буллетин» и «Паблик леджер». Пролистав их, мы обнаружили почти в каждой упоминание о Марджори и ее «хитроумном духе Честере», а также о муже — «знаменитом хирурге Арчибальде Крамли». Даже я удостоился упоминания под весьма прозрачным псевдонимом «Утренняя пташка». «Буллетин» нарек меня «умненьким Валентино». Сравнение с кинозвездой дало мне почувствовать наркотическое очарование газетных комплиментов. Признаюсь, я лучше стал понимать новое пристрастие Кроули.

Артур вглядывался в каждый дюйм газетной полосы, словно тщился найти там ответ на загадку Сфинкса, посмеивался над самыми вопиющими журналистскими преувеличениями, возмущался, обнаружив малейшее скептическое замечание.

— Чепуха, — пробормотал он, закончив чтение статьи Фрэнка Ливоя в «Паблик леджер». — К концу недели он признает свое поражение.

Я взял газету, которую Кроули отшвырнул в сторону, отыскал злополучную статью и прочел, что написал Ливой.

ФИЛАДЕЛЬФИЯ. Она прекрасна. Он богат. Вместе они очаровывают очкастого представителя «Сайентифик американ». Остается надеяться, что в следующий раз редакторы журнала позаботятся поставить во главе экспертного комитета кого-либо посолиднее. Молодой человек, занимающий в настоящее время этот пост, прибыл из обшитых слоновой костью коридоров Гарвардского университета, и, похоже, он еще бегал в коротких штанишках, когда Першинг форсировал Рейн…[39]

У меня перехватило горло. Куда он клонит, этот Ливой? Меня не столько удивили его нападки на меня и то, что он презирал Кроули лишь за принадлежность к привилегированному сословию. Но зачем ему понадобилось выставлять меня председателем комитета? Стоило ли ради этого писать статью? «Да полюбуйтесь, какой неопытный этот председатель комитета!» Я решил, что у Ливоя были веские причины, чтобы публиковать откровенную ложь. Видимо, он хотел внести раздор в работу комитета и смуту в наши ряды.

Так я познакомился с самым жалким представителем прессы — скандальным журналистом.

— С вами все в порядке? — спросила Мина.

— Да, — сказал я, складывая «Паблик леджер» со статьей Ливоя. — Удивительно, какую чепуху не стесняются публиковать газеты!

— Я не об этом, — сказала Мина, дотрагиваясь до моей руки, а потом до лба. Он показался ей горячим, она отдернула руку, словно обожглась: — Да вы весь горите, дорогой!

— Это я пылаю от гнева.

Кроули посмотрел на меня поверх края газеты и тоже заметил мой румянец.

— У вас и впрямь нездоровый вид, Финч. Пожалуй, попрошу миссис Грайс принести вам аспирин — у нее на кухне всегда наготове пузырек.

Кроули потянулся за маленьким колокольчиком, стоявшим на столе, но я остановил его.

— Я сам к ней схожу.

В обычных обстоятельствах Кроули бы настоял, чтобы я оставался на месте и ждал, когда мне придут на помощь, но сегодня он так углубился в чтение, что ему было не до споров.

Миссис Грайс в кухне тоже читала газету (я заметил, что это был очередной выпуск печатавшегося по частям романа «Укротительница мужчины» Милдред Барбу), она побледнела, увидев меня в дверях. Вряд ли я смутил бы ее больше, если бы проник в ее спальню и застал в пеньюаре.

— Что стряслось, сэр?

— Голова болит, — объяснил я, отвешивая поклон Пайку, который пытался уговорить голубя склевать насыпанные ему на завтрак зерна. — Доктор Кроули распорядился, чтобы вы дали мне пару байеровских таблеток.

— Он отлично знает, что я не терплю их в этом доме! — возмутилась миссис Грайс, словно я потребовал у нее опиум. Удивительно, но малейшие детали могут задеть вас за живое: наблюдая, как миссис Грайс достает из буфета пузырек с аспирином, изготовленным в Америке, я внезапно вспомнил мою матушку: та была убеждена, что эпидемия гриппа, разразившаяся в восемнадцатом году, была делом рук германского кайзера, по чьему приказу в лабораториях Байера создали болезнетворные бактерии. И хотя уже прошло пять лет с тех параноидальных времен, реакция миссис Грайс убедила меня, что немало еще воды утечет, прежде чем «капуста свободы» снова станет просто квашеной капустой, а «эльзасцы» вновь будут зваться немецкими овчарками.

Я взял таблетки у миссис Грайс и проглотил их, запив водой из-под крана. Лекарство, похоже, попало не в то горло и застряло где-то посередине пищевода, не достигнув цели. Я поблагодарил миссис Грайс и уже собрался уходить, как вдруг замер, услышав фразу, которую только что произнес по-тагалогски Пайк, обращаясь к сидевшему в клетке голубю. Я не мог понять, что он говорил, но одно слово, повторенное многократно, словно отделилось от остальных и, перелетев через кухню, достигло моих ушей и пробудило воспоминания.

— Что это означает, Пайк?

Плечи слуги напряглись.

— А?

— Это слово, которое ты все повторяешь, — что-то вроде «и-и-бо-он».

— Ибон, — повторил он, осторожно поправляя мое произношение. — Это значит «птица». Он кивнул в сторону нахохлившегося голубя, сидевшего в бамбуковой клетке. — Я прошу его поесть, а то он так отощал, что не может летать.

«Ибон» — это слово я уже слышал. Оно вырвалось у Уолтера в потоке его бессмысленной тарабарщины на неизвестном языке, которую мое западное ухо поначалу приняло за древнееврейский, но который на поверку оказался, как я теперь понял, тагалогским.

— Пайк, — сказал я, хватая его за руку, — ты должен помочь мне.

Он подозрительно покосился на меня. Я взял с него обещание, что он будет ждать меня на кухне, и поспешил наверх в свою комнату за стенограммой того сеанса, когда Уолтер говорил на разных языках.

Наша стенографистка приложила героические усилия, чтобы передать малейшие нюансы незнакомой речи и тщательно записала длинную цепь экзотических фонем. Теперь Пайк, нацепив старые очки для чтения, принялся проверять ее работу. Я надеялся, что слова Уолтера сразу станут понятны филиппинцу, но одного взгляда на дворецкого мне было достаточно, чтобы догадаться, что все не так просто. И неудивительно: думаю, мне было бы не легче расшифровать английскую фразу, будь она записана с нарушением фонетических соединений и вдобавок предварительно пропущена через слух того, для кого это неродной язык.

Я уже начал терять надежду, когда Пайк попытался произнести слог за слогом и так в конце концов смог расшифровать запись. Наша стенографистка услышала паузы там, где их не было, и вынуждена была подбирать примерные соответствия звукам, которых не было в английском языке. Проговаривание их вслух помогло расставить их все по местам. Лицо Пайка озарилось внезапным пониманием, и он начал переводить:

— Он спрашивает: «Как далеко ты готова лететь за правдой, маленькая ибон?»

Маленькая птичка — Финч, зяблик.

— А что еще он говорит?

Дворецкий провел пальцем по словам в стенограмме.

— Он спрашивает, достаточно ли сильны твои крылья, — перевел Пайк, — или ему надо дать тебе более сильные.

Крылья сильнее, чем у зяблика… Я сразу посмотрел на голубя, который следил за мной насмешливым взглядом, какой бывает у птиц, сидящих в клетках. Вот они, более сильные крылья, которые предлагал мне брат Мины, которые он мне «дал». Но для чего?

И тут меня осенило.

Мне понадобилось почти все утро, чтобы уговорить Мину выпустить голубя. Я пытался убедить ее, что меланхолия птицы вызвана именно заточением. Мина же опасалась, что у голубя могут быть внутренние повреждения — результат преодоления оболочки, разделяющей мир Уолтера и наш собственный. «А что если у него сломано крыло?» — волновалась она и говорила, что никогда не простит себе, если мы освободим птицу только затем, чтобы она немедленно пала жертвой одного из соседских котов.

Я ухватился за этот ее довод и постарался обернуть его в свою пользу.

— Я отнесу его на площадь, — заявил я, сам удивляясь, насколько складно я вру, — и выпущу среди других голубей.

Несмотря на предостережение мужа, что голуби разносят заразу, Мина просунула палец в клетку и погладила перья птицы.

— Вы думаете, они его примут?

Я заверил Мину, что пернатые соплеменники примут голубя с распростертыми объятиями и ему будут гарантированы все права и привилегии, каких он заслуживает.

— Вам все шутки шутить, — возмутилась Мина.

Интересно, какие еще мои проступки она имела в виду? Я извинился и потом молча смотрел, как она прощается со своим новоявленным любимцем.

Через двадцать минут я шагал по площади Риттенхаус с малайской клеткой в одной руке и одолженным биноклем в другой. Я раздобыл его, солгав, что хочу-де издали понаблюдать за птицей после того, как выпущу ее на волю, чтобы убедиться, что другие голуби не обидят его. На самом деле я не собирался выпускать голубя в парке. У меня были совсем другие планы.

Я пересек площадь и взял курс на отель «Бельвю».

На первый взгляд не так-то просто пронести незаметно голубя в первоклассный отель, но следует учитывать царящее там в дневное время столпотворение. Никто и бровью не повел, пока я пересекал вестибюль, я удостоился одного-единственного вопроса: когда уже почти добрался до сада на крыше, мальчишка-лифтер полюбопытствовал, как зовут мою птичку.

— Понятия не имею, — признался я чистосердечно, а сам подумал: «Надеюсь, не Икар».

В саду на крыше день казался совсем иным: шумным и лазурным, с небом этакого воскресного оттенка — словно отель специально заказывал хорошую погоду для своих состоятельных постояльцев. Сильный ветер удерживал внутри большинство посетителей, так что весь сад был в моем распоряжении. Я отнес клетку в дальний угол, стараясь не думать о том, что я нахожусь на высоте двадцати этажей над улицами города. Но трудно было отвести взгляд от головокружительной картины. Краем глаза я все же заметил, как солнце отражается в излучине реки и как сотни дроздов разом взмыли со шпиля собора. В конце концов я уже не мог оторвать взгляд от раскрывавшейся панорамы.

Боязнь высоты — странная штука. Тончайшее стекло может побороть ее, превратив сжимающую мошонку панораму в картину, состоящую из укороченных углов и неестественной перспективы. Но окна, которое бы смягчило впечатление и приукрасило иллюзию, не было, и высота казалась безбрежной, пугающей, холодной и яростной, так что я с трудом удерживался от паники. Труднее всего было переводить взгляд с предмета на предмет. Когда я попытался отыскать взглядом статую Уильяма Пенна на крыше Городского совета, в желудке моем что-то перевернулось, и мне пришлось схватиться за балюстраду, поскольку ноги мои сами собой подкосились. Чтобы успокоить нервы, я стал смотреть вдаль: на недостроенный мост через реку Делавэр и рыжевато-коричневые пересохшие берега южного Нью-Джерси. Я старался дышать медленно, подождал, когда отступит паника, а потом наклонился к клетке. Я открыл дверцу и взял в руки птицу — осторожно, словно рождественскую игрушку, и так же осторожно вынул ее из клетки. Потом я выпрямился и молча помолился о том, чтобы у птицы не оказалось сломано крыло; затем я подбросил голубя в небо.

Он выпорхнул из моих рук. Ветер попытался было отшвырнуть его назад ко мне; но голубь расправил крылья, замахал ими, и на несколько мгновений неловко застыл в воздухе. Наконец он словно вспомнил, как надо летать, перестал махать крыльями и заскользил вниз, вмиг превратившись в прекрасный бумажный самолетик, парящий в широком воздушном каньоне.

Я выхватил из кожаного чехла бинокль, отыскал голубя — он уже был достаточно далеко — и стал следить за его захватывающим полетом мимо пряжки на ботинке Уильяма Пенна. Он летел легко, и я понял, что мои догадки оправдались: это был не голубь-побирушка, не грязная крыса с крыльями, а настоящий почтовый голубь. И он летел к дому.

Мне было весело наблюдать за ним. И в то же время я испытывал разочарование, поскольку втайне надеялся, что птица вернется на какой-нибудь шесток по соседству. Но я догадывался, что голубю предстоял долгий полет. Именно поэтому я постарался подстраховаться и выпустил птицу с самой высокой точки в центре города (если не считать треуголку Уильяма Пенна). Теперь с моего наблюдательного пункта я ясно видел, как глупая птица сломя голову направляется в сторону Коннектикута, а то и дальше — в Канаду.

Однако тут случилось непредвиденное. Птица, которая в окулярах моего бинокля казалась теперь не больше клочка конфетти, вдруг повернула назад. На миг я потерял ее в солнечных лучах. Я опустил бинокль и поднес ладонь к глазам. Вот она парит над фабрикой Кенсингтона и жилыми кварталами. Неужели он решил вернуться ко мне? Неужели в крошечном мозгу птицы я вдруг подменил ее прежнего хозяина?

Но едва я задался этим вопросом, как голубь вдруг резко нырнул вниз и исчез из виду в нескольких кварталах от Маркет-стрит. Я снова приник к биноклю и осмотрел крыши, где он пропал, но не нашел никаких голубятен — только ряды труб и цистерны для холодной воды.

Но я не пал духом. Теперь я знал — с точностью до нескольких кварталов, — где живет владелец голубя.

10

Поскольку я не был ни филадельфийцем, ни Пинкертоном, мне понадобилось изрядное время, чтобы в районе четырех кварталов, пользующихся в городе мрачной славой, вычислить нужный мне адрес.

Пересечение Пятой улицы и Рейс-стрит. Отель «Либерти».

Поиски этого места сами по себе были комедией следственных проб и ошибок, но все же скажу в свою защиту, что действовал не хуже полицейского-новобранца, который учится «прочесывать» свой район. Я быстро уяснил себе, что хозяева салунов, владельцы сигарных лавок и швейцары — никудышные информаторы, их реакция на мои расспросы («Не знаете ли вы, не держит ли кто в окрестностях голубей?») — либо безразличие, либо раздражение.

Я попытался расспросить полицейского на улице, но он лишь наставительно посоветовал держаться подальше от Чайна-тауна, когда стемнеет, чтобы не стать очередной белой жертвой территориальной войны между «Хип Сингами» и «Пятью братьями». На Арч-стрит я подошел к парню, скучавшему в билетной кассе «Трокадеро» (в тот день был дневной концерт: Вивьен Лоуренс, Эдит Харт и хор из тридцати пяти «Вампир герлз»), но обнаружил, что он ни бельмеса не понимает по-английски. Я подступился было с расспросами к ворчливому пьянчужке-попрошайке, стоявшему у дешевого магазина, но тот посоветовал мне позабыть про уличных голубей, а лучше поискать Голубя мира. Я попытался подкупить мальчишек, разносивших газеты, и заговаривал с парнями с помятыми физиономиями, что слонялись без дела у Галилейской миссии.[40] Я задавал мои вопросы в школах для парикмахеров и ломбардах, в сомнительного вида ресторанчиках, где все еще можно было пообедать за пять центов, и в аптеках, продававших пиявки по четыре за четвертак. Потратив без толку почти целый день, я пришел в такое отчаяние, что стал подумывать, а не почистить ли мне зубы у одного из местных нелегальных дантистов («УБЕДИТЕСЬ, что Вы попали в настоящую клинику, — гласила вывеска в одном из переулков. — ОСТОРОЖНО — вокруг полно МОШЕННИКОВ, выдающих себя за зубных врачей») просто для того, чтобы переброситься парой фраз с кем-нибудь, кто не сразу отмахнется от моих вопросов.

Но наконец, как написал бы в своих мемуарах Пинкертон, в моем расследовании произошел перелом. И случилось это благодаря посыльному в форме «Вестерн Юнион». Я присел на край тротуара, чтобы дать отдых своим стертым ногам, а этот паренек шествовал мимо — в золотой кепчонке набекрень и с сигаретой, прилипшей к нижней губе.

— Спички есть?

— Не курю.

Парень вздохнул и стал рыться в многочисленных карманах. Не найдя спичек, он засунул сигарету за ухо и покосился на меня, сидевшего на бордюре на краю тротуара.

— Все хорошо, приятель?

— Порядок.

— Ты что, перебрал?

— Нет.

— Точно? А выглядишь, будто тебя вот-вот стошнит.

Мой желудок слегка подпрыгнул, словно скумбрия, лежащая на горячих камнях. Я подумал, стоило ли мне есть завтрак.

— Ага, кажется, догадываюсь, чего тебе надо, — оживился парень. — Я тут недалеко знаю одно местечко, где можно пропустить стаканчик и прийти в чувство.

— Ты ведь тут на постоянной работе, малыш?

— Всем надо деньгу зашибать, — отвечал он, пожимая тощими плечами, упрятанными в форму не по росту. На вид ему было не больше шестнадцати. — Ты паршиво выглядишь, словно тебя пыльным мешком по голове стукнули. Хочешь, присоветую неплохую гостиницу?

— Нет, спасибо.

— Я тут знаю шикарное местечко как раз за углом, — сообщил он. — Ты иди заселяйся, а я пришлю тебе девчонку погорячее, чтобы ты не заскучал.

Я потер виски.

— У меня от твоего трепа голова разболелась.

— Или ты предпочитаешь китайских куколок?

— Отвяжись.

— Да ладно, — не унимался он, — скажи-ка старине Чолли, каких пташек ты любишь. Я им только свистну — они живо объявятся.

«Пташки». Если бы я не был так вымотан, я бы, возможно, рассмеялся.

— Какие пташки? — повторил я за ним, а потом буркнул: — Голуби?

— Чего-чего?

Я встал, пошевелил пальцами в ботинках и тут же скривился от боли: ноги были стерты в кровь. Не надо было мне садиться.

— Мне не нужна девчонка, парень, — сказал я, — но, возможно, ты и смог бы помочь мне найти то, что я ищу.

Он оживился и вытянул вперед руку.

— Это будет стоить денег.

— А не хочешь сначала услышать, что мне надо?

Он покачал головой.

— Будь это что-то обычное, ты бы сразу спросил. Так что бабки вперед.

Я вытащил из бумажника мятый доллар и сунул ему в нагрудный карман, но не слишком глубоко: пусть помнит, что я в любой момент могу забрать его назад, а потом задал свой вопрос:

— Скажи, не держит ли кто в округе голубей?

Мальчишка изобразил на физиономии понимание.

— Ага, две тысячи китайцев.

— Нет, я ищу почтовых, — пояснил я, — которых держат в клетке на крыше, чтобы обмениваться письмами с приятелями. Такая у некоторых людей причуда.

Он насупился, обдумывая мой вопрос. Это был расчетливый маленький мошенник, я его сразу раскусил. Паренек надолго задумался, и я испугался, что так и не получу ответа, а он просто придумает какую-нибудь небылицу, чтобы вытянуть из меня деньги. Но тут, к моему удивлению, паренек назвал имя и сообщил ряд подробностей, которые убедили меня, что он говорил правду.

— Был тут парень по имени Эрни, — начал он, — жил в отеле «Либерти». Управляющий разрешил ему держать голубей на крыше. Не спрашивайте меня почему. Эти твари загадили все вокруг.

— А фамилию этого Эрни ты знаешь?

Он покачал головой.

— Не-а, давно его не видел. Я ему посылки носил.

— Какие посылки?

Он смерил меня взглядом, намекая, что я задаю вопросы, за которые еще не заплатил, и, вскинув брови, ответил:

— Птичий корм.

Я понял, что не смогу больше ничего из него вытянуть, дал ему еще два доллара и заковылял на стертых ногах к перекрестку Восьмой улицы и Рейс-стрит.

«Либерти» оказался четырехэтажным клоповником с извивающимися пожарными лестницами и мрачными окнами, над которыми красовалась надпись: «Отель».

Социальный реформатор сказал бы, что в его вестибюле царил запах отчаяния — так в благородном обществе называют запах мочи. Я подошел к стойке и пролистал покореженную от сырости регистрационную книгу, где были отметки о посещениях постоянных клиентов: «Мистер и миссис Джон Смит» (таковых я насчитал одиннадцать), а рядом «Президент и миссис Калвин Кулидж», «Чарли Чаплин и Пола Негри» и даже «Папа Пий XI», верно разыскивавший в этих местах Марию Магдалину.

— Какого черта вам тут надо? — прокаркал голос из-за стойки. Я замер. Управляющий вышел, шаркая, из задней комнаты, словно тролль, выскочивший из-под моста в сказке о трех козлах. Коротенький и бесформенный, перетянутый посередине грязным поясом, старик принес с собой запах туалета, который, видимо, только что покинул.

— Я ищу вашего постояльца, его зовут Эрни.

— Эрни? — Глазки старика сузились, чтобы скрыть блеск узнавания прежде, чем я успею его заметить. — Никогда о таком не слыхал.

— Вы уверены? Забавный парень, который держит голубей на крыше?

— Кто его разыскивает?

— Его двоюродный брат. — Я еще не привык врать, и при этих словах дрожь пробежала у меня по спине. Видимо, соврал я неловко.

— Никогда не поверю, — заявил старик. — Проваливай-ка подобру-поздорову, сынок.

— Разве ваши постояльцы не принимают гостей?

— Только после предупреждения.

Я стал терять терпение.

— Так пойдите и предупредите.

— Вы что думаете, здесь «Вальдорф-Астория»? — Он полез за платком, чтобы вытереть каплю под носом, и между вялыми сморканиями заявил мне: — Все равно Эрни нет дома.

— Плохо, — сказал я, — у меня для него подарок.

Я сунул руку в карман пальто и извлек початую бутылку «шипучки», которую хранил несколько дней, и с мелодичным бульканьем водрузил ее на стойку. Этот звук прозвучал для старика как любимая мелодия.

— Хотите я уступлю ее вам в обмен на небольшую услугу.

— Комната 128, — сказал он, протянув руки к бутылке. Я отодвинул ее на безопасное расстояние и выставил свои условия:

— Я хочу дождаться его в комнате.

Старик не сводил глаз с бутылки. Рот его раскрылся, обнажив единственный уцелевший зуб. Он вздохнул, и остатки воли к сопротивлению покинули его, как вода протекающую батарею.

— Он уже две недели не платит за комнату, — проворчал он, отыскивая запасной ключ. Нашел его, выбрался из-за стойки и махнул мне, чтобы я следовал за ним.

Старенький лифт давно приказал долго жить, и нам пришлось подниматься по лестнице, что было испытанием для меня, а для старика тем более. Он вел меня наверх коридорами, по которым гуляли сквозняки и которые по мере нашего подъема становились все более и более сырыми. Обои, казалось, были покрыты венерической сыпью, и я поспешил сунуть руки в карманы, чтобы не подцепить никакой заразы. В нос бил запах немытой посуды, сигаретного дыма и кошек, откуда-то из-за закрытой двери раздавался натужный кашель больного эмфиземой легких. На каком-то этапе этого путешествия по кругам ада управляющий сообщил мне, что человека, к которому я пришел, зовут Эрнест Стонлоу.

Номер этого самого Стонлоу был на четвертом этаже, в конце длинного коридора, освещавшегося лишь тусклым светом, проникавшим через грязное окно, которое выходило на пожарную лестницу и из которого открывался весьма вдохновляющий вид на кирпичную стену напротив. Цифры номера на двери Стонлоу давным-давно куда-то исчезли, но след от них еще различался на крашеной поверхности.

Управляющий четыре раза постучал в дверь и, когда ответа не последовало, отпер ее и пропустил меня внутрь. Похоже, ему не терпелось вернуться назад к бутылке, поскольку он торопливо откланялся, пригрозив напоследок:

— И без фокусов тут! У меня отличная память на лица.

Я заверил его, что не имею намерения «фокусничать». Старик хмыкнул, подтянул штаны и зашаркал прочь, оставив меня в одиночестве в чужом номере.

Я поднял жалюзи, чтобы впустить свет в обставленную по-спартански комнату: голый матрас, плитка, умывальник с обитым фарфоровым тазом и висящий рядом на стене ремень для заточки бритвы. На пыльном бюро лежали всякие вещички, которые можно было принять за содержимое мужских карманов: сорок центов мелочью, замусоленная кроличья лапа, пачка «Честерфилда». Стены пожелтели, видимо, сигаретный дым в комнате не выветривался. Я попенял себе, что не поинтересовался у управляющего, как долго Стонлоу живет в отеле. Осматривая его номер, я с трудом мог представить себе, что кто-то выдержит здесь больше нескольких дней, уж слишком мрачной и неприветливой была эта комната. Но, похоже, Стонлоу прожил здесь достаточно долго, раз успел сдружиться с управляющим и получить от него разрешение держать голубятню на крыше. Но где тогда его книги о разведении голубей? Где дневники, в которых ведется учет писем, полученных от таких же любителей птиц? Аскетичность комнаты казалась более чем странной, даже подозрительной, через двадцать минут, когда я закончил осмотр, я знал о Стонлоу не больше, чем до прихода сюда. Я уже стал сомневаться, что такой человек вообще существует. Или же меня просто хотели заставить в это поверить?

Я завалился на кровать, и пружины заскрипели подо мной. Я прождал еще четверть часа. В лучиках света кружилась пыль, вылетавшая из пегого ковра. Мне вспомнился отвратительный шотландец, преподававший нам анатомию в медицинской школе. Он с упоением объяснял нам состав обыкновенной домашней пыли: «Кожа и волосы, парни, — говорил он, сверкая румяными щеками. — Кожа и волосы». И теперь, наблюдая, как крошечные частички медленно кружатся в солнечном луче, я неожиданно подумал: «А вдруг это все, что остаюсь от Стонлоу?..»

Почему я битый час провел в праздных размышлениях и не удосужился заглянуть под кровать прежде, чем меня что-то резко — словно удар гонга — подтолкнуло к этому?

Потому что у меня не было опыта. И потому, что я был в чужой комнате. Вот мне и не пришло в голову порыться в бюро Стонлоу или посмотреть под кровать; так и маленький ребенок не догадывается, что можно поискать игрушку, которую от него спрятали.

Теперь, когда я дерзнул совершить этот… проступок, как бы назвал его мой отец, я совершил его с тем же усердием, с каким тот же самый ребенок спустя несколько лет станет искать рождественские подарки. Бюро Стонлоу сулило самые многообещающие находки, но на всякий случай я для начала встал на колени и глянул под кровать.

И там я обнаружил то, что Стонлоу явно прятал от посторонних глаз.

Среди клубков пыли, за парой старых рабочих ботинок, лежал маленький портфель из потрескавшейся кожи. Я вытащил его и услышал, как внутри позвякивают какие-то металлические детали, но удержался от очевидного (но неверного) заключения, что нашел бритвенный прибор. Благодаря своей буйной фантазии я решил поначалу, что Стонлоу собирал реликвии времен Гражданской войны и я держу в руках полевой хирургический саквояж.

Когда я открыл портфель, оттуда, подобно змее, выскочила длинная резиновая трубка. Я не испугался, а лишь смутился. Насколько мне было известно, военные хирурги пользовались кожаными жгутами.

Порывшись, я само собой обнаружил шприцы, пустые ампулы гидрохлорида морфия и испачканную кровью марлю. Там же мне попалась на глаза одна вещь, которая сразу показалась мне важнее остального содержимого.

Фотография Мины, но моложе, чем сейчас. На ней была крестьянская блузка с довольно низким вырезом. Длинные волосы ниспадали соблазнительными кольцами на обнаженные плечи. Если бы не едва различимые очертания растений, вполне можно было предположить, что фотографию делали на небесах, и вообразить на заднем плане кучевые облака и блаженное сияние. Словно портрет святого на карточке. Пресвятая Дева.

Я осторожно держал фотографию Мины за единственный не погнувшийся уголок и понимал, что, сидя вот так на корточках на полу в угасающем свете дня, держу в руках последний оплот веры отчаявшегося человека.

Именно в этой позе застал меня Эрнест Стонлоу, когда, пьяно покачиваясь, внезапно появился в дверях.

— Кто вы, черт побери? — прорычал он.

Я узнал его. Это был тот самый человек, которого я заметил, прогуливая несколько дней назад терьера Кроули. Тогда он прятался в переулке у дома номер 2013 по Спрюс-стрит, и я принял его за бродягу. Две вещи спасли меня от кулаков разъяренного хозяина: во-первых, разрушительное действие губительного пристрастия Стонлоу, которое сожрало всю его плоть, превратив в скелет в одежде с чужого плеча; во-вторых, то, что, когда он нетвердой походкой стал приближаться ко мне, я успел вскочить на ноги и крикнуть: «Меня послал Уолтер!»

Не знаю, почему, но это было первое, что пришло мне на ум. А если это сам Стонлоу послал за мной? При других обстоятельствах я бы задумался над этим, но сейчас мне важно было отразить его атаку.

И это сработало. Стонлоу дернул головой, словно дрозд, и повторил имя:

— Уолтер?..

Я заметил легкий акцент, славянское произношение гласных, что соответствовало его внешности — или тому, что от нее осталось, что еще не успел уничтожить морфий. Его волосы, прежде жесткие и темные, стали хрупкими и поседели, так что трудно было определить его возраст. Тридцать пять, предположил я, хотя ему вполне можно было дать и пятьдесят. Он достиг той стадии истощения, когда от человека остается один остов: череп, насаженный на конец старого помела, — чучело, готовое для публичного сожжения на костре. Если Стонлоу и был рожден бойцом, времена его битвы уже давно миновали.

— Кто вы? — проговорил он с трудом, притулившись к дверному косяку.

— Меня зовут Финч, — отвечал я. — Я из журнала «Сайентифик американ». Мы исследуем спиритические способности Мины Кроули.

— Мина? — переспросил он. В его устах ее имя прозвучало как молитва.

— Верно.

Я протянул ему фотографию:

— Вы знаете ее?

Он издал звук, который должен был означать смех.

— Да, я знаю ее, — сказал он, скорчив гримасу. — Она была моей женой.

Они встретились двенадцать лет назад. Тогда Мине было всего восемнадцать, а Стонлоу — двадцать. Она была студенткой в Брин Мор, а он работал там же помощником садовника. Их пора ухаживания была короткой и состояла в основном из посещений профсоюзных митингов и участия в маршах протеста. Женитьба их была столь же недолгой и в конце концов разделила участь множества подобных неудавшихся социальных экспериментов.

Это все обрывками поведал мне Стонлоу, забившись в угол на своей кровати в ожидании еще одной ночи, полной галлюцинаций и дрожи, которые сопровождают наркотическую ломку. Он ввел последнюю порцию морфина два дня назад и весь день рыскал по окрестностям в поисках своего обычного поставщика, но тот, как оказалось, перестал платить дань за покровительство местному воротиле, чем обеспечил себе бесплатный билет в Моко, известную также как тюрьма Мойаменсинг.

И вот Стонлоу едва добрел до «Либерти», где ему оставалось последнее средство наркомана — «колоться пустой иглой». Я думал, что он попросит меня уйти или хотя бы отвернуться, но он этого не сделал. Видимо, тяга была слишком велика. Или, может, по какой-то причине он хотел, чтобы я увидел, каким он стал. Стонлоу зажег сигарету и оставил ее свисать в углу рта. Потом закатал рукав и пустым шприцем принялся колоть кожу с внутренней стороны худого предплечья. Я с замиранием сердца следил, как он ищет местечко на исколотой руке, среди засохших следов вчерашних уколов, а потом колет себя с пуантилистической меткостью мастера татуировок. Закончив, Стонлоу закрыл глаза, и на лице его появилось выражение блаженного ожидания. Такое же выражение я замечал на лице Мины, когда она впадала в гипнотический транс. Видимо, страсть морфинистов в чем-то сродни нашим сеансам, когда мы рассаживаемся вокруг стола, чтобы пощекотать себе нервы загадочным ритуалом, и ждем, когда тьма выпустит на волю своего дракона.

Вдруг Стонлоу насторожился, словно услышал в отдалении какие-то звуки. Он прислушался. Внезапно глубокие морщины словно растаяли и рот приоткрылся. Я покосился на забытый шприц в его руке, а потом вгляделся в его разгладившееся лицо. Неужели его блаженство было таким же, как если бы он кололся полным шприцем?

Он не спал, но сигарета выпала изо рта и лежала, тлея, на груди. Когда я потянулся, чтобы убрать ее, он поблагодарил меня, не открывая глаз. Я знал, что если хочу еще задать вопросы, то мне надо поторопиться. Поэтому я наклонился и тихо спросил его, как завершился их брак с Миной.

— Кроули.

— Она ушла от вас к нему?

— Он забрал ее, — пробормотал Стонлоу, а потом издал какой-то булькающий звук, будто полоскал горло; казалось, чувства клокотали у него в груди. — Забрал и ее… и мальчика…

Я чуть отпрянул.

— Мальчика?

— …был мальчик…

— Что значит «был мальчик»?

Нет ответа.

— Стонлоу?

Он отключился, казалось, отлив уносил его в море. Я попытался вытянуть его на берег.

— Стонлоу!

Я шлепнул его.

Так мы разговаривали, если это можно назвать разговором, еще с полчаса, за это время мне удалось вытянуть из него, что же произошло — по крайней мере, по мнению Стонлоу. Беременность. Осложнения. Больница…

И тут в этой мрачной истории, покручивая вощеный ус, появлялся Кроули. В голосе Стонлоу зазвучала злоба, когда он стал рассказывать мне о том, как ему сообщили, что «состояние жены ухудшилось» и началось внезапное «кровотечение». Кроули уверял, что он сделал все возможное, чтобы спасти ребенка, сына Стонлоу.

Потом гнев утих и сменился раскаянием. Стонлоу рассказывал о выздоровлении Мины столь же равнодушно, как школьник, отвечающий домашнее задание: как она впала в глубокую депрессию, как с горя поддалась наглым ухаживаниям Кроули и как в конце концов спутала благодарность с любовью, приписав свое естественное выздоровление почти мистическим целительным способностям Кроули.

Теперь глаза Стонлоу приоткрылись, превратившись в две черные щелочки — два одинаковых шва. Дракон выбросил его из волн, и он лежал, съежившись на кровати, словно выловленный из моря утопленник.

— Мина, — произнес он, будто увидел ее перед собой.

Я спросил, когда он последний раз видел ее. Его ответ удивил меня.

— На прошлой неделе. — Он нахмурился, словно был не уверен в своем ответе, и вяло пожал плечами. — А может, это было в прошлом месяце.

— Чего она хотела?

— Ничего.

— Я не понимаю — она разве не сказала?

— Она никогда не поднимается.

— Вы хотите сказать, что она приходила и раньше?

Он ответил слабым кивком.

— Она оставляет передачи на стойке внизу. Продукты. Кое-что из одежды…

Он дернул за рубашку, которая была на нем. Она была мятая, пропахшая его кислым потом, но видно было, что она отлично сшита; в моем гардеробе все рубашки были похуже. И тут я заметил запонки: двойные кадуцеи, крылатые жезлы, перевитые змеями.

— Ваши запонки, — сказал я, — они принадлежали Кроули?

Он злорадно хмыкнул.

— Почему вы не заложили их?

— Они еще могут пригодиться.

— Пригодиться?

Стонлоу просветил меня в моем неведении.

— Они помогают мне выдавать себя за врача.

Его замысел был прост: одетый в дорогой костюм Кроули, с выставленными напоказ золотыми запонками, Стонлоу отправлялся на электричке в пригород, где уверял местных аптекарей, что он остановившийся проездом литовский врач, специалист по легочным заболеваниям, и просил отпустить ему микстуру от кашля и кое-какие патентованные лекарства. Количество морфия, кокаина и героина в этих лекарствах было минимальным — всегда не больше четверти грана на унцию, как предписано Актом Харрисона, — поэтому к этой уловке Стонлоу прибегал лишь в крайних случаях. Но в последнее время он настолько исхудал, что не мог провести даже самых доверчивых аптекарей. Что возвращало нас к моему изначальному вопросу: если запонки ему больше были ни к чему, отчего он не заложил их?

Но Стонлоу дал понять, что не желает отвечать на этот вопрос, тогда я задал другой:

— А Мина знает, в каком вы состоянии?

— Нет.

— И вы не пытались встретиться с ней?

— Чего ради?.. Она влюблена…

Он равнодушно махнул в сторону окна, ладонь болталась в запястье, словно плохо приклеенная.

— Как-то раз я был у голубей на крыше, случайно посмотрел вниз и увидел, как она садилась в такси. Я окрикнул ее. Она подняла голову. Она была такая… — Нужное слово застряло у него в горле. — Красивая. Она даже похорошела. Я подумал, что она, наверное, очень счастлива.

— Не думаю.

Хотя я и в самом деле так считал, жестоко было говорить это. Но я этого не понимал: я был слишком молод и неискушен в дипломатии разрывов. Стонлоу посмотрел на меня испытующе, а потом со злобой: он злился на меня за то, что я в последнюю минуту вселил в него надежду, и на себя за то, что страстно хотел поверить мне.

Он отвернулся.

— Зачем вы пришли?

Он уже спрашивал об этом, когда обнаружил меня в своей комнате, и тогда я рассказал ему о сеансах Мины, о зашифрованных посланиях его бывшего шурина и о голубе. Теперь, когда он вновь повторил свой вопрос, я понял, что Стонлоу ждет от меня другого: он хочет услышать правду.

И я честно сказал ему:

— Я ищу сообщника Мины.

Он обернулся.

— Так вы думаете, что нашли его?

Я посмотрел на Стонлоу, на его череп, обтянутый воскового оттенка кожей, и покачал головой.

— Нет.

— Значит, поищите хорошенько и обязательно найдете.

— Так вы не верите, что она разговаривает с мертвыми?

— Если бы я верил, то давно бы перерезал себе глотку, — сказал он, кивая в сторону острой бритвы на умывальнике. — Нет, у нее должен быть помощник, «сообщник», как вы выразились. Возможно, любовник, а может, и нет. — Он криво улыбнулся. — Возможно, это вы.

Он заговорил бессвязно, свет угасал в его глазах так же быстро, как в гостиничном номере. Я посмотрел на мои наручные часы, было без четверти пять. Я еще хотел задать Стонлоу сотни вопросов: какие у него были отношения с шурином, с Уолтером и, в первую очередь, почему он дал жене развод. Но я понимал, что если хочу еще увидеть его голубей на крыше, то расспросы придется отложить.

Я поднялся со стула, включил единственную лампу в комнате, чтобы хоть как-то отогнать сгущающиеся сумерки, и укутал его плечи старым одеялом из конского волоса. У Стонлоу зуб на зуб не попадал.

— Можно мне подняться на крышу?

Он вяло помотал головой.

— Чувствуйте себя как дома. Птицы все погибли. Я пытался прогнать их, но они снова прилетали.

Я подошел к окну, поднял, преодолев сопротивление старых противовесов, нижнюю раму и вылез на пожарную лестницу. Я карабкался вверх по ржавой лестнице и изо всех сил старался не смотреть вниз. Я вылез на крышу. Здесь меня ожидал лунный пейзаж — покрытое толем черное пространство, посреди которого, словно приземистый космический корабль из романов Верна, высилась цистерна для холодной воды. За цистерной я обнаружил голубятню — полуразрушенную конструкцию из досок и металлической сетки. Я открыл сломанную дверцу, заглянул внутрь и увидел останки стаи Стонлоу: лежащие навзничь крошечные скелеты, с клочками серых перьев. Посреди этой ужасной картины на боку лежала новая жертва — голубь Мины.

Не знаю, как он проник в заброшенную голубятню. Я с трудом пролез через спутанную сетку и склонился над голубем. Презрев предостережения Кроули об угрозе заразиться и преодолевая отвращение, я протянул руку и дотронулся до голубя, посланца Уолтера. Птица была холодной и недвижимой, словно камень, покрытый войлоком, казалось, она была мертва уже несколько дней.

Я подошел к низкой стене, которая шла по периметру крыши, и посмотрел, как тени, протягиваясь от крыши до крыши, соединяют улицы Чайна-тауна. Я думал о Мине и мысленно представлял себе ее улыбку. Прав ли Стонлоу? Был ли у нее сообщник? Или любовник? Я почувствовал, как сжалось мое сердце, когда я представил Мину в объятиях любовника. Отчего мне легче смириться с тем, что она обманщица, чем с тем, что она неверная жена? Почему я отказываюсь в это верить и стараюсь убедить себя, что она говорит правду об Уолтере и опасности, которая ей угрожает.

Я снял очки и потер глаза. В сумерках ее воображаемый образ приобрел более четкие очертания и стал холодным и загадочным — девушка, застигнутая во время недобрых размышлений. Кто она такая? О чем она думает?

Я снова надел очки. Я боялся возвращаться в комнату Стонлоу, боялся больше, чем в темной комнате во время сеанса. Но у меня не было выбора. Выбраться отсюда можно было только через окно. Я собрался с духом и взялся за перила пожарной лестницы.

За время моего отсутствия свет в комнате Стонлоу изменился, стены стали теперь зловещего оранжевого оттенка, как середина гниющей тыквы. Бывший муж Мины лежал там же, где я оставил его, растянувшись на постели и разметав руки. Рот его был открыт, губы похожи на перевернутый треугольник. И хотя я понимал, что это лишь ошибка обоняния, мне показалось, я почувствовал исходивший от него запах формалина.

— Стонлоу?

Я прижал ухо к его рту, чтобы услышать, дышит ли он.

— Финч.

Я чуть не выскочил из кожи.

— Господи!

Стонлоу приподнялся и схватил меня за рубашку. Он пробормотал что-то неразборчивое и невразумительное о десятиваттовой радиостанции, о том, что Кроули сущее чудовище, месмерист, Свенгали в хирургической маске, что Мина — его беззащитная пациентка, а я его ни о чем не подозревающий помощник. Это был спектакль «Гран Гиньоль»,[41] сыгранный в операционной, я пришел в ужас от безумных видений детоубийства и сексуального порабощения.

Я сжал запястье Стонлоу и неимоверным усилием заставил его отпустить мой воротник. При этом я невольно стащил его с постели, он осел на грязный пол, но я не стал помогать ему подняться. Меня охватила слепая паника: человек передо мной перестал быть Стонлоу, а превратился в труп, подобный тем, какие мне приходилось анатомировать в медицинской школе, — бледный, как вареное мясо.

Он вцепился в манжеты моих брюк, я снова отпихнул его и пнул бы еще, но он вдруг закричал и вновь превратился в Стонлоу.

Он жалобно захныкал, из ссадин сочилась кровь. Я оставил его и бежал прочь.

— Это просто смешно! — проговорил я и в тысячный раз крикнул в темноту: — Уолтер!

Темнота поглотила мой голос, но не отозвалась. Мы ждали его уже три четверти часа и двенадцать раз прослушали «Кто-то увел тебя из моих объятий» в исполнении Барни Рэппа и его оркестра. Теперь, когда граммофон собирался повторить эту песенку в тринадцатый раз, я вытянул ногу и вышиб вилку из розетки. Фокстрот со стоном оборвался.

— Вы что, совсем мозги потеряли, Финч? — взревел Фокс.

— Нет, только терпение, — ответил я и снова выкликнул упрямую тень. — Поговорите с нами, Уолтер. Я знаю, что вы здесь!

— Не надо его провоцировать, ничего хорошего из этого не выйдет, — буркнул Фокс. — Духи редко появляются, если чувствуют напряжение в круге.

«Чепуха, — подумал я. — Нашего, наоборот, хлебом не корми, дай поскандалить».

— Как долго мы станем ждать, прежде чем объявим сеанс несостоявшимся? — спросил Ричардсон.

— Если потребуется — всю ночь.

— Черта с два! — проворчал Флинн. — Давайте проголосуем.

— Флинн прав, — поддержал Фокс. — Все, кто за перенос сеанса, скажите «да»…

— Нет! — рявкнул я. — Он здесь. Я чувствую его присутствие.

— А я чувствую только, что правая сторона моей задницы затекла, — пожаловался Флинн.

— Позвольте вам напомнить, что среди нас дама, — проговорил Фокс.

— Да она нас не слышит, — возразил Флинн. Кажется, он был прав. Мина сидела рядом со мной и дышала ровно и глубоко, рука ее была на несколько градусов холоднее моей.

— Я говорил о молодой леди, которая ведет записи.

— Ладно, — проговорил Флинн и, обращаясь к диктографу на подоконнике, извинился: — Прошу меня простить, сестренка.

— Итак, мы собирались проголосовать по поводу…

— Я завершил вашу грязную охоту, — выпалил я в темноту, предпринимая последнюю отчаянную попытку выманить брата Мины. — Я нашел отель «Либерти».

— Мои поздравления, парень, — раздался знакомый голос из темноты со стороны подоконника. На этот раз он звучал слабее, чем обычно.

Показалось это мне или я и вправду разглядел силуэт в углу детской?

— Итак, — проговорил Уолтер, — славное местечко, верно?

— Не вполне.

— Ах вот как? А я думал, что такой любознательный паренек, как вы, будет в восторге от возможности познакомиться с тем, как живет другая половина человечества.

— Вы имеете в виду «лучшую половину»?

— Поосторожнее, парень, и у стен есть уши.

Кроули! Но мне не надо было напоминать, что шурин Уолтера слышит все в соседней комнате. Последние несколько часов я провел, расхаживая по библиотеке и размышляя, как упомянуть о Стонлоу во время сегодняшнего сеанса, не выдав при этом Мину. Но потом разругал себя за то, что пытаюсь защитить женщину, которая, по всей видимости, водит за нос и меня, и «Сайентифик американ». Но поскольку я еще не решил, кто она — жертва или злодейка, я старался действовать осторожно, заводя разговор о ее бывшем муже.

— Я встретил в «Либерти» вашего старинного приятеля.

— Я предполагал, что это случится, — отозвался Уолтер. — Как он?

— Умирает.

Он безразлично хмыкнул.

— Неделя-другая и, думаю, он отправится в лучший мир.

— Сомневаюсь, — возразил Уолтер. — Сидящие на игле весьма живучи.

— О ком это они? — прошептал Фокс, но Ричардсон велел ему замолчать.

— Тише, Малколм, пусть говорят.

— А вы не очень-то сострадательны, — заметил я.

Теперь Уолтер перешел на новое место — около граммофона.

— К чему сочувствовать тому, кто сам себя губит, парень? Я повидал немало красивых молодых людей с оторванными челюстями.

Граммофон снова захрипел и медленно заиграл какой-то танец. Казалось, музыка доносилась с вечеринки в саду, на которую никто из нас не был приглашен. Я представил, как Уолтер стоит там в своем темном смокинге и одним пальцем вертит пластинку.

«Прекрати! — приказал я себе. — Никого там нет!» И все же он был там, я услышал его голос.

— Какой бы горькой ни показалась вам участь нашего приятеля из «Либерти», не забывайте, что он сам выбрал свою судьбу.

— Похоже, он так не считает, — заметил я. — Напротив, он убежден, что стал жертвой ужасного преступления.

— Не сомневаюсь, что он думает именно так.

— А мне тоже прикажете так считать? — спросил я.

Он задумался.

— Он, конечно, не невинная овечка, но, полагаю, вы достаточно пожили на этом свете, чтобы понять: все имеет две стороны, а истина лежит посередине. Вот только не знаю, хватит ли у вас опыта, чтобы распознать ее, когда она вам откроется.

— А что это может быть? — насторожился я.

— Всему свое время.

Он произнес это шепотом, почти мне на ухо. Мурашки побежали у меня по спине. Я глубоко вдохнул, чтобы дать сердцу возможность вернуться к нормальному ритму, и попытался сдержать дрожь в голосе, задавая следующий вопрос:

— Но, если так, почему вы хотели, чтобы я нашел этот отель?

— Вы не оставили мне выбора, — отвечал Уолтер уже не так дружелюбно. — Вы бы продолжали это ваше инквизиторское разбирательство до тех пор, пока от моей сестры осталась бы лишь лужица молока.

— Это не инквизиция, а научное исследование.

— Полноте. — Он едва сдерживал свой гнев. — Это самая настоящая «охота на ведьм». Только вместо публичной казни вы позволите распять ее прессе. Да вы уже это начали. Неужели вы полагаете, что в таком небольшом городе, как этот, люди не смогут вычислить, кто на самом деле эта «Ведьма с площади Риттенхаус»?

— Мне казалось, вы говорили, что не получаете газеты?

— Сукин ты сын.

В центре круга раздался ужасный треск, будто кто-то уронил наковальню. Наши стулья подскочили на месте, я приготовился к нападению, но все обошлось.

— Мне следовало вас самого повесить! — прорычал Уолтер.

— Так сделайте это!

Я услышал, как разом открыли рот мои коллеги.

— Я устал от вашей болтовни, — наседал я. — Вы лишь пускаете пыль в глаза. И всегда готовы оскорбить. Но когда дело доходит до доказательств — чего-то вещественного, такого, что мы бы могли использовать, — то лучшее, на что вы способны, — это несколько ветхозаветных трюков, годных лишь для развлечения гостей.

Раздалось ворчание, похожее на отдаленный гром или рычание большой кошки, а затем Уолтер предупредил:

— Ты бы поостерегся, парень. Не выводи меня из себя.

— Знаете что? — Я едва сдерживался. — Мне кажется, что вы лишь делаете вид, будто хотите, чтобы это исследование закончилось. Похоже, вам нравится быть в центре внимания и вы довольны тем, что расплачиваться за все приходится вашей сестре. — Произнеся это, я вдруг запнулся, словно впервые услышал это слово: «сестра». — Да Мина вам такая же сестра, как мне, — накинулся я на обманщика.

— Это твое мнение как эксперта, парень?

— Нет, это мнение Стонлоу, — бросил я с вызовом.

На миг показалось, что в детской внезапно упало давление воздуха. В повисшей тишине Фокс спросил:

— Кто такой этот Стонлоу?

— Глупцы!

Два голоса — мужской и женский — вырвались в гортанном унисоне из одной глотки. Потом Мина издала внезапный пронзительный крик и забилась в конвульсиях. Стул под ней стал подпрыгивать, словно испуганная выстрелом лошадь.

Следующие несколько мгновений царил полный хаос, кто-то кричал в темноте:

— Зажгите свет!

— Не размыкайте круг!

Наконец в комнату ворвался поток электрического света, это Кроули распахнул дверь детской.

— Скорее! У нее припадок!

К тому времени, когда Ричардсон наконец зажег керосиновую лампу, Мина была в ужасном состоянии: глаза ее закатились, рот покрылся белой пеной, пятки стучали по полу в хаотичном ритме. Мы старались удержать ее, чтобы Флинн мог просунуть ремень между ее челюстей. Я закрыл глаза и держал Мину за плечи, молясь, чтобы спазмы скорее кончились. Прошла минута, и дрожь начала стихать. Я открыл глаза и увидел, что Мина свернулась в клубок и всхлипывает.

Я отошел в угол комнаты, на какой-то миг мне показалось, что я наблюдаю происходящее словно издалека. Пайк позвонил в неотложную помощь. Пока мы ждали ее прибытия, Кроули суетился вокруг жены: проверял пульс, гладил по волосам, нашептывал успокаивающие слова, которые, похоже, она почти не слышала. Пришла кошка и обнюхала лежащую хозяйку, я удивился, увидев, что Флинн взял ее своими ручищами и принялся гладить. Ричардсон смотрел в окно.

— Карета приехала, — возвестил он с облегчением.

Через пару минут в комнату вошли два санитара и унесли Мину на носилках, а мы все растеряно следили за ними.

Кроули собрался следовать за санитарами, но остановился в дверях и впервые посмотрел на меня. Я содрогнулся, представив, что он может мне сказать, но он обратился к остальным:

— Скажите Пайку, чтобы сварил кофе и покормил вас, — проговорил он рассеяно, а потом с горечью посмотрел на меня. — Я бы очень хотел, чтобы его не было в доме, когда я вернусь.

И ушел. Мои коллеги, выходя из детской, награждали меня осуждающими взглядами, лишь у Ричардсона промелькнула искорка жалости.

Когда они ушли, я прямиком направился в свою комнату — «комнату для гостей», вспомнил я — и собрал мои нехитрые пожитки. Почему одежда так неохотно укладывается назад в чемодан? Вещи словно хотят склонить нас к оседлости. Пытаясь закрыть раздувшийся чемодан, я поднял глаза и увидел, что на единственный стул в комнате взобралась сиамская кошка и смотрит на меня. Она лизала лапы и причесывала шерстку, ее бархатные ушки дергались и вставали торчком после каждого удара лапы. Филиппинец наверняка бы решил, что этот жест предвещает прибытие новых гостей. Мина несколько раз говорила мне, что Пайк заметил: кошка слишком уж усердно мылась в день, когда на их пороге появились члены экспертного комитета.

Я вспомнил свой приезд. Неужели это было всего неделю назад? У меня защемило сердце, как будто сердечный ритм нарушил внезапный звонок. Я вздохнул, попрощался с загадочной кошкой и отправился в изгнание.

Конечно, идти мне было некуда. Даже если бы в «Бельвю» и отыскалось для меня местечко, я бы не смог заплатить за номер, поскольку, как известил меня Фокс, покидая дом 2013 по Спрюс-стрит, я больше не сотрудник «Сайентифик американ». Поэтому я побрел наугад. Промозглую ночь разрывал вой сирен. Я выпил кофе в ночном ресторанчике на Брод-стрит в компании подвыпивших парочек, набившихся внутрь. Какая-то девушка в платье с облетевшими блестками заговорила со мной у стойки и предложила мне комнату у своей тетки Этель за полтора доллара. Я почти согласился, но тут вмешалась другая девица и предостерегла меня, что я рискую оказаться в известном «притоне». За этим последовала перепалка, которая перешла в потасовку. Кто-то крикнул: «Полиция!» — и я поспешил убраться от греха подальше. Я бродил и бродил по центру города, но, как оказалось, неуклонно двигался к своей цели, словно шел по карте. Мимо, звоня в колокол, промчалась пожарная машина. Я шел вдоль темных витрин «Стробридж и Клотьер», «Братьев Лит» и «Селленберг», где красовались рождественские сценки. Мимо проехала поливальная машина и намочила мои ботинки. Я двигался на север, достиг узорчатых ворот Чайна-тауна и, только пройдя целым и невредимым несколько весьма экзотических кварталов, вспомнил, что меня предупреждали никогда здесь не появляться. Я брел дальше: мимо салуна «Счастливый доллар Макши» и чайной «Шим Лу Шанхай» и уже догадывался, куда несли меня ноги: в единственное знакомое мне место, где за гроши можно было получить постель.

Я свернул за угол на перекрестке Восьмой и Рейс-стрит и увидел, куда мчались все машины с сиренами.

«Либерти». Все четыре этажа гостиницы были объяты пламенем, огонь вырывался из окон и швырял снопы искр в небо. У отеля собралось с полдюжины пожарных бригад, мостовая была черной от воды. Осторожно переступая через шланги, я подошел и присоединился к толпе зевак, многие из которых, видимо, были пострадавшими постояльцами. Я смотрел, как чернеют кирпичи, разваливается пожарная лестница и взрываются в унисон оконные стекла. Окружившие здание пожарные качали из переулков воду и направляли ее на пламя. Жар был такой сильный, что цистерны не могли подъехать близко, поэтому струи воды почти не достигали цели, а лишь расплескивались в воздухе, отражая радуги уличных фонарей.

— Ты!

Это был управляющий отеля, крошечный гомункулус, которого я подкупил, чтобы он пустил меня в комнату Стонлоу. Старикашка наставил на меня обвиняющий палец, этот жест вряд ли бы заставил меня насторожиться, если бы не последовавшие за ним слова, обращенные к полицейскому.

Вот он пытался убить одного из моих постояльцев!

Таким образом, в первый и последний раз в жизни я был арестован и препровожден в наручниках в Шестой участок, где были камеры для подозреваемых в поджогах и покушении на убийство.

Часть третья

«САЙЕНТИФИК АМЕРИКАН»

11

— Я покончу с этой чертовой полицией! — объявил мой сокамерник, ни к кому конкретно не обращаясь. — Не было ни одного карнавала или обращения в пенсионный фонд, с которыми бы я им не помог, да я уйме людей оказывал личные услуги, не говоря о сотнях баксов, которые я плачу ежемесячно (вы понимаете, что именно я имею в виду), и после всего этого они не могут оставить меня в покое с тем крошечным бизнесом, какой у меня остался! Зачем, скажите, они заявляются в субботу на ночь глядя, запихивают моих клиентов в фургон, а девочек тащат в полицию нравов, чтобы приговорить к шести месяцам заключения в работном доме? Я вам так скажу: у меня сердце разрывается, как вспомню этих девчонок. Им уж и не заработай лишний доллар, с тех пор как «Его Честь» и эта шайка мошенников в Городском совете начали свои сраные реформы (и Кендрик будет не лучше — и не обольщайтесь попусту). Все эти так называемые реформы только увеличивают поборы. Люди всегда будут пить ликер и развлекаться. Я вам говорю, эта страна просто с ума посходила после запрета…

— Заткни хайло, Койл, — прикрикнул дежурный сержант на содержателя салуна и ударил его дубинкой по рукам. Койл вскрикнул, отпрянул от решетки и принялся дуть на пальцы. Сержант прошел немного дальше и остановился там, где стоял я и смотрел сквозь прутья.

— Может, хочешь снять какой камень с души, профессор?

— Нет.

— Ладно.

И он двинул меня дубинкой в пах. Я отлетел к деревянным нарам, привинченным к стенке, и согнулся в три погибели. В нескольких дюймах от моих очков какой-то тюремный шутник нацарапал: «КАЖДЫЙ ДЕНЬ МНЕ ВСЕ ЛУЧШЕ И ЛУЧШЕ». Я закрыл глаза и мысленно взмолился о помиловании, заклиная Господа своей пострадавшей мошонкой.

Шел четвертый час моего заключения и двадцатый час без сна. Ниже я привожу краткий отчет о том, как я провел начало воскресенья шестого декабря, в год одна тысяча девятьсот двадцать третий от Рождества Христова.

0:10. Мне отказано в освобождении под залог и объявлено, что решением судьи Шестого района Карсона я арестован на время расследования по обвинению в умышленном поджоге, выдвинутом против меня комиссаром пожарной части.

0:33. Мне разрешен один телефонный звонок, я позвонил в больницу Джефферсона и справился о состоянии Мины. Дежурившая ночью мегера отказалась сообщать какую-либо информацию о пациентах по телефону, но пригласила меня навестить больную в установленные часы посещений.

1:47. Мои попытки заснуть не увенчались успехом из-за отчаянных воплей накурившейся проститутки в соседней камере, она сетовала на то, что «чертовски трудно» стало жить в этом городе, а также на ненадежность реакции Вассермана.

2:40. Листая наугад Библию, которая поначалу служила мне подушкой, я обнаружил, что в ней нет Книги Стонлоу со стихом 128 (номер его комнаты), зато есть 1 Книга Царств с главой 28 (что достаточно близко), где рассказывается история Аэндорской волшебницы, которая вещала сомневающемуся Саулу голосами мертвых.

3:12. Дежурный сержант сообщил мне, что с меня снято подозрение в убийстве, поскольку каким-то чудом никто из постояльцев «Либерти» не погиб во время пожара. Однако сержант не мог ничего сообщить мне о местопребывании моего кузена Эрнеста.

4:48. Я обнаружил, что имя «Эрнест Стонлоу» состоит из тех же букв что и «Уолтер Стэнсон».

— Вставай, Койл, — рявкнул сержант моему сокамернику. — Твой адвокат явился.

Я приоткрыл один глаз — я лежал на спине, положив одну руку на глаза — и увидел по ту сторону решетки высокого мужчину лет пятидесяти в енотовом пальто, его сопровождала молоденькая девица в норковой шубке.

— Ага, спасибо, что пришли, мистер Паттерсон, — сказал Койл, пожимая сквозь прутья решетки руку своему защитнику. — Извините, что позвонил вам так поздно.

— Пустяки, Джимми, — ответил адвокат. — Мы еще не легли, верно, Джинни?

— Истинная правда, — подтвердила брюнетка, рассматривая свой маникюр. — Мы с Чиффом не ложимся баиньки раньше шести утра.

— Вирджиния?

— Что, дорогой?

Брюнетка невинно поморгала ему в ответ ресницами. Я заметил, что ни у одного из них не было обручального кольца.

Паттерсон предложил своему клиенту сигарету и достал позолоченную зажигалку.

— Они любезно с вами обращались, Джимми?

Койл подался вперед, чтобы прикурить и прошептал сквозь прутья:

— Этот дежурный сержант устроил мне настоящую порку.

— Я поговорю с ним. — Паттерсон захлопнул зажигалку и положил ее назад в нагрудный карман. — Я разговаривал с судьей Феланом о вашем деле.

— Ну?

— Кажется, он согласился уменьшить ваш залог. Конечно, я поручился, что вы не запрыгнете в первый же поезд на Атлантик-сити. Вы ведь не выставите меня обманщиком, Джимми?

— Клянусь могилой моей матери, мистер Паттерсон.

— Хорошо. Как, кстати, ее самочувствие?

— Получше.

— Передавайте ей от меня поклон.

— Обязательно. Да благослови вас Господь, мистер Паттерсон, и мисс Вирджинию тоже.

Благословение Койла вызвало чуть заметную улыбку на лице Паттерсона и на несколько мгновений разогнало грозовые тучи, омрачавшие его небесно-голубые глаза. Но эффект был лишь мимолетным, вскоре они снова затянулись облаками, и в них появилась беспокойная жажда новых оправдательных приговоров. Адвокат посмотрел мимо Койла и заметил меня в глубине камеры.

— А твой приятель за что сюда угодил, Джимми?

— Изнасилование.

Я так и подскочил на нарах.

— Я никого не насиловал!

— Конечно, нет, — кивнул Паттерсон. — Просто она оказалась распутной маленькой соблазнительницей, верно?

— Нет! Я хотел сказать: меня обвиняют в поджоге, а не в изнасиловании. Не знаю, с чего он придумал это изнасилование.

— Ах, не обращайте на него внимания, он вечно талдычит про изнасилования, — сказал Паттерсон. — Во всяком случае, на поджигателя вы больше похожи. Но скажите, что именно, по их мнению, вы пытались поджечь?

— Отель «Либерти».

— Ха! — воскликнула брюнетка и толкнула Паттерсона в бок, а затем сообщила мне, что они как раз проходили мимо пепелища по дороге в тюрьму.

— Верно, — подтвердил Паттерсон, доставая бумажник из внутреннего кармана и вынимая хрустящий новенький доллар. — Вирджиния с большим цинизмом относится к человеческим слабостям, она поспорила со мной, что кто-то поджег эту обитель намеренно.

— Возможно, кто-то именно так и поступил, — сказал я, — но только не я.

— Тогда почему же полиция подозревает именно вас?

— Не знаю, — начал я. — Или, точнее, знаю: я был там накануне днем и наводил справки об одном из постояльцев, но я вовсе не пироманьяк!

Паттерсон хмыкнул.

— Не пытайтесь понять юриспруденцию Филадельфии, сынок, только шишек набьете. Кстати, — он заметил синяк у меня под глазом и спросил: — Этот «фонарь», часом, не дело ли рук одного из достойнейших граждан сего города?

— Нет.

— Вот и я подумал, что на их работу не похоже. Вообще-то они предпочитают бить по почкам, чтобы вы о них всякий раз вспоминали, когда по нужде пойдете.

— Замечательно, — буркнул я.

— Добро пожаловать в Город Братской Любви! — провозгласил Паттерсон. — Выше нос, сынок. Подождите, я переговорю кое с кем в участке, может, нам еще удастся вызволить вас под ваше собственное слово.

— Стойте! — крикнул я, когда он собрался уходить. — У меня нет денег на адвоката.

Паттерсон подошел к решетке и посмотрел мне в глаза.

— Вы в самом деле подожгли отель «Либерти»?

— Нет.

Паттерсон кивнул, обернулся к брюнетке и быстрым движением извлек долларовую купюру из ложбинки между ее красивых грудей так, что она даже икнула от неожиданности. Он прижал доллар к ладони указательным пальцем:

— Мы учтем это.

Он был удивительный человек, этот Ч. Стюарт Паттерсон, эсквайр. Мой сокамерник за тот час, пока ожидал освобождения под залог, рассказал мне множество историй о легендарном Чиффи, как звали его друзья по обе стороны закона. Про то, что тот родился среди избранных, но с раннего детства предпочитал простецкие ложки серебряным и компанию насильников, рэкетиров, наркоторговцев, бутлегеров, похитителей, нелегальных акушеров и убийц сборищу коварных мошенников, чьи имена занесены в регистр филадельфийского высшего общества. Что он был одним из немногих чужаков, кто мог пройти после заката по Чайна-тауну, не опасаясь, что ему раскроит череп вооруженный резаком китаец (я скрыл от моего сокамерника, что накануне ночью проделал тот же подвиг). И что Паттерсон — единственный адвокат, который может пересечь внутренний двор в Моко или Истерн без опасения, что его вспорют, словно скумбрию, самодельным ножом. И как он однажды выиграл процесс о сквоттерских правах своих клиентов-индейцев против «Риц-Карлтона», доказав, что отель стоит на месте индейской резервации. И как отказался от семейной практики — его отец был юрисконсультом Пенсильванской железной дороги — и предпочел представлять интересы клиентов, расплачивавшихся самогоном, к которому он не притрагивался, инкрустированными перламутром пистолетами, из которых он никогда не стрелял, чеками, которые невозможно было обналичить, потому что они были выписаны на пустые счета, и наличными зелеными долларами, которые нельзя было пустить в оборот, поскольку они были фальшивыми. Тем не менее Чиффи никогда не жаловался, ему было довольно симпатии того отребья, которое он защищал, ведь доброе отношение невозможно было купить, взять в аренду или получить по наследству.

Но каким бы удивительным ни был Ч. Стюарт Паттерсон, он не умел творить чудеса, поэтому я просидел за решеткой все утро.

Оказалось, что мозг, долгое время лишенный сна, способен сохранять ясность сознания, если не обращать внимания на галлюцинации — ползучих гадов и всяких птах, снующих туда и обратно сквозь решетку вашей камеры. Пока критическая часть моего разума безмолвствовала, мысли возвращались к событиям прошедшей недели, словно пчелы, летящие к самым ярким цветам: сеансы, выражение глаз Стонлоу, когда он колол себя пустым шприцем, точно такой же мечтательный взгляд, подмеченный мной у Мины в ту первую ночь, когда она прошептала «Поцелуй меня». В моем усталом мозгу вдруг всплыло еще одно воспоминание, которое, может быть, и не возникло бы, не будь я таким уставшим: я вспомнил выражение лица девицы Вика Халлидея, которую подверг гипнозу несколько месяцев назад. Что если те наши сеансы были лишь более искусной версией того же трюка? А если так, то кто кого гипнотизировал?

— Вставай, Финч!

Я вздрогнул. Недавно заступивший на пост тюремщик отпирал дверь моей камеры. С ним был Паттерсон, одетый так, словно собрался на автомобильную прогулку: твидовая куртка, брюки-гольф, которые заканчивались чуть ниже колена, и мягкое английское кепи.

— Лазарь, иди вон! — провозгласил Паттерсон, распахивая мне свои объятия, пока я выбирался из камеры.

— Кто внес за меня залог?

— Никакого залога не потребовалось, мой мальчик, — сказал Паттерсон, сердечно похлопывая меня по плечу. — Судья Фелан закрыл ваше дело.

— Но… — Я не мог говорить от переполнявших меня чувств. — Не знаю, как и благодарить вас, мистер Паттерсон.

— И не благодарите, — отвечал он. — Все, что я сделал, если вы простите мне неудачный каламбур, так это слегка «подпалил» магистрат, чтобы они пошевелились. Полиция и так выпустила бы вас через пару часов.

— Но как же «Либерти»?

— Несчастный случай, — объяснил Паттерсон, сопровождая меня на свободу. — Я так и сказал комиссару пожарной части. Сколько там всяких темных людишек сновало, удивительно, как это они раньше не загорелись. Не отель, а настоящая пороховая бочка.

Мы покинули мрачный полицейский двор и вышли на залитую солнцем улицу. Я остановился посреди тротуара, моргая и не зная, куда идти, а мимо сновали люди, прогуливавшиеся воскресным днем. Я почувствовал какой-то отвратительный запах и принялся озираться по сторонам, пытаясь найти его источник — какого-нибудь пьянчужку, но наконец догадался, что это я сам и есть.

Паттерсон заметил, как я принюхиваюсь к своим подмышкам, и рассмеялся:

— Пойдемте, моя контора тут неподалеку.

Он зашагал по направлению к Брод-стрит, но, заметив, что я остался стоять на месте, вернулся и заботливо дотронулся до моей руки:

— С вами все в порядке?

Я махнул в противоположном направлении — в сторону Честнат-стрит:

— Я пойду туда.

По крайней мере, так я собирался поступить, пока меня еще слушались ноги.

Паттерсон посмотрел в ту сторону, куда я указывал, и догадался:

— «Либерти»?

Я кивнул.

— От него почти ничего не осталось. Вы понимаете?

Я снова кивнул, на этот раз медленнее, чувство вины словно наливало мое тело свинцом. Я поднял голову, встретился с сочувственным взглядом Паттерсона и признался ему тихо:

— Я не поджигал «Либерти». Но кто-то сделал это из-за меня. Я был причиной.

Адвокат выслушал мое признание бесстрастно и, насколько я могу судить, без осуждения. Хотя я заметил искорку любопытства в его глазах, которые в этот солнечный полдень были спокойными и бесцветными. Он ответил мне улыбкой доброго дядюшки, который всегда стоит на вашей стороне в любых семейных спорах и к которому вы всегда обращаетесь, когда не можете найти общий язык с отцом. Это он первым дал вам выпить, и он же устраивал вас на диване, чтобы вы проспались после вашей первой пирушки.

— Пойдемте, — сказал Паттерсон, обнимая меня за плечи. — По дороге все расскажете.

Я так и поступил. Я был рад, что наконец мог облегчить душу и поведать кому-то о загадках Мины, но в то же время я сознавал, что иду на риск, откровенничая с человеком, которого знаю менее двенадцати часов — да к тому же с блестящим юристом. Я начал с моего приезда и закончил арестом, останавливаясь на каждой станции на этом пути: Кроули, Мина, Мансон, Уолтер, Вокс, «Виланд», Стонлоу… Безвыходное положение. Я ничего не скрыл, ни нашего с Миной поцелуя, ни следа от ожога, который я заметил на ее груди, ни моего желания рассмотреть его. Я покраснел, рассказывая о своей роли в этой постыдной истории, поскольку считал себя не менее виновным в эксплуатации Мины, чем Кроули.

Если, конечно, не она сама эксплуатировала нас.

Паттерсон слушал, не делая никаких замечаний, выражение его лица становилось все серьезнее с каждой минутой; когда я добрался до конца — мы как раз подошли к пересечению Восьмой улицы и Рейс-стрит, — он велел мне идти вперед и сказал, что подождет меня на противоположном углу. Я оставил его в задумчивости и пересек улицу, чтобы посмотреть на руины отеля.

Пожарные окружили место деревянными заграждениями и предупредительными знаками, призывающими зевак не приближаться к сгоревшему зданию, но я пренебрег их предостережениями и прошел в вестибюль. Там пахло обожженными кирпичами, обуглившимися постелями, кое-где из развалин еще шел дым. Я увидел дюжины матрасов, сваленных под сломанной лестницей, абстрактную скульптуру из сломанных контейнеров для льда, почерневший комод, гору обгоревших ковров, осыпанную штукатуркой; на вершине всего этого красовался детский трехколесный велосипед.

Я вышел из развалин и подошел к компании старых выпивох — бывших постояльцев, которые сидели на ящиках перед своим бывшим обиталищем. Я спросил, не знает ли кто, что случилось с их соседом Эрнестом Стонлоу. Старички засосали свои трубки, сделанные из кукурузных кочерыжек, и стали перекидывать друг дружке это имя, но, похоже, никому из них оно не было знакомо. И вновь Стонлоу оказался фантомом еще более нереальным, чем его шурин Уолтер.

Я вернулся на перекресток, где оставил Паттерсона, и застал адвоката беседующим со случайно повстречавшимся бывшим клиентом: рябым китайцем, известным в Чайна-тауне как «Шепчущий Вилли. («Ему едва не отрубил ножом голову один китайский парень», — сказал мне позже Паттерсон, поясняя, почему Вилли, прежде бывший полицейским осведомителем, утратил способность говорить нормальным голосом.) Мужчины пожали друг другу руки и распрощались.

Паттерсон зашагал рядом со мной.

— Ну что, узнали что-нибудь о Стонлоу? Где он сейчас?

Я покачал головой.

— Мне уже кажется, что я его выдумал.

— О нет, он вполне реален, — возразил Паттерсон. — Я встречал его.

Я замер пораженный. Паттерсон объяснил.

— В этом городе мало найдется людей, которых я не встречал или не защищал бы. Но в этом случае повод был светский: мы встретились на свадьбе. В Крикет-клубе в Джерман-тауне. Это было… да, пожалуй, лет десять назад.

Я привел туда свою клиентку, владелицу одного из самых фешенебельных и пристойных публичных домов на Поплар-стрит, куда допускают лишь избранную публику. Как вы понимаете, мы в тот день оказались cause de scandale.[42] На приеме было немало солидных клиентов мисс Мэри, да к тому же с женами. От нас шарахались, как от прокаженных, но это неважно, мы все равно прекрасно повеселились… — Паттерсон погрузился на миг в приятные воспоминания, а потом продолжил: — И вдруг оказалось, что наше вызывающее поведение затмил еще больший скандал — первое появление на публике миссис Эрнест Стонлоу, бывшей Мины Стэнсон, под ручку с садовником-социалистом, с которым она сбежала этой весной. Что ж, мы поспешили к ним с поздравлениями. Помню, какой неожиданно повзрослевшей показалась мне Мина Стэнсон…

— Подождите, — перебил я, — так вы ее уже знали?

— Я был наслышан о ней, — уточнил он. — Она из Честнат Хилл, а я вырос в тех краях. Но я уехал оттуда прежде, чем там появились Мина и ее брат. Я уже учился в юридическом колледже, а они еще уплетали мороженое на детских праздниках. Моя мать написала мне, что судья Стэнсон повторно женился и я наверняка, когда приеду на каникулы, увижу его новую семью в церкви. Помню, в то время много судачили о том, что вот-де человек в солидных летах заново начинает семейную жизнь, не поздновато ли?.. Теперь это кажется забавным, ведь судья тогда был моложе, чем я сейчас.

— А какими в детстве были Мина и Уолтер?

— Странными, — ответил Паттерсон, задумчиво хмурясь. — Скрытные. Неразлучные. — Он посмотрел на меня. — И, судя по тому, что вы мне рассказали, они остались такими по сей день.

— Если только она не разыгрывала меня все это время.

— Да, такое тоже возможно, — согласился Паттерсон.

Я ждал, надеясь услышать от него какую-нибудь версию, которая помогла бы разгадать загадку Мины Кроули. Но, к сожалению, то, что он сообщил, лишь еще больше все запутало.

— Думаю, вы не учитываете третьей возможности, Финч.

— Какой?

— Что Мина обманывает вас, не подозревая об этом.

Я пристально посмотрел на него.

— Вы хотите сказать, что она сумасшедшая?

— Уверен, что есть какой-нибудь более научный термин.

Если такой и существовал, то мне он был неизвестен. Все мои знания в этой области ограничивались лишь отрывочными сведениями, почерпнутыми из чтения Фрейда и Шарко. Конечно, это не мешало мне составить собственное мнение — одна из моих скверных школьных привычек, которую я до сих пор вспоминаю со стыдом и не могу себе простить.

— Полагаю, психоаналитик сказал бы, что поведение Мины носит признаки истерии, — заявил я.

Мои догадки основывались на весьма консервативных представлениях. Истерия — болезнь, которую впервые диагностировали древние греки. Считалось, что этот недуг связан с блуждающей маткой. Он рассматривался как своеобразное невротическое состояние с неясной этиологией и длинным перечнем симптомов, включающих все что угодно, от нервного кашля до каталептических припадков. Свое суждение я основывал исключительно на припадке Мины, который произошел накануне ночью. Мне впервые пришлось наблюдать подобное. Все развивалось по классической схеме — эпилептический припадок, выгнутая спина, вокализация, контрактура — именно так описывает истерические припадки великий невролог Жан-Мартен Шарко в его легендарной книге «Лекции по нервным болезням, прочитанные в Сальпетриере».

Пока я пытался убедить себя в том, что Мина истеричка, Паттерсон заговорил о другой возможности.

— А как насчет dementia praecox?

— Шизофрения?

Паттерсон вскинул бровь.

— Так вот как это называется нынче? Что ж, видимо, я давно не занимался защитой подсудимых, основываясь на их психической невменяемости.

— А вам это удавалось?

— Что?

— Признание психической невменяемости подсудимого.

Адвокат покачал головой.

— Однажды я вызвал в качестве свидетеля заведующего Пенсильванской больницей для умалишенных — забавный такой тип по имени Ньюкасл, у него такой тревожащий взгляд… Так вот. Он подтвердил под присягой, что мой клиент слышал голоса, причем не два или три, а целый бойскаутский лагерь… — Паттерсон задумался, уставив взгляд на свою короткую тень. — Но присяжных это не проняло. Так и послали беднягу на электрический стул, напевая бойскаутские песни.

Мы прошли еще один квартал, каждый думал о своем. Когда мы пересекли Брод-стрит чуть севернее здания Городского совета, я вдруг очнулся и заявил:

— Мина — не шизофреничка.

— Вы в этом уверены?

— Да, — сказал я. — Во-первых, мы все слышали голос Уолтера, так что это не просто голос в ее голове. Во-вторых, шизофреники очень возбудимые люди. Их мысли путаются, они легко теряют связь с реальностью и либо крайне возбуждены, либо совершенно апатичны — все это нисколько не похоже на Мину.

Я сам чувствовал, что словно спорю с кем-то, но не мог сдержаться.

— Шизофреники не в состоянии поддерживать разговор, — продолжал я, — не говоря уже о том, чтобы давать званые обеды и развлекать знаменитых авторов.

— Авторов? — переспросил Паттерсон.

Я объяснил, что не кто иной, как Артур Конан Дойл, впервые привлек к Мине внимание «Сайентифик американ».

— Неужели? — Это произвело на Паттерсона впечатление. — Сколько ночей я провел в Пенн, читая детективные рассказы Дойла, вместо того чтобы изучать право! — Он вскинул бровь. — Что там Холмс все время повторял Ватсону? Никогда не начинайте строить теорию, пока не соберете все факты. Замечательно! — Паттерсон улыбнулся той улыбкой, с какой мы вспоминаем самую нежную пору своего детства. — Конечно, это не имеет ничего общего с реальной работой полиции, — добавил он, останавливаясь на перекрестке посмотреть, нет ли машин.

— Разве?

Он покачал головой.

— Жизнь редко дарует нам возможность собрать все факты, Финч.

И, устав ждать просвета в потоке машин, ринулся через Честнат-стрит, не обращая внимания на гневные гудки и возмущенные жесты взбешенных автомобилистов.

Адвокатская практика «Ч. Стюарт Паттерсон и компаньоны» размещалась в невзрачных конторских помещениях на четвертом этаже дома номер 1523 по Уолнат-стрит, над компанией Гудмана по доставке парикмахерского инструмента и напротив офиса помощника городского поверенного. Насколько я мог судить, никаких «компаньонов» в принятом значении этого слова у Паттерсона не было, хотя он и нанимал небольшой штат уличных бездельников, которыми заправлял бывший рассыльный «Вестерн Юнион», превратившийся в мажордома по имени Бен Зион; ему, как я узнал, поручались самые разные задачи, включая отваживание кредиторов и доброй дюжины постоянно названивавших дамочек, которых Паттерсон решительно избегал.

Поднявшись в ту субботу наверх, мы застали Бена — бравого крепыша с кривым носом и ушами, похожими на цветную капусту, — за перепалкой с телефонной компанией.

— Рад познакомиться! — бросил мне Бен, закрыл трубку ладонью и сообщил своему работодателю: — Они грозят отключить у нас телефон.

— Опять? — Паттерсон повесил твидовую куртку на вешалку, на которой болтался старый противогаз. — С кем вы там разговариваете, с управляющим?

— Какая-то дама, — сообщил Бен. — Некая мисс Глассер.

Паттерсон включил эти сведения в свои мысленные расчеты.

— В таком случае поставь мисс Глассер в известность, что она нарушает Первую поправку к Конституции[43] и что это грозит телефонной компании судебным разбирательством.

— Хорошо, босс.

Паттерсон подмигнул мне:

— Это должно помочь нам выиграть отсрочку в исполнении приговора. — Он снова повернулся к Бену. — Я проголодался. Сколько у нас там отложено на мелкие расходы?

Бен пошарил в письменном столе и выудил толстый конверт. Брови адвоката удивленно взлетели.

— Не хочешь ли ты сказать, что один из наших клиентов и в самом деле заплатил по счету.

Бен покачал головой.

— Бифштекс habeas corpus.[44]

— Ах вот как!

Паттерсон жестом пригласил меня проследовать за ним в его крошечный кабинет. Высокие окна были давно не мыты, отчего солнечный свет, наполнявший комнату, создавал впечатление «воскресного утра после похмелья».

— А что такое «бифштекс habeas corpus»? — поинтересовался я, садясь на расчищенное им для меня место среди пыльных книг и всяких бумаг — ходатайств и копий официальных писем.

— Ах это, — проговорил Паттерсон, роясь под крышкой своего бюро. — Это такой план на случай непредвиденных обстоятельств, мы приводим его в действие, когда оказываемся на мели. Бен отправляется переговорить с сидящими в предварительном заключении в Моко и выясняет, не надоела ли кому из них тюремная еда и не хочет ли кто получить увольнительную на двадцать четыре часа, чтобы полакомиться бифштексом и погреться под бочком у подружки. Мы берем пятьдесят баксов за добывание справки habeas corpus, я говорю судье, что подзащитный желает раздобыть новые свидетельства в свою защиту, и беру с голубчиков слово, что они ни во что не вляпаются на воле. На следующий день они возвращаются — с набитыми желудками и с улыбками от уха до уха. Ага! — Паттерсон показался из-за бюро с меню китайского ресторана. — Как насчет чопсуи?[45]

При упоминании о еде в желудке у меня заурчало, и я вспомнил, что последний раз ел почти сутки назад.

— Боюсь, в настоящий момент я и сам на мели.

Паттерсон только отмахнулся.

— Я угощаю. Мы отправим Бена, как только он закончит сражаться с телефонной компанией. Кстати, — Паттерсон оторвался от меню, — может, хотите позвонить кому-нибудь и доложить, что с вами все в порядке?

На меня навалилась ужасная апатия. Вопрос Паттерсона был для меня словно камень на шею. Я вздохнул, понимая, что не смогу бесконечно откладывать звонок Маклафлину.

— Думаю, мне надо позвонить профессору.

Когда Бен освободил линию, я принял предложение его босса. Я так боялся этого звонка, что у меня во рту пересохло. Я стоял в приемной и ждал, пока оператор соединит меня. Раздался щелчок, и я услышал голос горничной Маклафлинов. Я назвал себя и сказал, что хотел бы поговорить с профессором.

— Извините, — отвечала она, — но профессор уехал из города по срочному вызову.

— Из города? — переспросил я удивленно. Когда я в последний раз видел Маклафлина, он едва мог добраться от кабинета до ванной. — Простите, а не могли бы вы сказать, куда уехал профессор?

— Он выехал утренним поездом в Филадельфию.

Мне стало не по себе. Но за чувством вины, которое врезалось мне в душу, как одна из диссонансных тем Шёнберга, звучала и более приятная мелодия. Я был тронут тем, что Маклафлин решился проделать путь в четыреста миль, чтобы спасти меня, — мой отец никогда бы так не поступил. Я лелеял надежду, что Маклафлином движет забота обо мне и что он сумел простить меня за сорванное исследование феномена Кроули. О, я ни на минуту не сомневался, что он страшно зол на меня, но утешал себя тем, что какие бы резкие слова он ни сказал мне по приезде, они будут выражением родительского прощения. Так что, направляясь к станции Брод-стрит, чтобы встретить поезд Маклафлина, я пребывал в отличном настроении и не сомневался, что наша встреча завершится примирением.

Увы, я жестоко ошибался! Едва только двое чернокожих носильщиков вынесли из пульмановского вагона инвалидное кресло Маклафлина и наши глаза встретились через переполненный перрон, я догадался по его взгляду, что предстоящая встреча не станет сценой прощения.

— Профессор.

— Финч.

Я провел предыдущие полчаса, заучивая слова раскаяния, и вот, когда настало их время, все вылетело у меня из головы.

— Позвольте, я помогу вам, — проговорил я, и уже собрался встать за его креслом, но Маклафлин жестом остановил меня.

— Не трудитесь. Том сейчас выйдет.

Не успел я спросить, кто такой Том, как неизвестный молодчик, рыжеволосый и усатый, с зимним румянцем на щеках, спустился из вагона и подошел к креслу Маклафлина.

— Финч, это Том Дарлинг — еще один соискатель докторской степени, — представил незнакомца профессор.

— В Гарварде? — поинтересовался я, пожимая руку Дарлинга. — Просто удивительно, что мы не встретились раньше.

— Дарлинг был за границей, — объяснил Маклафлин, — проводил исследования по теме своей диссертации.

— Понимаю.

Наверное, было грубо с моей стороны не поинтересоваться, как идут его исследования и каковы его впечатления о жизни в Европе, но на самом деле мне не было никакого дела до Тома Дарлинга и было наплевать, догадывается он об этом или нет. Дарлинг, видимо, почувствовал, что я пытаюсь оттеснить его, но лишь посмотрел на часы на своем веснушчатом запястье и спросил Маклафлина с акцентом жителя Новой Англии:

— Хотите, чтобы я нашел нам такси, док?

Док?

— Спасибо, Том, конечно.

— Подождите, — сказал я и положил руку на грудь Дарлинга. — «Бельвю-Стратфорд» всего в двух кварталах отсюда. Том дюжий парень, я уверен, ему не составит труда докатить туда кресло.

Дарлинг прищурился и, судя по всему, еле удержался от резкого ответа, но тут Маклафлин дал ему знак оставить нас на время.

— Мы едем не в «Бельвю», — объяснил профессор, когда Дарлинг отошел. — Мы направляемся прямиком в дом Кроули, чтобы попытаться исправить те разрушения, которые вы причинили.

Он посмотрел на меня с таким явным осуждением, что мне захотелось незаметно исчезнуть и уехать на первом же отходящем товарном поезде. Но в конце концов я остался на месте и предоставил ему возможность излить свое негодование.

— Что вы собираетесь сказать Кроули?

— Перво-наперво я собираюсь извиниться за вас, — начал Маклафлин. — А после этого попрошу миссис Кроули провести последний сеанс, который пройдет согласно моим собственным условиям.

— Кроули никогда этого не допустит, — сказал я. — Думаю, с него уже достаточно популярности.

Маклафлин самодовольно ухмыльнулся.

— Вы недооцениваете головокружение от света рампы, Финч. Только вчера добрейший доктор связался с «Сайентифик американ», чтобы узнать, подразумевает ли участие его жены в конкурсе запрет на все прочие публикации. Не исключено, что припадок миссис Кроули, случившийся прошлой ночью, был вызван тем, что ее муж так и не получил до конца недели удовлетворительного ответа из юридического отдела журнала.

Я нахмурился. Куда он клонит?

— Это увертка, — объяснил Маклафлин, — чтобы выиграть время до понедельника и дождаться ответа. Если юристы рассудят дело в пользу Кроули, то не сомневайтесь: миссис Кроули живенько поправится и будет готова к сеансу в понедельник.

— Но если им откажут?

— Тогда, полагаю, Кроули заявит, что его жена слишком слаба, чтобы продолжать сеансы, и попробует заставить журнал прекратить исследование до вынесения окончательного заключения. Так что в следующий раз публика увидит имя Кроули уже на книжной обложке, ну а там и турне с лекциями не заставит себя долго ждать. — Маклафлин посмотрел на меня и заметил тревогу в моих глазах. — В чем дело, Финч? Я думал, для вас облегчением будет узнать, что не вы виновны в припадке этой женщины.

— Увы, это не так.

— Нет?

— Конечно, нет. Она мой друг. И мне нелегко слушать, как вы обвиняете ее в мошенничестве.

— Ах, так она ваш друг, вот, значит, как? А может, не только…

— На что вы намекаете?

— Полагаю, вы догадываетесь, — сказал он мягко. — Мне кажется, вы весьма похожи на влюбленного.

Маклафлин взялся обеими руками за колеса и покатил кресло по направлению к выходу из вокзала, а я остался стоять на платформе, не зная, на что решиться.

Он ошибался. Мое чувство к Мине не было любовью; это было увлечение, возможно, даже страсть. Но любовь — более сложное чувство, верно? Она подобна симфонии и не похожа на ту камерную пьеску, которая звучала во мне и днем и ночью. Я оценил мои чувства и решил, что это не любовь. Но Мина находилась в серьезной опасности, я чувствовал это.

Повернувшись, я бросился вслед за Маклафлином и догнал его кресло почти у самого выхода.

— А что если вы ошибаетесь? — выпалил я, задыхаясь.

— В чем?..

— Что если Кроули и в самом деле решит прекратить сеансы потому, что Мина слишком слаба, чтобы их продолжать?

— Он этого не сделает, — уверенно возразил Маклафлин и выложил свою козырную карту: — Потому что я привез ему тот ответ, которого он ждет.

— И каков же он?

— Ему принадлежат все права на публикацию истории его жены.

Я не понимал, как это может гарантировать согласие Кроули на последний сеанс, которого требует Маклафлин, и прямо признался в этом:

— Но в этом случае ему больше не нужен «Сайентифик американ». Что удержит его от того, чтобы указать вам на дверь, едва вы сообщите свою новость?

— Шанс удвоить сумму.

— Но ведь он уже заявил, что ему не нужны эти пять тысяч.

— Я выразился образно. Слава стала для Кроули всем. Известность, которую он и его жена снискали, — лишь капля в океане в сравнении с тем, что ожидает их, если она выиграет приз «Сайентифик американ».

Я вспомнил блеск в глазах хирурга, когда он вошел в гостиную, полную репортеров, и понял, что предсказание профессора верно: вкусив раз славы, Кроули пойдет на все, чтобы навсегда обеспечить себе место за банкетным столом. Но даже если Маклафлин сможет сыграть на тщеславии Кроули и заставит его сделать роковой ход, остается еще одно обстоятельство, которого он не учел.

— А что если Мина не захочет больше подвергать себя исследованию ради приза?

Щека Маклафлина стала подрагивать, но он, словно назойливого овода, отогнал зароненное мной сомнение.

— Уверен, она не станет противиться решению мужа.

— Даже если это убивает ее!

Маклафлин посмотрел на меня так, словно я сказал чушь. Я стал подталкивать его кресло к дверям вокзала. Теперь, когда я не видел его лица, мне было легче высказывать мои доводы.

— Вы решили, что Мина в сговоре с Кроули и они вместе хотят одурачить «Сайентифик американ», а ее ухудшающееся здоровье лишь часть шарады. Но что если это не так? Перестаньте на время ломать голову над тем, существует Уолтер на самом деле или нет, и подумайте, вдруг припадки Мины реальны? Что если она лишь пешка в шахматной партии, которую вы разыгрываете с Кроули? Неужели вы решитесь принести ее в жертву? Разве не обязаны мы заботиться о ней?

— Единственные, перед кем мы несем ответственность, — сказал Маклафлин, расправляя клетчатый плед на коленях, поскольку мы выехали на морозную улицу, — это читатели «Сайентифик американ». А вот о них вы, похоже, забыли, Финч. И не удивительно: ведь вы нарушили главное правило психических исследований.

— Какое же?

— Нельзя позволить себе влюбиться в медиума.

Маклафлин посмотрел на меня с сожалением, словно ему было известно, насколько велик был соблазн, который привел меня к падению. Потом его взгляд посуровел, словно затвердел, и он покатил себя к такси, которое раздобыл для него Дарлинг.

Слова Маклафлина все еще звучали у меня в голове, когда я возвращался в контору Паттерсона на Уолнат-стрит.

Солнце садилось, и редкие сиротливые снежинки радостно кружились среди пешеходов, спешивших на вечернюю службу. Если в воздухе и парили рождественские настроения, то я их не чувствовал, а лишь ежился от пронизывающих порывов ветра с Шуйкил, которые проникали сквозь пальто и пробирали меня до костей. Упреки Маклафлина не только легли тяжким бременем на мою психику, но словно лишили меня части моего физического тела, так что встречные пешеходы постоянно натыкались на меня, как будто не замечая. Мимо прошла миловидная молодая мать, которая повстречалась мне в первый мой вечер в Филадельфии. Я уже было решился возобновить нашу приятную беседу у рождественской витрины, но она лишь скользнула по мне взглядом и пошла дальше. Я остановился, прислушиваясь к перестуку ее удаляющихся каблучков, вдохнул аромат флердоранжа, который ее духи оставили в воздухе, словно автограф, и задумался, не нанесли ли слова Маклафлина мне слишком глубокую рану.

Мне надо было выспаться. К счастью, Паттерсон предоставил в полное мое распоряжение пропахшую табачным дымом кушетку в своем кабинете, на которой я мог располагаться, сколько пожелаю. Сам он, закрыв контору, отправился на рыбалку в залив Корсон с компанией коррумпированных городских чиновников. И пусть в ванной не было горячей воды, зато мне были обеспечены двадцать четыре часа тишины и покоя. Я намеревался проспать двенадцать из них, а оставшиеся провести в сетованиях на судьбу, смешав их в щедрой пропорции с любым целительным эликсиром, какой найдется в конторе. У меня будет достаточно времени, чтобы привести себя в чувство во время поездки назад, в Кембридж. Да это и не важно: лабораторным крысам нет никакого дела до вашего плохого настроения, только кормите и поите их, а придет пора волочь их в помойном ведре на крышу, чтобы засыпать хлоркой, ваша угрюмость окажется даже кстати. Возможно, это и не самая блистательная карьера, но она гарантирует постоянный заработок, что оценил бы даже мой отец.

«Миру вовсе не нужен еще один психолог, — так и слышал я его голос, — но городским паркам всегда будут нужны крысоловы».

Я нашел ключ под ковриком, именно там, где Паттерсон и обещал оставить его, и вошел в темные комнаты. Уж если речь зашла о грызунах, то в конторе воняло так, будто здесь за время моего отсутствия кто-то умер. Я рухнул на скрипучий кожаный диван, который на ощупь и по запаху был похож на старое чучело гиппопотама из лавки второсортного таксидермиста. Я достиг той степени усталости, когда вы уже не можете заснуть и обретение сна становится не менее сложной задачей, чем поиски любимой мелодии на граммофонной пластинке.

Я таращился в потолок, а мысли мои непрестанно возвращались к разговорам прошедшего дня, когда Паттерсон высказал «третье объяснение» того, что происходило в доме Кроули, предположив, что Мина не гениальный медиум и не мошенница, а нечто среднее: невольная обманщица. По мере того как гас свет в юридических конторах по соседству, мое изначальное нежелание принять эту версию Паттерсона все более ослабевало, так что, оказавшись в кромешной темноте, я уже был готов поразмышлять о том, что Мина стала жертвой… но чего же? Какого-то нервного расстройства. Такого, которое не влияет на нормальные физические процессы и ни в коей мере не сдерживает высшую умственную деятельность. При этом она продолжает вести нормальную жизнь: заправляет тысячей мелких хозяйственных дел, занимается благотворительностью, исполняет светские обязанности, которые предполагает брак с известным человеком, — посещает рождественский бал в отеле «Юнион Лиг», благотворительные приемы в Филадельфийском обществе акушеров, присутствует на американском дебюте Ванды Ландовской в Музыкальной академии — и все это время страдает от тайных мучений, которые проявляются лишь во время сеансов. Возможно ли подобное? Или Уолтер — беспрецедентный случай в практике неврозов? Видит Бог, я не знал, как рассудить. Но я также не был готов верить ей слепо, по крайней мере до тех пор, пока не услышу диагноз из уст признанного специалиста.

«Способности мозга ошеломляюще велики, так что нет нужды прибегать к помощи спиритуалистических объяснений… — так писал директор Эдинбургского дома для умалишенных в ежегодном отчете, который дал мне прочесть Маклафлин в пору моего знакомства с методикой психических исследований. — Лишь те, кто в равной степени занимается изучением как патологической, так и нормальной психики, понимают всю справедливость этих слов».

Я сел на кожаный диван, стараясь вспомнить имя эксперта из Пенсильванской больницы для умалишенных, которого Паттерсон привлекал для защиты своего клиента. Забавный тип… тревожащий взгляд…

Ньюкасл.

Мне потребовалось шестьдесят секунд, чтобы отыскать выключатель и еще час на то, чтобы обнаружить тайник, где Бен Зион хранил телефонную книгу. Я набрал номер, который, как указывалось в справочнике, принадлежал Л. В. Ньюкаслу, доктору медицины, и не прошло и нескольких минут, как услужливая дежурная в больнице сообщила мне, что досточтимый доктор будет дежурить завтра, как и во все остальные воскресенья и праздники, а также что Пенсильванская больница для умалишенных сменила в 1918 году свое название на более нейтральное — Пенсильванский клинический институт психических и нервных заболеваний.

Пять лет назад. Паттерсон не преувеличивал, когда говорил, что давно уже не занимался делами, связанными с признанием психической невменяемости подсудимого. Повесив трубку, я опустился в кресло Бен Зиона, мне вспомнилось, как печально завершился тот процесса Паттерсона. Способно ли судилище, которое ожидает Мину в понедельник, проявить большую снисходительность?

— Простите, но я, кажется, заблудился. Не знаете ли вы, где находится Пенсильванский клинический институт психических и нервных заболеваний?

Лицо, закутанное в старую цыганскую шаль, сморщилось, обнажив беззубый рот.

— Никогда о таком не слыхивала.

— Дом для умалишенных… — подсказал я, оглядывая серенькую местность: череда каменных домов и перекрестков — в таком захолустье легко спрятать психушку. — Вагоновожатый сказал мне, что это неподалеку от Хаверфорд-авеню.

— Так вам нужен Киркбрайд!

— В самом деле?

Так и оказалось, хотя, когда я поинтересовался, как больница получила свое третье название, старуха лишь пожала плечами. С тем же успехом я мог попытаться узнать у нее, кто придумал название дней недели. Торопясь, старая цыганка указала кривым пальцем, похожим на куриную лапу, в направлении, откуда я только что пришел. Я поблагодарил ее и на всех парах пустился пешком по Западной Филадельфии.

Было необычно теплое декабрьское утро, тихое даже для воскресенья — этакая кладбищенская погода. Сухой ветер гнал листву по тротуару и колыхал высокую сухую траву, которая росла у телефонных столбов. Я прошагал еще минут десять, то и дело оглядываясь назад, чтобы убедиться, что центр города все еще на месте и я могу вернуться туда. Он высился темной махиной на другом берегу Шуйкила, словно грозовое облако. Я уже собрался оставить свою затею и вскочить в первый попавшийся трамвай, когда, завернув за угол, буквально уткнулся в каменную стену, окружавшую двадцать семь акров Киркбрайда. Я шел вдоль стены и разглядывал скрывавшийся за ней дом — большое административное здание из кирпича и камня с центральным куполом, портиком вдоль западного фасада и отходящими на север и на юг двумя крашеными флигелями, с вентиляционными трубами и унылыми окнами. Каменная стена привела меня к открытым железным воротам, от которых покрытая гравием дорога тянулась в глубь территории, и тут я, как и многие посетители до меня, почувствовал нерешительность и засомневался, верно ли я поступаю.

Зачем я пришел в Киркбрайд? За ответом, конечно, четким медицинским объяснением, которое помогло бы мне понять Мину, ее странный брак с Кроули и еще более странные отношения с Уолтером, а главное — взгляд ее карих глаз, в которых, когда она смотрела на меня, отражались то игривость, то внезапный страх. Кто скрывался за этим взглядом? Вопрос вмешал больше, чем подтверждение здравого рассудка одной женщины.

И вдруг сквозь тучи проглянуло солнце, вернув мне мою тень и слегка оживив мрачную обстановку. Прежде чем войти в больничные двери, я набрал в легкие побольше свежего воздуха и постарался задержать дыхание — словно человеческие страдания, с которыми мне предстояло столкнуться, могли оказаться заразными.

Мне сказали, что доктор Ньюкасл сейчас на утреннем обходе и надо подождать минут двадцать. Я скоротал это время, болтая о том о сем с приветливой дежурной сестрой, которая пролила свет на то. кто же был этот парень Киркбрайд и как он стал руководителем психиатрической клиники. Томас Стори Киркбрайд оказался первым директором института, приступившим к своим обязанностям в 1841 году, когда Пенсильванская больница перевела отделение для психических больных из центра города в места, которые в то время считались сельским пригородом Западной Филадельфии, — за рекой в лесу, так сказать. Квакер по убеждениям и хирург по образованию, тридцатилетний Киркбрайд нашел свое призвание среди филадельфийских слабоумных — тех несчастных, которые помешались от губительной привычки к табаку, религиозного экстаза, чрезмерного пристрастия к мастурбации или слишком долгого кормления грудью. Он спасал этих людей от публичного осмеяния (излюбленное занятие в пору, когда ощущается недостаток в развлечениях) и посвятил следующие пятьдесят лет своей жизни обеспечению достойного и сострадательного ухода за больными.

Тогда я понял, почему о Киркбрайде говорили с таким почтением, с каким обычно вспоминают святых.

— Неужели вы не чувствуете доброты в его глазах? — выпытывала дежурная, когда мы остановились у портрета Киркбрайда, висевшего в комнате для посетителей. Я уважительно кивнул и пробормотал:

— М-м-м, пожалуй…

Хотя в глубине души я считал, что Киркбрайд с пышными усами, как у моржа, и хмурым викторианским взглядом выглядел на портрете не добрее капитана Ахава.

«Наверное, трудно жить под сенью такой длинной тени», — подумал я, вспомнив о человеке, к которому пришел.

Судя по тому, что рассказала мне дежурная, Ньюкасл был скроен из того же гуманного материала.

— Доктор Ньюкасл всегда здесь, — сказала она, наклонившись к самому моему уху. — Как-то я пришла утром, а он спит прямо тут на диване. Вот и сейчас, думаю, он уже дня три не был у себя дома в Нарбете.

— Его жена вряд ли довольна этим.

— Доктор Ньюкасл холостяк, — сообщила сестра и, залившись румянцем, в смущении затеребила кружевной воротничок платья.

Наконец появился объект ее восхищения, он оказался миниатюрным человечком лет сорока пяти. На докторе был великоватый больничный халат, который делал его похожим на нарядившегося в чужую одежду мальчика. Очень серьезного, неулыбчивого мальчика, предпочитающего сломанные игрушки.

— Простите, что заставил вас ждать, мистер…

— Финч, — подсказал я, пожимая его руку. — Ничего страшного. Я благодарен вам, что вы сразу согласились встретиться со мной.

Паттерсон был прав, назвав взгляд Ньюкасла тревожащим. К тому времени, когда мы закончили церемонию знакомства, я уже с трудом выносил немигающий взгляд его необычных сероватых глаз, в которых сиял ум, бесстрастный, как скала.

— Так вы коллега мистера Паттерсона? — спросил доктор.

— Да.

— Речь опять идет о судебном разбирательстве?

— В некотором роде… — Я издал нечленораздельный звук, что-то между смешком и кашлем. Лучше прямо перейти к делу: — Не можем ли мы где-нибудь поговорить наедине?

— Пожалуйста, в моем кабинете, — пригласил Ньюкасл. — Хотя, боюсь, и там я смогу уделить вам всего нескольких минут. Конечно, если вы согласитесь участвовать вместе со мной в осмотре, то у нас будет немного больше времени.

— Так вы еще не закончили осмотр?

Доктор вежливо улыбнулся в ответ на этот вопрос.

— У нас в Киркбрайде шестнадцать палат, так что это нескончаемый процесс. Это все равно что красить мост: едва вы закончите один конец, как уже надо подновлять другой.

— Понимаю, — кивнул я и с деланной бравадой добавил: — В таком случае ведите меня!

Меня бросило в холодный пот, когда он так и поступил.

Первые несколько палат были вполне безобидными и ничем не отличались от палат в обычных городских больницах. Я не заметил явных следов безумия у пациенток, большинство которых были меланхолического вида старушки со слезящимися глазами и нечесаными волосами. Сами палаты, построенные точно в соответствии с требованиями Томаса Стори Киркбрайда, были светлыми, с высокими потолками и хорошей вентиляцией. Пожалуй, я не назову царившую в них атмосферу домашней, но зато могу сказать, что здесь хотя бы не бил в нос запах дезинфекции и немытых тел, подстерегающий вас в других клиниках.

Пока мы переходили от пациента к пациенту, я изложил Ньюкаслу суть дела и поведал историю Марджори в мельчайших деталях. Когда я закончил, доктор какое-то время молчал и, казалось, на время забыл о своих пациентах, очевидно, мой рассказ заинтересовал его.

— Конечно, раз я сам ее не осматривал, то могу лишь делать предположения, — проговорил Ньюкасл осторожно и сообщил свой короткий диагноз: описанная мной женщина, возможно, страдает от редкого нервного расстройства, при котором внешне ее поведение кажется нормальным, но под гипнозом (таким образом, Ньюкасл подтвердил мою догадку, что сеансы были лишь сложным видом гипноза) проявляется разнообразный набор симптомов, называемых вами Уолтером.

— Значит, вы встречали подобных больных прежде?

— Однажды, в самом начале работы, — сказал Ньюкасл, — хотя моя пациентка страдала от менее развитой формы, чем та, которую вы описали, — ее не сформировавшееся сознание оказалось искусственно разъединено на отдельные группы воспоминаний из различных периодов ее жизни, но ни одно из них не развилось настолько, чтобы создать такой сложный феномен, как совершенно новое эго.

Разъединенные воспоминания? Не сформировавшееся сознание? Я с трудом успевал за ходом мысли Ньюкасла — и в переносном и в прямом смысле, поскольку доктор быстро переходил от одной кровати к другой. Один раз я набрался смелости и признался, что запутался. Несмотря на строгую внешность, Ньюкасл оказался терпеливым учителем.

— Иногда это называют «множественным», или «разделенным», сознанием, — сказал он, изучая историю болезни апатичной женщины с перевязанными запястьями, — но я разделяю точку зрения Мортона Принса, считавшего, что более точный термин — это «дезинтегрированное», поскольку производные характеры никогда не становятся полностью независимыми. — Он оторвался от чтения и предупредил: — Каким бы убедительным ни казался ваш Честер, Финч, вы должны понимать, что он не есть самостоятельная разумная личность, как вы и я.

— Кто же он тогда?

— Фрагмент, — сказал Ньюкасл, закрывая карту, — осколок женщины Марджори, который живет у нее в подсознании и разделяет ее воспоминания. Он пытается вести независимое существование с тем, чтобы защитить ее от надвигающейся угрозы, которую он сам и вообразил. Но Честер, словно персонаж пьесы, — только иллюзия реального человека. Он может появляться в темноте, когда опущены шторы, но, как и Гамлет, не может по своей воле покинуть сцену. Собственно, он к этому и не очень-то стремится — ведь только на публике ощущает он себя по-настоящему живым, на короткое время становясь трехмерным существом. Не знаю, часто ли вы бываете в театре, Финч, но, если посещаете его так же часто, как я, вы поймете, что удачный Гамлет — это в равной степени создание отзывчивой публики и актерского таланта.

— Так, значит, Честер был придуман для нас?

— Нет, — возразил Ньюкасл, — но я думаю, что интерес вашего комитета превращает этот второстепенный персонаж в личность более значимую и самостоятельную. И, может быть, вы тем самым невольно поддерживаете существующее разделение и усиливаете его. Я постоянно предостерегаю моих коллег от этого, указываю им, что не следует недооценивать влияние больничных условий. Всегда следует помнить о том, что пациенты стремятся добиться одобрения врача и зачастую способны на невероятные усилия — даже на симулирование новых симптомов, которые бы подтверждали наш диагноз. Это, если хотите, своеобразные знаки внимания. Видите, как легко оказаться в порочном круге? Хотя, должен признать, что при умелом подходе эта особенность может стать важным подспорьем в лечении.

Я воспрял духом: не было бы счастья, да несчастье помогло.

— Так, значит, это состояние не постоянное? И она, возможно, поправится?

Выражение лица Ньюкасла стало еще более строгим, но неожиданно его слова прозвучали ободряюще:

— Доктору Принсу в случае с пациенткой мисс Бочамп удалось обратить вспять распад и собрать воедино ее раздвоенную личность. Но это оказалось весьма непростой задачей.

Ньюкасл отвел меня в сторону, чтобы не слышали медсестры, разносившие обед пациентам.

— Если эта ваша Марджори страдает от подобного недуга, ее муж должен незамедлительно обратиться к специалисту.

— Этого не так-то просто добиться.

— Почему?

— Он утверждает, что она здорова.

— Так переубедите его.

— А если у меня не получится?

Ньюкасл задумался.

— А есть у нее другие родственники?

— Насколько мне известно — нет.

— И, полагаю, вы также не можете убедить ее саму обратиться к врачу?

— Мне было запрещено разговаривать с ней.

Ньюкасл развел руками.

— Тогда, боюсь, я ничем не могу вам помочь. Если эта женщина не нарушила закон, я не могу требовать, чтобы ее принудили к лечению. Но, возможно, я мог бы попытаться убедить ее мужа. Скажите, чем он занимается?

— Он хирург-акушер.

Ньюкасл тихо чертыхнулся.

— Вряд ли он прислушается к моему мнению. — Он сунул руки в карманы, словно хотел спрятаться во врачебном халате. — Меня всегда удивляло упрямство этих людей.

— Хирургов?

— Мужей, — ответил Ньюкасл, ведя меня к выходу. — Хотя, чему удивляться? В большинстве случаев они-то и являются первопричиной заболевания.

Пока мы спускались по лестнице, я в ответ на это последнее замечание не удержался и задал вопрос, который давно мучил меня:

— А что, собственно, является причиной раздвоения личности?

Ньюкасл остановился на лестничной площадке и пожал плечами:

— Что может стать причиной нервного расстройства? Болезнь. Насилие. Хронический алкоголизм. Воспитание. И как бы ни хотелось признавать это нам, врачам, — последствия самого лечения. Вот хотя бы для примера моя давняя пациентка. В глубине души я не могу не признать, что мое лечение привело к невольному рождению еще нескольких новых личностей. А всему виной — моя некомпетентность.

— Уверен, что ваши ошибки простительны, ведь вы тогда были, наверное, еще неопытны.

Ньюкасл помрачнел.

— К сожалению, лишь один человек может простить меня, — произнес он, глядя сквозь ребристое оконное стекло на больничный двор, — но она вскрыла себе вены концом кроватной пружины двадцать лет назад.

Пациентка, женщина сорока восьми лет, внезапно заболела после похорон своей старшей дочери. Поступила в стационар 10 апреля 1904 года с симптомами неврастении или нервного истощения: бессонница, депрессия, апатия, боли в конечностях и т. д. Затем ее состояние ухудшилось, начался паралич ног и правой руки, сопровождающийся полной потерей чувствительности. Пациентка возбуждена и ведет себя агрессивно по отношению ко мне и персоналу, у нее случаются приступы истерической рвоты, а также галлюцинации, когда ей кажется, что ее преследуют невидимые мучители. С целью снять эти симптомы утром 18 апреля была предпринята первая попытка лечения гипнозом. Погрузив больную в состояние глубокого транса, мы подвергли исследованию чувствительные реакции пациентки и, как и ожидали, подтвердили первоначальный вывод, что их нарушение вызвано функциональными (истерическими) причинами; так, например, когда пациентке кололи ноги, она была способна сосчитать число уколов. Во время сеанса обнаружилось, что пациентка не способна определить время года и не ориентируется в окружающей обстановке (что делала без усилий прежде). Последующие расспросы выявили, что пациентка считает себя молодой двадцатилетней женщиной, которая живет в Бостоне и собирается выходить замуж. Она не помнит о своей умершей дочери и оставшихся пятерых детях, как и об их отце, который бросил семью. Для более полного обследования данной пациентки рекомендовано продолжить гипнотические сеансы…

Я поднял глаза и с изумлением обнаружил, что часы на стене в юридической конторе уже показывают половину девятого. Я не заметил, как вечер полностью завладел комнатой. И неудивительно: последние четыре часа я был полностью погружен в дневник Ньюкасла. Я усердно продирался сквозь разрозненные записи и трижды возвращался к началу, я так ломал над ними голову, что у меня заболело в висках.

Я отложил бумаги в сторону, снял затекшие ноги со стола Бен Зиона и принялся притоптывать по полу, чтобы восстановить кровообращение. Я провел рукой по лицу и потер переносицу, на которой держались очки. Когда ощущение, будто вас колют тысячами иголок и булавок, исчезло, я поднялся и нетвердой походкой подошел к окну, сетуя в глубине души на то, что мои усилия принесли мне лишь боль в спине и резь в глазах. По мере чтения я утверждался во мнении, сложившемся у меня еще днем: то, что поначалу казалось убедительным объяснением состояния Мины, теперь представало все менее правдоподобным. Действительно, между Миной и пациенткой Ньюкасла было некоторое сходство: малосимпатичный муж, умерший ребенок, раздвоение личности, проявляющееся во время гипноза и исчезающее в последующем забытьи. Но, хотя состояние Мины во время сеансов ухудшалось, у нее не было ни истерических параличей, ни рвоты, ни безудержных галлюцинаций. Она была возбудима, это нельзя не признать, но не безумна.

Или я просто не хотел допускать такую возможность?

Проклятие! Я оперся обеими руками о подоконник. Меня охватило такое отчаяние, что сердце готово было выскочить из груди. Я смотрел, как теплый мелкий дождь падает на Уолнат-стрит, и мне казалось, что я заболеваю. Глаза мои словно жгло огнем, меня тошнило от этого проклятого серого города, где все обманывало: питейные заведения маскировались под похоронные бюро, а зима выдавала себя за весну. Черт побери, я выполнил то, для чего меня сюда послали: я задал трудные вопросы и довел разбирательство до логического конца. Мина была реальной. И фальшивой. Она не была ни тем ни другим. Разве моя вина, что факты отказывались подтверждать любое из этих утверждений? Или, как ни странно это звучит, подтверждают и то и другое.

«Это больше не моя забота».

Отныне я стану повторять это всякий раз, когда буду вспоминать о Мине. Я поклялся себе в этом. И мне незачем беспокоиться из-за того кошмара, который ей предстоит испытать завтра, когда Маклафлин устроит ей перекрестный допрос. Она сама обрекла себя на это, польстившись на приз в пять тысяч долларов и вызвавшись участвовать в конкурсе «Сайентифик американ».

Но в глубине души я сознавал, что это не так. Мина согласилась на сеансы в присутствии нашего комитета, лишь поддавшись уговорам мужа. А что еще ей оставалось делать? Откажись она, это поставило бы под сомнение то единственное, что хоть как-то сдерживало аппетиты Кроули, — Уолтера. Реальный или вымышленный, только он был в состоянии удержать Кроули распростертым у постели Мины, словно прикованного волка, обнаженного и всхлипывающего, сжимающего свой возбужденный член. Если только и эта сцена не было изощренным обманом. Полночное представление, подстроенное специально, чтобы заманить меня в их план и обманом заставить работать на них.

«Она не твоя забота!»

Я отошел от окна и упал на кожаный диван. У меня кололо сердце, я был опустошен и не знал, чему верить. Прежде всего это касалось происходившего в доме Кроули. Так я пролежал довольно долго и в какой-то момент, видимо, задремал; проснулся я с острым желанием помочиться и единственной мыслью: «Я должен узнать правду».

Не для «Сайентифик американ». Не для Маклафлина и, если уж говорить начистоту, не ради Мины. Для самого себя. Теперь я готов был признаться себе в том, о чем не желал думать еще день назад. Маклафлин был прав. Я совершил роковую для исследователя психических явлений ошибку.

Я влюбился в объект моего исследования.

Поэтому мне необходимо снова увидеть Мину, пусть даже в последний раз. Уехать из Филадельфии, не повидав ее, — означало обречь себя на жизнь, полную неуверенности и сомнений. Я должен был еще один, последний раз посмотреть в глаза женщины, которую имел неосторожность полюбить, и убедиться, что она и в самом деле такая, какой хочет казаться — не на словах, а на деле, — и что она тоже любит меня.

Мы должны встретиться. Как можно скорее. Тайно. Любым способом.

12

Я надумал передать записку Мине через Пайка, когда тот утром будет прогуливать терьера, и даже подкараулил дворецкого у дома.

Но, когда Пайк в конце концов появился, пса с ним не было. Я с удивлением следил за слугой, пока тот разбрасывал вокруг дома пригоршни вещества, похожего на соль. (Позже я узнал, что таким способом филиппинец пытался отвадить от дома нежеланных гостей.) Но в последний момент я отказался от своего плана: трудно рассчитывать на то, что чувства Пайка к хозяйке перевесят давнюю привязанность к ее мужу. Еще менее вероятно было, что написанную мной записку согласится передать миссис Грайс. «Встретимся в отеле «Уолтем». Приходите одна». Я уже стал подумывать, не прибегнуть ли мне к помощи моего закадычного приятеля Фрэнка Ливоя из «Паблик леджер», который, я в этом не сомневался, не упустит возможности эксклюзивного интервью с бывшим членом исследовательского комитета «Сайентифик американ». Но, прочтя в субботнем номере газеты отчет о припадке Мины («Марджори раскололась на допросе с пристрастием»), я рассудил, что сейчас не время доверяться газетчикам.

В конце концов я придумал, как обойтись без посторонней помощи. Хотя успех мне гарантирован не был: что если Мина нарушит заведенный обычай и не придет, как делала обычно накануне сеанса, на службу в церковь Святого Патрика?

Я сидел в заднем ряду в наполненной ароматом свеч тишине и придумывал новые и новые причины, по которым Мина может не прийти. Ведь она только накануне выписалась из больницы Джефферсона. Зачем ей выходить из дома и лишний раз подвергать себя риску нападения журналистов? Конечно, она может улизнуть незаметно через черный ход, переодевшись ну хотя бы в одежду миссис Грайс. Но и в этом случае не исключено, что она столкнется с кем-нибудь из репортеров, которые болтаются на окрестных улочках.

С каждой минутой я все больше мрачнел и все меньше надеялся увидеть Мину. Входили пожилые женщины, поодиночке или парами, и долго молились, пока не начинали болеть их артритные колени. Забредали с холодной улицы прохожие, они зажигали дешевые свечи и молча каялись в грехах или вымаливали повышение, жениха или ребенка. Через боковую дверь появился служка, налил свежую воду в чаши, смел пыль с алтаря и заменил свечи в подсвечниках. Я зевнул и подумал, что следует отказаться от моего бесполезного бдения, как вдруг одна молодая женщина обернулась и я узнал в ней Мину.

Она не таилась, но меховой воротник ее пальто и вязаная шапочка скрывали лицо так, что сразу я не узнал ее. Мина прошла по центральному проходу, глядя себе под ноги. Возможно, она и не заметила бы меня, не дотронься я до ее рукава.

— Мартин!

Я мог бы сказать, что наблюдал за ее реакцией с холодным вниманием детектива или, по крайней мере, адвоката, но на самом деле я смотрел на нее с затаенной надеждой влюбленного и мечтал, что она обрадуется нашей встрече. И не был разочарован: ее первоначальное удивление сменилось радостью.

— Мартин! — воскликнула Мина и обняла меня. — Я так за вас волновалась.

— Вы волновались? — переспросил я. — В последний раз, когда я вас видел, вас выносили из дома на носилках.

— Ах, тогда… — Она закатила глаза.

— Как вы себя чувствуете?

— Ужасно злюсь на себя. Не такая я неженка, чтобы невесть с чего вдруг хлопаться в обморок.

— Так вы считаете, что просто упали в обморок?

Мина посмотрела мне прямо в глаза, и я прочел в ее взгляде неуверенность и страх.

— Не знаю. Артур ничего мне не говорит. Ну я и решила, что со мной случился… какой-то припадок. Знаю только, что очнулась в больнице и что Артур был страшно сердит. — Она схватила меня за руку и спросила с мольбой в голосе: — Пожалуйста, расскажите мне, что произошло. Почему Артур выгнал вас?

— Не здесь, — отвечал я, косясь на редких дневных прихожан, сидевших здесь и там. Что если кто-то из них узнает свою знаменитую соседку? — Как долго вы можете отсутствовать, не вызывая тревоги у доктора Кроули?

— Несколько часов, — прошептала она. — Артур знает, как томилась я от вынужденного заточения в этом старом мрачном доме. Он не ждет, что я быстро вернусь обратно.

— Хорошо. — Я взял ее руку в перчатке и повел из церкви, но она вдруг остановилась.

— Куда мы идем?

— В отель «Уолтем». — Несмотря на мои протесты, Чифф Паттерсон настоял, чтобы я позволил ему снять для меня номер в гостинице неподалеку от «Бельвю-Стратфорд». Теперь я был рад этому. — Там мы сможем поговорить.

— Хорошо, — кивнула Мина, высвобождая свою руку. — Однако не благоразумнее ли будет, чтобы мы прибыли туда поодиночке?

— Ах да, конечно, — пробормотал я, чувствуя себя неопытным мальчишкой.

Она кивнула.

— Я скажу Фредди, что хочу отправиться за покупками, — объяснила Мина и пообещала ждать меня в отеле через полчаса.

Через двадцать минут Мина переступила порог номера, окинула взглядом крошечную комнату и узкую постель и заявила, что у меня вполне «уютное» жилье.

— Темновато, — сказал я, закрывая за ней дверь, — но, по крайней мере, здесь нам никто не помешает.

Мина в мгновение ока освоилась в комнате, подошла к окну и распахнула занавески. Она неодобрительно изучила открывавшийся вид (или скорее его отсутствие) и небрежно заметила:

— Что ж, постараемся представить, что мы в открытом море.

— Что?

— На «Аквитании», — пояснила она, позволяя мне снять с нее пальто. — В нашей миленькой каюте под палубой. В первую ночь вы ужасно страдали от морской болезни, но теперь пообвыклись и уже твердо стоите на ногах.

— Куда же мы плывем?

— Все равно. Главное, что мы вместе. — Она поправила расстегнувшуюся пуговицу на моей рубашке и, подняв глаза, спросила: — А куда бы ты хотел отправиться, дорогой?

— После Рено[46] я бы выбрал местечко попрохладнее.

— Рено?

— Мы провели там прошедшие шесть недель, — пояснил я беспечно, — пока ждали развода от Кроули.

Мина нахмурилась, недовольная тем, что я не захотел играть по ее правилам.

— Нет никакой нужды отправляться в Рено, ведь мы только играем.

Теперь, когда я заговорил о Кроули, он тоже стал участником нашей маленькой компании. Я смотрел, как Мина стягивает перчатки — палец за пальцем — и кладет их на пальто, лежащее на кровати. Она открыла расшитый бисером портсигар и достала сигарету.

— Вы курите?

— Только когда волнуюсь, — объяснила она, оглядывая комнату в поисках спичек и обнаружив коробок на тумбочке у кровати. — Обещайте, что не проговоритесь об этом мужу. Он этого не потерпит.

— В настоящее время мы с ним нечасто разговариваем.

Я зажег ей сигарету.

— А почему? Расскажите, — попросила она.

Она присела на краешек кровати, скрестила ноги и прижала одну руку к животу, словно защищаясь от того, что я мог ей сказать. Заметив это, я стал сомневаться, стоит ли мне быть откровенным, как я собирался, и так ли уж благороден мой порыв, как мне казалось изначально. Я собирался поведать Мине правду так же, как иные дарят женщинам букеты цветов или драгоценные подарки: больше мне нечего было ей предложить. Но, с другой стороны, теперь, когда я заманил ее в гостиницу, пообещав открыть правду, было бы жестоко передумать. И я все ей рассказал.

— Если вы спросите мужа, он скажет, что причина в том, что произошло вечером в пятницу, — начал я, — но на самом деле его разозлило то, что я сделал накануне днем.

— А что же вы сделали?

Я посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

— Я разговаривал с вашим бывшим мужем.

На какой-то миг мне показалось, что Мина смутилась, словно засомневалась, верно ли меня расслышала.

— Как?.. — Но тут я увидел по ее лицу, что она все поняла; она сама ответила на свой вопрос: — Уолтер.

Я кивнул.

— Он решил, что мне важно встретиться со Стонлоу и выслушать его точку зрения.

— Вероятно, — произнесла Мина безучастно, рассматривая ногти на руке, державшей сигарету. — Мой брат всегда был излишне заботлив, с самого детства. Он превозносил нашу мать, а когда она умерла, его обожание перешло мне по наследству. Иногда мне казалось, что оно меня душит… — Она посмотрела на меня. — У вас есть братья или сестры?

Я покачал головой, и Мина нахмурилась, словно сожалея, что это различие между нами усложняет взаимопонимание. Она начала свой рассказ.

— Уолтер ужасно бесился, если кто-то из молодых людей выказывал мне знаки внимания. Он не был силен в драке, но это не останавливало его. Он приходил домой весь в крови, словно старый кот, и лишь урчал, когда я промывала его раны. Как-то он чуть не сбил соседского мальчишку на нашем старом «обурне». Отцу с трудом удалось уговорить родителей мальчика не подавать на брата в суд. Со временем Уолтер перестал преследовать моих злополучных ухажеров, а пытался совратить их… — Она посмотрела на меня. — Простите, я вас не шокирую?

— Нет.

— Хорошо. Потому что в моем брате не было ничего шокирующего. На самом деле он был очень старомоден. Он не мог смириться с моим разводом. — Она поднесла сигарету к губам, запрокинула голову и втянула дым. — К чему я все это рассказываю? Да чтобы вы не верили всему, что рассказывает мой брат.

— Я все еще не знаю, верю ли я ему вообще.

Если выражение удивления и обиды, появившееся на лице Мины, было лишь притворством, то она, несомненно, обладала актерским талантом не меньшим, чем у Элеоноры Дузе. Но, хотя ее глаза и увлажнились, а подбородок задрожал, она не пролила ни одной слезинки. Внезапно Мина поднялась с места, раздавила сигарету в пепельнице, стоявшей на тумбочке у кровати, и взяла пальто и перчатки.

— Я просто дура, — произнесла она взволнованно. — Простите меня. Просто я решила, что раз вы встретили Уолтера… Я и подумать не могла, что вы мне все еще не доверяете…

— Подождите, Мина, — сказал я, удерживая ее за плечи и поворачивая к себе.

Но я не смог продолжить, потому что она перебила меня:

— Вы, верно, считаете меня ужасной женщиной.

— Я никогда так не думал.

— Тогда что же?

— Я… — У меня во рту вдруг пересохло. — Я не знаю.

При этих словах ее лицо сморщилось, и она больше не смогла сдерживать слезы. Сквозь рыдания она взмолилась:

— Пожалуйста, пожалуйста… скажите, что мне сделать, чтобы убедить вас, что я не обманщица. Я сделаю все, что вы скажете…

Я привлек ее в свои объятия, и она спрятала лицо у меня на груди. Я проговорил ей в макушку:

— Вам незачем убеждать меня. Я больше не занимаюсь изучением ваших способностей.

— Но вы единственный, чье мнение мне важно, — проговорила Мина. — Единственный, кто важен для меня. Должен быть какой-то способ убедить вас поверить мне.

— Возможно, такой способ есть.

— Но какой?

— Позвольте мне подвергнуть вас гипнозу.

Мина насторожилась.

— Зачем?

— Чтобы расспросить о вашем брате.

— Но я и так готова рассказать вам все, что вы захотите узнать.

Я упрямо покачал головой.

— Под гипнозом люди более откровенны. Они менее скованны, меньше следят за тем, что говорят…

— Вы хотите сказать, что они не могут лгать.

Мина отвела накрашенные глаза. Теперь я видел ее лицо в профиль. Что заставило ее так стиснуть зубы? Может быть, гнев и обида? Или она просто вычисляла в уме, как лучше избежать проверки?

Я почти убедил себя в справедливости моей последней догадки, когда Мина вновь обратила на меня свой взгляд и робко спросила:

— А что чувствуешь, когда тебя загипнотизировали?

— Это очень похоже на транс, в который вы впадаете во время спиритического сеанса.

Кажется, это убедило ее.

— А вы уже делали это прежде?

— И не раз, — заверил я, лишь немного преувеличивая. — Одно время это было излюбленным развлечением на студенческих вечеринках. Это делали ради смеха.

— Смеха?

Она словно попробовала это слово на вкус, как экзотическую конфету. Я взял ее руку, чтобы доказать, что мы будем заодно, что я не стану предпринимать что-либо против нее. В конце концов Мина успокоилась и сжала в ответ мою руку. Ее улыбка была словно солнце после весеннего дождя.

— Если это сделает вас счастливым, дорогой.

Я снова усадил ее на край кровати и дал стакан воды, чтобы она успокоилась, а сам отправился на поиски свечи. Когда я спустился в вестибюль, то почувствовал, как моя решимость тает на глазах. То, что годилось для общительных девиц Редклифа, собиравшихся поразвлечься на вечеринке, могло не сработать в случае с замкнутой тридцатилетней женщиной, хотя Мина и демонстрировала уже необычайную восприимчивость, впалая в состояние транса и легко выходя из него. Мне оставалось лишь уповать на то, что это свойство сохранится и в изменившихся обстоятельствах.

Я вернулся в номер со свечой в руке и застал Мину снявшей туфли и лежащей на кровати. Я вообразил, что она уснула, но, когда я тихонько притворил за собой дверь, она приоткрыла глаза. Мина наблюдала за мной сквозь опущенные ресницы. Я занавесил окна, чтобы погрузить комнату в полумрак, зажег свечу и, капнув воска, установил ее в пепельнице. Когда все было готово, я попросил Мину сесть так, чтобы колени выступали над краем кровати, а сам расположился у нее в ногах, словно сапожник.

— Что я должна делать? — спросила Мина с дрожью в голосе.

— Расслабьтесь. Дышите глубже. В этом нет ничего сложного.

Она послушно выполнила мои распоряжения, ее грудь поднималась и опадала под шелковым платьем. Я отчетливо сознавал, что обманом заманил Мину в ловушку; мы приближались к черте, за которой не будет пути к отступлению. Я не собирался расспрашивать об Уолтере; я хотел загипнотизировать ее с одной-единственной целью: чтобы выследить его, выведать наконец, в каком уголке подсознания Мины скрывается этот Чеширский кот, и изгнать его оттуда. Я решил подвергнуть Мину гипнозу в эгоистических целях.

— Хорошо, Мина, — начал я, — смотрите пристально на это пламя. Видите, на самом деле оно многоцветное. Оранжевое… желтое… даже немного синеватое, если присмотреться хорошенько. Вы видите синий оттенок, Мина?

Она слегка кивнула, не сводя глаз со свечи. Зрачки ее расширились и заняли почти всю радужную оболочку глаз.

— А теперь, — продолжал я, — приглядитесь еще лучше, Мина. Видите ли вы крошечное пространство вокруг фитиля? Почти как ушко иголки или замочная скважина… Вы видите замочную скважину?

Она снова кивнула, но ее реакция стала замедленной.

— Там, с другой стороны, есть комната, Мина. Вам очень хочется узнать, что в ней. Не надо стесняться этого любопытства. Почему бы вам не заглянуть в эту замочную скважину?.. Вы видите, что там?

На этот раз она кивнула уже сонно. Веки ее наполовину опустились, а дыхание превратилось в мерную череду вдохов и выдохов, словно ночью. Мое же сердце билось учащенно. Никогда прежде мне не удавалось так быстро ввести кого-либо в состояние транса. Я с трудом сдерживал ликование. Стараясь говорить по-прежнему ровно, я погружал Мину все глубже и глубже в состояние гипноза.

— А теперь я хочу, чтобы вы представили себя совсем маленькой, Мина. Пригнитесь, чтобы пролезть в эту замочную скважину. Это совсем несложно. Вы достаточно уменьшились? Хорошо. Тогда проходите сквозь скважину в ту, другую комнату. Не бойтесь. Вы по-прежнему будете слышать мой голос и сможете вернуться назад. Но пока об этом думать рано, ведь вам так хорошо в той комнате, так удобно и безопасно, и ничто вас больше не тревожит. Вы можете отдыхать сколько угодно, здесь так тихо и спокойно. Мина, вы заслужили хороший отдых…

— М-м-м. — Низкий стон вырвался из ее груди. И она погрузилась в сон.

«А теперь, Мина, — подумал я, — давайте посмотрим, кто там рядом с вами».

— Уолтер?

Тишина. Лишь тихое дыхание Мины.

— Не хочешь поговорить со мной, Уолтер?

Нет ответа. Лишь часы на руке тикают, отбивая секунды. Я подождал, следя за тем, как пламя свечи отражается в полузакрытых глазах Мины. Ее дыхание вдруг запнулось, словно она услышала какой-то шум вдалеке. Мина прислушалась. Или это был уже кто-то другой?

— Скажи мне, как помочь ей, Уолтер, — спросил я осторожно. — Я все сделаю для Мины. Ты понимаешь? Все, что угодно. — Голосом, едва сдерживающим волнение, я признался в том, что не осмеливался сказать раньше: — Я люблю твою сестру.

Мне потребовалось все мое мужество, чтобы произнести эти слова, но когда я произнес их, то был вознагражден… ничем. Сидевшая передо мной женщина по-прежнему вглядывалась в клаустрофобическое пространство гостиничного номера. Сраженный неудачей, я закрыл глаза и опустил голову на колено Мины, собираясь с силами, чтобы вывести ее из транса.

Я услышал шуршание шелка, почувствовал, как зашевелилось колено. Вздрогнув, я открыл глаза и увидел, что Мина невидящим взором смотрит на пламя свечи, ноги ее открыты, так что мне видны шелковые чулки, которые заканчиваются бледно-розовыми валиками высоко на ее белых икрах. Мой взгляд поднялся еще выше, и я обнаружил, что на ней нет нижнего белья.

— Мина?

Свеча задрожала у меня в руке, с фитиля слетело облачко дыма. Мина продолжала смотреть на то место, где было пламя, но теперь отсутствующее выражение в ее взгляде сменилось чем-то иным… словно в нем обозначилось еще чье-то присутствие.

— Уолтер? — спросил я тихо с дрожью в голосе.

В полумраке я едва мог различить сладострастную улыбку, игравшую на ее губах. Мина наклонилась и, схватив меня за рубашку, привлекла к себе. Губы ее были сухими и холодными, но язык, который она предлагала мне, казался мягким и теплым. Целуя ее, я почувствовал смолистый и сладковатый вкус хорошего бургундского вина, которое она пила за обедом, а также восковой привкус губной помады и аромат ее сигарет «Честерфилд». Мина притянула меня к себе и откинулась на подушки, туда, где лежали наши пальто и перчатки, ее пальцы гладили мою голову, плечи, короткие волосы на шее. Ее руки оказались удивительно сильными, это была сила лунатика. Тела наши переплелись, словно в акробатическом этюде, мы поспешно срывали с себя одежду. Я освободил ее от злосчастного корсета, стягивавшего грудь, а она стащила с меня брюки. Столь домашние приготовления опровергают иллюзию, распространенную во французских романах, тем паче в более фривольных описаниях сексуальных сцен, утверждающих, что страсть — это порыв, который, стоит ему вспыхнуть, уже не остановить. Мне бы хотелось сказать, что страсть неудержимо влекла нас в объятия друг друга, но не могу этого сделать, не покривив душой: достаточно вспомнить, как я предусмотрительно положил на тумбочку у кровати мои очки, чтобы они случайно не разбились.

Без очков я видел Мину, сидевшую на мне верхом, словно в тумане. Пока мы занимались любовью, я так и не смог разобрать, были ли отметины на ее груди следами шрамов или обыкновенными родинками. Лицо Мины я тоже видел нечетко — это была маска, отрешенная или безразличная к моему телу, распростертому под ней. Впрочем, теперь, когда я более искушен в подобных занятиях, мне кажется, что ее лицо просто приобрело то погруженное в себя выражение, какое появляется у женщин при приближении оргазма.

Потом мы упали на покрывало и заснули, убаюканные доносившимися с улицы приглушенными звуками, напоминавшими шум моря.

Проснувшись, я осторожно, чтобы не потревожить Мину, потянулся и взял с тумбочки очки. Во сне лицо Мины снова стало таким, каким я его знал, — простым и добрым. Я опустил голову на подушку и привлек ее к себе, прекрасно сознавая, что вскоре нам предстоит подняться и приготовиться к расплате за содеянное. Я лежал, прислушиваясь к ее легкому дыханию, спокойным вдохам и выдохам, и видел, как бьется пульс у нее на шее.

— Извини, — пробормотала она в темноте.

— Ты не спишь?

— Я вообще не спала, — сказала Мина, зевая и потягиваясь под покрывалом. — Мне жаль, что ничего не вышло.

— Не вышло?

— С гипнозом, — сказала она. — Я не была в трансе. Я слышала все, что ты говорил.

— Что же ты слышала?

— Что ты влюбился в меня, — проговорила она с грустью.

У меня перехватило горло.

— Я не верю.

Она обернулась ко мне и сказала:

— Мне так хотелось, чтобы у тебя все получилось, дорогой. Чтобы ты поверил мне… Но теперь, полагаю, ничего не изменилось.

По ее щеке скатилась слеза и оставила мокрый след на наволочке. Она вытерла глаза краем простыни и, подняв вверх руки, вновь обнажила отметины на груди, которые прежде привлекли мое внимание. На этот раз я разглядел, что это такое.

— Откуда у тебя шрамы? — спросил я, проводя пальцем по крестообразному пятнышку под ее правой грудью.

— Не надо. — Дрожь пробежала по ее телу. — Щекотно.

— Скажи мне.

— Я не помню.

Она откатилась от меня, потянув за собой простыню, потом села на край кровати спиной ко мне и стала натягивать чулки.

— Может, это Уолтер швырнул в меня бутылкой. Он иногда бывает очень груб. Ты ведь знаешь, какими бывают младшие братья.

— Вообще-то нет.

— Тогда поверь мне на слово.

— Боюсь, я не готов. Лучше скажи мне правду.

Мина громко вздохнула и опустила плечи.

— Право, милый, трудно ожидать, что кто-то помнит историю каждого шрама и ушиба, которым уже лет сто.

— И все же.

Она свернула чулок, сделав его похожим на пончик, и принялась натягивать на ногу. Быстрыми нервными движениями поправила шов.

— Если не веришь ни одному моему слову, так сам придумай причину.

— Ладно, — согласился я. — Я думаю, что тут не обошлось без Кроули.

Ее спина напряглась, и она замерла, не успев натянуть второй чулок. Я прополз на коленях по кровати и оказался у нее за спиной, протянул руку и дотронулся до четырехдюймового шрама у нее под пупком и маленького круглого следа от ожога на груди.

— Это он сделал сигаретой, верно? — проговорил я тихо ей на ухо.

Мина закрыла глаза, словно силясь побороть приступ отвращения. Я прижался губами к пятну у нее на шее, там, где у нее росли нежные волосы, легкие, словно пух, и прошептал:

— Маклафлин постарается избавить тебя от твоего брата, Мина. Сегодня вечером. Что станет с Кроули, когда он прочтет в «Сайентифик американ», что Уолтер — это выдумка? Что станет с ним, когда он убедится, что никто не обращает больше на него внимания? Черт побери, я не позволю ему!

Я сказал это, хотя не имел ни малейшего представления, что мы можем сделать: разве что сбежать вместе. Но вопросы, куда и как, отступали перед более важной задачей: убедить Мину доверить мне свое спасение.

— Пожалуйста, Мина, позволь мне спасти тебя.

— Разве ты не видишь, что я уже доверилась тебе.

Она коснулась рукой моей щеки. Потом поднялась с кровати и надела платье. Она немного подвигалась, чтобы платье получше село, обтянув грудь и бедра, затем сунула ноги в туфли и подняла пальто и перчатки, упавшие на пол. Не успел я остановить ее, как она уже была на другом конце комнаты.

В дверях она оглянулась.

— Уолтер на самом деле существует…

Мина произнесла это менее уверенно, чем я мог ожидать; нерешительность была в ее голосе, глаза затуманились, словно она подслушала злую сплетню о себе самой. Она еще раз посмотрела на меня, лежащего на кровати, послала мне воздушный поцелуй и выскользнула в вечерние сумерки.

В ту ночь Уолтер так и не появился.

После двух часов безрезультатных ожиданий и бессчетного повторения «Блюза Свани-ривер» в исполнении Зигфелда Фоллиза сеанс пришлось объявить несостоявшимся. Стенограмма этого вечера весьма скупо передает происходившее, но я могу полагаться на свидетельства моего агента под прикрытием — стенографистки мисс Вивьен Бинни, которая поведала мне, что Мина была явно расстроена отсутствием Уолтера. В разговоре с глазу на глаз стенографистка также сообщила, что новый помощник профессора Том Дарлинг отпускал весьма саркастические замечания по поводу хода сеанса, который он вместе с ней слушал по диктографу. А еще, что от него ужасно воняло. Это замечание так меня порадовало, что я пригласил мисс Бинни выпить со мной чашку кофе с пирожком в «Хорн и Хадарт» в компании полуночников Квакер-сити. Мы договорились встретиться следующим вечером там же в то же самое время и продолжать наши свидания до тех пор, пока не завершится судилище инквизиции Маклафлина.

Но тогда мы и подумать не могли, что наши встречи в «Хорн и Хадарт» продлятся целую неделю. Четыре вечера кряду мисс Бинни исправно являлась в кафе и докладывала новости о последнем сеансе, а также свои впечатления о том, как воспринимали эти неудачи те, кто ежевечерне собирался за отремонтированным столом. Кроули был смущен и пытался найти оправдание неудачным попыткам жены: Мина устала, у Мины менструация, Мина расстроена тем, что до сих пор не завершила рождественские покупки. Разглагольствования Кроули находили сочувствие у Фокса, Флинна и Ричардсона (хотя стенографистка высказала предположение, что эта троица уже не была столь единодушна в своем отношении к опытам), но Маклафлин оставался непоколебим. А что же Мина? Она, казалось, не замечала окружавших ее мужчин, ее волновала лишь утрата веры в собственные силы. В пятницу Мина сама попросила не проводить сеанс, чтобы отдохнуть и обдумать происходящее, — беспрецедентный шаг, показывающий, насколько серьезной была ситуация.

В тот день, когда Мина отдыхала в своей постели всего в нескольких кварталах от меня, я ворочался на моей узкой койке в отеле «Уолтем», зарывшись лицом в подушку, которая все еще хранила ее запах. Я намеренно каждое утро снимал наволочку и прятал ее под матрас, чтобы горничная не унесла ее.

Когда на рассвете субботнего утра я забылся беспокойным сном, мне приснилось, что я закончил медицинский колледж и поступил на работу в больницу. Многие детали были смутными и противоречивыми, поэтому я так и не разобрал, было ли отделение, в котором я оказался, частью госпиталя или психиатрической клиники. Кроули был лечащим врачом, а я — его главным ассистентом. Когда я сопровождал его на обходах, то видел, что пациенты — растрепанные женщины детородного возраста. «Ложная беременность у всех», — объяснил мне Кроули, заговорщицки подмигивая, словно я был больше, чем просто коллега. Но все же его диагноз не соответствовал тому, что я видел в палатах, и тому, что мне было известно о ложной беременности, поскольку у многих женщин были новорожденные младенцы: бледные, скрюченные создания, покрытые той же телеплазматической слизью, какую мы соскребли с голубя Уолтера. В конце концов в самой дальней палате мы обнаружили Мину, она была в больничном халате. «А вот, Финч, интересный случай», — сказал Кроули. Мина повернулась к нам, оторвав взгляд от зарешеченного окна, и спросила: «Кто из вас даст мне ребенка?» Я онемел, но Кроули всегда был готов ответить на вопросы своих пациентов: «Как ни печально, но должен сообщить вам, дорогая, что ваш ребенок родился без жабр. Мне не оставалось ничего иного, как кремировать его». Мина выслушала эту новость без удивления и каких-либо эмоций. «Что ж, тогда мне придется сделать еще одного самой», — произнесла она спокойно.

Затем опрокинулась на подушку, задрала больничную сорочку и начала отчаянно мастурбировать.

Вечером в субботу двадцать второго сеансы на Спрюс-стрит 2013 возобновились, но в пятый раз прошли безрезультатно.

— Обстановка накаляется, — доложила мне мисс Бинни поздно вечером, когда мы встретились с ней в «Хорн и Хадарт» за яичным коктейлем и булочками. (Мы перепробовали все виды пирогов в автоматах и дали себе зарок не пить больше «бездонный» кофе.)

— Могу себе представить, — кивнул я. — А как Мина?

— Печальна.

— Почему?

— Большей частью по разным незначительным поводам, — сказала мисс Бинни, уже привыкшая к тому, что я проявляю особый интерес к перемене настроений Мины. Несомненно, женская интуиция давно подсказала стенографистке, что я неравнодушен к Мине, но, к чести мисс Бинни, она никогда не позволила себе никаких замечаний по поводу моей страсти, а лишь старательно сообщала мне детали, которых я так жаждал.

— Обычно миссис Кроули обязательно заходит поздороваться, — объяснила стенографистка, — и старается немного задержаться: ждет, пока все спустятся вниз и я останусь одна разбирать мои записи. Она непременно говорит мне что-нибудь приятное — о моем платье или прическе. И совсем не важничает и не чванится, а ведь могла бы — как-никак докторская жена. Взять хоть понедельник, когда у меня были женские недомогания, так миссис Кроули отвела меня в туалетную комнату и суетилась надо мной словно наседка. Она была так мила, все расспрашивала, каково мне жить одной и не страшно ли мне в одиночку ездить на трамвае. Похоже, у нее совсем нет подруг. — Стенографистка изобразила сочувствие, а потом перешла к сути дела. — Но после этих неудачных сеансов миссис Кроули вдруг перестала меня узнавать, будто никогда меня прежде в глаза не видела. Я попыталась с ней поздороваться, но с таким же успехом могла говорить на суахили.

— Она вам не ответила?

Стенографистка покачала головой:

— Бедняжка просто поднялась с кресла и словно выплыла из комнаты. Ни слова не сказала.

Я опустил взгляд в кружку с яичным коктейлем, приторным, как тесто для пирожных. Из невидимого радиоприемника за стойкой с автоматами доносилась тихая рождественская музыка, печальные звуки были похожи на голос туманного горна или удаленного свистка поезда. Я посмотрел на часы и обнаружил, что, пока мы говорили, наступило воскресенье.

— Я вас слишком задержал, — сказал я мисс Бинни, — позвольте мне проводить вас до дома.

— Хорошо.

Она поднялась, собрала свою сумочку и блокноты со стенограммой.

Многоквартирный дом, в котором жила мисс Бинни, был всего в нескольких кварталах; пока я провожал ее, она болтала о тех, кому еще не успела купить подарки на Рождество (младшему брату, который учился в колледже, и незамужней тетке), и о том, как отваживала грубые ухаживания Тома Дарлинга, неотесанного помощника Маклафлина. Я понимал, что она просто старается отвлечь меня, но ее усилия были напрасны. В конце концов я исчерпал все возможные вежливые звуки, которые издают люди, когда хотят показать, что внимательно слушают, и она тоже оставила свои усилия. Последние два квартала мы прошли в молчании. Но, когда мы остановились перед ее домом, я сам прервал молчание — прежде мне и в голову не приходило задать этот вопрос молодой женщине, которая была почти что пятым членом жюри.

— А вы верите ей, мисс Бинни?

— Вивьен, — поправила она меня, а потом серьезно ответила. — Да, верю.

Я подумал, что она больше ничего не скажет, но мисс Бинни добавила:

— Полагаю, это ее благословение и проклятие.

— Почему проклятие?

Миловидная стенографистка посмотрела мне прямо в глаза.

— Теперь, когда ее дар словно угасает, она еще раз теряет своего брата.

23 декабря. До Рождества осталось два дня. Воскресенье.

Лютый холод разогнал по домам часть репортеров, дежуривших у дома Кроули. Фрэнк Ливой как раз подкреплялся из своей фляжки, когда я возник перед ним, выйдя из тени.

— Черт! — изумился он, разглядев меня в тусклом свете единственного уличного фонаря. — Уж не призрак ли прошлогоднего Рождества к нам пожаловал?

— Я думал, вы не верите в привидения, Ливой.

— Так и есть, — кивнул он, предлагая мне флягу. — Хотите глоток?

— Спасибо.

Я отхлебнул из фляжки и отер рот тыльной стороной ладони.

— Похоже, кроме вас, никого здесь не осталось.

— В нашем деле самый терпеливый и получает историю.

— А вы уже получили?

— Частично. Приметил тут недавно пару новых лиц. Парень вашего возраста и старикан в инвалидном кресле. Только вот имена их пока не узнал.

— Маклафлин и Дарлинг, — сообщил я. — Маклафлин руководит отделением психологии в Гарварде. А еще он президент Американского общества психических исследований. Дарлинг — его новый помощник, который занял мое место.

— Может, расскажете мне свою версию этой истории?

— Не сегодня, прежде мне самому надо во всем разобраться.

Я еще раз отхлебнул из фляжки, вернул ее заинтригованному владельцу и взбежал по ступеням дома 2013 по Спрюс-стрит. Я позвонил в дверной колокольчик и стал ждать. Из правого окна за мной наблюдала сиамская кошка, и меня вдруг как громом поразило ощущение дежа вю. Я постучал по стеклу, чтобы прогнать кошку.

Мне никогда не забыть выражения лиц моих бывших коллег, когда Пайк ввел меня в комнату. Флинн едва не выронил сигарету изо рта, а кровяное давление Фокса, похоже, подскочило так высоко, что я почти мог слышать, как закипает кровь в его венах, словно вода в чайнике. К счастью, Мина и Кроули еще не спустились вниз: я недостаточно выпил, чтобы быть готовым встретиться с ними лицом к лицу.

Маклафлин подкатил ко мне в своем кресле, вид у него был угрюмый: от такого бы, пожалуй, и молоко скисло. Но я, к счастью, собирался выпить шерри — как раз наливал себе бокал.

— Что вы здесь делаете, Финч?

— Пришел помочь вам заманить тень обратно к столу.

Глаза Маклафлина сузились.

— Кажется, никто не просил вас вмешиваться.

— Разве? — Я залпом выпил шерри и снова наполнил бокал. — Возможно, это объясняет, почему вы столько вечеров провели впустую.

Фокс с обиженным видом подошел поближе.

— Это все ваша вина, Финч. Мы тут ни при чем. Просто диву даюсь, как у вас хватает наглости являться сюда после всего, что вы тут натворили. Неужели вы не понимаете, что ваше вмешательство едва не лишило бедную женщину единственной семьи, которая у нее осталась в этом мире?

— Уолтер никуда не исчезал, — заявил я, чувствуя, как алкоголь чудесным образом укрепляет мою решимость. — Просто вы не смогли предложить ему стоящей темы для разговора.

— Не городите чушь… — начал было Фокс, но Маклафлин оборвал его:

— Ладно, Финч. И что же, по-вашему, я должен ему предложить?

— Для начала расспросите его о шурине. Теперь я понимаю, что мы совершили ошибку, попросив доктора Кроули покинуть наш круг.

— Что-то еще? — спросил Маклафлин.

— Да. — Выпитое шерри придало мне решимости, и я добавил: — Меня.

— Почему вы считаете, что это что-то изменит?

— Потому, джентльмены, — произнес я, обращаясь к галерее мрачных лиц, окружавших меня, и особенно пристально посмотрев на Тома Дарлинга, — что лишь растревоженные устрицы производят жемчуг.

Члены экспертного комитета возмущенно зароптали, но я не стал обращать на них внимания, понимая, что окончательное решение зависит только от Маклафлина. Я видел, как в нем борется нежелание принять мое предложение и опасение, что еще один сеанс пройдет впустую. Когда наконец Маклафлин заговорил, его слова звучали в полнейшей тишине.

— Хорошо, Финч. Но вам еще предстоит убедить в своей правоте доктора Кроули.

— Убедить меня в чем? — Кроули появился в дверях, как обычно одетый к ужину. В гостиной повеяло холодом, когда он увидел меня, да еще попивающим его шерри.

— Что он здесь делает?

— Я пришел просить вашего разрешения вновь участвовать в сеансах.

— Это абсолютно исключено.

— Пожалуйста, выслушайте меня. — Я отвел его в сторону, чтобы продолжить разговор с глазу на глаз. Кроули бросил ледяной взгляд на Пайка, не скрывая, что сердит на него за то, что тот впустил меня в дом. Убедившись, что мы отошли на достаточное расстояние и никто не сможет нас услышать, я изложил свои доводы: — Я делаю это только ради Мины. Пока все это тянется, она буквально тает на глазах.

— Похоже, вы возомнили, будто лучше меня знаете, что лучше для моей жены?

Я пропустил его издевку мимо ушей.

— Подумайте, каким подозрительным все происходящее должно представляться профессору Маклафлину. Стоило ему приехать, как самый разговорчивый призрак словно в рот воды набрал. Поверьте, доктор Кроули, я знаю Маклафлина, он уже почти решил свернуть палатки и распустить комитет по домам.

Губы Кроули сжались, через мое плечо он бросил взгляд в сторону гостиной, где ожидали нас члены комитета.

— Почему вы думаете, что вам повезет больше, чем другим членам комитета?

У меня уже был готов ответ на этот вопрос.

— Потому что Уолтер всегда хочет, чтобы за ним оставалось последнее слово, а в прошлую субботу я лишил его такой возможности. Пустите меня за стол в этот раз, вот увидите, ваш шурин не преминет воспользоваться случаем изложить мне свою точку зрения.

— Что ж, будем надеяться, он этим ограничится, — проговорил Кроули со злорадной ухмылкой, — поскольку у меня закончилась противостолбнячная сыворотка.

С этими словами он повернулся на каблуках и направился к гостям.

Хотя я и добился, что меня вновь включили в члены экспертного комитета «Сайентифик американ», но понимал, что вряд ли буду желанным гостем во время коктейля в гостиной. Поэтому я удалился на кухню, которая пустовала, так как Пайк и миссис Грайс уже покинули дом, и провел этот час за чтением письма, которое пришло для меня на адрес Кроули. Это были результаты анализа образца телеплазмы, соскобленного с голубя Уолтера. Большая часть отчета изобиловала специальными терминами, и я с горечью осознал, как много успел позабыть из моих былых занятий органической химией. «Образец представляет собой альбуминный экссудат, как минимум на 50 процентов состоящий из воды, — писал патологоанатом, — со следами серных соединений, фосфатов и жиров, а также клеточного вещества, сходного по составу с тем, что можно найти в ротовой полости человека и в пищеводе». Отчет не содержал какого-либо заключения — видимо, патологоанатом не пожелал высказать предположений о составе загадочного вещества.

В половине восьмого Дарлинг просунул голову в дверь кухни:

— Вы не поможете мне отнести профессора наверх?

Я последовал за ним. Вместе мы вынули Маклафлина из кресла и пронесли три лестничных пролета до детской. Я был удивлен, как мало он весил; похоже, что замечательные кулинарные способности его жены все же не смогли компенсировать урона, который нанес несчастный случай.

Когда мы вошли в крошечную комнату на третьем этаже, где проходили сеансы, я впервые за неделю увидел Мину и был потрясен произошедшей в ней переменой. С тех пор как мы виделись в последний раз, она остригла волосы и теперь убирала их в короткий итонский пучок, что делало ее на десять лет моложе. Несомненно, она провела немало времени перед зеркалом, готовясь к предстоящему выступлению, — напудрила лицо и подвела глаза, чтобы придать своим чертам экзотический, почти восточный оттенок. На этот раз Мина сменила свою обычную свободную тунику на блестящее кимоно из темно-синего шелка — еще один сувенир, напоминавший о временах, проведенных Кроули в странствиях по миру. На кимоно был вышит дракон с золотой чешуей, который, извиваясь, полз по ее телу до самого плеча, где замирал, словно особый китайский домашний зверек.

Я не мог понять, что хотела продемонстрировать Мина подобным костюмом, и не смел спросить, поскольку она уже была в трансе и не подавала виду, что заметила наше появление. Ее карие глаза смотрели, не видя и не мигая, словно у восковой куклы, и, лишь приглядевшись пристальней, я сумел различить, как едва уловимо вздымалась при дыхании ее грудь.

Мы усадили Маклафлина слева от Мины, а я поспешил сесть на стул справа от нее. Я увидел, что Маклафлин заметил мое стремление занять второе почетное место в круге. Наши взгляды пересеклись, пока Фокс, Флинн, Ричардсон и Кроули входили и рассаживались вокруг стола.

Кроули повозился с граммофоном, потом посмотрел на свои карманные часы и объявил на всю комнату:

— Полвосьмого, полагаю, мы можем начинать.

Как только Кроули потушил керосиновую лампу, мы взялись за руки, образовав круг. В углу детской потрескивал граммофон, а затем мы услышали вступительные аккорды «Сувенира» — одной из любимых мелодий Уолтера.

Я пожал вялые пальцы Мины, надеясь ощутить ответное рукопожатие — знак того, что она чувствует мое присутствие, но она оставалась безучастной. Я вспомнил, как стенографистка рассказывала, что Мина не смогла узнать ее. Неужели напряжение последних недель оказалось слишком тяжелым испытанием для слабого рассудка Мины? Мне захотелось взвалить Мину на плечи, выбраться прочь из дома и скрыться во мраке ночи. Интересно, как далеко нам удалось бы уйти, прежде чем нас поймала полиция?

Как видите, я все еще представлял себя романтическим героем вместо того, чтобы смириться с менее значительной ролью, которую мне суждено было сыграть в драме семьи Кроули. Мы ждали, мелодия на граммофоне закончилась и началась снова, но тот, ради кого она была выбрана, не объявлялся. Я чувствовал, как растет напряжение в кругу сомкнутых рук, как усиливаются дурные предчувствия и страх. Когда второе и третье исполнение лихого «Да! У нас нет бананов» так и не смогло выманить с дерева Чеширского кота, мы на миг разомкнули руки и стали ждать, пока Кроули спустился вниз за своим тайным оружием: дюжиной новеньких пластинок, которые он купил накануне в универмаге «Ванамейкер». Это были танцевальные мелодии и набор незамысловатых песенок, весьма подходящих к Рождеству. Интересно, что подумала молоденькая продавщица музыкального отдела о средних лет господине, покупающем «Потрясем ножками», «Давай, Дженни, шагай!» и «Каждую ночь, засыпая, я плачу о тебе»?

И вот теперь мы слушали их — раз, второй, третий, пока не заучили наизусть всю эту сентиментальную бредятину. Мы ставили их вновь и вновь, пока дедушкины часы не пробили полночь и Кроули объявил, что стерлась последняя стальная иголка.

— Ну, — раздался в темноте голос Фокса, — что мы теперь будем делать?

В комнате воцарилось молчание, каждый ждал, чтобы его сосед предложил перенести сеанс. И в этот момент всеобщего замешательства я вдруг запел самую дурацкую из известных мне песенок:

Джимми был солдатом — смелым и отважным,

А Кэти девушкой с золотыми волосами.

Вот как-то раз Кэти вышла к воротам

Поглазеть на красавцев солдат на параде…

Я не обращал внимания на недовольные замечания моих коллег («Кто это там распелся? Этот Финч что, совсем выжил из ума?») и продолжал горланить:

Джимми просто рот разинул, увидев девушку,

И от смущения не смог выговорить ни слова.

Но в восемь вечера он пришел к воротам Кэти

И прокричал ей, сгорая от любви…

Недостаток таланта я с лихвой восполнял энтузиазмом и, когда добрался до припева, голос мой уже не дрожал. Мне даже стало это нравиться:

К-к-кэти, прекрасная Кэти!

Тебя одну я обож-ж-ж-аю.

Когда луна взойдет над хлевом,

Я буду ждать тебя у двери кухни!

И тут я с удивлением услышал, как чей-то голос подхватил мелодию, — Флинн! Пел он еще хуже, чем я, но вместе мы разделались со вторым куплетом, где сгорающий от страсти заика объясняется в любви перед тем, как его отряд отправится за море, во Францию.

Затем к нам присоединился Ричардсон. Песня зазвучала громче, и наш маленький хор стал такой силой, что в конце концов не удержался Фокс, и наше трио превратилось в квартет:

Джимми решил попробовать

Заставить плясать самого кайзера

Под мелодию о серебряной луне,

Которую они услышали в далекой Франции.

Я до сих пор не знаю, что подтолкнуло меня запеть в ту ночь, а тем паче почему Фокс, Флинн и Ричардсон, преодолев свою враждебность, вдруг присоединились ко мне. Думаю, мы поступили так от отчаяния, а также из стремления сохранить в этой нелепой ситуации остатки собственного достоинства. Вот мы, серьезные взрослые мужчины, сидели в темноте, держась за руки. Что еще нам оставалось? Только запеть.

К-к-кэти, прекрасная Кэти!

Тебя одну я обож-ж-ж-аю.

Когда луна взойдет над хлевом,

Я буду ждать тебя у двери кухни!

Когда мы допели до конца, Кроули принялся аплодировать, а потом рассмеялся, да так заразительно, что и мы, не удержавшись, последовали его примеру. Мы смеялись, забыв нашу неприязнь друг к другу, и я не сразу сообразил, что мы все еще держимся за руки и, значит, Кроули хлопать не мог.

— Браво! — произнес в темноте знакомый голос.

— Уолтер!

Дрожь пробежала по нашему кругу.

— Мы уж и не ждали, что ты объявишься, — сообщил Кроули.

— Чтобы я пропустил дебют «Придурков из «Сайентифик американ»?

— Неужели мы так плохо пели? — спросил Ричардсон.

— Наоборот! Вы стали бы главной приманкой на Бродвее — конечно, если бы еще вырядились в смокинги с блестками.

— Мы рады, что ты вернулся, — сказал радушно Кроули. — Мы решили, что ты с нами уже распрощался.

— Нет, я как раз за этим пришел.

— За чем?

— Попрощаться.

Мы застыли в изумлении, а потом Кроули задал вопрос, который вертелся на языке у каждого:

— Но куда ты уходишь?

— На запад.

— Что ты хочешь там увидеть?

— Горы, — ответил Уолтер. — Или скорее то, что по ту сторону гор.

На это раз вопрос задал Фокс:

— Вы думаете найти там Божественный град?

— Надеюсь, нет! Обидно будет проделать столь долгий путь, чтобы набрести на еще один скучный городишко. Нет, я хочу повстречать таких, как я. Может, я и кажусь этаким крепким орешком, но признаюсь вам, джентльмены: когда не с кем переброситься словом по вечерам, мне порой бывает очень одиноко.

— Но ведь ты можешь разговаривать с нами! — не утерпел Кроули.

— Это не то.

— Почему?

— Потому что никакой это не разговор.

— В чем же отличие?

— Во-первых, вы наняли женщину, которая все записывает.

— Только скажи, и она перестанет.

— Да, потому что нечего будет записывать.

В голосе Кроули послышались нотки отчаяния:

— Ты уходишь, потому что мы тебе наскучили?

— И поэтому тоже.

— Но ведь я мог бы пригласить других людей…

— Каких?

— Ну, поинтереснее. Писателей, художников.

— Ты не знаком ни с одним художником.

— Но я их отыщу, — уверял Кроули. — Мы устроим салон.

— Пожалуй, обстановка здесь больше подходит для мертвецкой.

— Мы все изменим.

— Не горячись, Кроули.

— Хочешь, я приглашу кого-то по твоему выбору?

— Нет.

— А как насчет гомосексуалистов?

— Прощай, Кроули.

— Подожди! — закричал шурин Уолтера, вцепившись в мою левую руку с такой силой, что я вздрогнул. — Ты не можешь так уйти. Разве ты не видишь, Уолтер? Ты привлек внимание публики. Тысячи людей ждут, что ты скажешь… Миллионы.

— Меня волнует один-единственый человек, — произнес Уолтер тихо.

— Мина? — прервал я свое молчание.

— Не смог бы ты передать ей весточку от меня, приятель?

— Она расстроится.

— То, что я скажу, поможет успокоить боль.

Я согласился, и, помолчав немного, он заговорил вновь.

— Сначала скажи моей сестре, что я люблю ее и буду ужасно скучать без нее. Она не поймет, почему я решил уйти, так что можешь не говорить с ней об этом, просто передай, что меня позвали, или лучше — что я был призван. Да, так это звучит более метафорично.

— Я не стану ей лгать ради тебя.

— Вот как, — проговорил он разочарованно. — А, пожалуй, ты прав, парень. Она все равно догадается, что это неправда, и только станет сердиться на нас обоих. Тогда попробуй утешить ее вот чем, это-то, по крайней мере, правда: я бы не ушел, если бы Мина не доказала мне, что не нуждается больше в моей опеке… — Он запнулся, а потом продолжил: — У тебя есть младшие братья или сестры, парень?

— Я единственный ребенок.

— Плохо, — пробормотал он, а потом добавил с сожалением: — Вот я смотрю сейчас на Мину и все еще представляю себе девочку-бесенка с косичками, которая готова выскочить замуж за любого из моих приятелей из Академии в Джермантауне. Удивительно, но она так и поступила, я хочу сказать, выскочила-таки замуж. И не менее удивительно, что эта маленькая девочка станет матерью.

Тут неожиданно очнулся Кроули, сидевший слева от меня:

— Что ты сказал?

Уолтер пропустил его вопрос мимо ушей.

— Так ты передашь моей сестренке эту хорошую новость, парень?

Я услышал, как Кроули пробормотал:

— Невозможно… это было бы настоящим чудом.

Я потерял дар речи и весь обратился в слух.

— Что-то не так, приятель? Ты словно увидел привидение?

— Просто я думаю, как сказать об этом Мине.

— Не волнуйся. Полагаю, она не очень удивится. Женщины интуитивно чувствуют такие вещи, знаешь… — Я услышал его знакомый смешок. — Во всяком случае, уверен, ты что-нибудь придумаешь. До сих пор ты меня не разочаровывал.

Мина издала слабый звук и пошевелилась.

— Она приходит в себя, — заметил ее брат взволнованно. — Мне лучше поторопиться. Эй, ребята, не одолжите ли сигарету перед дорогой?

— У меня пачка в кармане, — пробормотал Флинн, — но я не знаю, как передать ее вам, ведь я не могу размыкать круг.

— Если позволишь, я сам справлюсь.

Мы услышали вздох Флинна, а потом тихий стук падающих на пол сигарет и чирканье спички где-то вне поля нашего зрения.

Крошечный огонек затанцевал в воздухе, словно заблудившийся мотылек.

— Вот этого мне будет не хватать, — проговорил Уолтер, с наслаждением затягиваясь. — А это тебе, Кроули, чтобы не забывал меня.

Сигарета обожгла щеку Кроули, он вскрикнул от боли и сжал мою руку. Шипение обожженной кожи, казалось, длилось бесконечно.

— Осторожно, не разомкните круг, доктор, — прошептал Уолтер своему шурину. — Ты ведь не хочешь причинить боль нашей драгоценной Мине, верно?

Ладонь Кроули вдруг обмякла в моей руке, а его всхлипы сменились отрывистым кашлем, который никак не унимался. Казалось, этот кошмар никогда не кончится.

— Кроули? — Я сжал его руку. Он не ответил. Я слышал только ужасные звуки, словно человек поперхнулся своим собственным языком. Или его душат. — Да включите же свет!

— Не размыкайте круг!

— К черту круг! Делайте, что я вам велю!

Я вскочил со стула, разорвав круг, и ринулся в темноте на противника Кроули. Но над хирургом никто не стоял, ужасные звуки прекратились, и доктор обмяк в кресле, уронив голову на грудь. Пока остальные суетились в темноте, пытаясь зажечь свет, я склонился над Кроули и с облегчением почувствовал его слабое дыхание.

— Он жив!

Но жизнь в нем едва теплилась, что мы поняли, когда Флинн наконец-то отыскал керосиновую лампу.

Трудно сказать, был ли Кроули в сознании и воспринимал ли он нас. Глаза его были открыты, но лицо ничего не выражало. Хуже того — оно утратило симметричность, левая сторона опустилась, словно размокший креп. Посередине обвисшей щеки был абсолютно круглый след от сигареты размером с пулевое отверстие.

«Его правая щека, та, что ближе к Мине…»

Все были так ошеломлены, что в течение нескольких минут никто не мог сказать ни слова. Наконец Маклафлин нарушил молчание.

— Ради всего святого, кто-нибудь, вызовите «скорую помощь»! — заорал он на нас. — У него удар.

— Удар? — повторил Фокс недоверчиво. — На него напали!

Прежде чем Маклафлин успел ответить, Мина застонала, открыла глаза и постепенно стала узнавать тех, кто стоял вокруг стола. Вот она увидела мужа, и глаза ее расширились от изумления и тревоги — как мне показалось, вполне искренних.

— Артур!

Мина кинулась к мужу и ощупала его перекошенное лицо. Потом, нагнувшись, она оторвала полоску от своего кимоно и отерла слюну в уголках его рта.

— Мина? — Я осторожно коснулся ее локтя. Казалось, она не удивилась, увидев меня в этой обстановке.

— Это дело рук моего братца?

— Не знаю, — ответил я откровенно.

Мина нахмурилась.

— Помогите мне положить его на пол, — попросила она, берясь за лацканы пиджака. Артур тяжело навалился на нее, словно неживой.

— Позвольте, мы сами, дорогая, — вмешался Фокс. — Вам нельзя напрягаться в вашем состоянии…

— Фокс! — Мина бросила взгляд в мою сторону. — О чем он говорит?

— А вы не догадываетесь, миссис Кроули? — спросил Маклафлин.

— Не сейчас! — рявкнул я на него, помогая Мине поднять Кроули со стула и положить на пол. Я ожидал увидеть у него синяки или кровоподтеки, но когда мы сняли с Артура пиджак и расстегнули воротник рубашки, то обнаружили, что шея не пострадала, если не считать старого пореза от бритвы. Пока мы ждали прибытия «скорой помощи», я прикидывал в уме, можно ли искусственно вызвать апоплексический удар, и пришел к выводу, что это не так уж сложно: достаточно сделать инъекцию воздуха в главную артерию. Конечно, было и более простое объяснение удара, случившегося у Кроули, и Оккам предпочел бы именно его — наследственность.

Пока я обо всем этом раздумывал, мне на глаза вдруг попался какой-то предмет у плеча Кроули. Спичечный коробок из отеля «Уолтем». Может быть, он выпал из кармана Артура? Или из тайника под крышкой стола, где был спрятан? Стараясь не привлекать к себе внимания, я накрыл коробок ладонью и хотел убрать его с глаз долой, но тут услышал голос Маклафлина.

— Что вы там нашли, Финч?

— Спички, — ответил я неохотно и показал ему коробок.

— Ну-ну, — пробормотал он, прочтя название отеля на крышке. — Похоже, наш призрак частенько заглядывает в местные гостиницы. Видимо, в загробном мире не слишком удобные матрасы.

Я отвернулся от его осуждающего взгляда. Мне захотелось увидеть реакцию Мины, но она была слишком занята заботами о муже.

— Держите, Финч. — Маклафлин вернул мне коробок. — Оставьте себе как сувенир.

Я молча взял коробок и сунул его в нагрудный карман — рядом с глухо бьющимся сердцем.

Через пятнадцать минут приехала «скорая помощь», мы расступились, чтобы дать дорогу санитарам, которые вынесли Кроули из дома. Мина была слишком взволнована, ей было не до разговоров. Мне очень хотелось утешить ее, но, зная, что Маклафлин следит за каждым моим шагом, я сдержался и не подошел к ней. Так мы провели вместе наши последние пятнадцать минут — в молчании на улице, — не подозревая, что никогда больше не увидимся.

Наконец, когда «скорая помощь» уехала, а следом за ними отправились на «перлесе» Мина и Фредди, я повернулся и поднялся по ступенькам дома 2013 по Спрюс-стрит.

Наверху, в комнате, где проходил сеанс, члены комитета оживленно обсуждали случившееся. Это было последнее заседание экспертного комитета «Сайентифик американ».

— …Но как вы объясните сигареты? — допытывался Фокс, когда я появился.

Маклафлин собирался ответить, но тут заметил меня в дверях.

— А вот, возможно, мистер Финч сумеет ответить на ваш вопрос, Малколм.

Три пары глаз обратились на меня в ожидании. Как мне хотелось просто пожать плечами и разделить твердую уверенность Фокса, Флинна и Ричардсона! Как бы я радовался, если бы Маклафлин потерпел поражение в соперничестве с Миной! Но я знал, что он победил, и он тоже знал это. Хотя, кажется, не испытывал особой радости, убедившись в своей правоте.

— Ну, Финч? — Маклафлин повторил вопрос. — Как вы объясните сигареты?

— Она могла вынуть сигареты из кармана Флинна ногой, — сказал я вялым безучастным голосом, — потом зажечь их под столом при помощи тех спичек, что мы нашли. — Я обвел взглядом потрясенные лица. — Или у нее мог быть сообщник.

— Но как бы он проник в комнату? — удивился Ричардсон. — Вы же закрыли дверь.

— Дверь — да, но не окно. Снаружи есть небольшой выступ, на котором он мог ждать. Туда трудно добраться без лестницы, но можно спуститься с крыши и тем же путем улизнуть обратно.

На губах Маклафлина при этих словах промелькнула едва уловимая усмешка. Как я ненавидел его за это!

Фокс, Флинн и Ричардсон следили за нашим обменом репликами, словно за теннисным матчем. Теперь они набросились на меня с расспросами.

— Так все же кто это, Финч? — раздраженно спросил Флинн. — Помогала ли она себе ногами или у нее был сообщник?

— И зачем она все это вытворяла, если ей не нужны были деньги? — недоумевал Фокс.

— Это не наше дело, — заявил я им, не сводя глаз с Маклафлина. — Никто не просил нас узнавать, почему она делала это. И даже ловить ее с поличным. Наша задача лишь в том, чтобы показать, как она могла это делать, и тем самым разоблачить ее — так ведь, профессор?

Маклафлин кивнул:

— Объяснение реальностью всегда побеждает метафизическое. Так говорил великий схоласт Уильям из Оккама. То же самое, отмечу, предписывают нам и правила конкурса «Сайентифик американ».

С этими словами Маклафлин вновь опустился в свое кресло.

Но Фокс не желал сдаваться без боя.

— Правила конкурса также говорят, что победитель определяется простым большинством. — При этих словах он покосился на Флинна и Ричардсона — убедиться, что те на его стороне. — Мы трое все же можем перевесить один ваш голос.

— Вы правы, — ответил Маклафлин безразлично. — Но, прежде чем вы приступите к голосованию, полагаю, вам будет не безынтересно кое с кем встретиться.

Повернувшись к диктографу на подоконнике, он громко позвал:

— Будьте добры, зайдите к нам, капитан Дарлинг.

«Капитан?»

— Надеюсь, вы простите меня, джентльмены, — заговорил Маклафлин, когда Дарлинг присоединился к нам, — боюсь, я слукавил, когда представил вам Дарлинга как моего старшего помощника. На самом деле Том и его отец вполне удачно торгуют автомобилями Форда. Кроме того, он еще герой войны и орденоносец — надеюсь, вы примите к сведению этот факт, когда будете слушать его рассказ.

Он передал слово Дарлингу. Торговец автомобилями мрачно посмотрел на каждого из нас, прежде чем начать свою речь.

— Я знал Уолтера Стэнсона, — заговорил он. — Мы вместе служили в базовом госпитале номер 38 в окрестностях Нанта во Франции. Мы были в одной команде «скорой помощи». Ели вместе, спали вместе, собирали вместе крошки…

— Простите, — перебил Фокс, — вы сказали «крошки»?

— Это значит, выбирали вшей из нашей одежды, — объяснил Дарлинг. — Берешь свечку и рассматриваешь каждый шов, где любят прятаться эти твари, снаружи и внутри. А потом поджариваешь их, но осторожно, чтобы не прожечь дыру в одежде.

— Господи, теперь ясно. Продолжайте.

Дарлинг хмыкнул.

— Так вот что я хочу сказать: мы с Вэлом пуд соли вместе съели, о чем только не переговорили, очень сдружились. Что там, мы даже вместе ухлестывали за парочкой медсестер-француженок. Не стану утверждать, что я был его самым близким другом или что я знал его лучше родной матери и всякое такое. Но после того, что я услышал этим вечером, могу смело заявить: я знал Уолтера Стэнсона лучше, чем его сестренка. И уж во всяком случае, лучше любого из вас.

— К чему вы клоните, Дарлинг? — нетерпеливо спросил Ричардсон.

Капитан расправил плечи и заявил:

— Тот сукин сын, которого я слышал сегодня, вовсе не он.

Итак, партия Маклафлина завершилась его полной победой. Сколь бы подозрительными ни казались (по крайней мере, мне) мотивы Дарлинга, его слова, а также найденный спичечный коробок вкупе с мнением Флинна, что рука, которая шарила у него в кармане в поисках сигарет, могла оказаться и ногой, — заставили остальных членов комиссии признать, что они не могут присудить Мине приз «Сайентифик американ». Таким образом, в этой крошечной комнате было принято решение прекратить испытание медиумических способностей Мины Кроули — по причине неубедительности доказательств. Маклафлин согласился, что на этот раз в заключении в «Сайентифик американ» будет указано, что экспертам было сложно принять решение и что, в отличие от случаев с Валентайном и Хакер, нельзя утверждать, что Мина сознательно вводила комитет в заблуждение.

На этом все согласились, пожали друг другу руки и закончили разбирательство.

Пока остальные сносили Маклафлина вниз и прощались, я задержался наверху в комнате, которая, если верить тому, что сказал Уолтер, наконец-то станет детской, каковую роль ей я и предполагал с самого начала. Но я еще не был готов сказать, имею ли сам к этому отношение: для этого у меня было слишком мало сведений. Вошел Пайк, стал расставлять стулья по местам и подметать пол. Закончив, филиппинец бросил на меня странный взгляд, как будто заново оценивая, а затем заковылял прочь.

Комната казалась крошечной, словно потолок сделался ниже, чем до начала сеанса. Стало прохладнее, поскольку мы распахнули окно, чтобы впустить свежий воздух для бедняги Кроули. Я подошел к окну и, перегнувшись, выглянул на улицу. Маленький выступ под окном был не шире корешка книги. Например, такой, как «Виланд». Я потянул за шнур и занавески обвисли, словно спинакер в штиль. Я взял пальто и перчатки, молча попрощался с обителью Кроули и спустился вниз.

На улице повалил снег. Маклафлин и Дарлинг ждали такси, парень курил «Честерфилд». Мы с Маклафлином не пожали руки, а лишь кивнули друг другу, так раскланиваются в дверях послы государств-противников. Я поднял воротник пальто и уже собирался уходить, когда заметил сквозь пелену снега фары приближающегося автомобиля. Я подождал, пока он остановился у обочины, и предложил Дарлингу помочь пересадить профессора из инвалидного кресла в машину.

Когда мы усаживали Маклафлина в автомобиль, он стиснул зубы от боли. Пока Дарлинг и водитель укладывали кресло в багажник, я укрыл пледом колени Маклафлина, потом еще раз попрощался и захлопнул дверцу. Маклафлин сидел в темном салоне и смотрел прямо перед собой на то, как вертелись в свете фонаря снежинки. Я постучал по окну и знаком попросил его опустить стекло.

— Могу я задать вам один вопрос, профессор?

Он коротко кивнул.

— Зачем вам было взваливать на себя все эти заботы: экспертную комиссию, стенограммы и различные устройства для контроля, ведь вы не верите в загробную жизнь?

Я не ожидал, что он ответит, Мой вопрос был на самом деле попыткой уколоть профессора — последний выстрел уязвленного эго: пусть знает, что я считаю его лицемером. Я и не ждал ответа, но Маклафлин дал мне его.

— Потому, — начал он, словно заговорил о чем-то само собой разумеющимся, — что мне и впрямь хотелось убедиться, что я ошибаюсь.

— Вы хотите сказать, что на самом деле желали Мине победы? — изумился я.

— Конечно, — раздраженно подтвердил Маклафлин, досадуя на мою непонятливость. — А зачем бы иначе я послал своего самого способного ученика, чтобы он разоблачил ее? — В открытое окно влетал снег, профессор поежился. — А теперь, если не возражаете, я закрою окно, пока еще не закоченел до смерти.

Вспоминая этот последний разговор, я думаю, что Маклафлин, видимо, уже догадывался о раке, который пожирал его кости.

Багажник захлопнулся, через минуту такси отъехало и скрылось в ночи. Я смотрел вслед автомобилю, пока снежный вихрь не поглотил задние огни, а потом в последний раз оглянулся на дом 2013 по Спрюс-стрит. Пайк молча вышел из дома и принялся разбрасывать соль.

— Можете не стараться зря, — сказал я филиппинцу, кивнув на мешок с солью в его руках. — Все устроилось — нежелательные гости больше не вернутся.

Дворецкий вскинул голову и посмотрел на меня как на идиота.

Он сжимал полную пригоршню соли.

— Это от снега.

Затем, посыпав скользкую дорожку перед крыльцом Кроули, он заковылял по ступенькам и скрылся в доме.

Эпилог

ЧЕСТЕР

Весной 1924 года «Сайентифик американ» опубликовал следующее заявление по поводу своего продолжающегося психического исследования:

Мы, нижеподписавшиеся члены экспертного комитета, назначенного исследовать медиумические способности Марджори (под этим именем данная особа фигурировала в газетах), имеем честь доложить о следующем. Мы были свидетелями удивительных явлений, которые большей частью не поддаются простому объяснению, но ничто из увиденного нами в период с 8 по 23 декабря 1923 года не может быть расценено как полностью доказанный факт «сверхъестественного». Поэтому мы пришли к заключению, что способности Марджори заслуживают дальнейшего изучения, но не позволяют ей стать обладателем премии в 5000 долларов, учрежденной «Сайентифик американ».

Заявление было подписано Малколмом Фоксом, Г. Г. Ричардсоном и В. М. Флинном. Бросалось в глаза отсутствие подписи Маклафлина, который за две недели до этого тихо отошел во сне в лучший мир.

Поминальная служба прошла согласно квакерской традиции просто и скромно и ничуть не похоже на напоминавшие оперы католические проводы, к которым я привык. Около сотни скорбящих собрались в молельном доме, и им была предоставлена возможность сказать об усопшем все, что им бы хотелось. Или не сказать. Маклафлина очень уважали, но нельзя сказать, чтобы любили, так что церемония состояла в основном из долгого молчания, прерываемого редкими речами. Скорбящий Гудини прибыл из Нью-Йорка вместе с женой Бесс, я видел, как после церемонии они тихо беседовали с четой Конан Дойлов: то была последняя встреча титанов накануне их разлуки. Не пройдет и года, как они публично разойдутся во взглядах на сверхъестественное. Два старинных приятеля навсегда перестанут разговаривать друг с другом. (Гудини, призывавший относиться к сверхъестественным явлениям с научной строгостью, писал: «С пристальным интересом я читал статьи ведущих ученых о психических явлениях… Увы! Ученость не одарила их способностью распознавать особый вид обмана, к которому прибегают медиумы, и не уберегла от заблуждений».)

Конец 1924 года ознаменовался и другими важными событиями. В сентябре газеты объявили, что Марджори — медиум, чью репутацию не поколебал скептицизм экспертов «Сайентифик американ», родила в больнице Джефферсона здорового мальчика. Я в числе сотни других получил уведомление об этом, из которого узнал имя, которое Мина выбрала для своего сына, — Честер. Трудно сказать, как отнесся к этому выбору Кроули: после той роковой ночи 1923 года он навсегда потерял дар речи.

Спустя три месяца, почти через год после заключительного сеанса в Филадельфии, я представил свою диссертацию на факультете психологии Гарвардского университета. Я подумывал продолжать занятия парапсихологией (как стали называть эту область исследований), но в конце концов, возможно, благодаря Пайку — одноногому дворецкому Кроули, решил переключиться на изучение явления, которое называют «фантом конечности». 15 декабря факультет одобрил мою тему. Удивительно, что больше всего эта новость обрадовала моего отца. Полагаю, ему просто до смерти хотелось, чтобы перед фамилией сына красовалось указание на докторское звание.

31 декабря награда в 5000 долларов, учрежденная «Сайентифик американ» за доказанное психическое явление, была отменена, так и оставшись не присужденной. Читателей заверили, что это никоим образом не означает изменения отношения редакции к данного рода исследованиям. По условиям конкурса любое явление, имевшее место до отмены конкурса, могло быть впоследствии подвергнуто экспертизе. Редакция располагает такими заявками, сообщал журнал, и они в свое время будут рассмотрены, а о результатах испытаний читателям будут сообщать «время от времени».

Диссертация поглощала все мои силы — сначала исследования, потом усердное фиксирование результатов и многочисленные перепроверки, — так что у меня почти не оставалось времени на постороннее чтение. И все же я выкраивал часы для знакомства с появлявшимися время от времени работами Маклафлина, которые публиковались уже после его смерти.

Я внимательно изучал его последние записи, пытаясь постичь характер этого человека и найти ответ на вопрос, который мучил меня после нашей последней встречи. Если Маклафлин втайне хотел верить Мине, почему он так отчаянно пытался разоблачить ее? Я мог понять, почему умирающий человек стремится узнать о загробной жизни, но никак не мог представить в подобной роли этого отчаянного скептика, объявившегося на пороге дома Кроули. Отсюда вытекал следующий вопрос: почему Маклафлин решил послать меня в Филадельфию, когда сам смог совершить это путешествие всего неделю спустя? Сначала я думал, что он отважился на это путешествие, когда узнал, что болен раком, а кризис в наших исследованиях дал ему повод уехать из дома. Но по прошествии ряда лет, вновь и вновь вспоминая наш последний разговор у дома Кроули («А зачем бы иначе я послал своего самого способного ученика, чтобы он разоблачил ее?»), я стал задумываться, а не было ли тому иных причин. Но я так и не смог найти их, хотя порой и обнаруживал подсказки, разбросанные в его последних работах. Вот, например, одна из них, появившаяся в сентябре 1925 года в «Международной психической газете»: «Психические исследования — увлекательное занятие для молодого человека… но, когда вам за сорок, результаты приобретают слишком большое значение, что мешает объективности. Поэтому лучшими исследователями после атеистов можно считать студентов старших курсов».

Мне показалось, что в этой фразе слышатся отголоски слов Ричардсона. Я задумался, как и тем вечером на крыше отеля «Бельвю-Стратфорд»: а не оказался ли я вовлечен в более крупную игру, чем полагал. Игру стратегии и испытаний. Если так, то я, без сомнения, проиграл ее.

Так я думал до марта 1926 года, когда были опубликованы мемуары Маклафлина, где я прочел следующее: «Негласная цель всех психических исследований — поражение: то есть стремление к тому, чтобы Необъяснимое так и осталось неразгаданным. Что приводит к вопросу: имеем ли мы право утверждать, что сделали все возможное для решения задачи, если в глубине души надеялись на поражение?»

А что если я был для Маклафлина последней попыткой преодолеть это противоречие? Но и я, в конце концов, подвел его самым неожиданным образом. Мне предназначено было быть таким, каким он сам быть не мог — скептическим, бесстрастным, решительным, а я совершил тягчайший грех исследователя и влюбился в испытуемую. Я часто недоумевал, как Маклафлин сумел столь быстро, раньше меня самого, догадаться о моем сердечном недуге; мне никогда не приходило в голову, что и он сам мог быть знаком с этой болезнью.

Когда поток посмертных публикаций записок Маклафлина постепенно иссяк, я пришел к выводу, что, возможно, у нас были общие слабости. Мы оба хотели верить — со страстью, граничащей с безрассудством, — в то, что феномен Мины Кроули реален.

Маклафлин сошел в могилу разочарованный. А я был обречен терзаться сомнениями, которые подобны мукам чистилища. На первый взгляд у меня не было никаких причин для сомнений. Признание Тома Дарлинга должно было положить конец любым вопросам по поводу подлинности Уолтера, именно так восприняли его слова все остальные члены экспертного комитета «Сайентифик американ». Исследование завершено. Но все же слова Дарлинга продолжали преследовать меня на протяжении всех лет, проведенных мной в медицинском колледже.

«Я знал Уолтера Стэнсона… лучше любого из вас. Тот сукин сын, которого я слышал сегодня, вовсе не он».

Возраст и опыт не всегда помогают понять поведение других людей, но, по крайней мере, если вам повезет, они дают вам возможность понять себя самого. Я знал, что не обрету покоя, пока не разрешу все свои сомнения.

И вот одним жарким летним вечером, между третьим и четвертым годами учебы в медицинском колледже, я сел на поезд до Провиденса и посетил торговое предприятие Дарлингов. Я ждал встречи среди новеньких автомобилей, любуясь фаэтонами и родстерами, выкрашенными в ниагарский синий и арабский песочный. Наконец объявился Дарлинг, он был без пиджака, его улыбка коммерсанта несколько поблекла, когда я представился. Да, он, конечно, помнит меня — то, что произошло тогда в Филадельфии, не скоро забудешь. Когда Дарлинг смекнул, что я не собираюсь покупать у него новенький «Форд», то не смог скрыть своего разочарования. Я понимал, что, как только прибудут настоящие клиенты, мне трудно будет рассчитывать на его внимание, поэтому прямиком перешел к делу.

— В последний вечер в Филадельфии, — напомнил я, — вы заявили, что не сомневаетесь, что тот голос не принадлежал вашему приятелю Уолтеру Стэнсону.

— Верно.

— Вы по-прежнему в этом уверены?

Он, прищурившись, подозрительно посмотрел на меня:

— А почему нет?

— Просто мне всегда было любопытно, — поспешил добавить я.

— Любопытно?

— Да, что именно вас в этом убедило?

Он поправил галстук и посмотрел через мое плечо, не пришли ли покупатели. В этот непроизвольный момент я вдруг увидел того самого солдата, с которым Уолтер сдружился во время войны. Тот парень был совсем не похож на торговца автомобилями — этого напыщенного героя войны, который теперь стал мужем и отцом и человеком без секретов. И в этот миг я понял, почему он был столь непреклонен тогда и почему остается таким и сейчас. Дарлинг снова посмотрел на меня, словно уколол заточенным карандашным грифелем, и повторил то, что говорил когда-то Маклафлину:

— Потому что я никогда бы не стал знаться с тем, у кого не все дома.

В тысяча девятьсот двадцать восьмом я наконец защитил докторскую диссертацию. В этот же год Марджори объявила, что выходит из добровольного заточения и снова начнет проводить сеансы в своем доме в Нью-Джерси. Мина сообщила, что после отбытия брата вступала в контакт с новыми духами, включая озорную девочку по имени Лили и свирепого индейского воина Тедискунга из племени лени-ленапи.

Когда я впервые узнал об этом — прочел в газетах, как и все прочие, — меня охватило разочарование, которое не отпускало почти неделю. Это было так не похоже на ту Мину, которую я знал! Но теперь уже ни для кого не было тайной, что знаменитый медиум — не кто иная, как миссис Артур Кроули. Ее решение выйти на публику под своим собственным именем совпало с появлением льстивой статьи на страницах «Коллиера». «В какие удивительные вещи готовы верить люди, — цитировалось там ее высказывание, — лишь бы не признать то, во что они не хотят верить!» По иронии судьбы в тот самый момент, когда публика узнала истинное имя женщины, скрывавшейся под псевдонимом, для меня она превратилась в ту самую Марджори, которую я никогда не встречал.

Я следил за карьерой этой незнакомки по газетам, пока оставался в Гарварде, и после, когда занял пост преподавателя в Бостонском университете. Когда публика, как и следовало ожидать, пресытилась всем сверхъестественным, я продолжал следить за свершениями Марджори по спиритическим журналам вроде «Лайта» и «Международной психической газеты». Именно на страницах этих изданий в статье о том, как обнаружить у ребенка скрытые психические способности, я впервые обнаружил фотографию шестилетнего Честера. Снимок, сделанный в розарии одного из состоятельных поклонников Мины, был плохого качества и мало что мог добавить к моему мысленному образу мальчика. Но на нем я разглядел странную фигуру, попавшую в кадр: садовник поднял взгляд от своих ножниц и мрачно смотрел на фотографа. Стэнлоу? Немало часов я провел, рассматривая этот снимок под увеличительным стеклом, но так и не мог решить наверняка.

Однажды вечером, почти через десять лет после завершения эксперимента «Сайентифик американ», я получил письмо от Мины. Во время недавней поездки в Филадельфию на похороны моего старого друга Ч. Стюарта Паттерсона, эсквайра, я узнал, что Мина выставила на продажу дом на Спрюс-стрит, где она прожила долгие годы, и перебралась с ребенком и мужем, парализованным и прикованным к инвалидному креслу, «ниже на побережье», как говорят филадельфийцы. Мина выбрала сонный приморский городок Кейп Мей, на песчаной южной оконечности Нью-Джерси. Я узнал об этом из достоверного источника, и все же мне трудно было представить эту троицу среди песчаных дюн в окружении морских чаек.

И вот теперь я держал в руках подтверждение того, что это местечко существует на самом деле: на конверте красовался штемпель «Кейп Мей, Нью-Джерси». (К своей неясной вымышленной картине я добавил пряничные домишки, выкрашенные в викторианские цвета, аромат жареного «хвороста» и вкус дешевых ирисок.)

Внутри было короткое письмо, написанное на кремовой бумаге рукой Мины; я никогда бы не смог спутать ее почерк. Она не пыталась посвятить меня в перипетии своей прошедшей жизни, а удовольствовалась лишь тем, что послала мне отрывок из стихотворения, которое обнаружила недавно (по совету своего нового поклонника Уильяма Батлера Йитса), потому что оно напомнило ей обо мне.

«Это стихотворение Эмили Дикинсон. Возможно, оно вам известно», — писала Мина. Далее было четверостишие:

О том лишь просит лето,

Чтобы про снега шалость —

Скрывать все тайны тюлем —

Ах! — белки не дознались.[47]

Это было стихотворение о смерти, но Мина писала, что оно ободрило ее (зачем ей нужно было ободрение?), потому что напомнило разговор о белках, который мы вели за завтраком тем далеким утром нашей первой встречи.

В конце письма Мина передавала привет от нового духа, недавно примкнувшего к ее кружку. «Он просил, чтобы я передала вам эти слова, — писала Мина, — и уверен, что вы их поймете». Послание духа гласило:

Забудь о стреле — я встретил лучника!

Мина утверждала, что отправил это послание не кто иной, как Уильям Маклафлин.

В ту ночь мне приснилась Мина и ее маленький сын Честер, они прогуливались по берегу моря. Кроули с ними не было, видимо, мое подсознание закопало его глубоко в песок, оставив на попечении Пайка, — с глаз долой. По дюнам сновало множество белок. Сынишка Мины пытался поймать их и радовался, хоть и не преуспел в охоте. Сон оставил чувство тревоги, словно белок надо было поймать и спасти, чтобы они не погибли под волнами прилива. Когда солнце скрылось за горизонтом, Мина окликнула сына, им пора было возвращаться и кормить отца ужином. Услышав свое имя, Честер оглянулся на мать, и я заметил, как он похож на своего отца…

Сходство было поразительным. Это выглядело жутковато.

* * *

Джозеф Ганьеми родился в Уилмингтоне (США) в 1970 году.

Окончил художественный колледж, работал официантом, переводчиком в русской фирме (без знания русского языка), секретарем в частном детективном агентстве, консультантом; писал сценарии, в том числе для Стивена Спилберга и Мела Гибсона. «Инамората» — его первый роман, который лег в основу одноименной экранизации (продюсер — Джонни Депп).

Примечания

1

Ноэл Пирс Коуард (1899–1973) — английский драматург, писатель, актер, композитор.

2

Колледж Рэдклифф — престижный частный колледж высшей ступени гуманитарного направления для девушек в г. Кембридже, штат Массачусетс. Основан в 1879 г.

3

Доктор Калигари — гипнотизер, персонаж фильма «Кабинет доктора Калигари» (1919) немецкого режиссера Роберта Вине (1881–1938).

4

В 1803 г. США выкупили территорию нынешнего штата Луизиана у наполеоновской Франции.

5

Джон Бродес Уотсон (1878–1958) — американский психолог, основоположник бихевиоризма.

6

Свенгали — зловещий гипнотизер, герой романа «Трильби» (1894) английского писателя Джорджа Дюморье (1834—96).

7

Экссудат (воспалительный выпот) — жидкость, просачивающаяся из мелких кровеносных сосудов в ткани или полости тела при воспалении.

8

Вулворт-билдинг — небоскреб в неоготическом стиле высотой 241,4 м, построенный в 1913 г. по заказу владельца сети магазинов Фрэнка Вулворта.

9

Изображение собаки с картины Марка Барранда «Собака, внимающая голосу своего хозяина» было торговой маркой американской компании «Граммофон».

10

Финч (англ. finch) — зяблик.

11

Имеется в виду знаменитый американский актер Джон Бэрримор (1882–1942) из семьи актеров Бэрриморов. Дебютировал на сцене в 1903 г., стал кумиром американского театра, войдя в историю благодаря исполнению шекспировских ролей. В кино с 1913 г. Снимался в романтических драмах, комедиях и приключенческих фильмах; в частности, исполнил двойную роль в «Докторе Джекиле и мистере Хайде» (1920), сыграл Холмса в «Шерлоке Холмсе» (1922).

12

Пайк (англ. pike) — означает и «пика», и «щука».

13

Около 44 кг. 1 стоун равен 14 фунтам, или 6,34 кг.

14

Скрэпл (амер.) — кушанье из свинины с кукурузной крупой и кореньями.

15

Tableau vivant — картина жизни (фр.).

16

Имеется в виду время правления Эдуарда VII — короля Англии в 1901–1910 гг.

17

Vichyssoise — буквально: «вишийский» (фр.). Картофельный суп-пюре с репчатым луком и луком-пореем; обычно подается холодным. Рецепт традиционно приписывается французскому городу Виши.

18

Sole meuniere — камбала по-фермерски; pommes Parisiennes — картофель по-парижски (фр.).

19

Riz de veau — телятина с рисом; farcie — икра (фр.).

20

Амиши — потомки немецких иммигрантов в США, которые вели натуральное хозяйство и принципиально не пользовались благами цивилизации — электричеством, автотранспортом, промышленной продукцией.

21

Английский философ-схоласт Уильям Оккам (1285–1349) сформулировал принцип, согласно которому понятия, не сводимые к интуитивному знанию и проверке опытом, должны изыматься из науки, — «сущности не следует умножать без необходимости». Именно это положение впоследствии было названо «бритвой Оккама».

22

Джо Колледж (амер.) — собирательное название; так в 1920—1930-е гг. именовали студентов, строгая одежда и манеры которых подчеркивали их принадлежность к университетской среде.

23

Согласно поверью, если ребенок, засыпая, положит под подушку выпавший молочный зуб, тот этот зуб заберет Зубная фея, оставив вместо него монетку.

24

Что и требовалось доказать (лат.).

25

Имеется в виду левый берег реки Делавэр, протекающей через Филадельфию: кварталы его уподобляются кварталам левого берега Сены в Париже.

26

Молодой человек (фр.).

27

И два кофе с молоком, пожалуйста (фр.).

28

Спасибо (фр.).

29

Aux lardons — здесь: с ветчиной; croque monsieur — сандвич из двух половинок французского багета, ветчины, сыра и зелени (фр.).

30

Приятного аппетита (фр.).

31

Имеется в виду классический английский перевод Библии, сделанный по заказу короля Якова I (1566–1625). Впервые опубликован в 1611 г.

32

Строки из стихотворения Уолта Уитмена. Пер. А. Старостина.

33

Для двух ваших шляп (фр.).

34

Четверть — здесь: мера емкости, равная приблизительно 290 литрам.

35

Промах (фр.).

36

Игра Марко Поло — американский вариант игры в жмурки.

37

Название улицы Спрюс-стрит (Spruce street) переводится с английского как Еловая улица.

38

Гормональный препарат, получаемый из задней доли гипофиза крупного рогатого скота и свиней; сильнодействующее средство, стимулятор родовой деятельности.

39

Джон Джозеф Першинг (1860–1948) — американский генерал армии; с 1917 г. командовал американскими экспедиционными силами в Европе; в 1921—24 гг. начальник штаба армии США.

40

Галилейская миссия — благотворительная организация в Филадельфии.

41

«Гран Гиньоль» — небольшой театр в Париже, ставивший в начале XX в. «пьесы ужасов».

42

Причиной скандала (фр.).

43

Первая поправка к Конституции США гарантирует право на свободу совести, слова, печати и собраний.

44

Habeas corpus (буквально «имейте тело» (лат.)) — юридический термин: судебный приказ о доставлении в суд лица, содержащегося под стражей, для выяснения правомерности содержания его под стражей.

45

Чопсуи (буквально в переводе с китайского «всякая всячина») — блюдо в американских китайских ресторанах: мелко нарезанное мясо, приготовленное в соусе из грибов, ростков гороха-маш, лука и других овощей и приправ; подается с рисом и соевым соусом.

46

Город Рено в штате Невада был знаменит проводимыми здесь ускоренными и упрощенными процедурами развода.

47

Перевод В. Бабенко.

Content

Джозеф Ганьеми
ИНАМОРАТА

Часть первая ПУТЕШЕСТВИЕ К ПРИВИДЕНИЯМ

Часть вторая УОЛТЕР И МИНА

Часть третья «САЙЕНТИФИК АМЕРИКАН»

Эпилог

Примечания