Алексей Макеев

Проказы разума

© Закирджанов А., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Глава 1

Авария

Те, у кого пятидневка и кто работает с понедельника по пятницу, наверняка со мною согласятся, если я скажу, что вечер пятницы самый превосходный отрезок времени трудовой недели – впереди еще целый вечер пятницы и два выходных, поэтому и настроение, само собой, приподнятое, я бы даже сказал, праздничное, словно впереди не рядовой уик-энд, а новогодние и рождественские каникулы. Однако вечер этой пятницы оказался отнюдь не праздничным, более того, несчастливым, хоть было и не тринадцатое число, а только второе. Но, впрочем, все по порядку…

Хотя вечер и был несчастливым, начинался он, в общем-то, неплохо. В этот день у Лехи Пирогова – одного из тренеров детско-юношеской спортивной школы, где я работаю тоже, кстати, тренером, – был день рождения, и он после занятий пригласил меня и еще нескольких сослуживцев отметить столь знаменательное событие (тридцать пять ему исполнилось) в ресторане. Мы все скинулись Лехе на подарок, но он на «подарочные» ничего не купил, а пустил их на кабак, который оказался не из дешевых. Ресторан «Рубин» находится в Восточном округе неподалеку от места нашей работы и считается одним из лучших в Москве. Располагается он в полуподвальном помещении, в большом зале с колоннами и несколькими кабинами, где, как я слышал, проводятся приватные встречи сильных и несильных мира сего, причем не всегда с дамами легкого поведения, а иной раз с такими же высокого положения людьми, которым владельцем заведения гарантировалась конфиденциальность, тайна, ну и, разумеется, отсутствие у стен ушей. Оформление зала соответствовало названию заведения, он был оформлен в рубиновых и гранатовых тонах, сверкал то тут, то там блеском имитирующих этот благородный камень стразов, стекляшек, посуды, всевозможной мишуры.

Шиковать особо Леха не стал, заказал шашлыков, салатов, водки для виду, потому что, как мне было известно, для тех из наших, кто захочет выпить еще, он притащил с собою в сумке фляжку с отменным вискарем. Выпить нашим захотелось, потому что две бутылки водки, взятые легально у официанта на шесть человек мужской компании, быстро кончились.

– А ты чего, Игорек, не пьешь? – спросил у меня виновник торжества Леха Пирогов, наливая под столом рюмку виски.

Леха – худой, длинный молодой мужчина, абсолютно без мышечной массы, но довольно жилистый и обладающий неимоверной силой.

– Он стесняется из-под полы пить, – принимая наполненную рюмку, с невозмутимым видом проговорил Владислав Зотов – невысокий плотный усатый борец, с которым мы вместе делим спортзал во время тренировок.

– Да нет, в общем-то, не стесняюсь. – Леха не Рокфеллер, да и мы все не бизнесмены спиртное в десять раз дороже, чем в магазине, в ресторане покупать. Мы обычные тренеры, на зарплату живем, но иной раз хочется к шикарной жизни приобщиться, в ресторане посидеть. Просто я не очень-то до выпивки охоч. Не уважаю это дело, могу иной раз компанию поддержать, пропустить стопку-другую, но сейчас настроения пить не было, тем более что одну рюмку водки уже опрокинул. Однако, чтобы мужики не подумали чего, махнул рукой:

– Давай, наливай, Леха! – И, подхватив наполненную Пироговым рюмку, поднял вверх. – За твою днюху, брат!

Мы все, сидевшие за столом, ровесники. Лехе тридцать пять, я на год его старше, Владислав на год старше меня, ну и Андрюха Шитиков, самбист, и Руслан Садыков, дзюдоист, и Сашка Сафронкин, тренер по айкидо, с нами приблизительно в год-два разницы.

Вискарь Леха хороший купил, не пожадничал, мне понравился, хотя, скорее всего, не покупал, кто-нибудь из спортсменов-пацанов на один из праздников подарил. Бывает такое, дарят любимым тренерам бутылки с элитным алкоголем. И мне в том числе.

– А что, стриптиза не будет? – спросил губастый длинноносый Андрюха Шитиков, окидывая хмельным взглядом зал и останавливая его на возвышении, где был укреплен шест.

– Андрюха! – ухмыльнулся Садыков Руслан, крупный парень с большой головой, мощными челюстями и крутым лбом. – Как тебе не стыдно! Мы же воспитатели подрастающего поколения, спортсменов. Негоже нам на голых девок смотреть. Что дети о нас подумают, если узнают, в каких заведениях мы проводим время.

Это Руслан так шутит. Ему, в общем-то, плевать, кто и что о нем думает, а до женского полу он большой охотник. Сейчас вот еще немного выпьет, и потянет его по бабам. Ладно если еще по бабам, а то с его буйным характером, бычьей силой и самоуверенностью кулаки почесать потянет. Так что пусть лучше пока язык чешет.

– Не-е, у них сегодня выходной, – покривил в усмешке рот Пирогов. – Я заранее интересовался. Будет какая-то музыкальная программа, но без голых девиц.

– Вот, Леха, – разыгрывая из себя разочарованного, проговорил Сафронкин, симпатичный блондин с голубыми глазами, и покачал с осуждением головой. – Не мог родиться в тот день, когда стриптизерши выступают?

Сидевшая за двумя вместе сдвинутыми столами компания гоготнула над не слишком высокого пошиба шуткой Сафронкина Сашки и выпила разом по рюмке виски.

Действительно, музыкальная программа вскоре началась. На сцену – небольшое возвышение, расположенное в противоположном от шеста углу зала, – поднялись четыре лабуха, настроили свои электромузыкальные инструменты, а затем вышедший на сцену певец спел несколько песен под Стаса Михайлова. Потом выбежали четыре полуголые девицы в шляпах с перьями и устроили небольшое танцевальное шоу. Девицам до Фридрих-штадт-палас было, конечно, далеко, но посмотреть было на что, и наша компания оживилась. Я тоже немного попялился на красоток, а потом, когда вновь на сцену вышли четыре музыканта, стал собираться домой.

Мои товарищи, разумеется, возмутились из-за того, что я разбиваю компанию, но я, сославшись на неотложные дела, поднялся. Дел у меня особых не было, просто наши посиделки грозили превратиться в крупномасштабную пьянку, а меня пьяные физиономии моих товарищей да нетрезвые разговоры не особенно прельщают, тем более что я хотел остаток вечера провести в своей холостяцкой двухкомнатной квартире и, возможно, пригласить домой одну из своих подруг, встречаться с которыми имею полное право, поскольку свободен от уз Гименея.

Когда я прощался с товарищами, они немного покривили физиономии, выражая недовольство моим ранним уходом, однако ничего не сказали, а я, чтобы не раздражать их долее, поспешил откланяться. Но лучше бы я никуда не уходил, потому что цепочка трагических случайностей, последовавшая дальше, изрядно подпортила мою жизнь, да и вообще чуть было не сгубила. Это я к чему говорю? А к тому, что если бы остался или задержался на несколько минут, то вихрь событий, случившийся после моего ухода, прошел бы мимо меня. А точнее, ураган, но да ладно, не буду больше интриговать, перейду к сути дела.

Когда я пересекал зал и проходил мимо дверей, за которыми, очевидно, располагались кабинеты, за моей спиной раздался шум. Я остановился и обернулся. Как оказалось, из одной из дверей, за которыми, очевидно, располагались кабинеты, шатаясь, вышел русый мужчина, сделал два неуверенных шага, затем ноги его подкосились и он рухнул рядом со столом, где сидели мои товарищи. Лица мужчины я разглядеть не успел, обратил внимание лишь на то, что он был в темно-синей рубашке. Я хотел было подойти к мужчине, лежащему ничком, как вдруг услышал ироничный голос, раздавшийся со стороны одного из столов. В этот момент музыка не играла и голос был слышен отчетливо.

– Ну вот, кто-то уже напился.

Собственно, рестораны для того и существуют, чтобы можно было в них выпить и повеселиться, но не в зюзю же напиваться! И с какой стати я должен возиться с пьяной личностью? Я повернулся и решительно двинулся к выходу. Пусть с пьяными типами разбираются вышибалы и администрация заведения.

На улице было прохладно, октябрь месяц, осень как-никак, и я застегнул замок куртки, которую, выходя из ресторана, забрал в гардеробе. У меня есть подержанный автомобиль «БМВ», но я, зная, что сегодня придется выпить, был без машины и потому собирался ехать на такси. Как назло, ни одна машина не останавливалась. Я простоял минут десять. За это время, к моему удивлению, к ресторану подъехала «Скорая помощь». «Уж не стало ли плохо с тем пьяницей до такой степени, что ему потребовалась медицинская помощь?» – подумал я, но дальше развивать мысль не стал, поскольку рядом со мной остановилось такси. Водитель – плотный мужик под пятьдесят лет, с круглой, красной в свете ночных фонарей физиономией – гостеприимно распахнул дверцу, спросил, куда ехать, и предложил, в общем-то, приемлемую плату за проезд.

После небольшой дозы спиртного у меня было настроение умиротворенного человека, и я, не торгуясь, плюхнулся на переднее пассажирское сиденье и пристегнулся ремнем безопасности. Сезон дождей еще не начался, но на улице было пасмурно, зябко, а в автомобиле тепло и уютно – благодать. Часы показывали 00:30. Дорога, по которой мы ехали, в этот час была свободной, обычно многие москвичи в пятницу едут на дачи по другим направлениям, и таксист прибавил скорость. После пары рюмок спиртного, плотного вкусного ужина да в тепле машины я пригрелся, расслабился и осовелым взглядом смотрел прямо перед собой, лениво думая о том, что никаких подруг приглашать к себе домой не буду и сам ни к кому не поеду, а приду сейчас в свою квартиру и завалюсь спать.

Увы, моим грезам не суждено было сбыться. До дому оставалась всего какая-то пара километров, и впереди показалась знакомая громадная рекламная конструкция, стоявшая на развилке дорог. Нам нужно было свернуть влево, и водитель стал плавно вписываться в поворот, так же плавно стал вписываться в поворот ехавший чуть позади нас черный джип, на который ни я, ни водитель не обратили особого внимания, а зря. Водитель этого автомобиля то ли не справился с управлением, то ли был пьян и тоже не справился с управлением, но он неожиданно при обгоне ударил носовой частью автомобиля в левый бок наш автомобиль прямо у переднего колеса. Мы встретились по касательной, словно два шара на бильярдном столе, и наша машина, вместо того чтобы поехать по уходящей влево дороге, изменив направление, поехала прямо. Таксист ничего не успел предпринять. Автомобиль, проскочив бордюр, на приличной скорости помчался по газону, один из столбов рекламной конструкции, увеличиваясь в размерах, стал неумолимо приближаться, я, расширив от ужаса глаза, инстинктивно откинулся назад, но это меня не спасло. Такси врезалось правой стороною в опору конструкции, пластмассовое иссохшее основание древнего ремня безопасности лопнуло, и я, не успев толком выставить перед собой руки, врезался головою в стекло.

…Не знаю, терял ли я сознание или мне почудилось, что потерял, во всяком случае, когда открыл глаза, видел лишь темноту, потому что лежал, головою упершись в руки и в верхнюю часть «бардачка». Я с трудом оттолкнулся от «бардачка» и безвольно откинулся на спинку сиденья.

Водитель, выскочивший из машины, уже бестолково метался из стороны в сторону, потом открыл с моей стороны дверь. Глаза его были расширены от испуга, рот открыт, движения хаотичные.

– Вот гады!.. Вот гады!.. – без конца повторял он, очевидно, имея в виду тех, кто нас подрезал.

Той машины видно не было.

– Как ты?.. – уже обращаясь непосредственно ко мне, спросил таксист. – Сейчас, парень, потерпи, с минуты на минуту «Скорая» подъедет!

«Значит, сознание я все-таки потерял, – подумал я как-то вяло и отстраненно, – раз водила успел вызвать «Скорую помощь», а я не слышал, как он разговаривал по телефону». Меня мутило, левый глаз заливала кровь, саднило голову. Я очень осторожно и медленно провел рукою по лбу, опасаясь обнаружить на нем черепно-мозговую травму, но голова была цела, лишь рассечена кожа.

– Чем тебе помочь, парень? – взволнованно и как-то покаянно, очевидно, чувствуя за собой вину за совершенную аварию и нанесенные мне, по его мнению, травмы, спрашивал таксист.

Я, испытывая неожиданный позыв к рвоте, открыл шире дверь и, высунувшись из машины, склонился к земле. Меня начало рвать. Прощай, шашлык, салаты, рюмка водки и рюмка виски. Я с трудом и с помощью водителя выбрался из автомобиля, сделал два шага и упал на газон с пожухлой травой. Подбежали несколько человек, видимо, из остановившейся машины, которая проезжала мимо.

– Помощь нужна? – спросил чей-то мужской голос.

– Вы врач? – с надеждой в голосе поинтересовался водитель такси.

– Нет, – ответили ему.

– Тогда ничем помочь не можете, – разочарованно проговорил таксист.

Я вдруг обнаружил странную особенность. При повороте головы вправо или влево я видел осеннее в тучах небо, словно оно отражалось в растрескавшемся зеркале. Когда же ставил голову ровно, мир трескаться переставал, но тут же начиналась рвота.

«Какой ужас!» – подумал я, чувствуя сильнейший испуг от новых, неведомых мне ранее ощущений.

Наконец прибыла «Скорая». Автомобиль «Газель» въехал прямо на газон и остановился в паре метров от меня. Из кабины и фургона вылезли два медика – маленькая пухлая девица и крупная полная женщина. Они не спеша, без суеты приблизились, оно и понятно, для них такие пациенты, как я, обычное явление.

– Что случилось? – спросила крупная полная женщина, как я успел рассмотреть в свете фонарей, фальшивая блондинка; судя по хозяйскому тону, она была врачом, а вторая, та, что помоложе, скорее всего, медсестрой.

Говорить я не мог, лишь что-то промычал в ответ, и таксист сбивчиво пояснил, что с нами случилось. Позывы к рвоте у меня продолжались, рвать было нечем, я просто с криком открывал рот во всю ширь, показывая окружавшим меня людям выворачивающийся наизнанку желудок.

– Понятно! – глубокомысленно изрекла врачиха и распорядилась, обращаясь к медсестре: – Дай ему пачку глицина, у парня острое нарушение мозгового кровообращения.

Она достала рацию и стала связываться с диспетчерской, запрашивая свободное место в одной из больниц Москвы.

Подъехали двое полицейских, стали составлять протокол, опрашивая таксиста. Тот никак не мог успокоиться, все так же сбивчиво, торопливо и оправдываясь рассказывал.

В перерыве между позывами рвоты медсестра насыпала мне в руку десять таблеток глицина и сказала:

– Положи под язык и держи, пока не растворятся. Крепись, постарайся, чтобы тебя не рвало.

Я в знак согласия сумел лишь кивнуть. Лежать не мог, потому что лежа странные ощущения расколотого на мелкие кусочки неба проявлялись в большей степени, и я сел.

– Катетер ему поставь, – потребовала врач, заканчивая разговаривать по переговорному устройству – место в больнице для меня ей дали. – И влей мексидола[1]!.. Женя! – крикнула она водителю, чей силуэт виднелся в кабине «Скорой помощи».

Тот вышел из автомобиля.

– В 1020-ю поедем! Носилки давай! Ребята подсобят, – она окинула присутствующих зевак взглядом, – отнести пострадавшего в машину «Скорой помощи».

Ну, вот еще, чтобы меня на носилках таскали! Я попытался приподняться, но женщина-врач громогласно приказала:

– Не вставать!

Пока медсестра устанавливала мне на левую руку катетер и делала укол, я краем уха слышал разговор полицейских и таксиста.

– …Я ничего не мог сделать, – продолжал он оправдывающимся тоном. – Когда ударили, машина, не слушаясь руля, помчалась прямо на рекламную опору.

– Номер автомобиля разглядели?

– Нет, – виновато признался таксист.

– Ну хотя бы марку? – огорченный отсутствием каких-либо фактов, которые могли бы помочь разыскать виновника аварии, спросил один из полицейских.

– Мне было как-то не до номеров, – обиженно проговорил таксист. – Сами понимаете, все внимание было приковано к дороге. Я лишь заметил, что это был черный джип представительского класса… Поверьте мне, товарищ капитан, я ни в чем не виноват. А эти сволочи даже не остановились.

– Вы говорите во множественном числе. Значит, в автомобиле водитель был не один?

– Да не знаю, – буркнул таксист. – Просто думаю, что трезвый человек так бы не поступил. А если пьяный, значит, ехала компания…

О чем говорили дальше полицейские и таксист, я не слышал. Меня уложили на каталку, провезли по изъеденной мелкими рытвинами земле к автомобилю и затолкали каталку в фургон.

Глава 2

Неврологическое отделение и его обитатели

Надо отдать должное оперативности медицинских работников. Едва каталку с моим бренным телом вкатили в приемный покой больницы, ко мне сразу же подошла женщина в белом халате, лица ее я толком разглядеть не сумел, поскольку мне стало еще хуже, и видел я ее, словно она была миражом, колышущимся и расплывчатым.

– Что-о вы чу-увству-уете-е, мужчи-ина-а? – спросила она каким-то «плавающим» голосом, хотя говорила она, наверное, нормально, просто мне так слышалось.

Я наконец-то обрел дар речи, но когда заговорил, не узнал свой голос, он тоже как-то «плавал», казался таким, будто звук аудиозаписи был включен на замедленное прослушивание.

– Все-о прыга-ает пере-ед глаза-ами и то-ошнит.

– На-аш, кли-иент, – изрекла женщина и махнула рукой в направлении небольшого пространства в конце коридора. – Ввози-ите! Он о-один? Со-опро-ово-ожда-ающи-их нет? – поинтересовалась медицинский работник, когда врач, медсестра и водитель «Скорой помощи» загнали каталку со мной в указанное место.

– Да-а, один о-он, на улице подо-обра-али, – сообщила врач «Скорой» – полная фальшивая блондинка, тоже вдруг заговорившая с «тянущим» звуком. – О-он в а-авари-ию попа-ал. Па-ассажи-ир.

– Та-ак чего-о же к нам привезли-и? – удивилась медработник больницы. – Надо-о было в травма-ато-ологию…

– Та-ак он це-еленьки-ий! – сказала врачиха «Скорой». – То-олько ло-об ра-азбит. Види-имо, синдро-ом вертебра-ально-бази-иллярно-ой артериа-альной си-исте-емы.

– А-ай, ладно-о, – сказала местная врачиха. – Раздева-айте и офо-ормляйте как по-оло-ожено. При-имем!

– Мне-е ду-урно-о! – проговорил я, как старинный пленочный магнитофон, тянущий звук.

– Ле-ена, прине-еси паке-ет! – обращаясь к кому-то невидимому, находившемуся в ответвлении коридора, – крикнула местная докторша.

Появилась женщина в халате, которую я видел как плывущее ко мне белое пятно, и сунула мне в руку большущий целлофановый пакет желтого цвета. Меня по-прежнему мучили позывы к рвоте, желудок выворачивало наизнанку, но из него ничего не исторгалось.

Накинув на мою персону простыню, меня раздели донага, одежду и мелкие вещи, имевшиеся при мне, описали, запаковали в пакет, бригада «Скорой помощи» попрощалась со мной и отчалила. Меня же две крепкие санитарки принялись возить на каталке по кабинетам. Отвезли на МРТ головы, затем на рентген головы, затем в какой-то кабинет, где я подписывал бумаги (кажется, о том, что не против проведения медицинского обследования), строчки в которых плыли у меня перед глазами.

– Что-о со мно-ою, до-окто-ор? – спросил я у очередного поинтересовавшегося у меня, как я себя чувствую, медицинского работника.

– По-о всей ви-идимо-ости, инсу-ульт, – ответила она обыденным тоном, каким, вероятно, привыкла отвечать на поднадоевшие ей вопросы больных.

– Го-оспо-оди!!! – ужаснулся я. – Како-ой инсу-ульт?! Ве-едь я еще не ста-ары-ий! Мне то-олько тридца-ать ше-есть лет!

Женщина хмыкнула:

– При-и чем зде-есь ста-арый или не-е ста-арый! У на-ас во-он и мо-оло-оже вас с инсу-ульто-ом лежа-ат.

С этими словами она развернулась и исчезла с моих глаз.

Меня вкатили в грузовой лифт, и санитарка нажала на одну из кнопок. Потолок в кабине был обшит хромированными листами жести, и я, увидев отражавшуюся в нем мою расплывчатую физиономию, испугался: лицо было перекособочено, и мне почудилось, что его перекосило от хватившего меня инсульта. Ощупал лицо, но все части на нем, кажется, были в норме, и только тогда я понял, что хромированная жесть давала искажение, как в кривом зеркале в комнате смеха. Но мне было совсем не смешно.

Мы прибыли на второй этаж, меня провезли по коридору, вкатили наконец-то в реанимационный зал, где уложили на крайнюю кровать.

Реаниматорская представляла собой прямоугольное помещение, в котором стояли шесть кроватей с больными. От них к установленной сзади длинной панели с мониторами и тумблерами тянулись провода. Когда к изножью моей кровати прикрепляли табличку, я успел прочитать казавшийся мне расплывчатым крупным шрифтом написанный текст: «ГЛАДЫШЕВ ИГОРЬ СТЕПАНОВИЧ, 36 ЛЕТ, ИНФАРКТ ГОЛОВНОГО МОЗГА». Вот это я попал!!!

Сутки я пролежал в реанимации. Это были самые страшные и тяжелые сутки за всю мою жизнь. Еще бы, лежишь в полной прострации, не ощущая времени, без часов, абсолютно голый под простыней, в окружении таких же абсолютно голых под простыней мужчин, с трубочкой, подающей кислород к носу. На правой руке манжета, которая время от времени срабатывает, измеряя давление, на левой руке катетер с подключенной к нему капельницей, на груди присоски, весь в проводах, а где-то за головою при малейшем изменении деятельности организма раздается заунывный раздражающий писк. Я был напуган, раздавлен не только непривычной обстановкой больницы, куда впервые попал, да еще в реанимационное отделение, и не только страшным диагнозом, а еще самим своим состоянием – чувствовал я себя отвратительно: помимо тошноты и рушащегося мира мне казалось, будто на меня давит многотонная плита. Очевидно, сказывалось очень высокое давление. Лежать более-менее приемлемо было только в одном положении – на спине, прижав подбородок к груди. Любой даже незначительный поворот головы вправо или влево вызывал уже описываемые мною странные неприятные ощущения. Я почти не спал, так, уходил на несколько минут в забытье, потом вздрагивал, открывал глаза и тупо пялился в потолок. Раздражало все: свет от лампочки, горевшей в дальнем конце помещения, разговоры медсестры по стационарному телефону, писк и шум компрессора, нагнетающего в манжету на руке воздух, но более всего ощущение давящей на все тело бетонной плиты. Не проходила и тошнота, хотя желудок наизнанку уже не выворачивало, было так плохо, что хотелось только одного: чтобы это все поскорее закончилось, и не важно как – чтобы меня откачали или же я вообще прекратил свое существование на земле…

Но к вечеру следующего дня мысли о смерти покинули мою голову, я вновь жаждал жить, потому что почувствовал некоторое облегчение, хотя при повороте головы вправо мир все еще продолжал рушиться в моих глазах, я мог более-менее спокойно поворачиваться на левый бок без каких-либо неприятных ощущений, да и плита, давившая на меня, полегчала на пару тонн. Ну, и резкость в глазах улучшилась. Я уже видел окружавшие меня предметы отчетливо.

Часов в семь вечера пришли две санитарки с каталкой, я перебрался на нее, и меня вывезли из реанимационного зала. Меня прокатили по длиннющему Г-образному коридору почти в самый конец его и вкатили в последнюю палату. Она оказалась трехместной – две койки стояли у двух стен, изголовьем к окну, третья, у дальней стены, – параллельно оконному проему.

На одной кровати сидел невысокий мужчина лет сорока пяти, одетый в спортивные синие штаны и желтую майку. Плотного телосложения. Вид, я бы сказал, даже цветущий, поскольку лицо его с пухлыми щеками, густыми русыми бровями, мягким ртом и округлым подбородком было румяным. Его место было, скорее всего, где-нибудь в программе о здоровье в рекламе продуктов, помогающих нам быть здоровыми и бодрыми, а никак не на больничной койке в неврологическом отделении.

Рядом со второй кроватью стоял тоже невысокий, но худой, смуглый и тоже одетый в спортивную одежду мужчина лет под пятьдесят, со смуглым морщинистым лицом с резко выделяющимися на нем чертами.

– Ходячий? – лаконично спросил санитарок сухощавый, и я с удовлетворением отметил, что звук у говоривших людей перестал «плавать».

– Не только ходячий, бегающий! – бойко ответила одна из них, та, что тянула каталку за ручки у изголовья. – Нам сказали, тренер он из спортивной школы. Борец, что ли? – полувопросительно, полуутвердительно спросила она меня.

– Борец, – подтвердил я. – Вольник.

– О! – обрадовался сухощавый обитатель палаты. – Спортсмен нам как раз в кассу! Леонид вон, – кивнул он на сидевшего у дальней стены кровати плотного мужчину, – тренер по легкой атлетике. Я вот гимнаст.

Я приподнялся на локте и удивленно поочередно взглянул на обоих мужчин.

– Правда, что ли? – спросил я недоверчиво, сомневаясь, что в одну палату могли попасть сразу три спортсмена.

– Да не слушайте вы его! – махнул рукой плотный мужчина. – У Жорика язык как помело. Болтает сам не знает что. Никакие мы не спортсмены. Я на одной фирме менеджером работаю, а Жора электриком.

– Понятно, – усмехнувшись, проговорил я вяло, все же болезнь еще не отпустила меня, чувствовал я себя нехорошо.

– Ну давай, спортсмен, прыгай на кровать! – проговорила санитарка, толкавшая каталку за ручки в изножье.

Санитарки подкатили меня к койке и сдернули простыню.

– Извините, я без нижнего белья! – воскликнул я, возмущаясь бесцеремонностью обслуживающего персонала больницы, успев-таки прикрыть низ живота обеими руками.

– Да ладно тебе, Игорек, – хохотнула сорвавшая с меня простыню санитарка, прикрепляя к изножью пустой кровати, стоявшей у правой стены у окна, лист бумаги с крупно написанными на нем моими данными. Как я успел заметить, диагноз «инфаркт головного мозга», что был раньше написан снизу на листке, был оторван. – Стесняться тебе своего тела не следует. Ты накачанный и хорошо сложен.

– Спасибо, конечно, – проговорил я хмуро, выражая таким образом недовольство нравами работников в белых халатах, – но все же…

По-прежнему прикрывая одной рукой хозяйство, я оперся другой о каталку, благополучно перебрался в кровать и накрылся одеялом.

– Ладно, Игорек, выздоравливай! – хохотнула вторая санитарка, и они обе, взявшись за ручки каталки, покатили ее к двери.

– Эй, эй, девочки! – польстил я санитаркам, которым было лет за сорок и на девочек они совсем не тянули. – А когда мне вещи вернут?

– Принесут, не беспокойся, – не оборачиваясь, сказала одна из санитарок, и обе они вместе с каталкой вышли из палаты.

– Можно, конечно, не называть свои имена, – произнес Георгий, суетливо садясь на кровать. Он вообще был живчиком, вертким, ни секунды не стоял на месте, все порывался что-то делать: то помочь правильно поставить каталку, то отодвинуть тумбочку, то убрать с дороги санитарок стул. – Потому что у всех нас таблички на кроватях, где написаны наши Ф. И. О. Но раз уж принято, давай познакомимся! Георгий!

Я глянул на табличку, прикрепленную сбоку к раме кровати, там было написано: Георгий Федорович Сухарев, 52 года.

– Я Леонид, – назвался второй обитатель палаты. Табличка на спинке его кровати – ее мне было видно с моего места – гласила, что он Леонид Андреевич Шутов сорока девяти лет.

– Игорь! – представился и я.

Георгий пригладил жидкие, темные с проседью волосы пятерней.

– Здорово, Игорь, что ты ходячий, – признался он довольным тоном. – А то здесь до тебя старик лежал парализованный. Час назад умер. Его привязывали, а то он все встать порывался. Тоскливо как-то было. Мы с Леней думали, нам еще одного паралитика подбросят.

Я, уже не очень-то доверяя словам Георгия, вопросительно посмотрел на Леонида.

– Правда, что ли?

– Правда, – вздохнул тот. Он с осуждением взглянул на Сухарева. – Только зачем, Жора, об этом говорить человеку, который на место усопшего лег?

Я как-то с опаской оглядел свою кровать, словно выискивал оставшиеся после умершего человека следы.

– Да ладно, что он, барышня кисейная, что ли? – беспечно сказал Георгий. – Или ребенок, которого надо ограждать от жестокого мира? Здесь половина отделения парализованные лежат.

Честно говоря, хоть и неприятно было ложиться в кровать, которая еще не остыла от тела умершего на ней человека, я мог преодолеть это неприятное чувство, потому что покойников не боялся, ибо помимо своей основной работы тренером детско-юношеской спортивной школы еще зарабатывал частным сыском – помогал кое-каким клиентам расследовать дела, которые по тем или иным причинам не хотели бы, чтобы их расследовала полиция, ну и иной раз мне приходилось волей-неволей сталкиваться с трупами то в квартирах, то на улице, а то и в морге, потому мертвые на мою психику особо не действовали.

– Ну расскажи, Игорь, как и почему ты сюда попал? – предложил Георгий.

Я коротко пересказал историю с аварией и о своем пути от ее места и до больничной койки в реанимационном зале больницы.

– А вы давно здесь и что с вами случилось? – в свою очередь, поинтересовался я у моих соседей по палате.

– У меня все было почти точно так же, как и у тебя, – признался Георгий, с ногами забираясь на свою кровать. – Правда, мир в моих глазах, как в твоих, не трескался, а в остальном все то же самое – тошнота, все раздражало, все было не мило.

Я перевел взгляд на Леонида. Тот лег в кровать и, заложив руки за голову, заговорил:

– А я вчера вечером в магазин пошел, вернулся домой, вроде бы все нормально было, а потом вдруг левая сторона тела онемела. Раньше никогда такого не случалось, я испугался, вызвал «Скорую». Вот меня сюда и привезли.

– Так, значит, вас тоже этой ночью в больницу доставили? – уточнил я.

– Ну да, – подтвердил Георгий. – Сначала меня в реанимацию положили. Через полчаса вон Леонида привезли. Мы так рядом с ним почти сутки и пролежали. А несколько часов назад нас сюда в одну палату перевели… Ты, может быть, кушать хочешь, а то ужин-то уже прошел. Но я могу сходить в столовку, попросить для тебя чего-нибудь перекусить.

Георгий спустил ноги с кровати, но я его остановил:

– Нет, спасибо, у меня это… до сих пор… – Я изобразил, будто меня рвет, да так удачно, что Георгий поморщился.

– Ну, как знаешь, – развел он руками и снова забрался на кровать.

– Где здесь умыться можно и в туалет сходить? – поинтересовался я, привстав.

– А вот, как выйдешь… – Леонид с помощью жеста изобразил некую загогулину, – сразу с правой стороны будет дверь.

– Благодарю! – Я сел на кровати, взял висевшее на спинке койки полотенце, привставая, обернул его вокруг бедер и босиком пошлепал в указанном направлении.

Наша палата оказалась не палатой, а лишь частью ее. В целом же палата состояла из «предбанника», санузла и двух боксов. Один бокс, наш, был трехместным, соседний – двухместный.

Надо отдать должное, городская клиническая больница была приличная, во всяком случае, в неврологическом ее отделении не так давно был сделан хороший ремонт, все стены еще чистенькие, на полу лежал новенький линолеум, в санузле – новенькая кафельная плитка, кран, новые же раковина, унитаз и душ с поддоном, закрывающийся голубенькой занавеской.

Я умылся, оправился, а когда вернулся в палату, меня ждал сюрприз – кто-то уже принес пакет с моими вещами. Наконец-то у меня появилась одежда – темно-синяя рубашка, черные брюки, а самое главное – мобильник. Сейчас в больнице я, как никогда, ощутил свое одиночество. Были бы жена и дети, они бы позаботились о том, чтобы обеспечить меня в больнице всем необходимым, а так даже зубную щетку принести некому. Впрочем… есть у меня одна девица по имени Настя, которая может принести мне то, что мне нужно. Тем более что у нее имеется ключ от моей квартиры.

Я позвонил девушке, вкратце рассказал ей свою историю, без прикрас, разумеется, она, слушая мой рассказ, поохала, поахала, повздыхала, выражая таким образом сочувствие, ну а потом, как я и предполагал, согласилась заскочить ко мне домой, взять из указанных мною мест в квартире туалетные принадлежности, нижнее белье, спортивный костюм, перочинный нож, еще кое-какие мелочи и принести на следующий день, в воскресенье, ко мне в больницу. Еду, разумеется, заказывать не стал, Настя девочка большая, сама сообразит, что нужно. На этом я, распрощавшись с Настей, отключил телефон.

Примерно в девять часов вечера в нашу палату, вернее, в соседнюю часть ее, ранее пустовавшую, привезли еще двух пациентов. Трагический случай – оба относительно молодые и оба парализованные. Одному было лет пятьдесят – небритый, с седоватыми всклокоченными волосами, безумным, даже демоническим взглядом, он всем своим обликом напоминал черта, только что выскочившего из преисподней. Второму вообще было тридцать три года. Красавцем он не был. То ли узбек, то ли таджик, то ли киргиз, лицо у него было круглым, узкоглазым и приплюснутым, словно в детстве его ударили по физиономии сковородкой, от чего черты лица расплылись. Мужика, смахивавшего на черта, звали Горелов Петр, таджика – Исмаилом Рахимовым. Их имена, фамилии и возраст я узнал, заглянув в соседний бокс, где и прочитал на прикрепленных к кроватям табличках их исходные данные.

Затем я вышел в коридор прогуляться по неврологическому отделению, но был изгнан оттуда сидевшей на посту – длиннющей стойкой с несколькими столами за ней – строгой медсестрой.

– Молодой человек! – завидев меня, воскликнула молодая женщина. – Вы только что из реанимационного отделения! Чего вы шатаетесь по коридору? Немедленно в кровать! Вам вообще нельзя делать никаких резких движений, не говоря уже о том, чтобы шататься по больнице!

– Извините! – пробормотал я, покорно развернулся и вновь отправился в палату на свою кровать.

Едва лег, как в комнату притащился какой-то странный тип. Это был мужик лет под шестьдесят. Пышная седоватая борода и усы, густая шевелюра, голубые глаза, мощные надбровные дуги, прямой нос. Одетый в байковую полосатую пижаму, он шел, сильно сгорбившись, уставясь в пол, шаркая ногами, всеми своими скупыми движениями напоминая механического человека. Он двигался, словно по заданной программе. Мужчина зашел в небольшое пространство между спинкой кровати Георгия Сухарева и кроватью Леонида Шутова и остановился у тумбочки последнего так, словно у него вдруг кончился завод. Он стоял пять секунд, десять, и я наконец не выдержал.

– Эй, мужик, тебе чего? – спросил я басом – всегда побаиваюсь странных типов.

Он молча повернул в мою сторону голову и посмотрел на удивление ясным пронзительным взглядом своих голубых глаз. Мужик будто смотрел в мою душу и видел всю ее подноготную.

Меня передернуло. В палате никого, кроме нас, не было, и в этот момент, к счастью, вошли вернувшиеся с вечернего моциона, который совершали по коридору неврологического отделения, Леонид и Георгий.

– Эй, Витя, Витя! – проговорил Георгий Сухарев, приближаясь к странному бородатому субъекту, и похлопал его по плечу. – Ты не из этой палаты. Давай, давай, разворачивайся и топай к себе.

Мужик, потоптавшись на месте, покорно развернулся так, словно все его тело, кроме ног заклинило, и двинулся в обратном направлении.

– Идем, я тебе покажу, где твоя палата. – Георгий двинулся следом за ним.

Леонид сел на свою кровать, взял с тумбочки яблоко и, откусив от него, пояснил:

– Это Виктор, кажется, его фамилия Протасов, он тоже сегодня в наше отделение поступил. Ни черта не помнит. Все палаты обойдет, пока свою отыщет.

– Да-а, весело здесь у нас, – проговорил я мрачно: лежать в неврологическом отделении городской клинической больницы № 1020 мне очень не нравилось.

Ближе к ночи мне стало значительно легче. Мир уже перестал рушиться в моих глазах, он лишь заворачивался в воронку, когда я заводил глаза вправо или влево, но это уже было значительным облегчением для меня.

Глава 3

Леонид Шутов

На следующий день утром я чувствовал себя превосходно. У меня нигде и ничего не болело, я снова был бодр, весел, хотел… нет, жаждал жить. Я лежал на кровати, раскинув руки, словно отпускник на пляже, и просто отдыхал от того, что давившая на меня могильная плита исчезла, мир не рушится в моих глазах, не трескается, не закручивается в воронку, все стоит на своих местах и я могу без каких-либо неприятных ощущений и последствий для себя поворачивать голову хоть вправо, хоть влево. В голове у меня крутилась бог весть когда слышанная песенка «Как прекрасен этот мир, посмотри… Как прекра-а-а-асен этот ми-и-ир!». А рот сам собою время от времени растягивался в глупой счастливой улыбке.

В девять часов привезли завтрак. Полная особа лет под шестьдесят, с заплывшим жиром лицом и ярко накрашенными полными губами, вкатила тележку с кастрюлями и тарелками в «предбанник» нашей палаты и с шутками-прибаутками – веселая, видать, у нее натура – стала раздавать еду. Сначала «отгрузила» в соседний бокс, парализованным Петру Горелову и Исмаилу Рахимову, пообещав при этом, что нянечка сейчас придет и покормит их, потом Леониду Шутову и Георгию Сухареву. Я из скромности помалкивал, и она, не заметив меня, собралась уж было идти, но вездесущий Георгий остановил ее:

– А у нас еще один пациент.

– Это кто?! – воскликнула женщина, которая уже приметила меня, но просто решила подшутить. Она заглянула в палату и, хлопнув в ладоши, молитвенно сложила руки у груди. – О-ой, – закатывая глаза, воскликнула она. – Какой красавчик! И не скажешь, что больной!.. Ходячий?

– Ходячий, ходячий, – усмехнулся я.

– Ну, вставай, вставай, мой золотой, тетя Маша тебя кашкой угостит!

– Да я, в общем-то, и до столовой могу дойти. – Я приподнялся и сел на кровати.

– Тю, так у нас и столовой-то нет, – всплеснула руками игривая женщина. – У нас только буфет. А еду мы прямо в постель доставляем, как кофе в постель любимым. Тебя тоже с ложечки покормить, Игорек? – спросила она, взглянув на мое имя, написанное на табличке.

– Спасибо, тетя Маша, я уж сам поем, – хохотнул я и, встав, приблизился к тележке.

Женщина выдала мне тарелку с кашей и бутерброд с маслом и с сыром и, помахав на прощанье пухлой ручкой, удалилась.

После завтрака начался обход. Пришел лечащий врач нашей троицы – высокий, элегантный, даже в белом медицинском халате, мужчина лет сорока, с острым носом, в темных оптических очках, с тонкими губами, высокими скулами, высоким лбом и темными вьющимися волосами. Вместе с ним на обход пришла и заведующая. Она в этот день сдавала дежурство, а Фролов у нее принимал. Завотделением была дамой лет пятидесяти, невысокой, с детским личиком и круглыми детскими же очками, точно такими же, как у доктора Пилюлькина – малыша из Цветочного города из повести Николая Носова. Как следовало из бейджиков, прикрепленных к груди врачей, лечащего врача звали Андрей Михайлович Фролов, заведующую отделением – Валентина Петровна Аверина.

Они провели со мной несколько тестов на предмет отсутствия, а скорее всего присутствия (уж не знаю, как назвать, ибо не силен в медицинской терминологии) у меня координации. С нею у меня было все в порядке, с закрытыми глазами запросто касался любым пальцем кончика носа и запросто проводил пяткой одной ноги по голени другой сверху вниз и обратно. Поскольку никаких особых проблем я со здоровьем не испытывал, то поинтересовался у врачей:

– Извините, меня завтра уже выпишут?

Валентина Петровна посмотрела на меня поверх очков удивленным взглядом.

– Гладышев, вы с ума сошли! – проговорила она так, словно изумлялась моей простоте душевной. – Вас выпишут только через две недели.

– Как?! – ужаснулся я. – Мне работать надо!

– Всем работать надо, – ухмыльнулся лечащий врач Фролов.

Я на самом деле растерялся. Мне совсем не улыбалось торчать две недели в стенах больницы и маяться по коридорам отделения.

– Меня дети ждут. Я тренер!

– Фи-и… – Аверина небрежно махнула рукой. – Дети подождут. Если в настоящий момент вы ничего не ощущаете, то это не значит, что приступ не может повториться снова. А если вас опять шарахнет инсульт, и уже серьезно, то вы уже так легко не отделаетесь. Кому вы тогда нужны будете, Игорь Степанович? Видели, в соседней комнате какие пациенты лежат?

– От такого соседства я и хочу отсюда сбежать, – пробормотал я, вдруг представив себя на месте лежавших в соседнем боксе бедолаг. Ужасное положение.

Аверина словно прочитала мои мысли.

– Вот чтобы вы, Игорь Степанович, не оказались на их месте, – произнесла она назидательно и большим пальцем левой руки поправила очки, плотнее посадив их на нос, – вы должны пройти курс лечения в нашем отделении. А дети… дети о вас даже и не вспомнят, если вы, не дай бог, заболеете и будете прикованы к постели.

М-да, мрачную перспективу нарисовала мне заведующая отделением. Но возразить было нечем, и я промолчал.

Делегация в составе заведующей отделением и нашего лечащего врача, осмотрев Леонида Шутова и Георгия Сухарева и побеседовав с ними, удалилась.

А потом пришла моя подруга Настя. Она влетела в палату, как вихрь, и в недоумении замерла, потому что я, завидев ее издали в коридоре, решил подшутить – скривил набок физиономию и, изображая немощность, затряс головой, будто столетний дед.

– Здра-авствуй, На-астя-а! – проговорил я дрожащим старческим голосом. – У меня все в поря-адке.

Девушка, очевидно, и впрямь подумала, что меня так перекособочило после инсульта, и испуганно и с жалостью упавшим голосом ответила:

– Здравствуй, Игорь.

Видя, что переборщил и девушка вошла в ступор, я сделал лицо обычным и уже нормальным голосом произнес:

– Да ладно, Настя, со мной все в порядке. Шутка неудачная вышла.

– Дурак, – обиделась девушка, – не нашел ничего лучше, как надо мной прикалываться! Вот всегда ты так издеваешься над людьми.

И Георгий, и Виктор оба посмотрели на меня с осуждением, и я почувствовал себя неловко.

– Ладно, чего ты, – пробормотал я и, чтобы замять эту тему, принужденно хохотнул и заявил: – Рад видеть тебя, Настя. Ты, как всегда, очаровательна.

Девушка и в самом деле была хороша. Густые темные волосы рассыпаны по плечам, аккуратный носик, сочные губы, шелковистые брови, большие карие глаза с невинным выражением. Обтянутая синим коротким платьем фигурка – куртку она оставила в гардеробе, – точеная, с длинными ногами, высокой грудью. Жениться, что ли, на этой Насте? Впрочем, зачем? Обо всем, о чем нужно было, она и так без статуса жены позаботилась, вот целую сумку вещей притащила. И гостинцы наверняка тоже принесла.

Настя девушка обидчивая, но и отходчивая. Она уже вовсю улыбалась, выкладывая из большущей сумки мои вещи. Девушка и вправду обо всем позаботилась – принесла все, что я просил. И насчет гостинцев я не ошибся. Она принесла мандарины, конфеты, печенье, йогурты и еще много чего, в общем, полный подарочный набор для посещения больного. Не-е, наверняка женюсь. Как только выпишусь из больницы, сделаю предложение. Может быть, прямо сейчас предложить руку и сердце, пока не передумал? Нет, повременю, а то получится, будто за мандарины и печение с конфетами продался.

Я переоделся в спортивный костюм и подальше от ушей и глаз Георгия и Леонида увел Настю – чтобы не сглазили. Шучу, конечно, просто при посторонних или малознакомых я при разговоре с девушкой чувствую себя скованно.

Выйдя из палаты, мы едва не столкнулись с проходившим по коридору Виктором Протасовым. Шаркая ногами, бородатый, с пронзительным взглядом из-под мощных надбровных дуг мужчина прошел мимо нас к окну. Настя удивленным взглядом проводила колоритную фигуру.

– Кто это? – спросила она меня шепотом.

– Да так, чудак один, все по чужим палатам шастает, – также шепотом ответил я. – Не обращай внимания, здесь много странных типов обретается.

Мы двинулись с девушкой по коридору.

– Игорь, что же это такое! – меняя тему разговора, возмущенно, со свойственной ей экспрессивностью воскликнула Настя. – Кто эти сволочи, из-за которых ты угодил на больничную койку?

– Если бы знать, Настя! – вздохнул я.

Шагавшая рядом со мной девушка заглянула в мои глаза:

– Их найдут, Игорь?

Я покачал головой.

– Вряд ли. Если бы полиция в нашей стране находила всех преступников, они бы давно перевелись.

Мы дошли до угла, свернули вправо и двинулись дальше по коридору. Сейчас я не ехал по нему на каталке, а шел и, следовательно, видел не только потолок, но и стены и потому с интересом осматривался. Коридор был длиннющим, на одном конце его находилось мужское отделение, на другом – женское. По обеим сторонам от него располагались всевозможные лечебные, процедурные кабинеты и кабинеты для проведения обследования больных. Были здесь и две зоны отдыха, в которых стояли диваны, а на стенках висели полки с книгами. В одной из этих зон мы с Настей и устроились на диване. То, о чем мы с девушкой говорили, наверняка будет неинтересно читателю – так, пустая болтовня, подшучивание друг над другом, легкая пикировка, заверения в любви, поэтому ее я опускаю.

Примерно через час я, поблагодарив Настю за то, что проведала меня, проводил ее до лестницы второго этажа и распрощался.

Когда я возвращался в свой бокс, по дороге заглянул в соседнюю часть палаты: оба парализованных – таджик и похожий на беса мужчина – лежали по-прежнему каждый на своей кровати и все с теми же безразличными выражениями лиц. Бедолаги!

В нашей части палаты находился только Леонид Шутов, Георгий где-то носился. Шутов лежал под капельницей, штативы с капельной системой стояли и возле моей кровати и кровати Сухарева, но, поскольку мы отсутствовали, медсестра поставила капельницу только Леониду. Он, вытянувшись, лежал на кровати, лицо у Шутова было напряженным, глаза полуприкрыты, на лбу выступила испарина. Когда я вошел в бокс и сел на свою кровать, он открыл глаза.

– Игорь, мне что-то нехорошо, – пожаловался он и свободной от капельницы рукой потянул за ворот футболку, словно это была удавка, захлестнувшая шею. – Вызови медсестру.

– Да без проблем, – пожал я плечами и нажал на находившуюся рядом с моей кроватью кнопку с символичным изображением на ней медсестры.

Где-то невдалеке в коридоре раздался сигнал вызова, и там, как обычно в таких случаях, загорелась лампочка, указывающая, в какую именно палату вызывают медицинского работника.

А Леониду становилось все хуже и хуже.

– Черт, кажется, я сейчас… – Это были последние слова, которые членораздельно сумел произнести Леонид Шутов. Далее он захрипел, судорожно схватился за горло, уже не обращая внимания на иглу от капельницы в вене, обеими руками и стал дергаться.

Я подскочил с кровати, на которой только что удобно устроился.

– Что с тобой, Леня?! – воскликнул я озабоченно.

Шутов ничего не сумел сказать в ответ. Он стал красным, как плащ тореадора, потом затрясся, язык у него вывалился, и мне стало ясно, что это агония. Медсестра не шла, и ничего удивительного в этом не было, ибо скорее всего она находилась не на посту, а бегала по палатам, ставя капельницы.

Я выскочил в коридор и громко позвал:

– Сестра!!! Сестра!!! Пациенту дурно.

Примерно полминуты спустя из одной из палат выглянула худенькая, губастенькая, синеокая, не лишенная миловидности девица лет тридцати с каштановыми до плеч волосами и гладкой, матово отсвечивающей кожей.

Гм, приятная молодая особа. Что-то я ее раньше не видел.

– Что случилось? – спросила она, недовольная, видимо, тем, что ее отвлекают от работы. – Чего кричишь как оглашенный?

– Да там мужик умирает! – воскликнул я, тыча рукой в сторону своей палаты.

– Так уж и умирает? – не поверила мне девица, однако быстро вышла в коридор и скорым шагом направилась мою сторону.

Я побежал вперед, показывая, куда именно и к кому идти. Ступив в палату, понял, что мы опоздали. У Леонида с хрипом вырвался последний вздох, он сначала выгнулся, а потом обмяк.

Вошедшая следом за мною медсестра тотчас поняла, что больной отдал Богу душу. Она метнулась к нему, вырвала из руки Леонида иглу от капельницы, отшвырнула штатив, сложила крест-накрест ладони и, положив их на грудь мужчины, стала надавливать.

– Врача позови! – крикнула она мне, не отрываясь от своего дела.

Я пулей вылетел из палаты, домчался до коридора, глянул в обе стороны его и увидел неподалеку слева возле двери указатель «Ординаторская». Метнулся в ту сторону, распахнул дверь, влетел в «предбанник», затем толкнул вторую дверь, крикнул:

– Там больной умер, помогите!

В небольшой комнате, плотно заставленной столами с компьютерами, сидел наш лечащий и в этот воскресный день дежурный врач Андрей Михайлович Фролов. Вид у него был сосредоточенный, он что-то печатал, однако тут же оставил свое занятие, сорвался с места и выскочил в «предбанник» и следом за мной в коридор. Я помчался впереди, показывая дорогу, куда бежать.

Мы ворвались в бокс, медсестра по-прежнему делала непрямой массаж сердца, но, судя по ее выражению лица отчаявшегося человека, усилия медика были напрасными.

Врач молча дернул кровать за спинку так, что она отлетела от стенки на середину комнаты, подбежал к безвольно лежащему Леониду и, оттолкнув руки медсестры, сам положил свои ладони на грудь Шутову и принялся с бо́льшим усилием, чем девушка, надавливать на грудину.

– Делай искусственное дыхание! – бросил он ей.

Медсестра, двумя пальцами защемив Леониду нос, набрала в грудь воздуха и плотно прижала свои губы к его губам. Раздув щеки, сделала выдох, Фролов в этот момент замер, давая возможность грудине Леонида распрямиться, а потом снова начал надавливать на его грудь. В течение нескольких минут попеременно врач и медсестра делали Шутову искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, но напрасно: оживить покойного уже, увы, было нельзя.

– Все, потеряли, – проговорил Андрей Михайлович и вытер ладонью выступивший на лбу пот. – Бросай это занятие, – сказал он медсестре и со злым выражением лица покинул бокс.

Медсестра следом за Фроловым вышла из палаты, а потом и я – находиться в одной комнате с трупом не очень-то приятно. Я сел на диванчике напротив ресепшен, решив дождаться, когда увезут покойника, чтобы вернуться на свою кровать.

Неизвестно каким образом, но слухи о смерти уже разнеслись по отделению, и вскоре прибежал запыхавшийся Георгий Сухарев, прослышавший о кончине нашего с ним соседа по палате.

– Как это случилось, Игорь? – с ходу напористо заговорил он.

Я был очень расстроен случившейся на моих глазах трагедией, обсуждать которую мне не хотелось, потому буркнул:

– Ну как, как… не знаешь, как люди умирают?

Георгий безвольно опустился на диван рядом со мной.

– И все же, – не отставал он.

Я пожал плечами.

– Я зашел в палату, Леонид попросил меня вызвать медсестру. Потом он захрипел, схватился за горло, и началась агония. Я привел медсестру, но было поздно. На наших глазах он умер.

– Вот черт! – Георгий в сердцах ударил кулаком одной руки по ладони другой. – Он же еще не старый был. Ему жить да жить! С чего это он так скоропостижно скончался?

Я развел руками.

– Ну откуда же я знаю.

Сухарев покачал головой, выказывая сожаление об усопшем и выражая таким образом скорбь.

– Да я не спрашиваю, я так… рассуждаю вслух.

Георгий посидел со мною еще пару минут, затем вскочил и вновь куда-то умчался. Прошло еще полчаса, прежде чем за покойником пришли два санитара с каталкой и забрали его. Затем пришла нянечка, которая сменила постель, и только после этого я вернулся в палату.

Глава 4

Лечащий врач Андрей Михайлович Фролов и медсестра Люба

Заглянувшая в палату медсестра, которую, согласно бейджику на халате звали Любой, сказала, что мне необходимо пойти в 25 кабинет для дуплексного сканирования артерий, куда я и отправился. Процедура нельзя сказать, что оказалась приятная, но и особо неприятной она тоже не была. Молодой врач уложил меня на кушетку, сам сел рядом за стол с компьютером и, пялясь в монитор, стал водить по моим шейным артериям сканирующим устройством. Процедура в целом заняла минут двадцать, по окончании ее я, проявив любопытство, спросил у врача:

– Что скажете, доктор?

Тот, не отрываясь от экрана монитора, ответил:

– Все необходимое вам сообщит лечащий врач. Я опишу состояние ваших артерий.

Не очень-то они, врачи, здесь разговорчивые. Хотя понять их можно. Зачем врач-специалист, проводящий то или иное обследование, будет влезать не в свое дело, ставить диагноз? Это задача лечащего врача, который отправляет на обследование, а потом уже по результатам его выносит свое решение, как лечить больного. А мнение врача-специалиста, высказанное больному, может лишь сбить его с толку и поставить в неловкое положение лечащего врача, если у того иное мнение. У врачей, видать, как и у военных, соблюдается принцип единоначалия.

Я вернулся в палату, Георгий Сухарев сообщил мне, что приходила медсестра и просила меня зайти в ординаторскую к доктору Фролову, что я и не замедлил сделать. По проторенному пути дошел до ординаторской, открыл одну дверь, вошел в «предбанник», а вторая дверь в саму ординаторскую оказалась приоткрытой. Я собрался было постучать в нее, но тут услышал голоса – Фролов разговаривал с медсестрой Любой. Я, чтобы не прерывать их, решил немного постоять в «предбаннике», подождать, пока они закончат разговор. А беседа была очень интересной, и я, хоть и нехорошо подслушивать, грешен, навострил уши.

– Люба, так что там случилось с этим пациентом… – требовательно сказал Фролов и замолчал, ожидая, когда девушка подскажет ему фамилию умершего, что она и сделала.

– Леонидом Шутовым.

– Вот-вот, Шутовым… – подхватил врач.

– Понятия не имею, – вздохнув, сокрушенно проговорила Люба. – Странная смерть какая-то. Гладышев этот из того же бокса, что и покойный, выскочил в коридор и стал звать на помощь. Я выбежала и отправилась следом за ним в палату. У Шутова уже агония. Я стала проводить непрямой массаж сердца, а Гладышева отправила за вами. Кстати, я его вызвала, скоро он должен подойти. Дальше, Андрей, ты сам знаешь, что было.

«Демократичный врач этот Фролов, – подумал я, – раз позволяет младшему медицинскому персоналу на «ты» к нему обращаться».

Фролов между тем продолжал:

– Отравить его никак не могли?

– Например? – удивилась Люба.

Андрей Михайлович помялся, прежде чем заговорить. А когда заговорил, начал издалека.

– Препарат ты готовила?

– Я-а, – изумленно протянула медсестра.

– Каким образом?

– Ну-у, как каким? – недоуменно произнесла девушка. – Налила в емкость физраствор, добавила мексидол, подписала маркером фамилию «Шутов» и, как обычно, сложила на тележку. Я всегда и всем так растворы готовлю, да и остальные медсестры тоже. Потом стала развозить препараты по палатам и ставить пациентам капельницы.

– Кхм. – Фролов кашлянул, а затем чуть смущенно произнес: – А ты оставляла препараты без надзора?

– Послушай, Андрей! – с нотками возмущения воскликнула медсестра. – Зачем эти экивоки? Говори прямо, к чему ты ведешь?

Врач помедлил с ответом.

– Ну, видишь ли, Любаня, смерть Шутова смахивает на отравление, вот я и думаю, не подмешал ли кто какую-либо дрянь в приготовленный тобой раствор.

Когда медсестра заговорила, в ее голосе слышалось сдерживаемое раздражение.

– Ах, вот оно что! Ты хочешь сказать, что по моему недосмотру кто-то в приготовленный мною раствор подмешал яд? А может быть, это сделала я сама? – уже насмешливо спросила девушка.

– Да нет, нет, что ты, Люба! – оправдываясь, ответил Фролов. – Но мало ли… Вдруг ненормальный какой-то нашелся. У нас в отделении их, сама знаешь, полно.

– Нет! – довольно активно запротестовала медсестра. – Никто и ничего подмешать в препараты не мог. Оставляла я тележку возле входа, всего лишь на несколько минут, пока ставила капельницы, она находилась на виду, так что никто к ней не подходил, я бы увидела.

– Но, понимаешь, дорогая, – мягко произнес врач, и я удивился этому обращению «дорогая», видать, у врача и медсестры были более близкие отношения, чем отношения, предусмотренные между доктором и медсестрой, – если вскрытие покажет, что в крови Шутова находится яд, у тебя возникнут большие проблемы.

– Чушь какая! – фыркнула Люба. – Не может у него в крови ничего быть. Умер он от сердечной недостаточности… я так думаю, – добавила она неуверенно.

– Да, да, – как-то рассеянно согласился Фролов. – Вполне возможно, но мы с тобою должны быть во всеоружии, если вдруг выяснится, что Шутов умер в результате отравления. Нужно готовиться к худшему варианту развития событий.

– Патологоанатом Семен Тихонов твой друг, – раздумчиво проговорила девушка. – Тихонов учился с тобой в одном институте. Ты с ним на короткой ноге. Можно будет как-то заранее узнать результаты вскрытия?

Как я понял, морг находился здесь же, на территории больницы, и вскрывать Леонида должны будут здесь же.

– Да, Люба, я, конечно, постараюсь выяснить до объявления официального ответа экспертизы, что же там произошло с этим самым Шутовым, и повлиять на ситуацию. Не беспокойся.

Раздался негромкий звук поцелуя, а затем девушка спросила:

– Ни у кого не возникает вопрос, почему у нас с тобою в одни и те же дни дежурства?

– Не думаю, – усмехаясь, ответил Фролов. – Мы же с тобой не афишируем наши отношения.

В этот момент я перемялся с ноги на ногу и паркет под моею ногой хрустнул.

– За дверью кто-то есть, – произнес доктор.

Раздался шум отодвигаемого стула – видимо, он стоял на пути Фролова – и его шаги. Я открыл находившуюся сзади меня дверь, выскочил в коридор и вновь медленно стал входить в «предбанник» как раз в тот момент, когда Андрей Михайлович выглянул в него. Не знаю, догадался ли врач, что я подслушивал за дверью, или в самом деле только вошел в «предбанник», во всяком случае, по этому поводу он ничего не сказал, зло посмотрел на меня и спросил довольно грубо:

– Чего вам?

– Извините, Андрей Михайлович, – пробормотал я, делая вид, будто растерялся. – Вы меня вызывали.

На высоком лбу доктора собрались морщины, явно говоря о работе его мысли, затем морщины разгладились.

– Ах да, вы тот самый Гладышев, – вспомнил он.

– Верно. Разрешите войти?

– Проходите. – Он шире раскрыл дверь в ординаторскую.

Я вошел в уже описываемую мной ранее комнату, где за вторым столом рядом с ним на стуле сидела медсестра Люба. Увидев меня, она поднялась и покинула ординаторскую.

– Присаживайтесь, – предложил мне Фролов.

Я сел на место девушки, а он уселся в кресло за стол со стоявшим на нем компьютером.

– Давайте запишем кое-какие данные о вас, – начал Андрей Михайлович. – Расскажите, пожалуйста, как вы очутились в больнице, что с вами произошло.

Я коротко рассказал врачу о том, что случилось со мной, а также рассказал о моем самочувствии.

Врач записал так называемый анамнез – рассказ больного о своей болезни, потом, оторвав взгляд от монитора, перевел его на меня.

– А теперь вспомните, пожалуйста, события, которые предшествовали тому моменту, когда вы пришли в ординаторскую и позвали меня на помощь к Леониду Шутову.

Я пересказал Фролову все, что он требовал. Эту часть нашей беседы он не записывал, молча выслушал с видом удовлетворенного человека кивнул, а затем заявил:

– Игорь Степанович, я бы очень хотел, чтобы вы об этом случае помалкивали. Не следует будоражить лишний раз страстями обитателей отделения. Прошу вас не говорить никому – ни больным, ни врачам, ни медсестрам.

– Не вопрос, – пожал я плечами и тут же вспомнил, что уже рассказал Георгию Сухареву, который, с его жаждой деятельности и излишней разговорчивостью, обежал всех в отделении и растрезвонил. Но, как говорится, слово не воробей, вылетело – не поймаешь.

– А если вдруг придет следователь? – поинтересовался я.

– Если придет следователь, разумеется, вы должны говорить ему всю правду и отвечать на все его вопросы, – чуть заметно покривил в усмешке Андрей Михайлович губы. – Но я не думаю, что следователь нас посетит. В больнице, случается, умирают пациенты, так что это, можно сказать, ну, не рядовой, но обычный случай.

В этот момент дверь отворилась, в комнату вошла Люба и положила на стол перед Фроловым лист бумаги.

– Результаты дуплексного сканирования артерий, Андрей Михайлович, – проговорила она, развернулась и вышла из ординаторской.

– Ничего серьезного? – спросил я после того, как доктор дочитал до конца результаты обследования моих артерий.

– Да так, мелочи, Игорь Степанович, – ответил Фролов. – Бляшки пять процентов, это ерунда. У вас, в общем-то, ничего серьезного.

– Ну, так инсульт у меня все-таки был?

Прежде чем ответить, врач побарабанил пальцами по столу, видимо, соображая, как мне, дилетанту в медицине пояснить, что же со мною случилось. Наконец, очевидно, выстроив в голове ответ, сказал:

– Как такового инсульта у вас не случилось. Иными словами, в полной мере он не проявился, мы вовремя блокировали его. Вообще инсульт бывает двух видов – ишемический и геморрагический. Геморрагический от слова гемо – кровь. Это отрыв или разрыв сосуда, кровоизлияние в мозг. А ишемический – закупорка сосуда вследствие, скажем, образования бляшек или тромба, который закрывает просвет, и кровь перестает поступать к определенному участку головного мозга. У вас в результате аварии, по-видимому, на короткое время было нарушено мозговое кровообращение, а теперь оно восстановилось… Я понял, к чему вы опять завели этот разговор – к выписке. Но я вам уже говорил, что если уж попали сюда, то две недели придется у нас отбыть. Вот, пожалуй, и все, что я могу вам сказать, Игорь Степанович.

На этом разговор с врачом Фроловым был закончен. Я поднялся, откланялся и вышел за двери ординаторской.

«Что же значил разговор Фролова с Любой?» – думал я, шагая в палату. Я уже упоминал, что подрабатываю частным сыском, ибо у меня аналитический склад ума, вот и сейчас помимо моего желания у меня сработал рефлекс сыщика на происшествие – смерть Леонида Шутова. Возможно, если бы он лежал в какой-либо другой палате, я не стал бы размышлять над его кончиной, но поскольку его смерть каким-то образом коснулась и меня – он умер на моих глазах, я вызывал медсестру и врача, то, разумеется, я стал размышлять по этому поводу. «Выходит, Леонид, возможно, умер не своей смертью, а его отравили, добавив в емкость, приготовленную для Шутова, яд, который потом вместе с жидкостью из капельницы попал в его вену. Господи, но кому нужен Леонид, чтобы травить его? Однако возникает вопрос: зачем же тогда врач так упорно желает, чтобы я и медсестра помалкивали о несчастном случае? Хотя логично, Фролов и медсестра любовники, и доктор всеми силами пытается прикрыть девушку. Ладно, посмотрим, как дальше будут развиваться события», – решил я и вошел в свою палату.

В ней хлопотала медсестра Люба, ставила капельницу Георгию Сухареву, но, завидев меня, она указала глазами на штатив с системой капельницы и объявила:

– Ложитесь, Гладышев, в свою кровать, и я поставлю вам капельницу.

Я вспомнил разговор Любы и лечащего врача Фролова, откуда явствовало, что, возможно, Леонида Шутова отравили, подсыпав в препарат для капельницы какой-то яд. А потому категоричным тоном сказал:

– Нет, нет, спасибо, мне не нужна никакая капельница.

– То есть как это не нужна? – Девушка, закрепив на руке Георгия пластырем иголку, разогнулась.

– А вот так! – Я развел в стороны руки, будто акробат, только что сделавший сальто и кланяющийся зрителям. – Я здоров как бык. Обойдусь!

Люба возмущенно вскинула брови.

– Но тогда какой смысл вам здесь лежать? Вас же запросто выпишут из больницы за нарушение режима.

Я с гордым видом сел на свою кровать и объявил:

– Пусть выписывают, я не против.

– Да ладно, Игорь, тебе артачиться! – вклинился в разговор Георгий Сухарев. – Люба свою работу выполняет. Чего ты здесь выпендриваешься-то?

«Тебя-то кто за язык тянет?» – подумал я неприязненно, но промолчал.

Люба заметила:

– Выпишут, Гладышев, и больничный лист не дадут.

Пусть уж лучше мне прогулы поставят, чем отравят и свезут на кладбище, хотел сказать я, но сдержался. Вслух же произнес снова категорично:

– Мне не нужен больничный.

Наконец медсестра догадалась, в чем дело.

– Давайте, Игорь Степанович, выйдем из палаты, – проговорила она елейным тоном.

Когда женщины со мной так мило разговаривают, я ни в чем не могу им отказать.

– Хорошо.

Вместе с девушкой мы вышли в коридор.

– Вы все же подслушали мой разговор с вашим лечащим врачом Андреем Михайловичем? – сказала она с иронией и презрением, очевидно, из-за того, что не очень-то жалует людей, прикладывающих ухо к замочной скважине, как, впрочем, и я тоже, но что уж поделаешь, раз довелось услышать.

Я стоял, как в рот воды набрав.

– Подслушивали, да? – то ли утверждая, то ли спрашивая, промолвила девушка вновь.

Я отвел глаза и пробормотал:

– Ничего я не подслушивал.

Люба сузила глаза.

– Врете же! – затем взяла за руку и потянула за собой. – Хорошо, пойдемте!

Я вывернул руку, но повиновался, пошел за Любой, как бычок на веревочке.

Мы завернули за угол и пошли по маленькому коридору, обходя ресепшен с постом медсестры, не как обычно слева, выходя в большой коридор, а справа по малому коридору. Девушка еще раз свернула налево и ввела в комнату медсестры. Здесь стояла кушетка, несколько стеклянных медицинских шкафов со всевозможными препаратами, штативы для капельниц и пара столиков на колесиках. Я остановился у входа, а Люба прошла к одному из шкафов.

– Смотрите. – Она достала из стеклянного шкафа бутылки с жидкостью, ампулы, составила их на стол. – Готовлю препараты на ваших глазах. Вы видите, – она провела рукой над лекарствами, – все запечатано, открываю при вас. – Она довольно ловко с помощью шприца проткнула резиновые пробки, набрала необходимое количество жидкости и перелила ее в определенных, ведомых одной ей пропорциях в пластмассовую емкость. Маркером написала «Гладышев», дала мне новую систему для капельниц и вручила емкость. – Держите и несите в палату, – приказным тоном сказала она, – я поставлю вам капельницу с применением особых мер предосторожности, но при условии, что вы никому не будете говорить о подслушанном вами разговоре между мною и врачом Фроловым.

Ну что же, в общем-то, сделка меня устраивала. Мне ставят капельницу, в которую гарантированно никто ничего не подливал и не подсыпал, а я буду молчать о том, что Фролов и Люба любовники, это раз, и буду помалкивать о том, что, возможно, Леониду Шутову в лекарственный препарат что-то подмешали, это два. Возможно, кто-то и назовет меня эгоистом, мол, главное, Гладышева не отравят, а на остальных ему наплевать. Может быть, это и правда, а может быть, и нет. Зачем поднимать шум на ровном месте. Возможно, это мое воображение и воображение доктора Фролова разыгралось. Вполне может быть, что никто Леонида не травил, а умер он естественной смертью от сердечного приступа. Но как бы то ни было, пока до официальной экспертизы я буду помалкивать.

Развернувшись, я отправился в свою палату, продолжая раздумывать: «А Любе, видать, самой тоже не хочется, чтобы о ее отношениях с Андреем Михайловичем узнали служащие больницы, да и сплетни об отравлении Шутова ей авторитета не прибавят, потому и идет на беспрецедентные меры безопасности при постановке мне капельницы».

Вскоре в палату пришла Люба и стала ставить мне капельницу. Я с покорным видом дал ей возможность вонзить в руку иголку и запустить систему.

Когда она ушла, Сухарев ехидно проговорил:

– Ну что, убедила тебя Любаня капельницу поставить?

Противный все же мужик этот Георгий. Я ухмыльнулся:

– Убедила.

Стоит надеяться, что у него в капельнице нет никакой отравы.

Вскоре активизировались соседи за стенкой – Горелов Петр и Исмаил Рахимов. Оба орали, причем Горелов невнятно, будто с кашей во рту крыл матом, а Исмаил Рахимов кричал по-русски с акцентом, звал какую-то Наташу. А ближе к вечеру Горелов так разбушевался, все порывался встать, что пришедшие нянечки привязали его руки и ноги мягкими ленточками к кровати. Исмаила привязывать не стали, потому что паралич у него был основательный, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Глава 5

Афазия, или Гришка, гад, гони гребенку!

Утром следующего дня на место покойного Леонида Шутова перевели нового больного. Дмитрий Николаевич Миклухо – следовало из таблички, которую прикрепили к кровати, стоявшей у глухой стены. Это был невысокого роста мужичок сорока пяти лет, с большой лысиной, носом картошкой, сильно выдающимися скулами и полноватыми губами. Ему бы еще бородку и усы, и он запросто мог бы конкурировать с тем мужиком, что на Красной площади, вырядившись в костюм с красной ленточкой в нагрудном кармане, изображает вождя пролетариата.

– Что с тобой стряслось, Дима? – на правах ветерана палаты 1229 покровительственно спросил новичка неугомонный Георгий Сухарев, которому всюду нужно влезть.

– А-а… э-э… – проблеял Миклухо. – У ня-ме зия-афа.

– Что у тебя?!! – вытаращил глаза Георгий, да и у меня от удивления отвисла челюсть.

– Ну, это, сейчас, сейчас, – пробормотал Дмитрий. – А-ф-а-з-и-я!

– Это еще что за чудо такое? – изумился Сухарев.

Лежавший на кровати новичок задрал голову и почесал снизу подбородок.

– Я за-из суль-тин-а ги-сло таю-пу.

– Ничего не понимаю, – покачал головою Георгий. Он даже сел на кровати и тупо уставился на Миклуху.

Я вспомнил, что где-то когда-то слышал про эту болезнь, афазию, но ее носителя никогда раньше не встречал и вот воочию увидел.

– У него из-за инсульта поражены речевые отделы коры головного мозга, – пояснил я. – И потому он путает слоги.

– Да-да, – ткнул в меня пальцем новичок. – Да-прав.

– А-а, правда! – хмыкнул Сухарев. – Черт возьми, чего только не бывает на белом свете, – пробормотал он, имея в виду болезнь Миклухи.

– Вот-вот, – радостно закивал в ответ новичок. – Сам удивляюсь. Но те слова, что я ряю-повто, потом нормально зношу-прои.

– Тебе только шарады загадывать с таким дефектом речи, – хохотнул Георгий, но тут же осекся. – Извини, конечно, Дима, за насмешку. Но уж больно чудно как-то ты говоришь.

– Дно-ла, я чу-хо сказать… э-э… – Он махнул рукой и с тоской поочередно посмотрел на Георгия, потом на меня. Видимо, объяснить он хотел много, да слоги путались, слова не составлялись в предложения, и это раздражало Миклуху, злило и мешало сосредоточиться.

– Тебе скороговорки надо говорить, поговорки всевозможные вспоминать, – посоветовал я. – Тогда, глядишь, речь и восстановиться.

– Точно! – поддакнул Сухарев. – Тебе и говорить побольше нужно. Ты болтай, Дима, не обращай на нас внимания, речь тренируй. Мы тебе поможем.

– Си-спа-бо!

– Ну-ка, повтори: спа-си-бо! – потребовал Георгий.

– Си-бо-спа, – ответил Дмитрий.

Новоявленный логопед покачал головой:

– Нет, нет, еще раз: спа-си-бо!

– Спа-си-бо, – по слогам повторил новичок. – Ага, понял – спасибо! Спасибо, – уже радостно сказал он.

– Ну вот! – довольно рассмеялся Сухарев, и я тоже заулыбался. – Видишь, как здорово получается! Тебя когда инсульт бабахнул? Этой ночью? – поинтересовался Георгий.

Миклухло отрицательно покачал головой.

– Два… дня…назад, – четко выговорил он, – чью-но.

– Ночью! – поправил Георгий.

– Ночью, – послушно, как прилежный ученик, повторил Миклуха. – В боль-ницу при-вез-ли. А чером-ве, после ратабол руг-вд болидго.

Георгий многозначительно посмотрел на меня.

– А ты знаешь, Игорь, он не только слоги путает. Он еще слова вместе объединяет. Я так понимаю, «болидго» – это голова болит. А «ратабол» – работал.

– По-видимому, так, – согласился я.

С грехом пополам наш новый сосед по палате рассказал, а мы, поправляя его, перевели на человеческий язык его нечленораздельную речь. Оказалось, что после работы у Миклухи неожиданно очень сильно заболела голова, потом он потерял сознание, а когда уже пришел в себя, то с ужасом обнаружил, что вместо обычных слов стал лопотать всякую чушь, будто маленький ребенок. Его жена вызвала «Скорую», та приехала, врач поставил диагноз инсульт, и Миклуху отвезли в больницу. Здесь его подселили в палату 1230 напротив нас, в которой тоже два бокса – двух– и трехместный. Все больные в палате, кроме Миклухи, были лежачими, причем в трехместном боксе вместе оказались прокурор, полицейский и вор в законе. В двухместном вместе с Миклухой лежал мужчина в коме, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких, а к его телу прикреплены датчики, фиксирующие его текущее состояние. Поскольку Миклуха более-менее оклемался и в нашей палате освободилось место, то заведующая отделением решила, дабы не усугублять психическое состояние мужика среди лежачих больных, перевести его к ходячим. И еще выяснилось, что у Дмитрия Миклухи в той палате остались кое-какие вещи. Поскольку после инсульта он еще толком не пришел в себя, голова у него кружилась и с координацией было не все в порядке, я вызвался сходить, принести вещи Миклухи.

Я встал с кровати, вышел из палаты и ступил в дверь палаты напротив. Так как я знал, что здесь находятся лежачие больные почти в вегетативном состоянии, то стучать не стал. В левом боксе в самом деле стояли две кровати, но лежал один человек, подключенный к искусственной вентиляции легких и еще к каким-то приборам.

«Васнецов Сергей Анатольевич, 42 года», – прочитал я на табличке, прикрепленной к кровати. Мужчина, лежавший на кровати, казался старше, очевидно, оттого, что осунулся, оброс трехдневной щетиной и кожа вследствие болезни была дряблой, желтоватой, нос заострился, закрытые глаза впали, под ними круги, к узкому вспотевшему лбу прилипли волосы. Жаль мужика, молодой еще. Я быстренько сгреб из тумбочки Миклухи его вещи, в основном туалетные принадлежности, в целлофановый пакет, и в этот момент в «предбаннике» раздались шаркающие шаги.

Я выглянул за дверь – никого. Подошел к соседнему боксу и заглянул внутрь. В точно таком же помещении, как и у нас, стояли три кровати. На всех трех лежали мужчины. Все с закрытыми глазами, все небритые, осунувшиеся, с приоткрытыми ртами. На той, что сразу у входа, была прикреплена табличка «Демченко Евгений Семенович, 49 лет». Кровать слева у окна занимал некий Савельев Вадим Петрович, 56 лет, а справа Посылаев Александр Алексеевич, 45 лет. Кто из них был вором в законе, кто прокурором, а кто полицейским, на табличке не было написано, а потому оставалось только гадать.

Внутри в палате находился Виктор, тот самый мужчина с окладистой бородой, насупленными бровями и ясным взглядом. По своему обыкновению Виктор, очевидно, вновь перепутал палаты и забрел в одну из них, где у него и закончился «завод». Он остановился у одной из тумбочек, склонившись над ней в ступоре.

Я зашел в бокс, приблизился к Виктору, взял его за локоть и развернул.

– Пойдем, дружище, это не твоя палата.

Больной покорно развернулся и, направляемый мною, прошаркал тапочками по боксу, затем «предбаннику» и вышел в коридор. Со слов Георгия я уже знал, где его палата, а потому довел до нее. Потом отправился к себе.

В нашем боксе деятельный Георгий разучивал с Миклухой скороговорку, все слова в которой начинались на букву «г». «Гриша, гад, гони гребенку, гниды голову грызут». Причем Дмитрий никак не мог запомнить слово «голову» и все говорил «гниды волосы грызут». Сухареву терпения учить Миклуху не хватало, он торопился, злился, отчего Дмитрий еще больше сбивался.

– И что ты все время гэкаешь? – возмутился он, тараща на своего «ученика» глаза. – Ты же не хохол, а русский, говори не «гэ», а «г».

Миклуха очень старался говорить «г», но получалось «гэ» фрикативное.

– Слу-по-шай! – в конце концов возмутился и Миклухо. – Может быть, я всегда так во-го-рю. Я ж с Брянщины!

– Чего же ты сразу не сказал! – обиженно произнес Сухарев. – Я тут, понимаешь ли, распинаюсь, учу его правильно букву «г» выговаривать, а он всю жизнь гэкает. Ладно, черт с тобой, говори как знаешь.

Наконец Миклухо правильно сказал всю скороговорку, и Георгий от него отстал.

Ближе к обеду в наш бокс пришел высокий стройный молодой мужчина со строгими чертами лица, одетый в джинсы, коротковатый медицинский халат и обутый в кроссовки. Искал он, очевидно, меня, потому что, взглянув на табличку на кровати, на всякий случай поинтересовался:

– Игорь Степанович?

– Да. – Я сел на кровати, поскольку лежал, и уставился на посетителя.

– Меня зовут Вячеслав Васильевич. Я провожу лечебную физкультуру. Хочу с вами позаниматься.

Я кашлянул в кулак.

– Вы знаете, Вячеслав Васильевич, я профессиональный спортсмен. Преподаю в детско-юношеской спортивной школе вольную борьбу.

– Ну и что же? – Ничуть не смутившись из-за моего заявления, врач сделал ко мне шаг и взялся за спинку кровати. – Я хочу провести с вами занятия по восстанавливающей после инсульта программе лечебной физкультуры.

– Доктор, я сам могу преподавать лечебную физкультуру, поскольку у меня есть на это право и соответствующий документ, – соврал я, хотя не очень-то покривил душой, потому что хоть и документа у меня не было, но в институте физкультуры ЛФК проходил.

И тем не менее Вячеслав Васильевич не отступал.

– Все же, Игорь Степанович, я жду вас завтра в спортивном зале, расположенном справа по основному коридору. Так положено.

Мне вовсе не улыбалось заниматься лечебной физкультурой вместе со старичками, перенесшими тяжелейший инсульт, идти на занятия я не собирался, но все же сказал:

– Хорошо, я приду. Спасибо, доктор!

Врач покинул нашу комнату, зашел в соседний бокс, и уже оттуда раздался его голос.

– Исмаил, – обратился он к парализованному таджику, – попробуйте поднять правую руку… Так, а теперь левую… Понятно. Пошевелите правой ногой. Левой… Ясно… А теперь вы, Петр Иванович, обратился он к мужику, похожему на беса, только что выскочившего из преисподней. – Правую руку. Левую. Пошевелите левой ногой. Правой. Отлично… Ну, что можно сказать… Исмаил, с вами пока лечебной гимнастикой заниматься рано, а у вас, Петр Иванович, восстанавливаемость хорошая, давайте-ка попробуем немножечко подвигаться. Осторожно, попробуем сесть в кровати. Нет, нет, Петр Иванович, с моей по-омощью. Сели. Так. Хорошо… А теперь давайте попробуем подняться. Опирайтесь на меня. Отлично, отлично. – Раздались вздохи Горелова, тяжелая поступь его ног, шарканье пятками по полу. – Так, хорошо, давайте, двигаемся до двери, намечайте себе путь, Петр Иванович, вот спинка кровати, опирайтесь на нее, потом дальше, дверной косяк. Теперь стена «предбанника», ваша цель добраться до санузла, а потом до унитаза. Я показываю вам путь до туалета и обратно, запоминайте, пожалуйста, коль вы хотите самостоятельно себя обслуживать.

Сквозь открытую дверь в проеме было видно, как в «предбанник» вышел в сопровождении врача Петр Горелов. Он был худ, казался немощным, за исключением памперса, на нем абсолютно никакой одежды не было. Шел он босиком на трясущихся ногах и представлял собой жалкое зрелище. Много я на своем веку повидал, но вот одряхлевшего черта в памперсе видел впервые. Парочка прошествовала до двери в санузел, затем развернулась и пошлепала обратно. Вскоре раздался скрип кровати, Горелов сел на нее, и доктор сказал:

– Ну все, на сегодня хватит. Вы молодец, Петр Иванович! Теперь ложитесь, отдыхайте до завтрашнего дня. А вам, Исмаил, желаю скорейшего выздоровления. Всего доброго.

Когда врач снова показался в «предбаннике», на сей раз уже один, Георгий сказал ему:

– Между прочим, этот Петр Горелов вчера вечером концерт выдавал, причем так, что нянечки его связали.

Вячеслав Васильевич заглянул в наш бокс.

– Ничего удивительного в этом нет. Обычно днем такие больные пассивные, а вот ближе к вечеру у них начинается мозговая активность и иной раз они агрессивны. Так что не обращайте внимания. В больнице всякое бывает. А вас, Гладышев, – он глянул на меня, – я завтра все же жду.

С этими словами доктор развернулся и вышел в «предбанник», а затем в коридор.

После обеда, который нам разнесла веселая раздатчица тетя Маша, в наш бокс заглянула медсестра Люба и сказала, что мне следует отправиться на очередное обследование в 23 кабинет, сделать эхоэнцефалографию. Это такая процедура, когда к голове прикрепляют множество пластин, потом закрываешь глаза, и перед ними начинает мелькать свет. Разумеется, я об этой процедуре раньше понятия не имел, узнал только после того, как прошел ее. Проводил ее врач, ассистировали ему двое – девушка и парень.

Когда я вернулся в свою палату, то застал в ней трагичную картину. Георгий Суухарев сидел на своей кровати, облокотившись о прикрепленную к стене батарею центрального отопления, в правой руке он держал электробритву, голова у него свесилась, язык был вывален, глаза открыты, вытекшая изо рта слюна образовала на плече на футболке мокрое пятно. Я уже говорил, что в свободное от работы время подрабатываю частным сыском, а потому мне приходилось видеть трупы, и сейчас одного взгляда на Георгия мне было достаточно, чтобы понять, что передо мною труп. На всякий случай я все же подошел к мужчине, потрогал его за плечо и позвал:

– Георгий!

Сухарев проехал спиною по радиатору, упал на бок и уткнулся лбом в кровать.

О дьявол, что же это за палата такая заколдованная? На моем месте старик умер, вчера на месте Миклухи умер Леонид, а сегодня вот Георгий Сухарев. Господи, а Миклухо!

Дмитрий лежал лицом к стене, поджав ноги и сложив между коленями ладони. Он-то хоть жив? Я подошел и потряс мужчину за плечо. Он медленно повернулся и посмотрел на меня вопросительным взглядом.

– Что чи-слу-лось? – спросил он.

– Плохо дело, – ответил я траурным тоном. – Георгий, кажется, умер. Ты ничего не слышал и не видел?

Миклухо приподнялся на локте и опасливо посмотрел за мою спину туда, где лежал, уткнувшись носом в кровать, Сухарев.

– Не-ет, чего-ни.

– Ясно, ничего не видел.

Наконец, осознав, что на соседней кровати лежит труп, испуганный Миклухо вскочил с кровати, надел тапочки и подался прочь из палаты.

Я вышел следом за ним. Невдалеке увидел нашего лечащего врача Фролова. Вид у доктора был усталым. Очевидно, он сутки дежурил в больнице, сегодня должен был уйти домой, но почему-то остался. Я кинулся к нему.

– Андрей Михайлович! Андрей Михайлович!

Он остановился с недовольным видом. Врачам обычно не нравится, когда больные обращаются к ним вне специально отведенного времени – во время обхода. Я остановился возле него.

– У нас в палате снова труп.

– Что?! – спросил он так, словно ослышался.

– Я говорю, у нас снова в палате человек умер.

– Кто? – недоверчиво спросил Фролов.

– Георгий Сухарев.

– Не может быть! – не поверил доктор, однако, обойдя меня, быстрым шагом отправился в сторону нашей палаты.

Я поспешил за ним. Мы прошли мимо стоявшего с испуганно-растерянным видом рядом с дверью Дмитрия Миклухо и ступили вначале в «предбанник», а потом в наш бокс. Фролов приблизился к телу Сухарева, взял руку Георгия, пощупал пульс.

– Черт возьми, действительно умер, причем примерно полчаса назад. – Он потер виски. – Господи, что же это такое делается! – Он посмотрел на мою персону невидящим взглядом.

Хотя вопрос был риторическим, я ответил:

– Понятия не имею.

– Выхода нет, – сам себе сказал Фролов. – Надо вызывать полицию. – Взгляд его стал осмысленным. – Вас, Гладышев, я попрошу покинуть палату и не входить в нее до тех пор, пока вам не разрешат.

С этими словами он выпроводил меня из бокса, плотно закрыл двери и ушел.

Часа два мы с Миклухой мотались по коридору, сидели на диванчике, смотрели в окно на больничный двор. Говорили обо всем и ни о чем, избегая темы о покойном Георгии Сухареве.

– Фамилия у тебя прикольная, – хмыкнул я, глядя в окно. Отсюда, со второго этажа, был виден козырек входа в реанимационное отделение, именно сюда меня и привезли два дня назад после того, как я попал в аварию. – Маклай не твой родственник?

– Колай-ни Николаевич Миклухо-Маклай, – на полном серьезе сказал Дмитрий, – кий-вели ский-рус этнограф, антрополог, биолог и шественник-путе, на самом деле мой ственник-род по отцовской линии. Так что я его то-по-мок.

– Потомок, – механически поправил я.

К зданию подъехал автомобиль «Скорой помощи», из него вышли врач, медсестра и водитель, открыли заднюю дверцу и выкатили каталку с лежавшей на ней пожилой женщиной. Еще одну инсультницу привезли.

В любом другом месте в любое другое время я бы, наверное, стал подшучивать над Миклухой, его родственными связями со знаменитым путешественником, но здесь, когда за стенкой лежал труп Сухарева Георгия, весь этаж был забит инсультниками, а в залах реанимационного отделения за жизнь пациентов боролись врачи, честно говоря, было не до шуток, обстановка не располагала.

– Что ж, таким родственником только гордиться можно, – сказал я после паузы и отошел от окна.

Вскоре пришел судмедэксперт, провел осмотр трупа на предмет обнаружения у него следов насильственной смерти, а уж саму смерть зафиксировали сами врачи. Труп увезли в морг, а нам с Миклухой наконец-то разрешили войти в свою палату.

Глава 6

Полицейский, вор в законе и черт из преисподней

На следующий день, во вторник, к нам с Миклухой в палату пришел следователь – невысокий, полноватый, с ромбовидной фигурой, лет под пятьдесят, волосы редкие, коротко стриженные, как и положено полицейскому. Нижняя часть лица шире верхней, полные губы, длинный нос, суровый взгляд. Если бы не этот суровый взгляд, следака можно было бы принять за добродушного дядюшку, но внешность бывает обманчивая, так что с ментом надо держать себя настороже. Нового соседа нам с Миклухой не подселили, потому следователь устроился на свободной кровати и расположил протокол допроса на тумбочке.

– Меня зовут Михаил Александрович Кристальный, – представился полицейский.

Я сидел напротив него, закинув ногу на ногу и болтая стопой, всеми силами стараясь придать себе независимый вид, ибо я, хоть никакой вины за собой не чувствовал, ощущал себя в чем-то виноватым, очевидно, подобное чувство испытывает каждый в присутствии следователя, который проводит официальный допрос.

– Игорь Гладышев, – представился я.

– Я знаю, кто вы, Игорь Степанович, – проговорил Кристальный, сверля меня взглядом. – И не потому, что ваши имя, фамилия и отчество написаны на кровати. А потому, что пришел именно к вам по поводу аварии, в которую вы угодили.

Честно говоря, я ждал вопросов по поводу Георгия Сухарева и удивился тому, что следователь пришел в связи с произошедшей четыре дня назад, в пятницу, аварией, которая казалась мне сейчас уже старым полузабытым кошмарным сном.

– Вот как? – Я приподнял брови. – Ну, что же, слушаю.

– Давайте сначала побеседуем, а потом я составлю протокол и вы его подпишете, – предложил Кристальный.

– Как прикажете, Михаил Александрович.

– Что можете сказать по поводу столкновения такси с неизвестной машиной? С таксистом я уже побеседовал, он говорит, что был в шоке и ничего толком не запомнил. Видел только, что машина иномарка, темного цвета. Неожиданно выскочила на повороте, подрезала вас, ударив в переднее левое крыло, и скрылась… Может быть, вы что-нибудь увидели, запомнили?

Я покривил губы, выражая таким образом полное неведение.

– К словам таксиста мне прибавить нечего. Я вообще смутно помню, что со мной произошло. Вы знаете, господин следователь, у мозга, по-видимому, есть такая особенность – отключать страшные для человека воспоминания напрочь. Я работаю тренером в детско-юношеской спортивной школе, у меня пацан один после тренировки домой шел, трамвай его сбил. Слава богу, все обошлось, пролетел несколько метров вперед, но жив остался. Так он ничего не помнит с того момента, как как из спортзала вышел, и до того момента, как в больнице оказался. Хотя все время был в сознании и разговаривал с окружающими.

– Все правильно, – соглашаясь со мной, следователь с многозначительным видом покачал головой. – Мозг отключил сознание, чтобы не травмировать психику ребенка. Представляете, что было бы, если бы мальчишку всю жизнь преследовали яркие страшные воспоминания о том, как он попал под трамвай?.. Но вернемся к интересующей меня теме. Ну, если вы ничего не можете сказать по поводу виновника аварии, то, возможно, вспомните, что предшествовало вашей поездке на такси. Откуда и куда вы ехали.

Все то, что происходило до аварии, я помнил превосходно, а потому бойко ответил:

– В тот день у моего сослуживца Алексея Пирогова был день рождения. Мы отмечали его в ресторане «Рубин». Немножко выпили, я ушел раньше всех. Поскольку был без машины, поймал такси и отправился домой.

– Так, так, так, – заинтересовался Кристальный и пошевелил носом, будто ищейка, почуявшая добычу. – Может быть, в ресторане произошло что-то интересное, что привлекло бы ваше внимание?

– Да ничего. Обычный ресторан. Выступал кордебалет, мы сидели и разговаривали.

– Ни с кем не ругались?

– Да нет же!

– Возможно, из ребят кто-то повздорил с людьми из-за соседнего столика? А потом вам решили отомстить, поехали следом за вами на машине…

Я добросовестно в течение минуты напрягал свою память, вспоминая, не было ли какого-либо случая, из-за чего меня хотели бы убить. Но ничего подозрительного не вспомнил.

– Нет, все было чинно, спокойно. – Неожиданно меня осенило: – Послушайте, Михаил Александрович, может быть, это таксисту мстили, а получилось так, что я больше его пострадал?

Следователь с задумчивым видом постучал ладонью по своей коленке.

– Да нет, – покачал он головой. – Таксист подобное предположение отвергает. Говорит, ничего никому плохого не делал.

Я не согласился:

– И все же у таксиста может быть больше врагов, чем у тренера детско-юношеской спортивной школы. На дорогах всякое случается, вдруг подрезал кого-нибудь, вдруг не на своем участке таксует, припарковался не там. Да мало ли какие ссоры могут возникнуть на дороге.

– Нет, исключено. Таксист мужик покладистый, законопослушный, водитель со стажем. А вот у вас, Игорь Степанович, поразительная способность притягивать к себе несчастья.

Я непонимающе уставился на следователя:

– Простите?..

Он, усмехаясь, пояснил:

– Вы какой-то роковой мужчина, Игорь Степанович. То в аварию попадаете, то за три дня пребывания в палате в ней два человека умирают.

– Три, – механически ответил я.

Теперь следователь посмотрел на меня непонимающе:

– Что, простите?

– Трое, говорю, умерли. Шутов, Сухарев и за несколько часов до моего перевода в эту палату, вот на этом самом месте, – я постучал ладонью по своей кровати, – умер еще один.

– Тем более, – хмыкнул Кристальный. – Но меня интересует только смерть Леонида Шутова и Георгия Сухарева. Что можете сказать по этому поводу? Ведь они умерли на ваших глазах.

– Не совсем так. Шутов действительно умер на моих глазах, а Сухарева я обнаружил через полчаса после его смерти.

– Откуда такая точность во времени? – удивился следователь.

– Врач Фролов так сказал, когда осматривал труп.

– Понятно, – с благосклонным видом кивнул Кристальный. – Расскажите, что произошло с Сухаревым и с Шутовым.

Вспоминать особо было нечего, тем более произошедшее было свежо в моей памяти, и я, не раздумывая, стал говорить:

– Шутов лежал вон на той койке. – Я кивнул в сторону кровати, которую сейчас занимал Дмитрий Миклухо. – Неожиданно ему стало плохо, он захрипел, схватился рукой за горло, а через несколько минут умер. Ни прибежавшая по моему зову медсестра, ни присоединившийся к ней позже врач не сумели вернуть Леонида к жизни. Это было в воскресенье, а вчера, в понедельник, во второй половине дня, когда я вернулся с одной из процедур, то обнаружил уже на той кровати, на которой вы сидите, мертвого Георгия Сухарева. В руке у него была электробритва, включенная в розетку. Вот, собственно говоря, и все, – закончил я свой краткий рассказ.

Кристальный, выражая сожаление по поводу случившегося, состроил траурную мину и покивал:

– Да, нелепая какая-то смерть и у одного, и у другого. А как вы думаете, отчего умер Сухарев?

– Я, конечно, не эксперт, – проговорил я тоном скромного человека, – но на первый взгляд все говорит о том, что Георгий брился и его ударило током. Он лежал, опираясь на радиатор центральной отопительной системы, возможно, в электробритве где-то пробивал ток, а батарея ноль – земля. Вот и шарахнуло Сухарева током.

– Это на первый взгляд, а на второй? – хитро сощурился следователь.

Я сделал неопределенный жест рукой и тоже неопределенно ответил:

– Две смерти подряд как-то подозрительно.

– Согласен, – признался Кристальный. – Но да ладно, как говорится, вскрытие покажет. – Он обратил свое лицо к Миклухе: – А вы что скажете, Дмитрий Николаевич, по поводу смерти Сухарева? Насколько я знаю, о смерти Шутова вам ничего не известно, вы в это время лежали в другой палате. Ничего подозрительного не заметили? Вы ведь, когда умер Сухарев, находились в этом боксе?

– Э-э-э, да, – в знак согласия склонил голову Миклухо. Он тоже сидел, но на своей кровати, держась обеими руками за ее край, будто курица на насесте. – Но я это… ал-сп.

– Извините? – с вежливой улыбкой произнес следователь.

– Ну, это… – Дмитрий беспомощно глянул на меня, и я пришел к нему на помощь:

– Спал он.

– Вот-вот, – поспешно произнес Миклухо. – Цом-ли к ке-стен. – Дмитрий вновь посмотрел на меня искательно.

– Лицом к стенке он спал, – перевел я.

– Как-то странно вы говорите, – недоуменно произнес следователь.

– У него афазия, – пояснил я. – Из-за инсульта он слоги путает.

Кристальный посмотрел на Миклуху взглядом археолога, увидевшего неизвестное ему ранее древнее ископаемое.

– Господи, чего только на свете не бывает, – пробормотал он. – Значит, вы спали и ничего не слышали? – на всякий случай уточнил он.

Миклухо, стесняясь выдать очередную абракадабру, промолчал, лишь в ответ отрицательно покачал головой.

– Что ж, – вздохнул Михаил Александрович, – к сожалению, немногое я у вас узнал. Давайте теперь составим протокол допроса.

Он взялся за ручку и стал излагать на бумаге все то, о чем мы говорили. Сорок минут спустя после того, как мы с Миклухой подписали документы, следователь Кристальный ушел, оставив мне на всякий случай свою визитную карточку, – мало ли что, вдруг вспомню какие-либо интересные подробности.

Откосить от ЛФК мне все-таки в этот день не удалось. Пришел высокий стройный врач в коротком халате Вячеслав Васильевич и потребовал, чтобы я отправился в спортзал, потому что меня ждет группа. Деваться было некуда, и я потащился вслед за врачом. Группа, как я и предполагал, состояла из престарелых инсультников, у которых слабо работала либо правая, либо левая половина тела. Таких набралось шесть человек, я – седьмой. Упражнения выполняли, сидя на стульях. Разминали кисти рук, локтевые, плечевые суставы, а также голеностопные, коленные и паховые. Затем доктор раздал нам гимнастические палки, и мы выполняли всевозможные упражнения с ними, нацеленные главным образом на то, чтобы развить хватательные движения. Для меня подобные упражнения были детскими, я бы запросто мог сделать стойку на одной руке, однако я, не желая выделяться – не в моих это правилах, – помалкивал, но дал себе слово завтра даже под угрозой выписки из больницы без больничного листа больше на ЛФК не ходить.

После групповых занятий лечебной физкультурой доктор перешел к индивидуальным, а именно, распустив нас, отправился по палатам к лежачим больным. Начал с нашей палаты, поскольку она была самой дальней. Исмаила Рахимова ему снова не удалось поднять, парня парализовало наглухо, а вот у Петра Горелова в двигательных функциях организма был явный прогресс. Ноги у Петра не дрожали, он что-то мычал, шел более уверенно, но все равно опирался на руку врача, и о том, чтобы ходить самостоятельно, пока еще не было и речи. Часов в пять вечера ко мне пришла компания тренеров из детско-юношеской спортивной школы. Причем в том же составе, в каком мы отмечали день рождения Лехи Пирогова в ресторане «Рубин». Кроме самого Лехи, прибыли Владислав Зотов, Сашка Сафронкин, Садыков Руслан и Андрюха Шитиков. Принесли гостинцы, которые я с благодарностью принял, а затем все вместе мы прошли в уже описанное мною ответвление коридора, где стояли диваны, висели полки с книгами и где мы с Настей, моей девушкой, пару дней назад беседовали.

– Ну, расскажи, братан, что там произошло-то после моей днюхи? – пробасил Леха, опускаясь на диван вместе с Сафронкиным и Садыковым.

Я с Владиславом Зотовым и Андрюхой Шитиковым сел напротив.

– Да попался козел какой-то, подрезал нас, ударились в столб, держащий рекламный щит, ну и как результат – больничная койка.

– Говорят, с головой у тебя не все в порядке? – хихикнул Сафронкин, щеря рот с большой щелью между передними верхними зубами.

– Есть немного, – согласился я без тени юмора. Мне по-прежнему не хотелось шутить на тему головы, насмотрелся я здесь на инсультников, так что не до приколов. – Но дело на поправку пошло, скоро буду в норме… Как там Колесников поживает?

Иван Сергеевич Колесников, завуч детско-юношеской спортивной школы, наш непосредственный начальник. Строгий, но справедливый дядька-пенсионер.

Садыков Руслан шмыгнул своим большим носом и заявил:

– Ворчит, как всегда. Недоволен, конечно, тем, что ты на больничном.

Я развел руками.

– Ну, что же поделаешь, я же не специально.

– Да это понятно, – махнул рукой Руслан.

– Главное, выздоравливай давай, – пожелал Андрей Шитиков.

– Кто подменяет меня на тренировках? – Я оглядел присутствующих тренеров: наверняка кто-то из них вместо меня вел мои часы.

– Я, – признался сидевший рядом со мною Владислав Зотов.

– Спасибо, Влад, – проговорил я с чувством. – Не забуду. Как выпишусь, проставлюсь.

Леха нацелил на меня указательный палец.

– Ловим на слове! – сказал он со смешком.

– Да не проблема, – отмахнулся я, – только бы поскорее отсюда выписаться.

– Ты это, – Шитиков по-дружески похлопал меня по коленке, – Игорек, если надо помочь найти того мужика, что подрезал вас, говори. Мы, чем можем, поможем.

– Да, само собой, – пробасил Леха. – Можешь рассчитывать на нас.

– Спасибо, ребята! – Я с благодарностью улыбнулся. Действительно, мужики, да еще тренеры спортивной школы, реальная сила, но…

– К сожалению, найти обидчика нереально. Пусть менты ищут и сами разбираются с ними. Но мы так, на всякий случай предлагаем, – сказал Сашка Сафронкин. – Друзья все же.

– Хорошо, буду иметь в виду.

Мы еще немного поболтали, пошутили, посмеялись, затем я проводил тренеров до лестничной площадки и распрощался с ними.

Когда вернулся в палату, обнаружил на месте отошедшего в мир иной Георгия Сухарева нового соседа Посылаева Александра Алексеевича, 45 лет. Его перевели из палаты напротив – той самой, в которой лежали прокурор, полицейский и вор в законе. Кто он был – первый, второй или третий, – пока неясно. Ладно, позже разберемся. Само собой, он не сам перешел, а его перевела врач, поскольку Посылаев почувствовал себя лучше, кровообращение востановилось после перенесенного им инсульта и он из разряда лежачих больных перешел в разряд ходячих. Полностью, само собой, он не восстановился, левая половина тела плохо ему повиновалась, но он мог потихонечку ходить и обслуживать себя сам. Он был среднего роста, крепкий, с округлым красным лицом, маленьким носом, узкими губами, мешками под глазами, небольшими залысинами. После того как мы втроем представились друг другу, я спросил у Посылаева:

– Когда ты в больницу попал и что с тобой приключилось?

Когда новый сосед по палате заговорил, по блатным интонациям и жаргону сразу же стало ясно, что он и есть вор в законе.

– Да мы на хазе с кентами сидели, я выпил чуток, а когда стал домой собираться, ноги подкосились и в бессознанку ушел. Спасибо, кореша эскулапов вызвали. Что было – не помню. Оклемался малость только вчера вечером. Вот сейчас сестричка пришла, помогла сюда с манатками перебраться. Тут нормалек у вас. – Посылаев огляделся по сторонам. – Жить можно. Да и вы в натуре в своем уме. А те двое, что со мной в палате, лежали как овощи. Тоска берет. – Посылаев махнул рукой, рукав его олимпийки задрался, и стали явственно видны на предплечье да и на кистях (я только сейчас на это внимание обратил) наколки, тоже свидетельствующие о том, что наш новый сосед принадлежит к воровскому миру.

– А вы за что сюда попали? – Посылаев, видимо, спутал палату с камерой и спросил не как попали, а за что.

Поправлять я вора не стал, пусть считает палату чем угодно, хоть камерой, хоть карцером, лишь бы свои воровские порядки здесь не заводил. Я рассказал, как оказался здесь, рассказал, и каким образом попал сюда Дмитрий Миклухо, поскольку говорить он стеснялся, ибо, когда стал рассказывать, путая слоги, Посылаев над ним стал ржать, и он замкнулся в себе.

Вечером после ужина я решил сходить принять душ. Взяв мыло и полотенце, вышел из палаты и обомлел: в «предбаннике», прислонившись спиною к двери в санузел и раскинув в стороны руки и прижав их к стене, стоял Петр Горелов. Его поза напоминала позу человека, стоящего на карнизе скалы и собиравшего сигануть вниз. Он был в памперсе, волосы на голове торчали в разные стороны, глаза стеклянные. Весь его облик вновь напомнил мне облик беса, выскочившего из преисподней. Я не верю в чертей, чертовщину, не боюсь безумцев, потому что человек физически сильный, справлюсь с любым из них, но сейчас, глядя на Петра Горелова, почему-то испытал мистический ужас. Он стоял не шелохнувшись, каменным изваянием, и, похоже, не видел меня. О чем он думал в этот момент, я понятия не имел, да и вызнавать, в общем-то, не собирался. Бочком, не глядя на Петра, я проскользнул мимо него с опаской, как попытался бы прошмыгнуть мимо встретившегося на моем пути медведя.

Медсестры на посту за ресепшен не было, я прошел по коридору в закуток, где располагалась комната медсестер, и, предварительно стукнув в дверь, открыл ее. Дежурная медсестра, невысокая, полная, но верткая особа с высокой прической и добродушным лицом, находилась в комнате. Она в компании с нянечкой, худосочной женщиной с простецким лицом, пила чай.

– У вас там парализованный ходит, – сказал я возбужденно медсестре.

Это для меня, конечно, здесь проказы инсультников в диковинку, а для медсестры, возможно, всю жизнь работавшей в этом отделении, – обычное дело. Потому отреагировала она довольно-таки спокойно.

– Парализованные, молодой человек, ходить не могут, – проговорила она назидательно, отхлебнув из чашки чаю.

Я переступил с ноги на ногу.

– Ну-у, к нему доктор по ЛФК ходит, учит ходить. Вот он и поднялся.

– Раз ходит, значит, на поправку пошел. – Медсестра откусила от бутерброда и снова сделала глоток чаю.

– Вы как-то индифферентно относитесь к происходящему, – возмутился я. – Он же беспомощный, стоит возле двери в туалет, того и гляди упадет, разобьет себе голову, к его инсульту еще травма головы прибавится. Вам это нужно?

– Из какой палаты? – со стуком ставя чашку на стол, изволила наконец-то спросить медсестра.

– Из 1229, Петр Горелов.

– Это тот худой, давно не бритый мужик, что кричит по ночам и матерится?

– Он самый. Доктор по ЛФК Вячеслав Васильевич говорит, что у таких больных под вечер мозговая активность усиливается.

– Вот черту лысому не лежится! Пойдем, Таня, уложим этого Горелого в постель, – сказала она, обращаясь к нянечке, – пока он действительно не убился, а чай позже допьем.

Женщины поднялись и, прихватив рулон мягких одноразовых полотенец, довольно быстро вышли за дверь. Я пропустил их вперед и двинулся следом. Я бы, конечно, и сам мог попытаться уложить Петра в постель, но, поскольку он человек неадекватный, не стал брать на себя такую ответственность, мало ли что мужик учудит, в самом деле упадет и раскроит себе череп, отвечай потом за него. И получится, что я вместо того, чтобы помочь ему, усугублю дело. А медсестра и нянечка профессионалы, вот пусть сами с ним и справляются. Они знают, как именно.

И действительно, медсестра и нянечка оказались профессионалами. Когда они подошли к больному и попытались с двух сторон взять его под руки, он заартачился, стал вырываться и выкрикивать ругательства, тогда медсестра, держа под мышкой рулон с одноразовыми полотенцами, стала гладить Горелова по руке и приговаривать:

– Ну что ты, Петенька-Петушок? Успокойся. Чего же ты здесь стоишь, бедненький, один-одинешенек? Пойдем, я тебя в кроватку уложу, – говорила она с ним как с маленьким ребенком. – Ляжешь, я тебе интересную историю расскажу.

Она завела вместе с нянечкой мужчину в его бокс, где уговорами, а где мягко, но властно применяя силу, уложила на его кровать, а потом довольно ловко привязала его руки к боковым поднимающимся спинкам, а нижние конечности к изножью кровати.

– Ну вот, Петя, молодец. Давай отдыхай, а мы с Татьяной пойдем.

Я стоял в «предбаннике», наблюдая за происходящим в палате, и меня волновала только одна мысль: «Не дай бог такое когда-нибудь приключится со мной. Все, что угодно, лишь бы самому доходить до туалета, держать ложку и чашку с чаем».

– Вы приглядывайте за ними, если что – дайте знать, мы придем, – проходя мимо меня, сказала медсестра.

– Само собой, сообщу, – пообещал я.

Вышедшая следом из бокса нянечка выключила в нем свет, и медицинские работники вновь ушли в комнату медсестры допивать чай. Я же отправился восвояси.

Примерно через час в коридоре раздались шаркающие шаги и в «предбанник» кто-то вошел. В нем было темно, но с моего места мне было видно, как чья-то тень прошмыргала тапочками в соседний бокс и включила там свет. Я вскочил со своей кровати, вышел в «предбанник» и заглянул в комнату к Петру Горелову и Исмаилу Рахимову. Заглянул я в тот самый момент, когда Виктор – мужчина с пышной седоватой бородой и усами, пройдя между двумя кроватями вышеназванных мною больных, остановился в проходе у тумбочки так, будто у него закончился завод. Дьявол, здесь действительно с ними со всеми сам чокнешься. Я подошел к Виктору, взял его за руку и потянул.

– Виктор, Виктор, тебе не сюда, идем, я провожу тебя в твою палату.

Повинуясь, мужчина развернулся на сто восемьдесят градусов и, увлекаемый мною, вышел из прохода. Проводив Виктора до палаты, я вернулся в бокс наших соседей. Горелов лежал со злым выражением лица, напрягая руки и ноги, пытаясь порвать опутывающие его одноразовые полотенца. Увидев меня, он довольно внятно произнес:

– Р-развяжи, гад!

Разумеется, на оскорбление я не обратил внимания, но и развязывать его не собирался. Пусть связанный спит до утра, целее будет.

Я взглянул на Исмаила. Приплюснутое лицо его выражало муку, в глазах отражалась мольба.

– Помочь чем-нибудь? – спросил я его.

Чуть слышно сквозь зубы он проговорил:

– Вода.

– Понятно, сейчас все будет.

Я сходил в коридор к кулеру, налил в одноразовый пластмассовый стаканчик воды, принес парню. Покрутив у изножья кровати рычаг, приподнял верхнюю часть тела Исмаила повыше, затем приподнял подушку с его головой и дал ему воды. Рахимов с трудом, половину разлив, выпил содержимое стаканчика. Я снова опустил кровать, выключил в комнате свет и вышел из бокса.

Глава 7

Шизик

Утром я встал раньше Александра Посылаева и Дмитрия Миклухи и, прихватив туалетные принадлежности, отправился в санузел умываться и бриться. По дороге заглянул к соседям. Петр Горелов и Исмаил Рахимов лежали в тех же позах, в каких я оставил их вчера вечером. Оно и неудивительно – Исмаил был парализованный, он не мог встать с постели и без чьей-либо помощи не мог повернуться, а Горелов хоть и очухался немного, повернуться на бок тоже не мог, поскольку был привязан к кровати за руки и за ноги. Он лежал с закрытыми глазами, укрытый одеялом, задрав подбородок. У Исмаила были открыты глаза, взгляд осмысленный, устремлен на меня. Я махнул ему рукой и собирался было идти, но тут глаза на плоском лице парня шевельнулись в сторону Горелова. Я подумал, что это было непроизвольным движением, развернулся и шагнул было в коридор, но тут Исмаил замычал. Я снова обернулся. Парень моргал, привлекая к себе внимание, и на сей раз уже явственно указывал на Горелова и даже чуть повернул голову в его сторону. Что-то здесь было, видимо, не так.

Я положил туалетные принадлежности на стул у двери, приблизился к кровати Петра и уставился на него, пытаясь понять, в чем дело. Черт возьми, он, кажется, не дышал. Я откинул одеяло. Мужчина лежал в памперсе, неестественно вытянувшись, не шевелясь и не дыша. Я приложил два пальца к сонной артерии Горелова, но пульс можно было и не щупать, потому что тело Петра уже окоченело. Он был мертвый, причем уже несколько часов.

Господи, да что же это творится в отделении неврологии 1020-й городской клинической больницы! Здесь люди мрут как мухи. Я вновь накрыл тело Петра одеялом и выскочил из палаты. В фойе за ресепшен сидела худенькая губастенькая синеокая медсестра Люба, которая после вчерашнего дежурства, переночевав дома, в обычном режиме вышла к восьми часам на работу. Она почувствовала мое приближение, оторвалась от своего занятия и взглянула на меня. Мой траурный вид говорил сам за себя.

– Что случилось, Гладышев? – спросила она подозрительно.

– У нас опять труп, Люба.

Глаза молодой женщины округлились.

– Кто? – произнесла она упавшим голосом.

– Петр Горелов, – лаконично ответил я.

Молодая женщина быстро поднялась со своего места и, выйдя из-за стойки, быстрым шагом отправилась в палату. Я пошел за нею. Люба стремительно вошла в бокс к Горелову и Рахимову и, приблизившись к кровати Петра, откинула одеяло. Проверять, есть ли пульс у Горелова, она не стала, потому что, едва дотронувшись до него, поняла, что тот мертв, ибо труп, как я уже говорил, успел окоченеть.

– Гладышев, – проговорила она, зло взглянув на меня, – ты как черный вестник. Я когда тебя вижу, каждый раз боюсь, что ты скажешь, что у нас новый труп. Но почему именно ты всегда находишь умерших?

Само собой, я был ни в чем не виноват, и Люба понимала это, но ей нужно было выместить на ком-то свою досаду, поскольку три трупа, учитывая, что за день до того, как меня положили, в палате на моем месте в кровати умер еще один человек, то четыре, за три дня для любой больницы, не говоря уже для одного отделения, многовато. Но я обиделся – чего она на меня наезжает, можно подумать, будто я их убиваю.

– Да потому что я самый сердобольный из всех в вашем отделении. Вчера Горелов этот вставать начал, шатался здесь по палате, я позвал дежурную медсестру и нянечку. Они уложили его в кровать и связали и ни разу за ночь не подошли, а могли бы, между прочим, поинтересоваться, как себя чувствует больной. Ладно, разбирайтесь тут сами, – сказал я, выплескивая обиду, взял со стула туалетные принадлежности, оставленные мною, и отправился умываться. Кажется, к смертям в неврологическом отделении 1020-й городской клинической больницы я начинаю привыкать.

Труп Горелова пролежал в соседнем боксе почти до обеда. Потом за ним приехали два санитара, переложили тело похожего на черта человека на каталку и увезли, а вскоре в наш бокс вошла медсестра Люба. На передвижном столике на колесиках она привезла препараты для капельницы. С тех пор как умер Леонид Шутов и возникло подозрение у нее и у врача Фролова, что в лекарства был подмешал яд, медсестра не оставляла столик на колесиках в коридоре, он все время был у нее на виду. Она приволокла штативы, поставила капельницу сначала Миклухе, затем Посылаеву, взглянула на меня вопросительно, я отрицательно покачал головой. Мы поняли друг друга без слов.

– Идемте, Гладышев, за мной, – сказала она, развернулась и вышла из палаты.

Я двинулся за нею.

В коридоре молодая женщина остановилась и перешла на полушепот.

– Гладышев. – Она недовольно поджала губы. – Вы и так у меня на особом положении. Я всегда контролирую препараты, которые вам делаю, очень тщательно. Так что ничего не бойтесь.

Я растянул рот до ушей и показал женщине зубы.

– И все-таки я бы хотел, чтобы вы мне готовили препараты отдельно от других препаратов, предназначенных для пациентов.

– Но я так и делаю, – проговорила она нетерпеливо.

Я растянул рот еще шире.

– Если вы не хотите, чтобы о вашем разговоре с Фроловым узнала вся больница, то вы приготовите препарат еще раз.

Худенькая синеокая медсестра вновь выразила свое недовольство, на сей раз тряхнув головой так, что кончики ее длинных, до плеч, каштановых волос разлетелись в разные стороны.

– Хорошо, Гладышев, – сказала она сквозь зубы. – Я пойду и снова приготовлю вам препарат.

Я в упор посмотрел на медсестру.

– В моем присутствии, Люба.

Она фыркнула:

– Какой же вы трус, однако, Гладышев! Ваши опасения напрасны. Они, они… – Она запнулась, подбирая подходящее слово, и выпалила: – Просто смехотворны.

Я не удержался от усмешки.

– Пусть я буду выглядеть в ваших глазах трусом, а мои требования напрасны и вызывают у вас смех, зато я буду уверенным, что в вашей больнице меня не отравит какой-нибудь придурок, у которого с головой не все в порядке.

– Хорошо, пойдемте, – неожиданно спокойно сказала губастенькая медсестра, развернулась и отправилась в процедурную. На некотором отдалении я пошел за нею. Уже в знакомом мне кабинете, где стояли стеклянные шкафы со всевозможными препаратами и системами капельниц, Люба открыла дверцу шкафа и взялась было за бутылку с физраствором, но я остановил ее…

– Нет, не эту. Следующую, пожалуйста.

Молодая женщина поняла, что я перестраховываюсь, сам выбираю бутылку с препаратом, усмехнулась и взяла ту бутылку, что я указал. Затем перенесла руку на следующую полку, где стояли ампулы с мексидолом. Насмешливо-презрительно спросила:

– Какую взять бутылку?

Я, ничуть не смутившись, сказал:

– Третью справа. – Пусть презирает, пусть смеется, хоть обхохочется, плевать – жить хочу.

Мне было немножко стыдно перед остальными пациентами отделения, потому что я был на особом положении и сам контролировал приготавливаемые мне препараты, в то время как они были беспомощные перед лицом убийцы, ежели таковой имелся в отделении и мог подсыпать им в лекарство яд. Но что поделаешь, своя рубашка ближе к телу. Тем более когда речь идет о жизни и смерти – тут каждый за себя.

Между тем Люба приготовила мне препарат и, прихватив опять-таки указанную мной систему для постановки капельницы, отправилась вместе со мной в нашу палату. Теперь я уже со спокойной душой лег в кровать и предоставил в полное ее распоряжение вену на правой руке.

– Куда это она тебя водила? – хрипло спросил Посылаев, когда Люба, поставив мне капельницу, вышла из палаты.

Уж очень любопытен этот вор в законе.

– Исповедоваться по поводу состояния моего здоровья, – проговорил я неопределенно и витиевато.

Лежавший под капельницей Посылаев скосил в мою сторону глаза. Ответ его явно не удовлетворил, но переспрашивать не стал, понял, что говорить на эту тему я не желаю. После того как медсестра убрала капельницы и унесла штативы под них, Посылаев, лежавший на кровати, вдруг повелительно сказал Миклухе:

– Димка, принеси-ка мне водички попить.

Дмитрий, по своему характеру, по-видимому, не конфликтный, спокойный, покладистый человек, которого присутствие бывшего зэка угнетало и подавляло, ни слова не говоря, встал и покорно отправился в коридор к кулеру.

– Да ты побольше возьми, не в стаканчик пластиковый, а в кружку. Можешь в свою набрать, я не брезгливый.

И вновь Миклухо молча вернулся к своей кровати, взял с тумбочки кружку, которую принесла ему жена, и пошел прочь из палаты.

Конечно, это было хамство со стороны Посылаева – так помыкать соседом по палате. Я понимаю, если бы он был лежачим, но Александр худо-бедно мог сам, несмотря на то что его левая половина тела все еще плохо ему повиновалась, обслуживать себя. Ну или в крайнем случае попросить Дмитрия принести воды, но так обращаться, будто он слуга или лакей… По-видимому, Посылаев и в палате желал установить зэковские законы, хотел вести себя как пахан, командующий шестерками.

Я смолчал, но презрительно посмотрел на вора в законе. Он понял значение этого взгляда, спокойно выдержал его и, хмыкнув, сказал:

– Ничего, пусть прогуляется, после инсульта ему просто необходимо двигаться.

– Тебе бы тоже не мешало прогуляться, – жестко сказал я. Помыкать собою я даже вору в законе не дам.

Посылаев, нагло глядя на меня, подмигнул:

– Придет время, Игорек, и я бегать буду.

Вот странное дело, когда друзья, знакомые или девушки называют меня уменьшительно-ласкательным именем Игорек, хоть я давно уже не мальчик, я отношусь спокойно. Ну, проявляют так ко мне ласковое добросердечное, иной раз ироничное отношение, и бог с ними. Но когда Игорьком меня назвал зэк, мне это показалось фамильярностью, и я довольно грубо ответил:

– Меня Игорем зовут.

– Как скажешь, – развел Посылаев руками.

Пришел Миклухо, поставил кружку, наполненную водой, на тумбочку рядом с Посылаевым.

– Бо-си-спа! – хохотнул тот, передразнивая Дмитрия, как известно, страдающего афазией.

– Пожалуйста, – не переставляя слоги, четко и правильно выговорил Миклухо. Затем отправился на свою кровать и лег.

– Черт возьми, стремно все же валяться целый день на шконке. Надоело мне в больничке торчать, поскорее бы на волю. – Дрыгнув в воздухе ногами, Посылаев сел на кровати, взял кружку, отпил из нее воды и вновь поставил на тумбочку. Затем снова, на сей раз хаотично взмахнув руками, лег на кровать. Вообще-то надо сказать, движения у вора в законе были какие-то странные, он как-то непроизвольно дергал то руками, то ногами, резко ложился и резко вставал, а когда лежал на кровати, то поворачивался с боку на бок не через спину, а через живот. У меня, честно говоря, подобное вызывало недоумение, но я не заговаривал с бывшим зэком на эту тему, не вызывал он у меня чувства сострадания, желания ему помочь.

Но помочь все-таки пришлось, потому что с вором в законе стало твориться что-то неладное. Очевидно, у него начались сильные головные боли, а внешне это проявлялось в том, что он стал вести себя беспокойно, то вставать, то ложиться, то кидаться на постель, а то вообще становился на колени на пол, а головой утыкался в постель.

– С тобою что-то случилось, Александр? – не выдержав его метаний, спросил я.

– Давление, видимо, долбит, – проговорил он глухо, уткнувшись в ладони.

– Чем тебе помочь?

– А чем ты мне можешь помочь? – фыркнул он. – Свою голову, что ли, приставишь вместо моей?

– Ну, может быть, врача позвать?

– Толку от них нет, – проговорил он, встал с коленей, лег на кровать и отвернулся к стене.

Но он и минуты не мог пролежать спокойно. Вот тут-то мне и пришлось проявить к своему соседу сострадание, вдруг у него что-нибудь серьезное и у нас в палате еще один труп образуется. Я встал со своей постели, вышел в коридор и двинулся к ординаторской. Постучав в дверь, приоткрыл ее. Доктор Фролов находился на месте.

– Там что-то с Посылаевым неладное творится, Андрей Михайлович, – проговорил я.

Элегантный мужчина с острым носом, тонкими губами и в темных оптических очках всполошился.

– Что там такое, Гладышев? – проговорил он укоризненно, словно я был виноват в проблемах Посылаева.

Я сделал в воздухе неопределенный жест.

– Понятия не имею. Пойдите, спросите у него сами.

Он поднялся. Поднялась и сидевшая в ординаторской заведующая Валентина Петровна Аверина – невысокая дама с детским личиком и детскими очками доктора Пилюлькина на маленьком остреньком носу.

– Идемте вместе, Андрей Михайлович, – сказала она моему лечащему врачу. – За этой палатой глаз да глаз нужен.

Они вышли из ординаторской, и мы втроем отправились в наш бокс.

Посылаев лежал на спине, вытянувшись во весь рост. Его круглое красное лицо с мешками под глазами выражало страдание.

– Что с вами, Александр Алексеевич?

Аверина остановилась у кровати и взялась рукой за ее спинку.

– Хреново мне, женщина, – закрыв ладонями лицо, сказал Посылаев. – Кажется, голова вот-вот лопнет, и постоянная сухость во рту, пить хочется.

– Сахарного диабета у вас нет? – поинтересовалась заведующая отделением.

Не отрывая ладони от лица, Посылаев покачал головой:

– Нет.

– Андрей Михайлович, – обратилась Аверина к Фролову. – Пригласите, пожалуйста, медсестру. Пускай глюкометр прихватит. Возможно, у пациента сахарный диабет. А я пока давайте-ка у вас давление измерю, – сказала она, когда врач вышел из палаты, и стала раскладывать тонометр, который прихватила с собой из ординаторской. – Давайте вашу руку.

Оторвав руки от лица, Посылаев протянул левую руку врачу, и она надела на нее манжету. Измерив давление, сказала:

– Немного выше нормы, но, в общем-то, пойдет. Вы говорили, страдаете гипертонией?

– Да.

Вернулся Фролов вместе с Любой. Она принесла глюкометр, с помощью которого измерила уровень сахара в крови. Он оказался в норме.

– Вы знаете, у него все движения какие-то странные, – встрял я в разговор эскулапов и пациента. – Он все время дергается, взмахивает то руками, то ногами.

Покосившись на меня, Фролов сложил на груди руки и спросил Посылаева:

– Раньше подобные симптомы у вас были?

– Были, – признался тот. – У меня депресняк пару лет назад случился. Так тоскливо было, чуть кони не двинул. Я в ПНД[2] на учете состою.

– Вот как? – спросила Аверина, и детские очки на ее детском личике от удивления подпрыгнули.

– Что вам колют? – спросил Фролов так, словно подозревал вора в чем-то нехорошем.

– Галоперидол[3], – смущенно проговорил вор в законе и украдкой кинул в мою сторону взгляд, видимо, стеснялся того, что состоит на учете в психушке. – Мне его один раз в месяц делают.

– Когда последний раз кололи? – быстро спросила заведующая отделением.

– Уже больше месяца прошло, – пробубнил Посылаев и отвел в сторону взгляд.

– Галлюцинаций нет?

– Нет, – буркнул вор в законе.

– Алкоголизмом страдаете? Белая горячка была? – продолжала пытать заведующая отделением.

– Бухал в свое время, – признался вор в законе, не поднимая глаз, – так, что крышняк сносило. И белочка приходила. Вспоминать об этом не хочется, но сейчас я в завязке наглухо.

– Последствия алкоголизма. А сейчас у вас действие галоперидола прошло, и у вас, по-видимому, начинается приступ шизофрении, – поставила диагноз Аверина. – Галоперидола у меня под рукою нет, но Люба сейчас даст вам таблетку феназепама и еще сделает инъекцию. Подержим вас на этих препаратах до выписки, а когда выпишетесь, сразу же отправитесь в ПНД. Там вам проведут обследование уже по другой линии и назначат лечение.

«Вот это да! – хмыкнул я про себя. – Сосед-то, оказывается, шизик! Держаться от него надо подальше. Кто его знает, что при приступе шизофрении ему привидется. Пырнет еще ножом, и поминай как звали Игорька».

Консилиум возле кровати Посылаева закончился, завотделением, лечащий врач и Люба вышли из палаты, а потом Люба вернулась, дала вору в законе таблетку феназепама и сделала укол. Посылаев успокоился, дергаться прекратил и, кажется, закемарил.

Глава 8

Ночное происшествие

Как обычно, вечерком, примерно часиков в девять, я решил пойти принять душ. Прихватив полотенце, вышел в «предбанник» и взялся было за ручку двери в санузел, но не открыл. За дверью слышался шум воды, кто-то мылся. Странно – Александр Посылаев и Дмитрий Миклухо на своих местах. Я оглянулся на дверь в соседний бокс. Исмаил тоже лежал на своей кровати, на место умершего Петра Горелова еще никого не успели подселить. «Интересно, кто же моется в санузле нашей палаты?» – подумал я изумленно. Ладно, подождем. Я отпустил ручку двери, вышел из «предбанника» в коридор, решив прогуляться. Гиподинамия давала о себе знать, последние несколько дней я провел почти без движений, лежа на кровати, в связи с чем мышцы деревенели, кровь застаивалась, мне необходимо было размяться. Я отправился по коридору в противоположную сторону – в женское отделение. Дошел до реанимационного зала, того самого, где провел самые тяжелые сутки в своей жизни. От нахлынувших воспоминаний на душе стало тоскливо, я непроизвольно передернул плечами, а затем тряхнул головой уже намеренно, как трясут, когда хотят избавиться от наваждения.

Развернувшись, двинулся в обратную сторону. Шел, рассматривая наглядную агитацию о вреде курения, о мерах по предупреждению инсульта, рекламные щиты, на которых реабилитационные центры для перенесших инсульт предлагали свою помощь. Коридор был пустынным, да и вообще стояла тишина, как будто все отделение вымерло, что неудивительно, здесь лежали большей частью парализованные или в стадии выздоровления инсультники, которые большую часть времени проводят в палатах на кроватях. В повседневной жизни мы редко встречаемся с больными, перенесшими инсульт, потому и не замечаем этих людей, а если и замечаем, то уже с болезнью в стадии ремиссии. Сюда же и именно в неврологическое отделение больницы стекаются пораженные этим недугом люди если не со всей Москвы, то с какой-то ее части, и потому кажется, они здесь сплошь и рядом и что инсультников в мире великое множество. Да, печально. Действительно, поскорее бы вырваться отсюда, как говорит Александр Посылаев, на волю!

Я вошел в отведенное для посещения родственников больных ответвление коридора, где стояли диваны и висели книжные полки с книгами, взял пару книг, полистал, поставил на место. Поднялся по двум ступенькам к технической двери, ведущей на крышу вестибюля, расположенного на первом этаже и между двумя крыльями здания. Сквозь стекло двери и рядом с нею расположенное окно были видны два окна ординаторской, чуть дальше – бордюр, ограждающий крышу, за ним кроны деревьев, еще дальше огни домов города. Я постоял несколько минут, потом взглянул на часы. Прошло минут пятнадцать с тех пор, как я начал совершать свой вечерний моцион. Я посчитал, что этого времени достаточно для того, чтобы человек, находившийся в санузле нашей палаты, принял душ, и двинулся в обратном направлении.

Дежурной медсестры на посту не было – видимо, она, как и прошлой ночью, гоняет чаи с нянечкой. Я вошел в «предбанник» нашей палаты и шагнул к двери к санузлу в полной уверенности, что он пуст, но каково же было мое удивление, когда я услышал шум продолжавшей литься в санузле воды. «Что там, слона, что ли, купают? – возмутился я. – Или, может быть, в душе за то время, пока я гулял, сменился человек, или, может быть, кто-то просто забыл закрыть воду? Проверим».

Я потянул за ручку двери, и она открылась – в неврологическом отделении полно больных людей, которые, закрывшись в санузле, запросто могут потерять сознание, поэтому нигде на дверях шпингалетов не было. В санузле горел свет, за шторкой, закрывающей душевое отделение, лилась вода.

– Есть здесь кто-нибудь? – спросил я негромко.

Ответом мне была тишина.

– Э-э, эй! – снова позвал я. – С вами все в порядке?

И снова мне никто не ответил. Но, несомненно, в душе кто-то был, потому что на сушилке, расположенной рядом с унитазом, весели треники и футболка. Сунув полотенце с мыльницей под мышку, я вошел в санузел, прикрыл за собою дверь. Шагнув к душу, отодвинул шторку, заглянул за нее и обомлел. В душе находился Виктор. Абсолютно голый, он сидел, скрючившись, в квадратном поддоне, прислонившись спиною к отделанной кафелем стене и свесив голову набок. По всей видимости, затылок у него был разбит, потому что кафель за его головою был испачкан густой вязкой кровью, которая стекала по стене в поддон, а затем смывалась хлещущей из душа на ноги Виктора водой. Скрюченная поза, открытые глаза, безвольно отвисшая челюсть, а главное, наличие крови – все говорило о том, что Виктор мертв. Однако я на всякий случай сильнее открыл штору, наклонился и пощупал на шее Виктора пульс. Он отсутствовал.

Первым моим порывом было отправиться к медсестре и сообщить о смерти Виктора, и я уж было разогнулся, чтобы выйти, но передумал. Уж очень подозрительным будет выглядеть, что все трупы нахожу именно я. Обвинят еще в том, что я помогаю больным отправиться в мир иной, и припаяют срок. Нет, раз уж Виктору нельзя ничем помочь, пусть его найдет кто-нибудь другой.

Я закрыл шторку, вышел из санузла и осторожно прикрыл за собою дверь. Затем вошел в свой бокс. Миклухо и Посылаев лежали на своих кроватях.

– Ну, что? – спросил меня Дмитрий. – Ся-мыл-по?

– Помылся, – соврал я.

– С легким паром! – пожелал мне Александр Посылаев.

– Спасибо, – буркнул я, разделся и лег в кровать.

…Труп Протасова Виктора обнаружил примерно час спустя Дмитрий Миклухо. Он отправился в туалет, но, услышав, что шумит вода, так же, как и я, пошел погулять по коридору, потом вновь приблизился к туалету, но шум воды не прекращался, он снова вернулся в палату, полежал на кровати, а когда в очередной раз приблизился к двери и услышал шум воды, не выдержал и так же, как и я, вошел в санузел.

– А-а-а-а! – раздался оттуда его крик.

Я лежал лицом к стенке, притворившись спящим.

Миклуха выскочил из санузла, влетел в наш бокс и вскричал:

– Там! Там! Тор-вик вый-мерт!

– Что ты лопочешь? – возмутился Александр Посылаев.

– Тр-руп там! – довольно четко проговорил Дмитрий.

– В этой чертовой больнице как на кладбище, – проворчал Посылаев. – Одни мертвяки кругом. Когда это кончится!.. Игорь, Игорь! – позвал он меня.

Я повернулся и, сделав вид, будто только что проснулся, сонным голосом спросил:

– Ну, что там такое?

– Димка говорит, мертвяк там в душе.

– Кто? – спросил я и перевел взгляд на Миклуху.

Тот, тараща глаза, выговорил:

– Ви… Ви… Виктор!

Я махнул рукой.

– Вызывай медсестру!

Дмитрий сходил за дежурной медсестрой и нянечкой, они пришли, охали, ахали, потом вызвали дежурного врача, в общем, поднялась суматоха. Я ни во что не вмешивался, держался обособленно, собственно говоря, нас, больных, в санузел и не допускали и не обращались к нам.

Часа через три труп увезли, шумиха улеглась, стали укладываться спать и мы. Миклухо вырубил свет, каждый лег на свою кровать, Посылаев, накачанный феназепамом, тут же захрапел. Миклухо засопел, а я, отвернувшись к стене, принялся размышлять. Что же происходит в неврологическом отделении 1020-й городской клинической больницы города Москвы? Убийства, несчастные случаи, а иной раз пациенты умирают естественной смертью? На первый взгляд никого из известных мне четырех умерших в последнее время людей не убивали. Вполне может быть, Горелов скончался в своей кровати, скажем, от сердечной недостаточности или повторного инсульта, что можно отнести к естественной смерти. Мог умереть своей смертью по той же причине, что и Горелов, Леонид Шутов. Инфаркт, инсульт – от этой напасти никто не застрахован из здоровых-то людей, а уж из попавших сюда больных тем более. А вот Георгий Сухарев мог погибнуть в результате несчастного случая. Вполне возможно, он включил электробритву, опираясь на радиатор центрального отопления, замкнулась цепочка фаза-ноль, и он получил мощный разряд электрического тока, в результате которого отправился на тот свет. А что, запросто подобное могло произойти. Помню, как я сверлил перфоратором отверстия у себя дома в стене, держа инструмент в одной руке, а второй случайно схватился за стояк отопительной системы, как меня так долбануло током, что волосы на голове зашевелились и глаза чуть из орбит не выскочили. И Виктор Протасов мог умереть от несчастного случая. Как всегда, по ошибке зарулил «механический человек» не в свою палату, вошел в чужой санузел, влез под душ, а поскольку он вообще после инсульта заторможенный, неловко повернулся, упал, ударился затылком о стену и умер в результате черепно-мозговой травмы. Это с одной стороны, а если посмотреть с другой, то их могли убить. Скажем, Леониду Шутову запросто могли подмешать в препарат для капельницы какой-либо сильнодействующий яд, отчего он и умер на моих глазах. Могли убить и Георгия Сухарева, скажем, вколов ему опять-таки какой-нибудь яд. Связанного, беспомощного Петра Горелова убить было проще простого, достаточно было положить на его лицо подушку, подержать какое-то время, чтобы тот задохнулся. Ну, и Виктора Протасова могли убить, пока он мылся под душем. Дверь не запирается, кто-то мог проскользнуть в санузел, схватить Виктора за шею и со всего размаха приложить его головой о стену, выложенную кафелем. Так что во всех четырех случаях имеют место быть как убийства, так и несчастные случаи и естественная смерть больных. Вот если бы выявить между этими смертями какую-либо закономерность или, иными словами, мотив преступления, то тогда можно было бы говорить о том, что это убийства.

Но что же объединяет эти смерти или, вернее, умерших людей? Инсульт? Но здесь все отделение инсультников. И если это убийство и следовать логике преступника, то убить он должен в ближайшее время их всех. Но тогда получается, что убийца психопат и его поступки не подчиняются никакой логике. Нет, все же следует исходить из того, что если действует убийца, то у него есть какой-то мотив, и мне нужно попытаться его выяснить, а чтобы это выяснить, необходимо что-то предпринять.

Я полежал еще немного, прислушиваясь к звукам больницы. Было двенадцать часов, для неврологического отделения 1020-й городской клинической больницы глубокая ночь. В коридоре стояла мертвая тишина, из приемной реанимации, находившейся прямо под нами, раздавались крики, заунывно кричала какая-то женщина, просила помочь ей, видать, совсем худо больной. Мерно похрапывал Александр Посылаев, мирно сопел Дмитрий Миклухо, так что ничто не может помешать мне совершить задуманное. Я поднялся с кровати и вышел из палаты.

Тишина и покой, даже дежурной медсестры на посту не видно. Впрочем, ей не обязательно здесь находиться, она может быть и в комнате медсестры, потому что рядом с каждой кроватью больного имеется кнопка вызова медсестры и при нажатии на нее срабатывает сигнализация, слышимая на все отделение, а в коридоре возле палаты, куда вызывают, загорается лампочка. Так что медсестра, находясь в любой точке отделения, при вызове к больному услышит сигнал и увидит, в какую палату ей необходимо отправиться.

Я прошел по пустынному коридору к ординаторской, открыл дверь в «предбанник», затем повернул ручку и толкнул дверь в ординаторскую. Если кто-то в ней будет находиться, я заранее приготовил фразу для того, чтобы оправдать свое вторжение. Сказал бы доктору, что неважно себя чувствую, попросил бы померить мне давление. Но дверь была заперта. Я вышел из «предбанника», прошел по коридору и свернул в закуток, приспособленный для посещения родственниками больных. Подошел к технической двери, рассчитывая открыть ее, но меня ждало разочарование. Ручки на этой двери не было. Вместо нее имелось отверстие, в которое виднелось квадратное гнездо для дверной ручки. Не было ручек и на окне, расположенном рядом с дверью.

Я вышел из закутка, прошелся по этажу и ни на одной двери, выходящей на балкон, не обнаружил ручек. Не было их и на окнах. По всей вероятности, все ручки в нашем отделении были убраны для того, чтобы неадекватные больные нашего отделения не вышли на балкон и не открывали самостоятельно окна и не вывалились на улицу. Что ж, судя по контингенту неврологического отделения, такое вполне могло случиться. Однако мне от этого было не легче – открыть ведущую на крышу вестибюля дверь требовалось позарез. Я вышел на лестничную площадку – и здесь ручки отсутствовали. Поднялся на этаж выше, где располагалось терапевтическое отделение. Здесь контингент, по-видимому, был адекватный, надежный, контролирующий свои действия, а потому ручки имелись. Но вот чтобы выкрутить два винта, прикрепляющих ручку к раме, инструмента у меня не было, но в палате имелся перочинный нож, который мне принесла по моей просьбе Настя. Я сходил в свой бокс, прихватил из тумбочки перочинный нож и вернулся к интересующему меня окну. С помощью имевшейся на перочинном ноже отвертки я выкрутил два винта, удерживающие ручку в раме, и вытащил ее. В руках у меня оказался своего рода универсальный ключ от всех дверей на балконы и крышу и окон нашего отделения.

Я спустился на этаж ниже, зашел в закуток и, поднявшись на две ступеньки, вставил в отверстие двери ручку и повернул ее. Дверью пользовались редко, но тем не менее она, хоть и неохотно, мне поддалась. Я шагнул за нее. Дверь была балконной, а следовательно, по проекту ручки должны были находиться с двух сторон от нее, а потому отверстие было сквозным. Я сунул в него с обратной стороны двери ручку, потянул дверь на себя и снова закрыл ее на повернувшийся язычок.

Сыро, по-осеннему ветрено, и я поежился, пожалев о том, что не прихватил из палаты олимпийку, – в маечке холодновато.

Я прошел по крыше с кое-где пробивающимся на ней мхом к окну ординаторской. За ним было темно, что лишний раз подтверждало, что в комнате никого нет. Наверняка если дежурный врач из нашего отделения, то он находится в специальной комнате дежурного врача. Я толкнул окно, оно оказалось запертым. Перешел к другому окну, толкнул его – то же самое. Но это меня не остановило. Так что действовать можно спокойно. На оконных рамах не предусмотрены ручки со стороны улицы, а потому сквозных отверстий, как на двери в местах, где установлены ручки, в рамах не имелось. Я достал из кармана складной нож, выкинул лезвие и, прикинув, в каком приблизительно месте находится отверстие ручки, стал ковырять раму. Хоть ремонт в отделении сделали, оконные рамы в нем не меняли, они оставались старого образца, то есть не пластиковые, а деревянные, дерево уже порядком прогнило, и мне не составило большого труда проковырять отверстие именно в том месте, где находилось гнездо для дверной ручки.

Я вставил свой «универсальный ключ» в отверстие, повернул – оконная защелка послушно опустилась вниз. К счастью, на верхнюю защелку окно не было заперто, рама открылась, и я скользнул в ординаторскую. Плотно прикрыв за собою окно, постоял некоторое время, прислушиваясь и дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте. Вокруг было тихо, кажется, моего проникновения в ординаторскую никто не заметил.

Когда глаза привыкли к темноте и предметы, находившиеся в комнате, стали более-менее видны, я осторожно, чтобы не сбить стул и не уронить что-нибудь со стола, прошел между столов к стене, нащупал на ней выключатель и включил свет. В ординаторской, как я уже говорил, стояло несколько письменных столов, но я знал, какой именно принадлежит Фролову, приблизился к нему и сел на стул. На столе был рабочий беспорядок, стояли стопки бумаг, заключений, исследований, историй болезни. Они-то, собственно говоря, меня и интересовали. Не все, конечно, а только тех, кто умер. Я отыскал истории болезней Петра Горелова, Виктора Протасова, Георгия Сухарева и Леонида Шутова, достал из кармана телефон, активировал на нем фотоаппарат и последовательно, страницу за страницей, перефотографировал все страницы из истории болезней умерших пациентов. Работа была объемной, но делать все равно нечего, да и торопиться некуда, впереди целая ночь, так что временем я располагал и справился с поставленной задачей за двадцать минут.

Положив на место истории болезней, я выключил в ординаторской свет и приблизился к окну. А когда вылез на крышу… на меня напал неизвестный. От верной гибели меня спасло только чудо, а возможно, шестое чувство, ибо я, занимаясь, по сути, противозаконными действиями – влез в ординаторскую и рылся в вещах доктора Фролова, – был наэлектризован, готов к любым неожиданностям и сумел среагировать. В общем, когда я ступил на крышу, ко мне метнулась тень с ножом в руке. Кто это был, я разглядеть не мог, потому что неизвестный предварительно выключил в коридоре дежурное освещение и на крыше была абсолютная тьма, я видел лишь силуэт и блеснувшую неизвестно каким светом отраженную сталь клинка.

Я вовремя успел отскочить в сторону, рука пронзила воздух, но человек тут же отпрыгнул назад и вновь выбросил в мою сторону руку. В свое время я занимался различными единоборствами, в том числе и рукопашным боем, а потому знал, как отразить атаку человека, вооруженного ножом. Довольно удачно мне удалось перехватить руку с холодным оружием и подсунуть под локоть вторую руку так, что нож выпал к моим ногам. Крякнув, человек присел. Однако он тоже оказался не прост, искушен в драке, а потому довольно сильно ударил коленкой в мое бедро. Попал, очевидно, туда, куда и метил, потому что мышцы на ноге сразу заклинило, я испытал страшную боль и выпустил руку нападавшего. Сам, в свою очередь, согнулся, и тут в лицо мне последовал мощный удар головою противника. Я на несколько мгновений потерял ориентацию в пространстве, а этих секунд противнику, сообразившему, что со мной так просто в открытом бою не справиться, хватило, чтобы что есть силы рвануть к открытой технической двери с крыши в темный коридор и исчезнуть в нем. Еще пара мгновений мне потребовалась для того, чтобы окончательно прийти в себя, и я рванул следом за скрывшимся человеком. Но, разумеется, когда я выскочил в коридор, он был пуст. Я добежал до поста медсестры – и здесь никого. Время упущено, вряд ли теперь я сумею отыскать недавнего моего противника в поединке на крыше.

Тем не менее я вошел в нашу палату, достал из кармана мобильный телефон и активировал на нем фонарик. Осветил Дмитрия, тот лежал, мерно дыша, уткнувшись лицом в стенку. Направил луч фонаря на Посылаева, тот похрапывал. На всякий случай заглянул в бокс к Исмаилу, тот лежал с умиротворенным лицом, закрыв глаза. Я вышел в коридор, заглянул в комнату прокурора и полицейского, те лежали на своих местах, к ним вместо Посылаева добавился еще один больной, потом я сунул голову в бокс находившегося в коме Сергея Васнецова. Он тоже лежал на своем месте, все так же подключенный к аппарату искусственного дыхания. Ходить дальше по палатам и разыскивать напавшего на меня на крыше человека было бесполезно. Наверняка он не прячется где-нибудь под кроватью, это не посторонний, а кто-то из больных. Он, скорее всего, уже лежит на своем месте, успев за то время, пока я искал его, раздеться до трусов и лечь в кровать. Но как бы там ни было, человек, напавший на меня на крыше, выдал себя с головой. Теперь можно было уже не сомневаться в том, что Георгий Сухарев, Виктор Протасов, Леонид Шутов и Петр Горелов умерли не своей смертью и не от несчастного случая, а от руки убийцы. Он убил их, а теперь решил убрать и меня, потому что я стал подбираться к разгадке тайны, которая, видимо, кроется в сфотографированных мною листах истории болезни. Что ж, я на верном пути и надеюсь вскоре вычислить орудующего в неврологическом отделении больницы убийцу.

Я вышел из палаты, включил в коридоре свет, вновь вернулся на крышу и своим «универсальным ключом» закрыл окно. Затем подобрал нож, это была финка и на ней могли остаться отпечатки пальцев убийцы. Так что взял я ее за лезвие и двинулся прочь с крыши. По всей вероятности, у преступника был точно такой же «универсальный ключ», как и у меня, и он, охотясь за мной, открыл им дверь на балкон.

Я закрыл дверь, затем сел в закутке на диван и достал мобильный телефон. Просматривать на сотовом телефоне фотографии историй болезни, тем более читать их, было неудобно, требовался компьютер, которого у меня, к сожалению, в больнице не было. Но выход из положения всегда найдется. Я вошел в телефонную книжку мобильника, нашел номер телефона Насти и нажал на клавишу вызова.

– Привет, дорогой! – откликнулся некоторое время спустя на том конце беспроводной телефонной линии мелодичный голосок.

– Здравствуй, дорогая, – промурлыкал я. – Как ты себя чувствуешь?

Настя тотчас поняла, что мой вопрос – намек на то, что она с момента посещения меня в больнице ни разу мне не звонила, не интересовалась здоровьем.

– Ну, ладно, ладно, извини, – оправдываясь, проговорила она. – Виновата, что не позвонила, но столько работы в институте в последние дни, что просто нет времени звякнуть.

Девушка работает в проектном институте проектировщицей, и у нее действительно очень много работы, но, по правде говоря, могла бы звякнуть, спросить, как себя чувствует ее бойфренд.

– У тебя есть шанс искупить свою вину, – заявил я в телефон тоном обольстителя.

– Правда? – подыгрывая мне, ответила Настя голосом девушки, которая не прочь, чтобы ее соблазнили. – Это каким же образом?

– Немедленно приехать ко мне! – изрек я чувственно.

У девушки своя машина, поэтому, несмотря на поздний час, приехать ей ничего не стоит. На сей раз Настя вышла из образа игривой девицы.

– Кхм. Ты назначаешь мне свидание в больнице? – проговорила она с деланым изумлением, ей явно не хотелось тащиться среди ночи ко мне в больницу.

– Да нет, – отмахнулся я, напрочь игнорируя нежелание девушки встречаться со мной. – Я бы хотел, чтобы ты подъехала к больнице, забрала меня и отвезла домой.

– А что, такси нельзя вызвать? – резонно заметила девушка.

Я подумал, что пришло самое время обидеться.

– Настя! – сказал я ставшим строгим голосом. – На улице осень, люди в куртках ходят, а я в тапочках и спортивном костюме. Как я в таком виде выйду из больницы?

– Да, незадача, – согласилась девушка. – Время час ночи, наверняка в больнице все входы и выходы закрыты. Как же ты выйдешь?

– Это мои проблемы. Приезжай, Настя, – заканючил я, – забери меня отсюда. Мы поедем ко мне домой, – многообещающе произнес я, – и ты останешься у меня на ночь.

Насте двадцать восемь лет, она живет отдельно от родителей, ибо недавно приобрела с их помощью однокомнатную квартиру в Восточном округе Москвы, и потому отчитываться ей ни перед кем не нужно, так что девушка запросто может уйти, несмотря на поздний час, из дому.

– Правда? – усмехнулась Настя, прекрасно понимая мой намек на интимную близость.

Мы с Настей не так давно встречаемся, разумеется, между нами случается секс, который нам еще не прискучил, а потому заняться им вот так спонтанно в ближайшее время были не прочь, ни я, ни Настя.

Пока девушка на том конце беспроводной линии раздумывала, я нервно барабанил пальцами по коленке. Неужели облом?

– Провокатор ты, Гладышев! – наконец с лукавыми нотками изрекла моя подружка. – Ладно, жди, сейчас подъеду.

– Отлично, – обрадовался я, чувствуя, как от предвкушения встречи с девушкой, надо сказать, любимой, у меня расплывается физиономия. – Как подъедешь, звякни. Я спущусь.

Глава 9

Дома

Мы с Настей жили в одном районе неподалеку от больницы, а потому полчаса спустя она была уже у ворот лечебного учреждения. За это время я уже успел разведать путь, по которому покину больницу, потому что охранник ни за что не выпустит меня во втором часу ночи на улицу.

Когда девушка позвонила, я был уже готов. На мне была надета поверх футболки олимпийка, в кармане у меня был отобранный у преступника нож, который я аккуратно завернул в целлофан на тот случай, если на нем сохранились отпечатки пальцев напавшего на меня человека.

Я прошел в конец коридора, открыл своим «универсальным ключом» дверь на балкон, выходивший в больничный парк, ступил на него и закрыл дверь с обратной стороны все тем же своим «универсальным ключом». Балкон одновременно являлся и козырьком крыльца черного входа в корпус, которым не пользовались. Подпирали балкон две колонны, по одной из них, обхватив ее руками и ногами, я и съехал вниз.

Я как в воду глядел, когда говорил Насте по телефону, что спущусь к ней. Спуститься пришлось не по ступенькам, а в прямом смысле по столбу. Придерживаясь неосвещенных мест, чтобы, не дай бог, меня не заметили охранники и не подумали, будто я собираюсь ограбить или уже ограбил больницу, я добрался до ворот. Красный «Ситроен» Насти стоял у дороги, и я, открыв дверцу, скользнул в него.

– Привет! – усмехнулась девушка, целуя меня в щеку. – Ты, Гладышев, как всегда, в своем репертуаре. Не можешь жить без приключений. Все романтику подавай! Ночью, в одних тапочках, почти что в пижаме и чуть ли не из реанимационного отделения больницы сбегаешь на свидание.

Я не удержался от смешка.

– Заметь, к любимой женщине сбегаю.

– Да врешь ты все! – Девушка повернула в замке зажигания ключ и тронула автомобиль с места. – Свидание со мной у тебя так, попутное дело. Наверняка сбежал ты среди ночи из больницы по какой-то иной, важной для тебя причине.

Девушка с ходу раскусила меня, и, чтобы не выходить у нее из доверия, я не стал врать, изворачиваться, сказал правду:

– Ты права, кроме свидания с тобой, есть еще одна причина, по которой я сбежал из больницы.

Несмотря на поздний час, машин на дорогах было еще прилично, и Настя довольно ловко ехала, умело маневрируя в потоке автомобилей.

– Признавайся, по какой, – скосила она в мою сторону глаза.

И снова я сказал правду, чтобы ввести Настю в курс дела, – возможно, ее помощь мне в будущем потребуется.

– В больнице в нашем отделении за четыре дня умерли четыре человека, – сообщил я, глядя на милый изящный профиль девушки.

– Ого! – воскликнула она изумленно. – Ни за что не буду советовать своим знакомым ложиться в 1020-ю горбольницу, раз там люди мрут как мухи.

Мне очень хотелось обнять девушку или хотя бы погладить, но я не позволял себе вольностей – не хотел отвлекать водителя от управления автомобилем.

– Да нет, Настя, врачи там нормальные, скорее всего, этих людей кто-то убил.

– Да ладно! – недоверчиво произнесла девушка. – Тебе всю жизнь, Гладышев, повсюду мерещатся убийства.

Я снова посмотрел на лицо Насти, по которому гуляли световые пятна от фонарей и огней световых реклам.

– Да нет, Настя, это правда. И меня сегодня пытались убить.

– Что?! – Девушка выгнула брови, а потом нахмурилась. – Ты шутишь!

– Да какие шутки, – отмахнулся я. – На полном серьезе напал один тип с ножом в руке. Еле от него отмахался.

– И кто это был?

Я вздохнул:

– Понятия не имею, дело в темноте происходило, так что лица его я не видел.

– Ну а домой-то ты зачем едешь?

– Компьютер нужен.

– Так ты бы мне сказал, я бы завтра с утра по дороге на работу тебе его завезла, – возмутилась Настя. – Чего же ты меня гоняешь среди ночи?

Я засмеялся:

– А как же попутное дело?

Девушка спрятала улыбку и ничего не ответила.

Несколько минут спустя проехали конечную автобусно-троллейбусную остановку, неподалеку от которой стоял мой дом, и припарковались на стоянке.

Я живу в девятиэтажном доме на восьмом этаже в двухкомнатной квартире, доставшейся мне в наследство от покойной матушки. Я неплохо зарабатываю в детско-юношеской спортивной школе плюс кое-какой доход дает мое занятие частным сыском, потому живу безбедно, иной раз даже кое-что откладываю на черный день, несмотря на то и дело потрясающие нашу страну кризисы. Квартирка у меня неплохо и с любовью обставленная, в ней хороший ремонт. Одна комната спальня, в ней спальный гарнитур, вторая гостиная, в которой стоит во всю короткую и до потолка стену зеркальный шкаф-купе, угловой диван, два кресла с журнальным столиком, стол со стульями и большущий телевизор. В кухне имеется вся необходимая для ведения хозяйства мебель и бытовая техника.

Мы с Настей поднялись в лифте на восьмой этаж, я открыл дверь квартиры и пропустил девушку вперед. До чего же я, оказывается, люблю свой дом! Как говорится, хоть маленький, да свой. Особенную теплоту к нему испытываешь после разлуки. Старая истина: все познается в сравнении. И вот сейчас после казенной палаты дохнуло теплом и уютом, каждая вещь в нем кажется дорогой, близкой сердцу, вызывающей щемящее чувство нежности. И что это я все о доме и о доме, когда рядом девушка, с которой мне предстоит провести ночь?

Я как истинный джентльмен помог Насте снять верхнюю одежду и повесил ее в прихожей в шкаф.

– Я в душ, – с ходу заявила моя подруга и скользнула в ванную комнату.

Мы с Настей уже довольно давно в близких отношениях, поэтому не стесняемся в вопросах гигиены, оба знаем, по какой причине мы оказались вдвоем в квартире, а следовательно, к тому, что в любой момент может произойти между нами, должны быть готовыми.

Пока Настя принимала душ, я сварганил на кухне поздний ужин, состоявший из четырех бутеров и апельсинового сока. После Насти в душ отправился я, а потом мы вместе сидели в гостиной, ели бутерброды, запивая их соком, и болтали. Само собой, тянуть время было нельзя – и так уже второй час ночи, Насте утром на работу, а мне еще нужно покопаться в компьютере. Поэтому я, доев бутер, прополоскал рот соком и полез к девушке целоваться. Она была не против, ответила на мой горячий поцелуй страстным поцелуем, наши руки сплелись в объятиях, и мы легли на диван. На Насте был халатик, который она принесла из дому и который висел у меня в шкафу – вещь давно мне знакомая, а потому я довольно быстро освободил от нее девушку. Сам выскользнул из спортивного костюма, и наш, выражаясь напыщенно, корабль любви помчался по волнам страсти. Свет не выключали, мне нравилось любоваться телом Насти, ее лицом, надеюсь, что и она при свете тоже испытывала удовольствие, созерцая мою фигуру, которая, могу сказать без самолюбования, атлетически сложена… В общем, разъединили мы объятия около трех часов утра. Можно было бы и еще продолжить, но, как я уже говорил, Насте рано утром на работу, ей давно уже пора спать, а меня еще ждут дела. Очень хочется надеяться на то, что я был на высоте и оправдал надежды девушки, она-то мои – полностью.

Когда Настя без сил откинулась на подушку и вскоре начала дремать, я поднялся с дивана, взял лежавший на тумбе под телевизором ноутбук и, усевшись за журнальный столик в кресло, открыл его. Подключив к ноуту телефон, перекинул на него отснятые листы историй болезни четверых погибших, можно теперь так сказать, пациентов городской клинической больницы № 1020. Я добросовестно просмотрел все страницы историй болезни, прочитал эпикризы, анамнезы, данные анализов и исследований, в которых, по правде говоря, ни черта не смыслил, но ничего интересного не обнаружил… Хотя, о дьявол! Все четверо погибших поступили в больницу в один день вместе со мною. Но тогда получается, что на меня напал неизвестный с ножом не из-за того, что я влез в ординаторскую и сфотографировал листы историй болезни, а потому, что я попал в один день вместе с ними в больницу. Значит, я так и так обречен на смерть! Получается, преступник убивает всех попавших в больницу в ночь со второго на третье октября, и, скорее всего, в этот день попал в больницу и он. Я пожалел о том, что не сфотографировал хотя бы титульные листы всех пациентов доктора Фролова, чтобы определить, кто какого числа попал в стационар, потому что, исходя из моих логических рассуждений, все попавшие в ночь со второго на третье октября в больницу пациенты – потенциальные кандидаты на убийство и сам преступник, скорее всего, находится среди них. Но заглянуть в титульные листы нет проблем – волшебный ключ у меня имеется, дорожка в ординаторскую проторена, а ночь еще не закончилась. Но почему же он убивает? Маньяк, для которого решающее значение имеет ночь со второго на третье октября? Или по какой-то иной причине? По какой же именно? Разгадав ее, я наверняка найду и разоблачу убийцу.

Я взглянул на Настю. Ее лицо с матовой кожей, аккуратным носиком, сочными губами, шелковистыми бровями, большими глазами, обрамленное густыми, рассыпанными по подушке черными волосами было прекрасно. Даже во сне казалось, девушка позирует перед объективом фотоаппарата, ибо ее прекрасное тело лежало в соблазнительной позе, целомудренно прикрывая одной рукой грудь, а ноги скрещены и чуть и чуть повернуты в сторону, скрывая восхитительную ложбинку у основания бедер. Мне очень хотелось лечь рядом с Настей, привлечь ее к себе и заснуть в ее объятиях… Но были дела. Думаю, утром, если Настя не найдет меня рядом с собою на диване, она если и обидится, то не на всю жизнь, а у меня еще будет время искупить свою вину. Ключ у нее от квартиры есть, где стоит холодильник, она знает, управляться с кофемашиной и тостером умеет. Так что спи, дорогая!

Я осторожно встал из кресла, оделся, прихватил с собою в целлофановом пакете ноутбук, джинсы, свитер и тапочки, вышел в прихожую. Здесь, надев теплую куртку и туфли, шагнул за дверь. Спустившись в лифте вниз, ступил из подъезда в ночь. Теперь я был в теплой куртке и туфлях, и мне не страшны ни холод, ни дождь. Гараж, где стоит мой старенький «БМВ», находится в пяти минутах ходьбы. Я преодолел расстояние до гаража, вывел из него машину и отправился в больницу.

Глава 10

Возвращение

Вернувшись в больницу, я припарковался на автостоянке и, оставив в машине куртку, ноутбук и цивильные вещи, выскользнул из-за руля. Снова придерживаясь темных мест, вернулся к черному ходу в здание. Перед тем как влезть на колонну крыльца, глянул по сторонам, но везде было тихо, пустынно. Для меня, спортсмена, ничего не стоило влезть по колонне, словно по шесту, ухватиться за козырек крыльца или пол балкона, это смотря с какого этажа смотреть, с первого или со второго, затем подтянуться, схватиться за перила и перелезть через них. Перила были грязноватыми, да и столб не чистым, я немножко испачкался, но ничего – замою или застираю грязь, мне, холостяку, к такого рода работе не привыкать.

«Универсальным ключом» открыл дверь, скользнул внутрь и вновь закрыл дверь на задвижку. Прислушался. В неврологическом отделении стояла тишина – самый сон; наверняка больные дрыхли без задних ног, да и медсестра с нянечкой, которым, в общем-то, спать не положено, очевидно, тоже где-то дремали.

На всякий случай я заглянул в свою палату, не хватились ли меня мои соседи по боксу, но и они по-прежнему спали на своих местах.

Я снова вышел в коридор. Уже проторенной дорожкой прошел к технической двери, ведущей на крышу, и, открыв ее «ключом», скользнул сначала в нее, а потом к окну ординаторской. В помещении для врачей все так же было темно. Я открыл окно, влез внутрь. Здесь я уже более-менее ориентировался, а потому смело прошел к выключателю и включил свет. Приблизившись к столу доктора Фролова, перебрал истории болезни, отложив в сторону те, на которых стояла дата поступления в больницу вечер второго октября и ночь со второго на третье октября. Оказалось, что в один день вместе со мною в больницу попали, не считая четверых погибших, Дмитрий Миклухо, Александр Посылаев, Исмаил Рахимов и Сергей Васнецов – тот самый, что лежал в отдельной палате, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких. Что ж, выходит, эти четверо – кандидаты в покойники? Их тоже неизвестный маньяк-убийца собирается в ближайшее время уничтожить? И вполне возможно, один из них убийца. Но, разумеется, ни находившийся в коме Васнецов, ни парализованный Рахимов ими являться не могут, значит, это либо Миклуха, либо Посылаев? Хотя не факт, возможно, убийцей может быть и человек, который лег в больницу позже, скажем, на один день. Да-а, поразмыслить есть над чем.

Я снова сложил все истории болезни в одну стопку, выключил свет, потом выскользнул в окно, затем в двери, закрыв их с помощью своего «универсального ключа».

Вернувшись в палату, вошел в санузел, отряхнул брюки, олимпийку, а кое-где замыл водою грязь, затем зашел в свой бокс, разделся и лег спать. Бессонная ночь дала о себе знать, и хоть и существовала опасность повторного нападения на меня неизвестного, я все же уснул.

Проснулся я по больничным меркам довольно поздно – перед самым завтраком. Мои соседи по палате сидели на своих кроватях и разговаривали, если можно назвать разговором то, что Посылаев время от времени задавал Миклухе вопросы, а тот в ответ либо говорил абракадабру, переставляя в словах слоги, а то и объединяя их, либо мычал что-то в ответ, либо, что чаще всего, отмалчивался.

Умывшись и побрившись, я взял у веселой раздатчицы тети Маши тарелку овсяной каши, хлеб с сыром и маслом и кружку чаю и, вяло двигая челюстями, поскольку не выспался и есть совсем не хотелось, позавтракал. А после завтрака пришел следователь Михаил Кристальный. На сей раз проводить беседу в палате он не стал, предпочел вызывать нас в предоставленное ему для опроса свидетелей помещение. Не знаю, с кем он раньше разговаривал и кого приглашал для беседы из нашего отделения, из нашего же бокса вначале он вызвал Миклуху, потом Посылаева и уж третьего меня. «Прием» свидетелей он проводил в конференц-зале – небольшом помещении со столом для президиума и несколькими рядами кресел. Восседал следователь с ромбовидной фигурой, добродушный на вид, но с суровым взглядом, за столом президиума.

– Проходите, Гладышев, садитесь, – буркнул он, даже не подняв от лежащих перед ним бумаг взгляда.

«Что-то здесь не так, раз следователь такой неприветливый», – подумал я, усаживаясь на стул, стоявший по другую сторону стола напротив Кристального.

– Рассказывайте, Гладышев, что вам известно о смерти Виктора Протасова. – Он наконец-то поднял голову и хмуро глянул на меня.

– А что рассказывать-то, – продолжая чувствовать неладное, спросил я льстивым голосом. – Я понятия не имею, что произошло. Я спал, когда меня разбудили Миклухо и Посылаев и сообщили мне, что Дмитрий Миклухо обнаружил в душе нашей палаты мертвого Виктора Протасова. Я посоветовал Миклухе сразу же вызвать медсестру и нянечку, что он и сделал. Медсестра и нянечка сообщила о происшествии куда следует. Позже я заглянул в душевую вместе с еще одним обитателем нашего бокса Александром Посылаевым. Действительно, там абсолютно голый, прислонившись спиною к стене, в душевой кабине сидел мертвый Протасов. Больше я ничего не знаю.

– Да?! – произнес следователь таким тоном, будто хотел издевательски сказать: «Да что ты говоришь!» – А вот мне Миклухо, хоть и с трудом, переставляя слоги, все же сказал, что слышал и видел, как вы незадолго до того времени, когда он обнаружил труп Протасова, выходили из палаты, бродили где-то по коридору, потом заходили в санузел, где был слышен звук льющейся из душа воды – очевидно, там мылся Протасов, – а потом вышли оттуда, вернулись в свою палату и легли спать. А чуть позже он, решив сходить в туалет, поднялся со своей кровати, вошел в санузел и обнаружил там мертвого Протасова. Что вы на это скажете?

Да, хорошенькую свинью мне подложил Миклухо. А ведь у нас в стране негласно стукачество считается если не смертным грехом, то уж точно позорящим честь порядочного человека деянием. Впрочем, понять Миклуху можно. Этот «Гриша, гад, гони гребенку…» из опасения быть заподозренным самому в убийстве Виктора подставил меня, как, впрочем, и я подставил его по той же причине, умолчав о найденном мною раньше него трупе.

Я пожал плечами:

– Что тут говорить. Правду Миклухо сказал. Действительно, я нашел труп Виктора Протасова немногим ранее, но, боясь, что на меня свалят его убийство, промолчал. И так все трупы в неврологическом отделении обнаружены мною.

– Так вы признаете тот факт, – усмехнулся Кристальный, – что убийства совершаете вы?

– Вы с ума сошли! – воскликнул я, отшатнувшись от следователя. – Я такого не говорил, Михаил Александрович, и говорить не собираюсь. Здесь действует хладнокровный расчетливый преступник, который убивает людей, попавших в неврологическое отделение в ночь со второго на третье октября.

Следователь от удивления несколько раз моргнул.

– Что за чушь вы несете, Гладышев?

– Это не чушь! – покачал я головой. – Преступник действительно по какому-то одному ему ведомому принципу убирает людей, поступивших в неврологическое отделение в ночь со второго на третье октября. Проверьте это.

Я не стал говорить следователю о том, что и на меня преступник пытался совершить покушение, поскольку тогда пришлось бы рассказывать о моем проникновении в ординаторскую, поездке домой и прочих действиях, которые выглядели бы подозрительно и еще больше усугубили бы мое положение как кандидата на роль убийцы номер один.

– А мне кажется, что вы просто пытаетесь переложить ответственность со своих плеч на чужие, – изрек Кристальный, глядя на меня в упор.

– Вам так кажется, Михаил Александрович, – твердо проговорил я. – Я обычный тренер по борьбе, и у меня абсолютно нет никакого мотива кого-либо убивать.

Следователь несколько секунд раздумывал, перед тем как заговорить.

– Пока у меня нет оснований задерживать вас, господин Гладышев, по подозрению в убийстве, – наконец заключил он, – хотя все говорит за то, что именно вы, мягко говоря, причастны к этим преступлениям, ибо все указывает на то, что это убийства, замаскированные под несчастные случаи. Да и врачи не разрешат мне забрать вас из больницы до окончания лечения. Того требуют наши гуманистические законы, но как только вас выпишут, я непременно с вами разберусь, уже в стенах отделения полиции и в рамках предоставленного мне государством права.

– Дело ваше, – проговорил я, вздохнув с облегчением: меня вроде пока не собирались арестовывать. – Я могу быть свободен?

– Пока идите.

– Благодарю. – Я отодвинул стул, поднялся и двинулся к выходу. Перед тем как шагнуть за дверь обернулся. – И все-таки, Михаил Александрович, я бы советовал вам приглядеть за теми людьми, что поступили в неврологическое отделение 1020-й городской клинической больницы ночью со второго на третье октября. Не ровен час и они могут быть убиты.

Следователь взглянул на меня недовольно и недоброжелательно.

– Спасибо за предупреждение, Игорь Степанович, – выговорил он с достоинством. – Я буду приглядывать… и особенно за вами. Вы ведь тоже поступили в это отделение в ночь со второго на третье октября.

Это был намек на то, что он будет приглядывать за мной как за убийцей. Я его понял, но, ничего не сказав, молча кивнул и вышел за дверь.

Ну что же, я предупредил следователя о возможных убийствах, а вот внемлет он моему совету или нет, дело его. Я же не могу охранять Исмаила Рахимова, Александра Посылаева, Дмитрия Миклухо и Сергея Васнецова от возможных посягательств на их жизнь со стороны убийцы (который, кстати, вполне может оказаться среди них), это дело полиции. Все, что я могу, это помочь ей в розысках убийцы, к чему непосредственно и приступлю.

Я вернулся в свою палату. Миклуха был ко мне предупредительным, он поинтересовался:

– Ну… ну… что там тель-ова-след вор-го-ил? – говорил он заискивающе, и глаза его при этом бегали.

– Ничего следователь не говорил, – ответил я как ни в чем не бывало. Что же, мне с ним в драку лезть за то, что он, отводя от себя подозрения, наводил их на мою персону?

Миклухо задал мне еще пару вопросов, но, поскольку я отмалчивался, он от меня отстал. Мне же самому не давал покоя один вопрос. В прошлое свое посещение следователь Кристальный интересовался, не произошло ли нечто из ряда вон выходящее в ресторане «Рубин». Вроде ничего особенного не произошло, во всяком случае, в то время, пока я находился в кабаке. Но вот вдруг после того, как я ушел, что-то случилось. Вот вопросом, как это выяснить, я и был озадачен и очень хотел его прояснить. Дождавшись, когда следователь покинет больницу, я отправился в ординаторскую к Фролову.

Мой лечащий врач сидел на своем месте, что-то писал, низко склонив голову. Кроме него в помещении находились еще два доктора. Говорить в их присутствии я не хотел.

– Андрей Михайлович, можно вас на минутку?

Фролов оторвался от своего занятия и поднял ко мне свое холеное лицо.

– Подождите в коридоре, я сейчас выйду, – пообещал он и снова принялся писать.

Я покинул «предбанник» ординаторской, отошел в конец узкого коридора, чтобы никому не мешать, и принялся ждать. Минут через пять появился Фролов. Высокий, стройный, весь такой интеллигентный.

– Я вас слушаю, Гладышев! – Он взглянул вопросительно.

– Мне нужно уйти после обеда, Андрей Михайлович! – заявил я нахально.

Внимательно-сочувствующее выражение на лице Фролова (ибо он, очевидно, подумал, что я пришел к нему с каким-то касающимся моего здоровья вопросом) сменилось на сердитое.

– Что значит уйти?! – произнес он строго. – Вы находитесь на стационарном лечении и уйти домой сможете только тогда, когда вас выпишут из больницы! У нас же с вами уже был на эту тему разговор.

– Тогда выписывайте! – встал я в позу.

– Без больничного листа! – в свою очередь, с вызовом и категорично проговорил Фролов и сложил на груди руки, приняв неприступный вид.

Ну, что же делать, раз нет иного выхода, пусть наш завуч ДЮСШ Иван Сергеевич Колесников поставит мне прогулы и высчитает за пропущенные дни деньги из зарплаты. Не обеднею, поди.

– Хорошо, пусть будет так.

– Вы понимаете, Гладышев, – неожиданно смягчился Фролов, – у меня и так много проблем в связи с несколькими подряд умершими у меня больными. Не добавляйте мне еще большей головной боли. Ну чего вам неймется? Куда вам так необходимо уйти?

Кажется, есть шанс обойтись без прогулов и в следующем месяце полностью получить зарплату – доктора еще можно уговорить.

– Как раз для того, чтобы снять ваши проблемы в связи с умершими в вашем отделении людьми, я и собираюсь отправиться, – понизив тон, чтобы ненароком кто не услышал, проговорил я.

– Что за глупости?! – приподнял брови Фролов. – Вы-то какое имеете к ним отношение?

– Непосредственное, – признался я, и это было чистой правдой. – За мной охотились, и если я не вычислю убийцу, то в скором времени запросто могу пополнить список умерших в 1020-й городской клинической больнице за несколько последних дней.

– То есть? – озадаченно спросил доктор.

– Это долгая история, Андрей Михайлович! – заявил я. – И это не оборот речи, а на самом деле так. И если я начну ее рассказывать, то потрачу много времени, и тогда, возможно, у вас в отделении появится еще один труп. Вы же хотите, чтобы прояснился вопрос, почему в вашем отделении умирают больные?

– Хочу! – честно ответил Фролов.

– В таком случае отпустите меня на пару часов, – потребовал я.

Доктор несколько секунд раздумывал, затем посмотрел на меня в упор.

– Вы понимаете, Гладышев, что если заметят ваше отсутствие, да еще узнают, что я вас отпустил, то меня уволят с работы?

Фролов прав – в нынешнее время кризисов да сокращений работой нужно дорожить, и я не имел права подставлять доктора.

– Давайте поступим так, – изрек я примирительным тоном. – Вы, в случае чего, прикроете меня перед медицинскими сестрами: если вдруг они хватятся меня, скажете, что отправили меня на какую-нибудь процедуру, чтобы они не поднимали шум. Ну а если уж меня хватится кто-нибудь из вашего начальства, то все свалите на меня, скажете, что не в курсе, где я, и тогда пусть меня вышибут из больницы без больничного листа. – Я перешел на проникновенный тон: – Поверьте, Андрей Михайлович, дело действительно важное, и от него зависит не только ваше благополучие, но и моя жизнь, и жизнь других больных вашего отделения.

Я исчерпал все свои доводы и выжидающе уставился на врача. Он несколько секунд медлил перед тем, как что-либо сказать, потом вяло махнул рукой и как-то обреченно проговорил:

– Делайте что хотите, Гладышев! – С этими словами он развернулся и отправился в ординаторскую.

Его слова можно было расценивать как разрешение действовать.

Я отправился в палату.

Глава 11

Алексей Пирогов, или Интересный факт

В нашем боксе с Миклухой работала логопед – симпатичная стройная особа за тридцать лет. Она уже второй раз приходила к Дмитрию и проводила с ним занятия, заставляя Миклуху, как в первом классе, учить детские стишки, читать чуть ли не по букварю слоги, составляя из них слова. Дождавшись, когда логопед уйдет, я записал на клочке бумаги номер своего мобильного телефона и, оставив его Миклухе и Посылаеву, попросил их позвонить мне в случае чего. Затем собрался и вышел за дверь. Покинул я корпус больницы, как был – в спортивном костюме и тапочках. Охранник ничего не сказал, подумал, что я один из курильщиков, которые довольно часто выходят на свежий воздух в специально отведенное место, чтобы «пустить дымок», ибо на территории больницы делать это по закону категорически запрещается. Приблизившись к машине, я влез в нее и включил мотор прогреваться – на улице было хмуро, зябко, и уже через пару минут потянувшее в машине тепло приятно обдало тело.

Хоть в пакете у меня и лежали джинсы и свитер, переодеваться в них не стал, надел только кроссовки – на работе, куда я сейчас собирался, мой спортивный вид будет как раз кстати.

Как я уже упоминал, больница и мой дом находились в одном районе, в нем же находилась и моя работа. А раз в одном районе, значит, в относительной близости, а значит, ехать до ДЮСШ, без учета пробок, минут десять. Таковых по дороге не оказалось, и вскоре я свернул на прямую как стрела дорогу, ведшую к большущим воротам с двумя огромными мячами по обеим сторонам от них и между ними названием нашего стадиона, на базе которого и находилась наша детско-юношеская спортивная школа.

Оставив автомобиль на стоянке, я накинул куртку и двинулся к воротам. Пройдя по аллейке, по обеим сторонам которой росли елочки, ступил в здание спортивной школы. Вроде бы надоедает эта работа, когда каждый день приходится таскаться в это вроде бы опостылевшее здание, но вот поди ж ты, не был в нем всего лишь несколько дней и, оказывается, истосковался по знакомому запаху, какой стоит в спортивных сооружениях, – запаху матов, обтянутых кожзаменителем, железа спортивных снарядов, душевых и пота спортсменов, ежедневно тренирующихся до изнеможения в этих стенах.

Я поздоровался с охранником, прошел по лабиринту переходов и ступил в коридор, по правую сторону от которого располагалась раздевалка, по левую – спортивный зал, прямо – кабинет завуча Ивана Сергеевича Колесникова. Прийти на работу и не поздороваться с начальником – проявить к нему неуважение, да и вообще не проявить уважения не только к начальнику, а к человеку пожилого возраста, поскольку завуч уже давным-давно на пенсии, но работает и еще и нас, тренеров, гоняет. И откуда только у человека силы берутся.

Однако дверь к нему в кабинет была закрыта, на рабочем месте Колесникова не было, и я заглянул в спортивный зал. Было четыре часа дня, в это время заканчивалась моя последняя в этот день тренировка, специально к этому времени я и приехал, рассчитывая застать проводившего вместо меня занятие Владислава Зотова. Однако тренировку проводил Леха Пирогов, чему я не удивился – когда кого-либо из тренеров на работе нет, дырки в расписании закрывают теми, кто под руку подвернется. Вот и Леха, видать, на этот раз попался Колесникову на глаза, и он поставил его проводить вместо меня тренировку.

Заметив меня, спортсмены из моей группы – мальчишки тринадцати-четырнадцати лет – обрадовались, оживились, приветственно замахали руками, а Сенька Ворошилов, работавший на ковре с Саньком Ефимовым (ребята отрабатывали бросок через бедро), воскликнул:

– Вы уже вернулись, Игорь Степанович, на работу?!

Все пацаны в ожидании моего ответа прекратили отработку приема и уставились на меня. Я отрицательно покачал головой и крикнул:

– Нет, ребята, вернусь через недельку!

Ребята продолжили отработку приема, а через пять минут Леха закончил тренировку и отпустил мальчишек домой. Спортсмены гурьбой устремились мимо меня к двери спортзала в раздевалку, на ходу пожимая мне, как взрослые, руку.

Когда спортзал опустел, Пирогов приблизился ко мне и пожал ладонь. Вообще удивительный спортсмен Леха – длинный, худой, абсолютно без мышечной массы, но откуда сила в нем берется. Иной раз просто диву даешься, когда видишь, как он работает на ковре, раз за разом четко, виртуозно, с грацией и мощью выполняет те или иные элементы вольной борьбы. Да и рукопожатие у него крепкое. Зная это, я заранее напряг ладонь и в ответ тоже сильно сжал ему руку.

– Ну как тебе там, на больничной койке, отдыхается? – посмеиваясь, спросил Леха. – Сачкуешь все?

– Да уж лучше бы я здесь на рабочем месте находился, чем в больнице тухнул, – сказал я сущую правду, потому что действительно, не попади я в больницу, не знал бы проблем с убийствами больных, да и мне самому не грозила бы смерть от руки неизвестного убийцы-маньяка.

– Ну, ничего, не грусти! – Пирогов по-дружески хлопнул меня ладонью по плечу. – Через недельку, говоришь, вернешься к своим обязанностям. А то мне тоже с твоими архаровцами проводить тренировки не комильфо. Своей работы валом… Тебя что, из больницы погулять отпустили?

– Сбежал, – признался я.

Леха хохотнул:

– Как Шурик из психбольницы из кинофильма «Кавказская пленница»?

– Вроде того, – засмеялся и я. – Ивана Сергеевича что-то не видно на работе.

– Так ты к нему? – По-своему Пирогов понял причину моего визита.

– Да нет, просто так, раз уж пришел, повидаться с ним хотел.

Леха развел руками, выражая мне сочувствие.

– К сожалению, нет Сергеевича. На совещании у директора спортшколы. Когда освободится, неизвестно. Так что зря ты, наверное, приехал.

– Да я не к нему. – Зал был разделен на две части, одну занимал борцовский ковер, на другой стояли всевозможные тренажеры, к одному из них я и шагнул, положив ладонь на станину. – Я к тебе по делу.

Пирогов взглянул на меня заинтересованно.

– Что же случилось такое, что ты сбежал из больницы ради встречи со мной?

– Да так, выяснить кое-что надо. – Без тренировки мышцы ныли, требуя нагрузки. Если бы у меня было побольше времени, я бы обязательно качнулся на тренажерах, но… Я с сожалением похлопал рукой по станине, а Лехе сказал: – Вопрос у меня к тебе один есть.

Пирогов сложил руки на груди.

– Излагай.

Я внимательно посмотрел на собеседника.

– В тот день, когда мы отмечали твой день рождения в ресторане, там ничего серьезного не случилось?

Леха сощурил глаза.

– Что именно ты имеешь в виду?

Я некоторое время помолчал, соображая, как лучше сформулировать вопрос.

– Ну, скажем, не поругались или не поскандалили ли вы с кем-нибудь после того, как я ушел из кабака?..

– …И за что потом такси, на котором ты ехал, подрезали бы?.. – докончил Алексей мою мысль.

– Вот именно, – согласился я.

Пирогов энергично затряс головой, отрицая такую возможность.

– Да нет, что ты, Игорек, все было чин-чинарем, посидели, выпили, через часик после тебя разошлись.

– Но все же вспомни, – настаивал я. – Может быть, произошло нечто неординарное.

Задумавшись, Леха закатил глаза к потолку, потом раздумчиво проговорил:

– Не знаю, заинтересует тебя или нет, но там мужика одного чуть кондратий не хватил. Все думали сначала, что он пьяный, а потом…

– Это, кажется, еще при мне было, – вспомнил я, перебивая Леху. – Когда уходил из ресторана, из одной из дверей за моей спиной, покачиваясь, вышел мужчина и рухнул на пол рядом с нашим столом. Как мне показалось, он действительно пьяненьким был.

– Да нет, – покривил Пирогов физиономию, не соглашаясь со мной. – Трезвый он был. Говорят, у него инсульт случился. «Скорую» вызвали, врачи приехали и увезли его.

– Что?! Инсульт?! Увезли на «Скорой»?! – вытаращил я глаза, между делом вспомнив, что действительно, когда я стоял на улице и голосовал, останавливая такси, к ресторану в самом деле подъехала «Скорая помощь». – Ты уверен, что у него был инсульт?

– Ну да, – удивленный моей реакцией, пробормотал Пирогов. – Когда он упал, я ему еще попытался оказать доврачебную помощь. Потом мы с ребятами вынесли его из зала ресторана в фойе, кто-то «Скорую» вызвал. Когда врач приехал, он и объявил, что у мужика этого инсульт. Его увезли, а мы отправились снова за свой столик, но настроение было уже не то, потому долго и не гуляли. Посидели, как я говорил, еще часик и ушли.

В моей голове тотчас возникли кое-какие предположения, которые мне безотлагательно хотелось бы проверить.

– Слушай, Леха, – я отошел от тренажера, обхватил товарища за плечи и стал увлекать его к выходу из спортзала, – а ты не мог бы сейчас проехать со мной в больницу?

Воспротивясь моим действиям, Пирогов остановился.

– А это еще зачем? – глянул он на меня изумленно.

– Ну надо, Леха, по дороге объясню. Времени нет. – Я вновь мягко, но настойчиво, придерживая парня за плечо, стал увлекать его к выходу. – Я на машине, ехать туда десять минут, дело отнимет у тебя всего лишь полчаса. Это очень важно, Леха! Ты же свободен?

– В общем-то занятия у меня уже закончились, – озадаченно проговорил Алексей, уже не противясь тому, что я его подталкиваю к выходу.

– Вот и отлично, – обрадовался я. – Едем!

Леха переоделся, накинул куртку, и мы с ним, выйдя из спортзала, закрыли дверь на ключ, потому что в этот день в нашем спортзале занятия закончились. Говорю «в нашем спортзале», потому что в нашей детско-юношеской спортивной школе несколько спортивных залов.

Выйдя на улицу, сели в мой автомобиль, и я погнал машину назад в больницу. По дороге объяснил Пирогову, что от него требуется внимательно посмотреть на людей, которых я ему укажу, и сказать, нет ли среди них того человека, которого в ресторане несколько дней назад хватил инсульт. Потому что у меня такое подозрение, что он находится в том же отделении неврологии, где лежу и я.

– Да ты что?! – округлил глаза Леха. – Как такое может быть?

Я крутанул руль влево, обгоняя автомобиль, и заявил:

– Понятия не имею, но надеюсь это выяснить. Хотя, впрочем, – я вновь повернул уже вправо, закончив обгон, – возможно, я ошибаюсь и этого человека в больнице нет.

Несколько минут спустя я припарковался на стоянке у больницы, переобулся в тапочки, сбросил куртку, мы с Лехой покинули машину и двинулись к корпусу больницы. Алексей сдал куртку в гардероб, мы поднялись на второй этаж и без лишних слов прошли в бокс моей палаты.

– Никто мною не интересовался? – спросил я у валявшихся на своих койках Посылаева и Миклухи.

Дмитрий отрицательно покачал головою.

– Кто-ни.

– В смысле? – удивленный ответом Миклухи, спросил у меня Алексей.

Я махнул рукой:

– Не обращай внимания, у него афазия. Слоги путает и несколько слов может объединять в одно.

Посылаев ничего не сказал, лишь скользнул по мне и Алексею безучастным взглядом и уставился в потолок.

– Мой товарищ Алексей Пирогов, – представил я приятеля. – Тоже тренер по борьбе. Мы вместе с ним в одной спортивной школе работаем… Это Дмитрий Миклухо. – Я указал на больного афазией.

Тот кивнул и сказал:

– Чень-о ят-при-но!

– Это значит очень приятно, – перевел я слегка ошарашенному от увиденного и услышанного Пирогову, который не мог понять, прикалываются над ним по поводу болезни Миклухи или нет.

– А это Александр Посылаев. – Я указал на бывшего зэка.

Тот оторвал взгляд от потолка, повернул голову к Лехе и, помахав рукою, сказал:

– Привет!

Разумеется, можно было обойтись без церемонии представления, мы с Пироговым зашли на минутку и с определенной целью, но я специально затеял это знакомство, чтобы потянуть время и дать возможность Лехе внимательно разглядеть каждого из моих соседей по палате.

Я красноречиво взглянул на Пирогова. Тот понял мой взгляд и отрицательно покачал головою, что означало: человека, которого в ресторане хватил инсульт, среди них нет.

Я для вида поковырялся в своей тумбочке, чтобы оправдать наш приход с Алексеем, мол, не зря притащился в палату, а для того, чтобы что-то забрать, взял ручку, листок бумаги, будто они и были целью моего с Алексеем прихода, и вышел в «предбанник».

– Ну-ка, Леха, загляни-ка сюда. – Я шире открыл дверь в соседний бокс и подтолкнул Пирогова.

Исмаил Рахимов лежал, устремив свое плоское лицо к потолку, рот его был приоткрыт, узкие глаза закрыты. Парень то ли спал, то ли о чем-то думал, кто его, бедолагу парализованного, разберет, что у него там на уме. Койка, на которой скончался Петр Горелов, на сей раз была занята. На ней лежал благообразного вида мужчина лет под шестьдесят, до самого подбородка укрытый одеялом. Глаза у него были открыты, он с любопытством уставился на нас. «Раз в глазах любопытство, значит, вменяемый», – подумал я и спросил мужчину:

– Ходячий?

– Ходячий, – усмехнулся он.

Я подмигнул ему и, сжав руку, приподнял ее верх, выражая таким образом солидарность с мужчиной.

– Так держать!

– Постараюсь, – сказал он и, подкрепляя свои слова, в знак согласия прикрыл на мгновение глаза.

Я схватил Леху под локоть и потащил прочь из «предбанника».

– Ну, что? – поинтересовался я.

Пирогов покачал головой:

– Нет, не тот мужик.

– Ты о ком говоришь? – уточнил я.

Леха указал пальцем за свое плечо, приблизительно в то место, где был бокс, в котором лежали Исмаил и новенький.

– Ну как – о ком? – недоуменно глянул на меня Пирогов. – Само собой, о том мужике, что слева на кровати лежит.

– Да нет, – отмахнулся я. – Я про другого спрашиваю. Того, что справа.

Леха заинтересованно взглянул на проходившую мимо нас медсестру Любу и изрек:

– Так тот же таджик или киргиз какой-то. А тот, что в ресторане, русский был.

– Ах да, действительно, – проговорил я, спохватившись, ибо в самом деле дал маху, потому что если бы тот человек, которого в ресторане хватил инсульт, был нерусским, Леха сразу бы мне об этом сказал, и тащить его сюда не потребовалось бы, так как я сразу бы догадался, что им был Исмаил. – Я как-то не подумал. Пойдем-ка, Леха, еще глянем на больных.

Пирогов не двинулся с места.

– А что, действительно у этого Миклухи болезнь такая, что он слоги путает? – спросил Пирогов, которого, по-видимому, не оставляло чувство, что там в палате его разыграли по поводу афазии у Дмитрия.

– Да, правда, правда, – пряча улыбку, ответил я. – Придешь домой посмотри в Интернете статью про афазию.

Пирогов почесал в затылке.

– Каких только болезней не встретишь в этом мире, – подивился он. – Я думал, вы шутите.

– Да какие уж тут шутки, – вздохнул я. – Проказы разума непредсказуемы.

Пока мы с Лехой разговаривали, на посту появилась медсестра Люба. Дождавшись, когда она уйдет по своим медсестринским делам, я затащил Алексея в «предбанник» палаты напротив и, распахнув дверь шире в правый бокс, сказал:

– Посмотри внимательно.

Леха сунул голову в бокс.

Вадим Савельев и Василий Николаев лежали в тех же позах – вытянувшись, задрав голову и приоткрыв рот, – что и три дня назад, когда я к ним заглядывал. Кто из троицы вор в законе уже определилось, а вот кто из оставшихся – Савельев или Николаев – полицейский, а кто прокурор, до сих пор было неясно. Освободившееся место Посылаева занял очередной больной. Судя по тому, что он тоже лежал, задрав голову, приоткрыв рот, и тяжело дышал, он тоже из неходячих, как и Савельев с Николаевым.

Леха, внимательно осмотрев каждого в палате, отрицательно покачал головой:

– Нет… Нет его.

Оставался последний человек, кого я хотел бы показать Пирогову, и я подтолкнул Леху к двери в соседний бокс. Мы оба заглянули в него. Сергей Васнецов все еще находился в коме, от его тела к установке за спинкой кровати в изголовье тянулись провода, нос и рот закрывала прозрачная маска.

– Он? – спросил я вяло, поскольку моя затея с опознанием мне казалась уже глупостью.

Леха напрягся и замер. Несколько мгновений он стоял не шевелясь, затем, не отрывая взгляда от Васнецова, бросил мне:

– Я подойду ближе. – И он, перешагнув порог бокса, двинулся в глубь помещения.

Я пошел за ним. Приблизившись к больному, Пирогов остановился и всмотрелся в его лицо.

– Знаешь, Игорек, – произнес он медленно. – Мне кажется, что это он.

Теперь пришел мой черед напрячься.

– Смотри внимательнее.

Леха, продолжая разглядывать находившегося в коме Васнецова, медленно, словно рассуждая вслух, проговорил:

– Исхудал, конечно, болезнь никого не красит. Небрит, но это он. Да-да, он, Игорек, – произнес Пирогов уже более уверенно, – сомнений нет.

Сердце в моей груди застучало сильнее. Неужели я нащупал нечто важное, ведущее к раскрытию тайны убийств, происходящих в больнице? Явно меня что-то связывает с лежащим передо мной в кровати человеком, но вот что? На этот вопрос ответа пока у меня не было.

Мы с Лехой собрались уж было выйти, но в этот момент случилось нечто невероятное. Лежавший в коме Васнецов вдруг вздрогнул, ресницы его затрепетали, веки медленно и тяжело приоткрылись. Туманным взором мужчина окинул комнату, затем, с трудом концентрируя взгляд, остановил его вначале на Алексее, потом перевел его на меня. Губы под прозрачной маской дрогнули и зашевелились. Но что Васнецов говорил, было непонятно.

Я толкнул Леху в бок.

– Сними с него маску, – попросил я.

Пирогов явно побаивался парализованного, как побаиваются иной раз находящихся в беспомощном состоянии больных здоровые люди. Он посмотрел на меня очумело.

– Сам сними, – буркнул Пирогов и отступил на шаг назад.

Я всякого насмотрелся в больнице, поэтому ни парализованных, ни мертвых не боялся. Взялся за маску и опустил ее вниз под подбородок Васнецова. Его губы снова зашевелились, и я приблизил к ним ухо.

– Передай нашим, девятого октября в ноль три часа у Белых Камней, – уловил я еле слышный шелест произносимых Васнецовым слов и мысленно отметил, что указанное больным время и дата приходится на сегодняшнюю ночь.

– Что? Что он сказал? – с любопытством спросил меня Алексей.

Я махнул рукой, давая понять, чтобы он не мешал.

– Кто «ваши»? – спросил я. – И где эти Белые Камни?

Но на этот вопрос больной не ответил. Взгляд его был устремлен будто сквозь меня, осмысленное выражение в нем стало угасать, затем глаза прикрылись, а сухие губы плотно сомкнулись. Больше что-либо узнать у Васнецова не представлялось возможным. Так что оставаться здесь – терять время. Я вновь надел прозрачную маску на лицо больного и сказал Лехе:

– Пойдем отсюда, пока нас не застукали.

Мы с Пироговым развернулись и осторожно вышли из палаты.

Я проводил Алексея до лестничной площадки второго этажа. По дороге он все допытывался, что сказал Васнецов. Я озвучил то, что еле слышно прошептал больной, но объяснить Лехе, да и самому себе, что означали эти слова, не мог. Но я не отчаивался – до означенного Васнецовым времени оставалось еще восемь часов. Так что где эти Белые Камни и что там должно произойти в ноль три часа девятого октября, я еще успею узнать. Неплохо было бы еще и выяснить, кого Васнецов подразумевал под словом «наши».

Попрощавшись с Алексеем, я вернулся в свою палату.

Глава 12

По следу

Дождавшись, когда медперсонал больницы разойдется по домам, а в ней останутся только дежурные врачи и медсестры, я сказал Миклухе, что отправляюсь на некоторое время домой, и, попросив в случае, если меня вдруг будут разыскивать, дать мне знать по телефону, покинул палату.

Двери больницы еще не были закрыты, курильщики шныряли туда и обратно, чтобы выкурить на сон грядущий сигарету, и я, воспользовавшись моментом, вышел из больницы через двери. В своей машине переоделся в цивильную одежду и позвонил Насте.

– Привет, солнышко! – замурлыкал я. – Как твои дела?

– Здравствуй, Игорь, – откликнулась Настя довольно сухо.

– Так, понятно, – хмыкнул я, – настроение не очень. А в чем дело?

– Между прочим, – накинулась на меня моя подруга, – мог бы утром, уходя из дому, разбудить меня. Я чуть было на работу не опоздала.

Я уж не стал говорить девушке, что ушел не утром, а ночью, вообще разобидится, что бросил ее в своей квартире, и, оправдываясь, примирительно проговорил:

– Ладно, ладно, не обижайся, извини. Хотелось как лучше, чтобы ты подольше поспала. Ушел я рано… У меня к тебе предложение.

– Правда? – очевидно, чувствуя, что за моими словами кроется подвох, недоверчиво спросила Настя. – И какое?

– Хочу пригласить тебя сейчас в ресторан.

– Ха-ха, – вдруг рассмеялась мне в ухо девушка. – Странный ты какой-то, Гладышев. – Пока был здоровым, встречался со мной раз в неделю, а как в больницу попал, каждый день увидится норовишь.

– Видимо, после того, как в такси башкой о стекло треснулся, – пробормотал я, – какой-то орган, отвечающий за повышенное влечение к тебе, повредил. Вот с тех пор и рвусь на свидание. Так ты принимаешь мое предложение или нет?

– Конечно, принимаю, – как о само собой разумеющемся ответила Настя. – Кто же откажется от предложения любимого мужчины пойти в ресторан?

– Вот и отлично, – подхватил я. – Собирайся, я минут через двадцать за тобой заеду.

– Без проблем, – согласилась девушка и отключила телефон.

Двадцать минут спустя я уже стоял под окнами четырнадцатиэтажной башни, в которой жила Настя. Вышла она десять минут спустя – что ж, опоздание на десять минут вполне приемлемо, девушке необходимо было собраться, так что вышла она при полном параде – в вечернем платье и наброшенной на плечи курточке.

Девушка впорхнула на переднее сиденье и чмокнула меня в щеку.

– Сумасшедший ты все-таки, Гладышев. Непредсказуемый.

– Есть немного, – самодовольно отозвался я. – Люблю откалывать всевозможные номера.

– Но признайся, Игорь, – чуть капризно протянула Настя. – Ты же неспроста пригласил меня в ресторан. Наверняка опять затеял какую-нибудь авантюру.

Я завел двигатель автомобиля и тронулся с места.

– Все будет в порядке, душа моя. Не волнуйся.

– Обещаешь?

– Обещаю, – твердо сказал я.

Вскоре нам удалось припарковаться на запруженной машинами дороге за добрую сотню метров от ресторана «Рубин». Мы с Настей прошлись по сверкающей рекламными огнями улице и ступили в ресторан.

Сняв верхнюю одежду в гардеробе, вошли в зал. В нем было полно народу, однако метрдотель нашел нам два местечка за столом, расположенным, к моей радости, в том же самом конце зала, в котором мы вместе с тренерами праздновали второго октября день рождения Лехи Пирогова. Я очень надеялся, что и обслуживать нас будет тот же официант, что и прошлый раз, и мои надежды оправдались, к нам с Настей подошел уже знакомый мне по прошлому посещению парень лет двадцати пяти – блондин с довольно-таки смазливой физиономией. С достоинством дворецкого, обслуживающего лордов, он подал нам меню и, заложив руки за спину, остался стоять, ожидая, когда мы сделаем заказ.

Из спиртного я выбрал для Насти коктейль, сам по причине того, что за рулем, пить не собирался, ну и еще заказал кое-что из горячего, закуски и десерт.

Когда парень принес заказ, расставил тарелки на столе и собрался уж было уходить, я придержал его за рукав форменной белой рубашки.

– Прощу прощения, молодой человек…

– Да?! – остановился он и вопросительно посмотрел на меня.

– Несколько дней назад, а именно второго октября, вы обслуживали компанию молодых людей…

– За прошедшее время я обслужил столько компаний, – с вежливой полуулыбкой ответил официант, – что не помню, о какой именно идет речь.

– Но это и не важно, – проговорил я, вкладывая в слова все имевшееся у меня в запасе обаяние. – Меня интересует, собственно говоря, другой факт. В тот день с одним из ваших клиентов стало дурно, вызвали «Скорую помощь»…

– Ах да, – вспомнил официант, и выражение его лица сменилось на трагичное. – Я припоминаю этот случай. У мужчины случился инсульт, и его отправили на «Скорой» в больницу.

– Вот-вот, – подхватил я. – Об этом случае и идет речь. Этот мужчина в одном из кабинетов сидел. Так ведь?

Парню, видимо, не очень хотелось говорить на эту тему, и он ответил:

– Понятия не имею.

– Хорошо, тогда задам вопрос по-другому. А кто из официантов обслуживал этого клиента? Вы мне не подскажете?

– Э-э… – замялся парень, по-видимому, не желая впутываться в темное дело. – Я не знаю, – сказал он как-то неуверенно, и по этому его тону было ясно, что парень лжет.

Я положил на краешек стола тысячу рублей и сказал тоном змея-искусителя:

– Мне от вас ничего не нужно, молодой человек, только имя официанта, обслуживающего в тот день человека, которому стало дурно.

Официант поколебался, но тем не менее взял деньги и сунул в карман.

– Только вы об этом…

– Само собой, об этом я никому ничего не скажу, – закончил я за парня предложение.

– Попробуйте спросить у Андрея. Вон у того. – Он указал глазами на стоявшего в стороне официанта с модной бородкой. – Но напоминаю, я вам об этом ничего не говорил.

Парень развернулся и ушел, а Настя недоуменно посмотрела на меня.

– Зачем тебе этот официант Андрей? – спросила она.

– Ты же хотела, чтобы были наказаны виновники аварии, из-за которых я попал в больницу, – сказал я прямо.

– А-а, теперь поняла, – догадалась девушка. – В тот день, когда ты попал в аварию, ты был со своими друзьями в этом ресторане.

– Верно, – согласился я, – и вот теперь пытаюсь напасть на след людей, отправивших меня в больницу.

– Может быть, не стоит лезть в это дело? – опасливо спросила Настя.

Я не стал возражать.

– Может быть. Но тем не менее я все же постараюсь хоть что-то выяснить.

– Я не хочу, чтобы ты связывался с этими людьми, – заявила девушка. – Это работа полиции.

– Но ты забываешь, Настя, что и я имею к сыску определенное отношение.

– Ладно, ты сам знаешь, что нужно делать, – отступилась девушка.

Вскоре началась музыкальная программа, и подвыпивший к тому времени зал пустился в пляс. Мы с Настей тоже попрыгали в гуще танцующих, потом вернулись к столу, а затем я, улучив момент, когда бородатый официант Андрей оказался в одиночестве, направился к нему. Он стоял в чуть в стороне и наблюдал за обслуживаемыми им столиками зорким взглядом – не нужно ли кому чего.

Я приблизился к парню.

– Вечер добрый! – Я улыбнулся парню во всю ширь своего лица.

– Да, я вас слушаю, – угодливо отозвался Андрей, демонстрируя всем своим видом желание оказать мне услугу.

Лицо у парня было с правильными чертами, и его можно было бы назвать красивым, если бы не короткая губа, которую он, видимо, и маскировал бородкой и усиками.

– Я хотел бы расспросить вас о мужчине, которого второго октября хватил в вашем ресторане инсульт.

Желание угодить у Андрея тут же пропало. Его лицо сразу же стало непроницаемым.

– Извините, я не помню.

– Да ладно вам. – Я фамильярно подмигнул парню. – Давайте освежим вашу память. – Не скупясь, я достал из кармана приготовленные заранее пять тысяч рублей и сунул парню в нагрудный карман его форменной жилетки. – Я думаю, эта мелочь, – проговорил я с достоинством барина, дающему половому на чай, – поможет вам вспомнить нужные мне факты.

Но у парня напрочь отсутствовало желание говорить со мною на эту тему даже за плату.

– Извините, вы обратились не по адресу, – произнес он с каменным выражением лица, вытащил из кармашка деньги и сунул мне в руки. – А сейчас прошу прощения, у меня дела. – Парень обошел меня и двинулся к одному из обслуживаемых им столиков, делая вид, будто его позвал кто-то из клиентов.

Разочарованный, я вернулся к Насте. Больше к Андрею я не подходил, хотя иной раз ловил на себе его хмурый изучающий взгляд.

А несколько минут спустя мне на мобильный телефон позвонил Миклухо.

– Что-то случилась, Дима? – спросил я встревоженно. – Меня разыскивает кто-то из медперсонала?

– Не-ет, – проблеял больной афазией. – Тут это… Еще один труп.

Сердце у меня упало.

– Кто?

– Ну, тот, с рым-кото я лежал в одной лате-по.

– В смысле тот, с которым ты раньше лежал в одной палате? – уточнил я.

– Да, да.

– Ясно. Сергей Васнецов. Жаль. – Мне было действительно жаль, что умер Васнецов, хотя кто знает, возможно, его убили. К счастью, на меня, если это убийство, свалить смерть Сергея не смогут – у меня алиби, я в ресторане с Настей.

– Спасибо, что сообщил, – сказал я Миклухе. – Пока.

Я отключил телефон.

– Что случилось? – спросила меня Настя.

Мне не хотелось портить девушке настроение сообщением о смерти еще одного человека в больнице, хватит того, что оно у меня испортилось, потому с деланым весельем я сказал:

– Да больной афазией Дмитрий Миклухо звонил, справлялся, как я отдыхаю в ресторане.

Мы с Настей еще немножко потанцевали, доели, допили то, что заказали, и в одиннадцать часов двинулись к выходу. Прихватив в гардеробе куртки, вышли на улицу. Заметно похолодало, дул ветер. Настя взяла меня под руку, и мы двинулись к стоявшей неподалеку машине. Когда проходили по слабоосвещенному участку улицы мимо подворотни, из нее неожиданно вышли два типа в темной одежде и перегородили нам дорогу.

– Поговорить надо, – сказал приземистый круглолицый парень лет тридцати.

Я окинул взглядом второго. Тот был чуть крупнее круглолицего, поджар, с суровыми чертами лица. Справлюсь с обоими, решил я.

– Хорошо, поговорим.

Но тут Настя потянула меня за руку и сказала мужчинам:

– Извините, парни, но мы торопимся.

Я мягко, но настойчиво отцепил руку девушки от своего локтя и сказал ей:

– Иди в машину, Настя.

Девушка хоть и испугалась, но вела себя вызывающе и уперлась:

– Я без тебя никуда не пойду.

– Да ладно тебе, – развязно проговорил поджарый мужчина. – У нас всего пара вопросов к твоему парню.

– Приходите, ребята, завтра, когда будет светло, – сказала Настя и вновь схватила меня за руку.

Если бы девушки не было, мне было бы проще разговаривать, судя по агрессивному настроению парней, на языке кулаков, потому я довольно грубо и зло сказал Насте:

– Иди отсюда! Жди в машине! Я что тебе сказал!

На сей раз девушка не посмела ослушаться. Поджав губы, развернулась и быстро двинулась к стоявшему в нескольких метрах от нас моему «БМВ».

Я сказал мужикам:

– Ну что ж, пойдем поговорим.

Коренастый развернулся и, не обращая на меня внимания, двинулся в подворотню. Круглолицый попытался пристроиться за мной следом, но я, опасаясь удара сзади по голове, сделал шаг влево и пошел вровень с ним, контролируя действия обоих молодых мужчин.

Мы дошли до середины подворотни, и я спросил:

– Так в чем дело, мужики?

В этот момент шедший впереди поджарый резко развернулся и со словами: «Любопытный ты очень» выбросил вперед руку.

Уже с самого начала было понятно, что драки не избежать, поэтому я был наготове, отпрыгнул в сторону, и кулак парня просвистел мимо моего лица. Удивленный таким оборотом дела, он воскликнул:

– Ну, падла, держись!

– Ладно, постараюсь, – сказал я и сделал шаг назад к стенке подворотни, так, чтобы быть спокойным за тыл – а то круглолицый собирался вновь зайти за мою спину.

Когда поджарый опять выбросил вперед руку, я поставил блок и точным движением локтя вперед ударил его в зубы. Поджарый отбросил назад голову и отшагнул. Я хотел было добить его, но тут в драку вступил круглолицый, и мне пришлось переключить внимание на него. Приняв боевую стойку, он попытался ударить меня правой, я отбил руку и без замаха врезал ему кулаком снизу в челюсть. Круглолицый, лязгнув зубами, подлетел вверх и шлепнулся на спину. В этот момент очухавшийся поджарый ударил меня в лицо, попал в скулу, у меня перед глазами поплыли круги, но тем не менее я, сконцентрировав внимание на поджаром, со всей имеющейся у меня силой ударил его кулаком в грудь.

– Кха, – издал поджарый странный звук и, пробежав пару метров пятками назад, ударился спиною в стенку подворотни.

У моих ног копошился круглолицый, он пытался встать, и я не стал ему мешать, ибо не бью лежачих. Когда он поднялся и, шатаясь, двинулся на меня, размахнувшись для удара, я пнул его в живот, и этого удара парню хватило. Он скрючился, упал на колени и застонал. Я решительно шагнул к двинувшемуся на меня от стенки поджарому. По-видимому, парни, когда ввязывались в драку, не знали, что имеют дело с тренером детско-юношеской спортивной школы, а сейчас уже оба догадались, что перед ними сильный противник, и поджарый, поднимая руки, сказал:

– Ладно, ладно, парень, все.

Я взял поджарого одной рукой за грудки, припечатал его к стенке подворотни, а второй замахнулся для удара, но бить не стал.

– Кто вас на меня навел? – рявкнул я, распаленный дракой.

– Э-э, – пробормотал поджарый.

Вместо того чтобы врезать кулаком, я ударил его ладонью по щеке.

– Кто, говори!

Мужик перетрусил:

– Ну, Андрюха, официант, позвонил, попросил встретить тебя и как следует отделать. За это обещал заплатить. Но не сказал, что ты парень не простой, в драке профи.

– Ясно. – Я отпустил поджарого и скорым шагом двинулся прочь из подворотни.

Сев в автомобиль, завел мотор и тронул автомобиль с места. Я был зол как черт на весь белый свет, на вопросы Насти отвечал односложно и по возможности корректно. Девушку я подбросил до ее дома и распрощался с нею. Настя была удивлена, она думала, что мы поедем ко мне домой, но виду, что разочарована, не подала, тепло попрощалась со мной и, взяв с меня слово, что я отправлюсь прямым ходом в больницу, выпорхнула из машины.

Я слукавил, сказав Насте, что отправлюсь на место своего временного проживания – в стационар. Дождавшись, когда девушка скроется в подъезде, развернул автомобиль и двинулся назад к ресторану, где и припарковался неподалеку от входа. Ждать пришлось долго. Ближе к закрытию ресторана из его дверей стали выходить парочки, компании, а когда уже закрылся «Рубин», из него вышла толпа народу. Немного позже потянулся и обслуживающий персонал. Я поставил автомобиль с таким расчетом, чтобы перехватить поджидаемого мною Андрея, если он пойдет в правую или в левую сторону от дверей.

Появившийся парень вышел, к счастью, один, двинулся влево, в мою сторону. Я скользнул с места водителя на переднее пассажирское сиденье, дождался, когда официант поравняется с автомобилем, и, пройдя чуть дальше, окажется ко мне спиной, выскочил из машины и мощно ударил его кулаком по печени. У парня подкосились ноги, перебило дыхание, и он наверняка упал бы, не подхвати я его сзади за талию. Поблизости никого видно не было, я просунул голову под мышку Андрея, шагнул к своему автомобилю и, распахнув дверцу, втолкнул парня внутрь.

– Привет, Андрюха! – сказал я, влезая следом за парнем на сиденье. – Узнаешь?

Скособочившись от боли, официант глянул на меня и сквозь стон сказал:

– А-а, это ты! Какого черта тебе надо?

– А то не знаешь? – ухмыльнулся я. – Во-первых, хочу поквитаться с тобой за то, что натравил на меня каких-то двух отморозков, а во-вторых, желаю все-таки узнать, что происходило второго октября в ресторане.

– Понятия не имею, – морщась от неприятных ощущений в печени, прикинулся дураком Андрей.

– Да ладно, – подмигнул я, хлопнул официанта левой рукой по плечу, а правой размахнулся и врезал ему как следует в челюсть. Миндальничать не следовало, мне нужно было добиться от парня правды. – Вспоминай!

Андрей понял, что я хозяин положения, и даже не думал сопротивляться. Закрыв лицо руками, он отодвинулся в угол сиденья и попытался было открыть дверцу, но она была заблокирована.

– Еще раз повторяю свой первый вопрос. Зачем ты натравил на меня двух отморозков?

– Ты мне показался подозрительным, – буркнул Андрей. – Хотел, чтобы ребята узнали от тебя, кто ты такой и чего тебе надо.

– Хорошо, с первым вопросом разобрались, – проговорил я слишком миролюбиво, чтобы это было правдой. – Перейдем ко второму вопросу. Кто тот мужчина, которого хватил инсульт?

– Тебе лучше не лезть в эти дела, – снова буркнул Андрей.

– Позволь мне самому решать, во что влезать, а во что нет! – рявкнул я и снова размахнулся.

– В тот день в ресторане встречались два важных человека. Один – криминальный авторитет Рашид Асланов, второй – депутат Государственной думы Владимир Поздняков, – поспешно сказал парень. – Они не в первый раз к нам в ресторан приходили.

Ого, это становилось интересным – встреча представителя власти и представителя криминального мира.

– И о чем они говорили? – поинтересовался я, продолжая держать кулак на «боевом взводе».

– Я этого не знаю, – пробормотал Андрей. – Правда не знаю! – воскликнул он, когда увидел, что моя рука пришла в движение. – Я только обслуживал кабинет, где сидели Поздняков и Асланов, и ни о чем ведать не ведаю.

– Ладно, поверим! Что за мужик, которого хватил инсульт?

– Мне неизвестно. Я так понял, он подслушивал с помощью специального устройства, о чем шел разговор в кабинете, где сидели Асланов и Поздняков. Сам он спрятался в углу за шкафом в подсобном помещении, куда редко заглядывают служащие ресторана. Как он туда пробрался – непонятно. У него случился инсульт, и мужик только успел выйти из кабинета и тут же грохнулся без чувств. Вызвали «Скорую», и его увезли в больницу. Мне же позже криминальный авторитет Асланов наказал помалкивать и вообще забыть о том, что я обслуживал в кабинете его и Позднякова.

– Понятно, – сказал я. – Слышал ли ты про местность Белые Камни?

– Белые Камни? – переспросил Андрей. – Да, слышал. Где-то в Подмосковье есть такая местность. Но где точно, объяснить не смогу.

– Ладно, проваливай! – Я разблокировал дверцу, подождал, когда официант вылезет из машины, перебрался в водительское кресло и тронул с места автомобиль.

Учитывая, что была ночь, транспорта на дорогах было мало, и я уже пятнадцать минут спустя подрулил к больнице. На автостоянке стояло несколько машин, и я удачно вписался между двумя автомобилями и заглушил мотор. Переодевшись в спортивную форму и оставив куртку, вышел из машины и двинулся было к воротам больницы, но тут из стоявшего у края автостоянки автомобиля «Вольво» вышли четыре человека, которых я ранее не заметил, и направились ко мне.

Понятно, ребята приехали по мою душу.

Я остановился и принял боевую стойку, но в этот момент двигавшийся ко мне слева амбал достал из кармана куртки пистолет и направил на меня.

– Не советую, парень, – сказал он грозно, и сразу стало понятно, что ребята эти не чета двум бичам, напавшим на меня в подворотне неподалеку от ресторана, а люди серьезные и шутить с ними не стоит.

– Поехали, поговорить нужно, – сказал все тот же державший в руках пистолет мужчина и указал стволом на автомобиль «Вольво».

Что ж, сопротивляться было бесполезно, строить из себя героя я не стал, покорно под прицелом пистолета двинулся к автомобилю. Меня посадили на заднее сиденье, с двух сторон от меня разместились два человека, один сел за руль, другой на переднее пассажирское сиденье, и до отказа забитая машина тронулась в путь.

Глава 13

«В гостях»

Мы выехали за МКАД и помчались по Подмосковью. Ехали минут сорок, населенные пункты сменялись лесом, лес населенными пунктами, наконец, подрулили к одному из элитных дачных поселков, причем не с парадного въезда, а с задворок, видимо, на тот случай, чтобы я не увидел вывеску, где написано название поселка. Проехали по залитым мертвенным светом улочкам к высокому забору, сидевший впереди амбал, достав из кармана брелок, нажал на кнопку, открылись автоматические ворота, и автомобиль въехал внутрь. В дверях расположенной справа сторожки показался охранник. Удостоверившись, что приехали свои, вновь исчез внутри. Стоявший в глубине двора двухэтажный особняк напоминал восточный сказочный дворец в миниатюре. Под стать ему слева располагался гостевой одноэтажный домик, тоже, как и основной особняк, с арочными дверными и оконными проемами, с куполами, шпилями и восточным орнаментом. Единый ансамбль с ними составляли и подсобные помещения, стоявшие справа, куда, в том числе, входил и гараж. Во дворе стояли два грузовых автомобиля и внедорожник.

Под дулом пистолета меня вывели из машины и провели к центральному строению. Мы поднялись по ступенькам на крыльцо, опять-таки с арочным проемом, вошли в двери и оказались в просторном зале со сводчатым потолком. Это была гостиная, достойная шейха или падишаха, – кругом лепнина, ковры, зеркала, подушки, шитые серебром и золотом. Меня посадили на стул столь богато расшитый и инкрустированный, что приобрести его наверняка согласился бы любой музей.

Три мордоворота окружили меня с трех сторон, четвертый, плосколицый, с бычьей шеей и в спортивном костюме, куда-то ушел. Вскоре он появился из коридора в сопровождении невысокого, щуплого, с крючковатым носом, мужчины лет пятидесяти, одетым в дорогой костюм.

– Это и есть Гладышев? – крикливым голосом спросил он у сопровождавшего его плосколицего человека и, не дожидаясь ответа, обратился ко мне: – Ты Гладышев?

– Ну, я, – буркнул я, исподлобья глядя на маленького человека.

Движения у мужчины были суетливыми, он, как-то подпрыгивая, приблизился ко мне и, сунув руки в карманы, свысока спросил:

– Какого черта ты все время мешаешься мне на пути?

– Я?! – искренне удивился я, пялясь, как я понял, на хозяина дома.

– Ты, ты! – ткнув в меня пальцем, проговорил мужчина. – Ты все время мне мешаешься.

– Позвольте! – возмутился я. – Я вообще вас первый раз вижу! Кто вы такой?

– Я Асланов Рашид! Слышал про такого? – заносчиво спросил он.

Я отрицательно покачал головой и соврал:

– Нет. – На самом деле мне было известно о нем из уст официанта Андрея как о криминальном авторитете. Но следовало уйти, выражаясь языком следователей, в полную несознанку, авось да удастся выкрутиться из незавидного положения, в которое я угодил.

– И тем не менее ты все время мне мешаешься! – Асланов сунул руки в карманы брюк и качнулся с пятки на носок.

– Даже не думал, – помотал я головой. – Меня в последнее время пытаются убить. Я хочу выяснить, кто именно и за что.

Рашид пропустил мои слова мимо ушей и задал очередной вопрос:

– Что ты делал в ресторане второго октября?

Это уже ближе к теме. Я пожал плечами.

– Что люди в ресторанах делают? Веселился.

– С кем?

Вести вызывающе себя не следовало, себе дороже, и я покладисто ответил:

– В компании тренеров отмечали день рождения одного из моих друзей.

– Дальше что? – Асланов прищурил один глаз и зорко взглянул другим, словно прицеливался в меня из пистолета.

– Да ничего. Посидел, потом домой пошел.

– А ты не врешь? – Асланов открыл левый глаз и хищно ощерился.

– Абсолютно.

– А не был ли ты один в подсобке ресторана?

– Нет, – пробормотал я, крайне удивленный вопросом. – Я сидел со своими друзьями, каждый из них это может подтвердить.

– Врешь! – вдруг рявкнул Асланов и подал одному из стоявших рядом со мной мужчин знак.

Я не ожидал такой подлости от пленившей меня компании. Тот, что стоял слева от меня, резко, без замаха, ударил меня в ухо, так, что я не успел среагировать. В ухе будто взорвалась петарда. Взмахнув руками, я повалился вместе со стулом на пол, но тут же вскочил. Снести такого оскорбления молча я не мог. Пусть меня пристрелят, но обидчику я отомщу. С диким ревом я поднырнул под летевший мне в лицо кулак бросившегося на меня мужчины с бычьей шеей и со всего размаха врезал головою в лицо ударившего меня человека. Это был верзила со звероподобной физиономией. Не ожидавший от меня такой прыти, он пропустил удар, голова его запрокинулась, и мы вместе с ним повалились на пол. Тот, что стоял справа от меня, узколицый парень, поддел меня ногою под ребро, чуть было не сломав его, но я, оттолкнувшись от звероподобного, отпрыгнул в сторону, рывком встал, однако тут сзади меня со всей силы огрели рукояткой пистолета, и я повалился под ноги к Асланову. Три пары сильных рук схватили меня, перевернули на спину, прижимая к полу, и надели на запястья наручники. Подняв за шиворот, снова усадили на стул. Я уже не сопротивлялся.

– Силен парень, – с уважительными нотками сказал Асланов. – Мне бы такого в охрану… Итак, Гладышев, что тебе стало известно в тот вечер в ресторане? – повторил он свой вопрос.

– Да я же сказал, ничего не стало известно, – потирая плечом оглоушенное ухо, ответил я хмуро.

– Ладно, поверим. – Асланов снова качнулся с пятки на носок. – Что делал после ресторана?

– Сел в такси и поехал домой. По дороге попал в аварию. С места происшествия меня отправили в больницу в реанимацию. До сих пор там и нахожусь на лечении.

– Гладышев, если ты мне соврал, последствия для тебя могут быть самые непредсказуемые. – Асланов оторвал от моего лица хищный взгляд и перевел его на плосколицего. – Отведите его в гараж. А нам ехать пора, времени уже много. Вернемся – разберемся с ним.

С этими словами Асланов развернулся и ушел в глубь коридора. А плосколицый, дав знак своим подручным, двинулся к выходу из дому. Окруженный плотным кольцом четверки, я вышел на улицу. Как я и предполагал, гараж находился справа от входа во двор особняка, среди длинного ряда подсобных помещений. Открыв автоматически поднимающиеся гаражные ворота, меня ввели внутрь и, сняв с одного запястья кольцо наручника, перецепили его к расположенной на правой стене скобе. Не знаю, для какой цели находилась здесь эта скоба, но для того, чтобы приковывать к ней таких горемык, как я, подходила идеально. Забрав у меня из кармана мобильный телефон, четверка двинулась прочь из гаража. Телефон положили на стеллаж, чтобы я до него не дотянулся и не позвонил куда следует.

– Не вздумай кричать, – сказал мне напоследок, перед тем как опустить гаражные ворота, плосколицый. – И звать на помощь. Иначе придет дежурящий у ворот охранник и разберется с тобой не по-детски.

Опустившиеся ворота разделили меня с четверкой бандитов. Несколько минут спустя раздались голоса, урчание мотора – по всей видимости, банда уехала.

При тусклом свете одиноко горевшей лампочки я огляделся. Гараж был на две машины, одно место пустовало, второе занимал «Лендкрузер». Неподалеку от меня у стенки стоял верстак, на стеллажах у противоположной стены гаража хранились всевозможные инструменты, зимние покрышки и прочие необходимые для эксплуатации автомобиля принадлежности. Кричать и звать кого-либо на помощь, само собой, было бесполезно. До полиции вряд ли докричишься, а соседи нынче известно какие – иные, даже если на их глазах убивать будут, вряд ли вмешаются. А уж если услышат среди ночи раздающиеся где-то крики о помощи, тем более не откликнутся, предпочтут сделать вид, будто ничего не происходит. А вот охранник от ворот точно прибежит и устроит экзекуцию. В общем, надеяться приходится только на самого себя.

Я несколько раз на всякий случай дернул наручники, но затея оказалась бесперспективной, кольцо наручника было надежно замкнуто, а скоба намертво держалась в стене. Я вновь окинул взглядом гараж в поисках подходящего инструмента. За «Лендкрузером» на стеллажах можно было найти нужный мне предмет, но дотянуться дотуда, увы, было невозможно. До верстака, находившегося неподалеку от меня у стены, было немногим больше двух метров, и вот там, почти на краю, лежала монтировка. То, что нужно, вот только добраться бы до нее.

Я встал на одну ногу, а другую вытянул в сторону верстака. Не хватало всего-то пары сантиметров, чтобы подцепить монтировку ногой. Но недаром говорят, что возможности человека безграничны. Говорят, в состоянии аффекта старуха во время пожара вытащила из дому кованый сундук с барахлом, а после пожара не смогла сдвинуть его с места, и пожарные с трудом втащили его обратно. А что уж я, во имя спасения своей жизни не смогу дотянуться до так нужной мне монтировки? Я вновь встал на одну ногу, до предела подался к верстаку, натянув на наручнике цепочку так, что кольцо впилось мне с силой в руку, вытянул носок левой ноги и с большим трудом, но все же дотянулся до кончика монтировки, развернутой изогнутым концом в мою сторону. Балансируя на одной ноге подобно эквилибристу, я, постукивая по монтировке, миллиметр за миллиметром стал пододвигать ее к краю верстака. И когда конец монтировки выдвинулся от края верстака сантиметров на пять, с силой ударил по нему ногой. Перевернувшись в воздухе, монтировка больно ударила меня по бедру, но цель была достигнута. Так нужный мне предмет оказался у моих ног. Уже без труда подтащив монтировку ближе к себе, я нагнулся и поднял ее. Вставив конец монтировки в кольцо зацепленного за скобу наручника, я с силой провернул монтировку, замок, не выдержав нагрузки, лопнул, и наручник раскрылся. Свободен!

Теперь надо действовать осторожно. Асланов и четверо его подручных, скорее всего, уехали, но, возможно, в доме остались еще люди. Выходить через главный вход в гараж я не стал, еще раньше обнаружил на задней стене небольшую дверь. К ней и направился. Открыв ее, шагнул на отмостку, шедшую вокруг всех подсобных строений, и осторожно прикрыл за собою дверь. Была глубокая ночь, стояла тишина, за забором виднелся особняк с тускло горевшим у входа фонарем. Я двинулся вправо по отмостке в сторону центральных ворот. Дошел до угла и выглянул из-за него. Видимая мне часть пространства перед воротами с фонарем была пустынна. Я дошел до следующего угла и снова выглянул. Двор также был пуст. Тогда я приблизился к воротам, вернее, к помещению охранника, и прислушался. Внутри работал телевизор, более не раздавалось ни звука.

Я осторожно взялся за ручку двери и надавил на нее. Ручка свободно опустилась вниз, и дверь чуть приоткрылась, чему я не удивился – вход в комнату охранника находился внутри двора, поэтому запираться ему от своих смысла не было. Более не мешкая, я резко распахнул дверь и ворвался внутрь.

В небольшом помещении у зарешеченного окна, выходившего на улицу, стоял пульт управления, несколько мониторов и телевизор. Здесь же стояло компьютерное кресло, вдоль противоположной стены располагалась кровать, на которой возлежал охранник, тот самый, что впустил привезшую меня на автомобиле банду, – невысокий плотный парень с бесформенным лицом и глазами-пуговками. Он то ли спал, то ли дремал, во всяком случае, среагировать на мое появление толком не смог, лишь приподнялся навстречу моему кулаку, с размаху въехавшему в его физиономию. Бил я наверняка, со знанием дела, – клацнула челюсть, и парень откинулся на кровать. Не давая ему опомниться, я схватил охранника за грудки и снова врезал. Парень лишь взмахнул руками, пытаясь отгородиться, но было поздно – сознание покинуло его, и парень обмяк, склонив голову к плечу. Охранник был одет в темно-синюю униформу, вооружен резиновой дубинкой, которая лежала на стоявшем возле кровати табурете, сбоку, как я заметил, у охранника на ремне были прицеплены, как у заправского мента, наручники. Недолго думая, я перевернул оказавшегося довольно-таки тяжелым охранника на живот и сцепил за его спиною запястья наручниками. Затем снова перевернул на спину, взял стоявшую на столе бутылку с водой и плеснул парню в лицо.

Тот встрепенулся и, отфыркиваясь, ошалело взглянул на меня.

– Эй, мужик, ты чего? – пробормотал он, облизывая разбитые губы. – Чего надо?

– Кто находится в доме, кроме тебя? – прошипел я зловеще, стараясь нагнать на охранника страху.

Геройствовать парень не стал, с ходу ответил, как-то немного удивленно и протяжно:

– Нико-ого.

– Отлично. – Куда уехала банда, гадать и не следовало, и так ясно. – Все поехали к Белым Камням? – больше утверждая, чем спрашивая, сказал я.

– Ну да, – отозвался парень тоном человека, который не уверен в том, что поступает правильно, выдавая своих товарищей.

– Где находятся Белые Камни? – задал я следующий вопрос.

Охранник замялся, видимо, усовестившись тем, что выкладывает все тайны своего хозяина.

– Ну-у, – пробормотал он.

Я не стал церемониться с парнем, схватил его одной рукой за грудь, а второй врезал оплеуху.

– Не тени резину! Некогда мне с тобой возиться. Говори, как добраться до Белых Камней!

Парень весь как-то сжался, даже уменьшился в габаритах, и пробормотал:

– Здесь недалеко. Поедешь по дороге, потом возьмешь влево, выберешься на Сергеевское шоссе, километров через десять слева увидишь нечто вроде кемпинга, это и есть Белые Камни.

– Превосходно, – проговорил я одобрительно, рывком поднял и поставил парня на ноги. – А теперь пойдем-ка, дружок.

– Куда еще? – стал было сопротивляться охранник, но я ударил его коленом в бедро по мышцам, отбив разом у парня охоту сопротивляться.

Прихрамывая, он шагнул к двери. Конвоируемый мною, он вышел на улицу, мы прошли назад по отмостке к открытой двери в гараж, куда я и втолкнул сопровождаемого. Затем подвел его к стене и перецепил одно из колец наручников к вмурованной в стену скобе, приковав его точно таким же образом, как не так давно приковывали меня к скобе подручные Асланова. Потом отыскал на стеллажах болгарку, зажал в установленных на верстаке тисках оставшееся у меня на запястье втрое кольцо наручников, включил болгарку и аккуратно, чтобы не повредить руку, распилил кольцо. Теперь и вторая рука у меня была свободна от «браслета». Я вновь приблизился к стеллажам, отыскал свой мобильный телефон, который один из четверки бандитов отобрал у меня, а перед тем как покинуть гараж, оставил его на стеллаже, и сунул в карман.

«Лендкрузер» давно привлекал мое внимание. Глядя на него, я испытывал смутное беспокойство. И вот теперь, обойдя его и внимательно осмотрев, понял, чем оно вызвано. На правом переднем крыле я обнаружил вмятину. Черт возьми, уж не этот ли автомобиль второго октября протаранил такси, в котором я ехал и благодаря чему оказался на больничной койке? А что, все сходится. Такси ударил автомобиль в левое переднее крыло, а у «Лендкрузера» вмятина на правом переднем крыле, которую пока еще, видимо, не заделали, потому автомобиль и прячут в гараже. Интересное совпадение. Непременно при случае надо попросить Кристального, чтобы он поинтересовался этим фактом. Ну а сейчас мне было не до выяснения – этот ли автомобиль ударил такси несколько дней назад или нет. Мне нужно было поторапливаться: если верить словам умершего Сергея Васнецова, у Белых Камней должны происходить интересные события.

Я открыл переднюю дверцу автомобиля, ключ находился в замке зажигания. Отлично. Я обернулся к охраннику, смотревшему на меня с опаской и в то же время с ненавистью. Оно и понятно – любить меня особо не за что, ему здорово попадет от Асланова за то, что позволил мне скрутить его, приковать вместо себя к скобе и смотаться из усадьбы.

– Мне нужен пульт дистанционного управления от ворот, – обратился я к парню. – Он при тебе?

– При мне, – буркнул охранник.

Я ухмыльнулся:

– Добровольно отдашь или силой его у тебя выбивать?

Охранник молча похлопал по карману свободной от наручников рукой, достал брелок и бросил его мне. Я поймал на лету пульт дистанционного управления, сунул в карман.

– Как открыть ворота гаража? – задал я следующий вопрос.

– Пульта дистанционного управления от ворот гаража у меня нет, – хмуро изрек парень. – Но ворота можно открыть изнутри. Вон кнопка! – Он кивнул в сторону расположенной рядом с автоматическими воротами кнопки.

Я подошел и нажал на нее. Ворота поднялись. Вернулся к машине и хотел уж было влезть в нее, но подумал, что охранника лучше всего прихватить с собой. Вернется Асланов, охранник расскажет ему, куда я отправился, так что пускай подольше будет в неведении, куда я поехал. Да и дорогу охранник пусть подсказывает. А охранника позже где-нибудь высажу на дороге.

– Поедешь со мной, – бросил я парню и приблизился к нему.

Отцепив от скобы наручник, я заломил руки парня за спину, надел кольцо наручника на его запястье свободной руки. Затем затолкал парня на заднее сиденье машины, взял со стеллажа валявшуюся там веревку и на всякий случай связал ею ноги парня. Так у него будет в автомобиле меньше возможностей для каких-либо агрессивных действий, направленных против меня.

Сев на водительское место, повернул в замке зажигания ключ. Почти неслышно заработал мотор, и я тронул автомобиль с места. Время было ноль два пятьдесят. У меня в запасе оставалось еще десять минут.

Приблизившись к воротам, нажал на кнопку пульта дистанционного управления, створка ворот мягко отъехала в сторону, я выехал на улицу и снова закрыл ворота. Ну что ж, Игорек, гони к Белым Камням и не попадись полицейским на чужой машине, без прав и с закованным в наручники руками и связанными ногами человеком на заднем сиденье, – пожелал я сам себе, повернул вправо и прибавил газу.

Следуя указаниям охранника, я выехал на Сергеевское шоссе, промчался по нему несколько километров до знака, указывающего, что начались Белые Камни. Я сбросил газ и поехал медленнее, а затем и вовсе свернул в лес и остановил машину. Выйдя из автомобиля, прислушался. Невдалеке раздавался звук работающего двигателя автомобиля. Наказав охраннику сидеть смирно, я пошел на звук. Идти пришлось через лес, я двигался осторожно, чтобы ненароком не угодить в какую-либо яму или не наступить на сухую ветку и ее треском не выдать своего присутствия. Было довольно прохладно, куртку я оставил в своем автомобиле возле больницы, и я застегнул олимпийку на замок до самого верха.

По мере продвижения по лесу звук мотора автомобиля становился все явственнее – значит, иду в нужном направлении. Вскоре различил ближний свет включенных на автомобиле фар. Приблизившись, оказался у полянки. Остановившись, встал за дерево и начал наблюдать за тем, что на ней происходит. При свете фар различил четыре грузовых автомобиля, два из которых я видел во дворе дома Асланова, когда бандиты привезли меня к своему боссу. Два других грузовика я видел впервые. Неподалеку стояли еще две легковые машины, среди них знакомая мне «Вольво» бандитов и внедорожник, по-видимому, личный автомобиль Асланова, который я тоже видел во дворе дома криминального авторитета. Возле грузовиков суетились люди, они перетаскивали из одних машин в другие какой-то груз. Работали мужчины быстро, сноровисто, и вскоре весь груз перекочевал, как я понял, из грузовиков Асланова в грузовики неизвестных. Не дожидаясь, когда машины разъедутся, я развернулся и двинулся в обратном направлении, к угнанному мной автомобилю.

Отыскав машину, заглянул внутрь. Мой пленник был на месте, вел себя смирно. Я влез в автомобиль и принялся ждать. Вскоре из лесу выехала колонна, состоящая из двух грузовиков, принадлежащих Асланову, «Вольво» и внедорожника. Они проехали мимо меня, отправляясь в обратный путь к дому Асланова. Затем выехали два грузовика, в которые переложили некий груз. Они двинулись по дороге в противоположную сторону.

Я развернул автомобиль, выбрался на дорогу и отправился следом. Несколько минут спустя нагнал грузовики и поехал за ними на отдалении, держа их в поле видимости. Я похвалил себя за то, что прихватил охранника с собой, иначе он рассказал бы вернувшемуся домой Асланову о том, что я поехал к Белым Камням, и тогда Рашид позвонил бы ехавшим в преследуемых мною грузовиках людям, и меня сразу вычислили бы.

Сидевший за моей спиной охранник, ухмыляясь, сказал:

– Ты напрасно ввязался в это дело, парень. Асланов сотрет тебя в порошок, когда узнает, что ты так глубоко сунул нос в его дела. Разворачивайся лучше и поезжай обратно.

Я хмыкнул:

– Если ты мне скажешь, что за груз Асланов сдал неизвестным людям, я, так и быть, поеду обратно.

– Если бы я знал, – угрюмо ответил парень. – Ты думаешь, что Асланов делится с обычным охранником всеми своими секретами?

– Тогда помалкивай, – приказал я, – если не хочешь получить по зубам.

Ехали долго, часа два, меняя одну трассу на другую, затем поехали по проселочным дорогам. Я двигался осторожно, выключив свет, чтобы не привлечь к себе внимания. Наконец грузовики свернули в лес, свет их фар какое-то время мелькал между деревьями, потом замер, грузовики остановились, затем снова двинулись, и свет погас. Очевидно, автомобили въехали на огороженную забором территорию. Что ж, пора и мне отправляться за ними. Притормозив было, я вновь двинулся с места. Свернув с центральной дороги, медленно, не включая света, проехал по извилистому проселку. Высмотрел в лесу прогал и загнал туда автомобиль.

– Придется тебе, друг мой, посидеть еще какое-то время в одиночестве, пока я схожу на разведку, – сказал я охраннику. – Надеюсь, ты не будешь шалить и дашь возможность дяде Игорю прогуляться по очень важным для него делам.

– Я посмотрю, что с тобой сделает Асланов, когда ты попадешь к нему в руки, – злорадно сказал охранник.

Я усмехнулся:

– Посмотрим, что он сделает с тобой, когда узнает, что ты прохлопал меня и дал угнать автомобиль.

Я вышел из машины и прикрыл дверцу. Прошел по дороге до ворот, затем свернул вправо и двинулся вдоль глухого забора. Отойдя на приличное расстояние от ворот, остановился и ощупал забор. Он был неоштукатуренный, построенный из шлакоблоков, метров трех в высоту. Нащупав выступы, я, опираясь на них, добрался до верхнего края забора и выглянул из-за него. В обширном дворе находились складские помещения – ряды строений с воротами. Я выглянул как раз в тот момент, когда водители двух грузовиков закрывали два бокса, куда, очевидно, поставили грузовики. Неторопливо двое водителей в сопровождении мужчины, по-видимому, охранника складов, поскольку он был в форме чоповца, пошли к воротам. Я подтянулся еще выше, лег грудью на верхний край забора, так, чтобы было видно, куда именно направляются водители и охранник. Все трое зашли в помещение охраны у ворот.

Дождавшись, когда дверь закроется, я закинул на забор одну ногу, затем вторую, перевалился через него и мягко спрыгнул вниз. Скользя неслышно, словно тень, перебежал к складу и, прижавшись к стене, затаился. Свет прожекторов освещал в основном центр двора, а там, где стоял я, была тень, так что со стороны комнаты охранника меня вряд ли было видно. Тем не менее я постоял некоторое время, полностью слившись со стеной, напряженно вглядываясь в комнату охранников. Там в слабоосвещенном пятне окна мелькали неясные тени, охранник и водители, очевидно, укладывались спать.

Подгадав момент, когда в окне никого видно не было, а следовательно, никто не сможет бросить в мою сторону случайный взгляд, я приоткрыл створ ворот, который, к счастью, не скрипнул, и проскользнул внутрь. Закрыв ворота, постоял некоторое время, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте, а когда стал различать контуры тентованного грузовика, двинулся к нему, осторожно ступая, чтобы ненароком не загреметь каким либо попавшимся под ноги предметом. Дойдя до грузовика, расшнуровал край брезента и откинул его. Кузов был забит какими-то ящиками. Схватившись за край борта, я подтянулся и перевалился в грузовик. Опустив брезент, достал из кармана мобильник и, уже не опасаясь, что свет кто-нибудь случайно увидит сквозь щели в воротах, включил на нем фонарик. Ящики были опломбированы. Недолго думая, я сорвал пломбу, открыл первый попавшийся под руку ящик, заглянул внутрь и не смог сдержать вздоха разочарования – ящик был забит какими-то платами неизвестного мне назначения. Но не может быть, чтобы Асланов, так шифруясь, перевозил какие-то платы. Может быть, среди них где-то находится героин?

Я открыл еще один ящик – опять неудача, а вот когда открыл следующий, то от удивления чуть не присвистнул. В нем находились минометы. Ничего себе! Вот это фрукт Асланов! Моя находка военного предназначения будет похлеще сбыта наркотиков. Прикрыв ящик, я выбрался из грузовика, зашнуровал край брезента, затем выскользнул из ворот, постоял немного, вглядываясь в окна комнаты охранника, но там никого видно не было. Я, мысленно перекрестившись, дай бог, чтобы никто из сторожки не выглянул и не увидел меня, рванул через двор к забору и в обратном порядке перелез через него.

Добравшись до «Лендкрузера», сел за руль и выбрался из лесу. По дороге в Москву остановил автомобиль, «распаковал» охранника Асланова, снял с него наручники и высадил на дорогу.

– Эй, эй, мужик, ты чего? – пробормотал он, потирая затекшие от наручников запястья. – Как же я до дому доберусь?

– Это твои проблемы, приятель! – Я помахал охраннику рукой. – Радуйся, что жив остался.

Парень с ненавистью взглянул на меня, но ничего не сказал, а я двинулся дальше. Уже под утро был в районе больницы. Припарковывать автомобиль рядом с больницей не стал, наверняка охранник уже добрался до особняка Асланова, рассказал ему о случившемся и тот, возможно, уже созвонился с водителями грузовиков, перевозивших оружие, чтобы те поскорее убрали автомобили из боксов, дабы я не пустил по их следу полицию, ну и не направили людей за «Лендкрузером», который наверняка люди Асланова будут искать либо возле моего дома, либо на стоянке возле больницы. А потому припарковал автомобиль между домами.

Я уж собрался было покинуть машину, как вдруг по какому-то наитию опустил у автомобиля солнцезащитный козырек, и оттуда прямо мне на колени выпали документы. Я взял их, включил в машине освещение. Это были документы на автомобиль и права. Когда я увидел в них фамилию владельца прав и фотографию, мне тотчас стало ясно, кто убийца Леонида Шутова, Георгия Сухарева, Виктора Протасова, Петра Горелова и, возможно, Сергея Васнецова и кто напал на меня и попытался убить.

Прихватив документы, я вышел из машины и двинулся к больнице. По дороге заскочил на стоянку, влез в свой автомобиль и достал лежавшую в куртке визитную карточку Михаила Александровича Кристального. Набрав на телефоне номер следователя, позвонил.

– Михаил Александрович, – бодрым тоном проговорил я в трубку, хотя с ног валился от усталости. – Гладышев Игорь беспокоит вас.

– Да, Игорь Степанович, – неприветливо ответил Кристальный.

– У меня для вас очень много информации.

– Я вас слушаю.

– Нет, нет, Михаил Александрович, – категорично сказал я. – Приезжайте в больницу. Я лично при встрече расскажу вам, что мне стало известно об убийствах, произошедших в больнице.

Больше не впадая в дискуссию со следователем, я отключил телефон, вылез из автомобиля и двинулся в больницу.

Глава 14

Разоблачение

Было восемь часов утра, когда я вошел в свою палату.

– Ты где был? – удивленно воззрился на меня сидевший на своей кровати Александр Посылаев.

– Дела, – ответил я коротко тоном, исключающим какие-либо дальнейшие расспросы на эту тему.

– Бя-те мед-ра-сест ла-иска, – сказал Миклухо, в его глазах светилось любопытство, ему тоже хотелось знать, где я пропадал.

– И не только медсестра тебя искала, – перевел уже научившийся понимать Миклуху с его афазией Посылаев. – Фролов тоже тебя разыскивал. Дежурная медсестра бучу подняла, мол, куда больной пропал, всю ночь не было.

– Меня кто-то сдал? – Я поочередно посмотрел на своих соседей по палате.

– Никто тебя не сдавал, – буркнул Посылаев. – Дежурная медсестра сама заглядывала вчера вечером и ночью. А тебя не было. Вот она Фролову и настучала.

– Ладно, пусть разыскивает, – отмахнулся я. – Если я им уж очень нужен буду, найдут.

Я завалился на свою кровать и принялся ждать Кристального.

Примерно полчаса спустя в комнату заглянула Люба.

– Гладышев! – напустилась она на меня. – Где ты был?! Тебя все с ног сбились, разыскивая.

– Да здесь я, – ответил я вяло.

– Не ври, тебя всю ночь не было! – сказала медсестра. – Я сейчас доктора позову, пускай сам решает, что с тобой делать.

Она ушла, а через пару минут появилась с Фроловым и заведующей отделением Авериной.

– Игорь Степанович, – официальным тоном начал врач. – О том, что вы сегодня не ночевали в палате, стало известно заведующей отделением Валентине Петровне. Извините, прикрывать я вас не могу, а потому за нарушение больничного режима я сегодня вас выпишу из стационара.

Я улыбнулся обоим медицинским работникам самой очаровательной из своих улыбок.

– Даже если я назову вам имя убийцы Леонида Шутова, Георгия Сухарева, Виктора Протасова, Петра Горелова и, возможно, Сергея Васнецова и тем самым восстановлю запятнанную репутацию вашего отделения неврологии, в котором за последнее время образовалось очень много трупов?

– Вам что-то стало известно о причине смерти вышеназванных вами людей? – блеснув очками, подозрительно спросила заведующая отделением.

– Известно.

– И кто же он? – полюбопытствовал Фролов.

– А это вы сейчас узнаете, – сказал я, увидев, как за спинами заведующей отделением, врача и медсестры выросла ромбовидная мешковатая фигура Кристального. – А вот и следователь пожаловал. Доброе утро Михаил Александрович.

– Доброе, – не очень-то ласково, очевидно, из-за того, что, на взгляд следователя, я понапрасну его потревожил, пригласив в больницу, ответил Кристальный и протиснулся в палату. – Ну, что случилось, Гладышев?

– Хочу представить вам преступника, совершившего в неврологическом отделении 1020-й городской клинической больницы несколько убийств, – объявил я торжественно.

– Вот как? – недоверчиво произнес Кристальный, развел в стороны руки и чуть ли не присел в шутовском полупоклоне, насмехаясь надо мной, словно желая сказать: «Поглядите, каков фрукт». – И кто же он?

– А пойдемте, я вам его покажу, – предложил я, вскочил со своего места и двинулся к выходу из палаты через проход, который организовали, расступившись в стороны, медсестра Люба, врач Фролов, заведующая отделением Аверина и следователь Кристальный.

Всем было интересно, куда я пошел и кого именно хочу показать, потому следом за мною двинулись не только вышеперечисленные люди, но и подскочившие со своих мест Александр Посылаев и Дмитрий Миклухо. Я зашел в соседний бокс. Кровать слева была пуста, очевидно, лежавшего здесь благообразного вида мужчину по установившейся в неврологическом отделении практике перевели к ходячим больным, поскольку сам он был ходячим. На кровати справа – Исмаил Рахимов. Взгляд у парня, как обычно, был отсутствующим. Когда я вошел, он лишь скользнул по мне безучастными глазами и вновь уставился вверх. Я решительно приблизился к Исмаилу и откинул на нем одеяло. За те несколько дней, что парализованный лежал в больнице, он, надо сказать хорошо сохранился; учитывая его тяжелое состояние, он должен был похудеть, однако он, наоборот, был упитан, крепок, жилист.

– Привет, Абдурахман! – сказал я ласково, скинул ноги парня с кровати, не мешкая, схватил одной ладонью больного за правую руку, а другой за шею, рывком поднял его на ноги и со всей силы толкнул в сторону глухой стены.

Не ожидавший от меня такой эскапады «парализованный» пробежал пару метров, но в стену не ударился. Он довольно-таки проворно выставил перед собой руки, поддавшись инстинкту самосохранения, довольно ловко оттолкнулся от стены, но потом, поняв, что выдал себя, мешком рухнул на пол. Однако было поздно, я уже понял, что на правильном пути и поступил совершенно верно.

Толпившиеся в дверях сотрудники больницы, пациенты отделения и следователь были шокированы моим поступком.

– Что вы себе позволяете, Гладышев! – вскричал Кристальный. – Я вас за решетку засажу за издевательства над тяжелобольным человеком.

– Он не тяжелобольной, – произнес я, напряженно смеясь, поскольку действительно выглядел в глазах непосвященных людей садистом. – Он симулянт. Позвольте представить вам убийцу Виктора Протасова, Леонида Шутова, Георгия Сухарева, Петра Горелова и, возможно, Сергея Васнецова Абдурахмана Каримова.

– Абдурахмана Каримова? – переспросила медсестра Люба и недоверчиво взглянула на табличку с данными парня и сказала: – Он же Исмаил Рахимов.

– Врет он все. Это поддельные его фамилия и имя. Вы же никто его документов не видели.

– Это правда, – признал Фролов. – Попал он к нам без документов с улицы и еле смог назвать свои имя и фамилию. Но мы вынуждены были его взять, поскольку поступил он по линии «Скорой помощи».

– Давай, Абдурахман, вставай, вставай, – проговорил я, подошел к парню, схватил его под мышки и попытался поднять на ноги, но тот упорно не хотел стоять. Тогда я потащил его к кровати.

Фролов взялся мне подсобить, схватил Абдурахмана за ноги, и мы вместе с ним уложили мнимого больного на кровать. Бросилась нам помогать и Люба.

– По правде говоря, – окидывая задумчивым взглядом «парализованного», – произнес Фролов, – симптомы инсульта, имевшие место быть у пациента Рахимова, всегда вызывали у меня недоумение. ИКТ, рентген головного мозга недвусмысленно говорили о том, что в сосудах коры головного мозга отсутствует тромб либо разрыв. Все данные обследования говорят об отсутствии инфаркта головного мозга либо геморрагического инсульта, но тем не менее пациент ведет себя как парализованный. Кстати говоря, и давление у него в норме.

– Вы хотите сказать, – мрачно проговорила заведующая, глянув на Фролова суровым взглядом, – что Исмаил Рахимов разыгрывал несколько дней перед вами парализованного и вы не сумели разглядеть в нем симулянта?

– Разглядели же вот, – буркнул Фролов, продолжая пялиться на мнимого парализованного. Вы же сами знаете, Валентина Петровна, провести врача не так уж и сложно, если знать симптомы парализованного. Если Исмаил сталкивался когда-либо в жизни с подобным заболеванием, скажем, кто-то из родственников перенес инсульт, то он знает признаки проявления этой болезни. Вот Рахимов и прикидывался больным, лежал с безучастным видом, делал вид, будто ничего толком не слышит и не понимает.

– А по ночам или когда никто не видит, Абдурахман, – заявил я, – неплохо ел, воруя продукты из холодильника.

– Между прочим, нянечки жалуются, что у больных из холодильника кое-какие продукты пропадают, – неожиданно вставила медсестра Люба.

Я изобразил пантомиму, говорившую присутствующим: «Ну, вот видите, а я что говорил!»

Молча наблюдавший за происходившей сценой следователь Кристальный наконец вступил в разговор:

– Гладышев, может быть, вы поясните, что здесь происходит?

– Охотно, – отозвался я.

Все молча так и продолжали стоять в комнате и в дверях в нее, и я, обращаясь к присутствующей аудитории, заговорил:

– По моей версии, некий депутат Государственной думы Владимир Поздняков, имеющий отношение к оборонной промышленности России, задумал продать партию оружия подвернувшемуся покупателю. Несколько дней назад, точнее, второго октября, Поздняков обговаривал условия сделки с посредником Аслановым. Встреча состоялась в ресторане «Рубин». «Ведший» все это время депутата фээсбэшник Сергей Васнецов проник в ресторан, обосновался в соседней с кабинетом, где происходила встреча, комнате и с помощью специальной аппаратуры прослушивал происходивший там разговор. Так он узнал, что сделка должна будет состояться в три часа ночи десятого октября у Белых Камней. Но тут мужчину хватил инсульт. Он вышел из занимаемого им помещения и без чувств грохнулся на пол. В это же время в ресторане находился и я со своими друзьями – тренерами из детско-юношеской спортивной школы, с которыми мы отмечали день рождения моего сослуживца Алексея Пирогова. Я ушел раньше своих друзей. Попрощавшись с ними, двинулся через зал к выходу, и наши с Васнецовым пути пересеклись. Подумав, что мужчина перебрал, я, ни о чем не подозревая, вышел из ресторана. Но а в самом «Рубине» работники ресторана, поняв, что с Васнецовым нечто неладное, вместе с моими товарищами по работе быстро вынесли мужчину из зала и вызвали «Скорую». Благо дело, станция «Скорой помощи» находится рядом, и уже через считаные минуты машина «Скорой» (которую я, кстати говоря, видел, ибо стоял на улице и голосовал) приехала и забрала Васнецова в больницу. Тут, привлеченные произошедшими в зале событиями, спохватились люди Асланова. Они обнаружили в соседней комнате прослушивающую аппаратуру и по горячим следам бросились по следам фээсбэшника Васнецова, однако работающий в ресторане официант Андрей толком не мог объяснить, кто находился в подсобной комнате рядом с кабинетом, где происходили секретные переговоры, я или Васнецов, поскольку лично не видел, кто именно вышел оттуда, запомнив лишь, что это был человек в темно-синей рубашке. А поскольку рубашки темно-синего цвета были у меня и Васнецова, люди Асланова отправились за мной и фээсбэшником. В этот момент я сел в такси, и водитель Асланова на «Лендкрузере» вместе со своими людьми кинулся в погоню. Абдурахману, – я кивнул в сторону все еще лежавшего в якобы в полной прострации Каримова, – удалось спровоцировать аварию с такси, в котором ехал я, рассчитывая на то, что я погибну. Однако я остался жив. И постольку поскольку дело происходило в одном районе, был доставлен в ту же больницу, в какую привезли и Васнецова. Об этом стало известно людям Асланова, которые сопровождали обе машины «Скорой помощи» до 1020-й горбольницы. О чем они сообщили Асланову. Он дал команду Абдурахману Каримову любым способом пробраться в больницу и убить человека, которому известна тайна сделки депутата и некоего лица, в которой Асланов являлся посредником. Самый смышленый и талантливый артист был Каримов Абдурахман, преданный Асланову до гробовой доски, и ему-то он и поручил проникнуть в больницу и убить подслушавшего его разговор с депутатом. Но постольку поскольку Абдурахману не было известно, кто именно шпионил за шефом, он стал убивать всех тех, кто поступил в ночь со второго на третье октября в больницу.

– Но откуда ему стали известны эти данные? – хмуро спросил доктор Фролов.

Я достал из кармана похищенную мной ручку от окна и потряс ею в воздухе.

– Вот с помощью подобного «универсального ключа» Абдурахман ночью, когда все спали, проник в вашу ординаторскую и выяснил из историй болезни, кто именно поступил в неврологическое отделение в ночь со второго на третье октября. Первым от руки убийцы пал пациент палаты номер 1229 Леонид Шутов. Абдурахман подгадал момент, когда тележка с лекарствами для больных осталась без присмотра медсестры Любы, влил во флакон, на котором была написана маркером фамилия «Шутов», с помощью шприца яд. Его, я думаю, доставили Абдурахману люди Асланова. Люба сделала Леониду Шутову инъекцию, от которой несколько минут спустя Леонид скончался.

– Господи! – схватилась Люба за грудь. – Это что же, выходит, я убила Шутова?! – Ее голос дрожал, а на глаза навернулись слезы.

– По неосторожности, если можно так квалифицировать непреднамеренное убийство, – сказал я и глянул на следователя Кристального.

Тот бесстрастным голосом сказал:

– Степень и вину каждого будет определять следствие, а позже суд.

– С вашего разрешения я продолжу. – Я положил «универсальный ключ» на тумбочку, чтобы не мешался в руках. – Абдурахман совершал преступления, прикидываясь парализованным, а для них подгадывал подходящие моменты. Ни у кого даже в мыслях не было, что парализованный человек – на самом деле хорошо тренированный убийца. В понедельник пятого октября Абдурахман заглянул в соседний бокс, – я указал рукою за спину, в ту сторону, где располагался бокс, в котором лежал я, – увидел, что Миклухо спит, а Георгий Сухарев собирается бриться электробритвой. Меня в тот момент в палате не было. Он неожиданно подскочил к ничего не подозревающему Сухареву и заранее приготовленным шприцем с ядом молниеносным движением сделал ему смертельную инъекцию в шею. Георгий через пару мгновений умер, держа в руках бритву. Все складывалось весьма удачно для Абдурахмана – можно было подумать, что Сухарев умер не от смертельной инъекции, а от несчастного случая, удара током от электробритвы. Убийца вернулся в свой бокс, лег в кровать и вновь притворился парализованным. Следующей жертвой киллера стал Виктор Протасов. Странный бородатый мужчина, плохо ориентировавшийся в больнице, перепутал палаты и забрел мыться в наш санузел. Тут-то его и подловил киллер. Выскользнув из своего бокса, он заскочил в санузел, с ходу оглоушил Виктора, а затем со всей силы приложил его головой о кафель. Удар был настолько мощным, что Виктор сразу же скончался. Таким образом киллер вновь замаскировал убийство под несчастный случай. Следующим был Петр Горелов. Ночью нянечки привязали буйно ведшего себя Горелова к кровати. Этим-то и воспользовался Абдурахман. Он задушил беспомощного соседа по боксу, наложив на его лицо подушку, отчего Петр задохнулся. Очередной жертвой должен был стать я. У киллера были две причины убить меня. Первая – я поступил в больницу в ночь со второго на третье октября, а следовательно, мог быть тем самым подслушавшим беседу Асланова с депутатом Владимиром Поздняковым, и вторая: я стал подбираться к разгадке тайны убийств в неврологическом отделении 1020-й горбольницы, а значит, и к самому убийце. Абдурахман был в курсе многих событий, обсуждаемых мною со своими соседями, так как его бокс находится рядом с боксом, где лежу я. Путем умозаключений я пришел к выводу, что всех убитых нечто связывает, и решил пробраться, – я виновато поочередно посмотрел на врача Фролова, заведующую отделением Аверину и медсестру Любу, – в ординаторскую, даже не подозревая, что иду тем же путем, что и убийца. Я раздобыл себе «универсальный ключ», – кивнул я на лежащую на тумбочке ручку от окна, – ночью проник в ординаторскую через окно, просмотрел истории болезни и понял, что киллер убивает именно тех людей, которые поступили в ночь со второго на третье октября в неврологическое отделение больницы. Когда я вылез в окно, то на меня напал киллер с ножом. Разглядеть в темноте, кто это был, я не сумел. Постольку поскольку я владею приемами рукопашного боя, мне удалось выбить из рук нападавшего нож – который, кстати, находится у меня, и я могу представить его следствию в качестве улики, – и обратить преступника в бегство. Размышляя над мотивами преступления и сопоставив то, что киллер убивает поступивших в неврологическое отделение больницы людей в ночь со второго на третье октября, я пришел в выводу, что в ресторане «Рубин», где я находился со своими друзьями, произошло нечто необычное. Постольку поскольку я ушел раньше моих товарищей, праздновавших день рождения Алексея Пирогова, я, каюсь, сбежав из больницы, отправился к своему товарищу на работу. Алексей навел меня на мысль, что убийца охотится за человеком, узнавшим в ресторане некую тайну. Кто именно этот человек, я не знал, а вот Алексей его видел в лицо, так как помогал вместе с нашими друзьями вынести человека, с которым случился в ресторане инсульт, из зала в фойе. Я предложил Алексею проехать со мной в больницу и посмотреть, нет ли, случайно, среди пациентов того самого человека, которому он и мои товарищи оказали помощь. Алексей согласился. Мы с ним приехали в больницу, и я ненароком показал Пирогову Александра Посылаева, Дмитрия Миклуху и Каримова Абдурахмана, которых считал потенциальными жертвами. Однако Алексей ни в ком из них не опознал человека, которого в ресторане хватил инсульт. Я уж подумал, что ошибся, когда мне пришла в голову мысль показать товарищу находившегося в коме Сергея Васнецова, и это оказался именно тот нужный мне человек. Киллер не убил его одним из первых, потому что считал, что раз человек находится в коме, то он для него не опасен. А напрасно. Когда я с Алексеем вошел в бокс Васнецова, он неожиданно пришел в себя и сказал всего несколько слов: «Передай нашим, девятого октября в ноль три часа у Белых Камней». Очевидно, «наши» – это его сослуживцы. Мне стало ясно, что именно у Белых Камней должны произойти некие события, имеющие непосредственное отношение к случившимся в больнице убийствам. Я отправился в ресторан и через официантов узнал о депутате Позднякове и некоем криминальном авторитете Асланове. Не зная, как на них выйти, я отправился в больницу, но тут на меня самого вышли люди Асланова. Наверняка не без помощи вот этого типа. – Я ткнул пальцем в продолжавшего лежать с безучастным видом Абдурахмана. Ну и выдержка у него. – Люди Асланова отвезли меня к своему шефу, где пытались выбить из меня, что мне известно относительно встречи Асланова и депутата Позднякова в ресторане, но поскольку их поджимало время – банда должна была отправиться на встречу к Белым Камням, – допрос решили продолжить после, а меня приковали в гараже наручниками к скобе. Я сумел освободиться и, узнав у охранника, где находятся Белые Камни, прихватив его с собою, сел на стоявший в гараже «Лендкрузер» и отправился к месту встречи Асланова с третьим участником этой сделки. После того как сделка состоялась, Асланов со своими людьми двинулся в одну сторону, а неизвестные люди на машинах, на которые перегрузили товар, – в другую. Я проследил, куда отправились эти люди, и могу вам, господин следователь, – я чуть поклонился Кристальному, – указать это место. Улучив момент, я пробрался в одну из машин и осмотрел груз. Там стояли ящики с оружием и какими-то платами. Кстати говоря, джип оказался тот самый, что подрезал такси, на котором я ехал второго октября после ресторана домой. Джип находится здесь неподалеку. – Я достал из кармана ключи от автомобиля и потряс ими. – Правое крыло автомобиля помято, что говорит о том, что именно этот джип, врезавшись в такси, спровоцировал аварию. Я думаю, экспертиза подтвердит, что именно джип и был виновником ДТП. Кроме того, в автомобиле я обнаружил права вот этого типа. – Я достал из кармана документ и показал его всем присутствующим. – Как видите, здесь фотография мнимого Исмаила Рахимова, который на самом деле является Абдурахманом Каримовым, что следует из прав этого человека. Ну вот, собственно говоря, и все, уважаемые слушатели.

В этот момент лежавший якобы в полной прострации Абдурахман неожиданно вскочил – и откуда только прыть взялась – и со всего размаха попытался заехать мне кулаком в лицо, но я был начеку. Я чуть присел и ушел от удара, сделав движение головой назад. Кулак со всего размаха врезался в лицо нечего не подозревавшего следователя. Ромбовидный Кристальный, как бревно, повалился на пол, а киллер рванул напролом через расступившихся в стороны двух врачей, медсестру, Миклуху и Посылаева к двери. Куда он рассчитывал убежать в одних памперсах, я понятия не имел. Хоть далеко он в таком одеянии и не уйдет, я на всякий случай, чтобы Абдурахман сгоряча не натворил каких-либо дел, не взял от безвыходности кого-нибудь в заложники, ринулся за ним следом, нагнал и с ходу со всей силы ударил его кулаком снизу вверх по хребту. Ударил я парня по хребту, а отказали у него почему-то ноги. Они разъехались у него, словно были на шарнирах, в стороны, и Абдурахман плашмя упал на пол. Я подскочил к нему, упер колено в спину, придавив убийцу к полу, затем заломил ему за спину одну руку, потом другую.

– Ну все, гад, попался! – произнес я насмешливо.

Абдурахман в ответ лишь злобно, от безысходности, зарычал.

Эпилог

Несколько дней спустя меня выписали из больницы, где больничный лист все же выдали. А в воскресенье мы с Настей отмечали у меня дома мое выздоровление. После ужина разлеглись на диване, включили телевизор и, лениво переговариваясь, стали смотреть развлекательную музыкальную программу. Неожиданно зазвонил стационарный телефон. Последнее время мало кто из моих знакомых звонит на городской телефон, все больше на мобильный, а если раздается звонок, то непременно в трубке звучит запись рекламы, предлагающей зайти в ближайший медицинский центр, полечить зубы, позвоночник, а то и нервы. Но на сей раз в трубке раздался знакомый мне голос.

– Добрый вечер, Игорь Степанович!

– Здравствуйте, – ответил я, мучительно вспоминая, откуда я так хорошо знаю этот голос.

Но тут звонивший представился:

– Вас беспокоит Кристальный.

Перед моим мысленным взором тут же предстал с ромбовидной фигурой следователь Михаил Александрович.

– Очень приятно, – сказал я довольно приветливо.

– Я бы хотел пригласить вас завтра в прокуратуру, – произнес Кристальный довольно дружелюбным тоном.

После того как я разоблачил убийцу, следователь стал относиться ко мне доброжелательно. Просьба Кристального ничуть не удивила меня, потому что я ждал, что меня обязательно пригласят в качестве свидетеля в прокуратуру.

– Конечно, я приду, Михаил Александрович, будьте спокойны, – сказал я, подмигнув Насте, и с любопытством спросил: – Есть какие-то новости?

– Вы оказались правы, Игорь Степанович, – словоохотливо отозвался Кристальный. – Нам удалось раскрутить это дело, но если вкратце и по порядку, то нам стало известно, что из одной из граничащей с Россией стран к нам приехал представитель по фамилии Рябошапко с целью приобрести кое-какое современное оружие российского производства и электронные блоки к зенитно-ракетным комплексам. С этой просьбой Рябошапко обратился к Асланову, который был близко знаком с депутатом Поздняковым. Поздняков связан с военно-промышленным комплексом, довольно нечистый на руку тип решил подзаработать и согласился. Разговор происходил в небезызвестном вам ресторане «Рубин». Оказалось, что Рябошапко вела ФСБ в лице Сергея Васнецова. И надо же было такому произойти, у фээсбэшника случился инсульт. От этого, к сожалению, никто не застрахован – и именно в тот момент, когда он с помощью специальной аппаратуры прослушивал разговор Асланова с Поздняковым. Поскольку фээсбэшник был абсолютно без каких бы то ни было документов, он безвестным попал в больницу, где, к сожалению, скончался. И, как нам кажется, не без помощи все того же Абдурахмана Каримова. Люди Асланова догадались, что велась прослушка, но кто именно прослушивал разговоры, им конкретно известно не было, подозрение пало на двух людей – вас и Васнецова, которых никто из людей Асланова в глаза не видел. По вашему следу и по следу Васнецова были пущены люди Асланова, один из которых проник в больницу, ну, а что он там натворил, вам известно. Экспертиза установила, что Леонид Шутов и Георгий Сухарев на самом деле погибли от сильнодействующего яда. Виктор Протасов – от сильного удара головой о кафель, причем упасть и нанести самому себе такую травму он не мог, явно несчастному кто-то помог отправиться к праотцам. Ну а Петр Горелов, как установила экспертиза, умер от удушения. Все эти факты говорят, что вы точно угадали действия киллера Абдурахмана Каримова. Более того, установлено, что именно тот самый «Лендкрузер», который вы оставили между домами неподалеку от больницы, совершил столкновение с такси, на котором вы возвращались из ресторана домой второго октября. Оставшиеся на крыле такси микрочастицы краски полностью совпадают с составом краски «Лендкрузера». А еще Абдурахман Каримов навел на вас банду людей Асланова, когда вы после того, как со своей девушкой посидели в ресторане «Рубин», вернулись к больнице, где вас и взяли. Возвращаясь к разговору о депутате Позднякове и криминальном авторитете Асланове, скажу, что девятого числа в три часа ночи состоялась сделка, на которой вы присутствовали как сторонний наблюдатель и где посредник Асланов передал людям Рябошапко необходимые ему электронные блоки для зенитно-ракетных комплексов и оружие. Ящики были перегружены с одних автомобилей на другие, и колонна из двух грузовиков, одним из которых управлял Рябошапко, отправилась в Семеновские склады в Подмосковье, в отстойник. У Рябошапко уже были готовые документы, по которым под видом бытовой техники купленное вооружение и электронные блоки должны были отправиться в сопредельное с Россией государство. В отстойнике грузовики должны были находиться несколько дней, но после того, как охранник дома Асланова, прихваченный вами к месту сделки, вернулся домой и рассказал своему хозяину о ваших похождениях, Асланов тотчас же позвонил Рябошапко, сказал, что дело пахнет керосином, и Рябошапко перебросил грузовики в другое место. Однако нам удалось их выследить и груз перехватить. Но вот, Игорь Степанович, вкратце и все, что я могу вам сообщить. Так что жду вас завтра, в понедельник, к десяти утра.

– Всего доброго, Михаил Александрович! До скорой встречи, – сказал я и положил трубку.

– Ну, что?! – с любопытством уставилась на меня Настя. – Как я поняла из твоего разговора со следователем, зло будет наказано, а добро восторжествует?

– Все верно, Настя, – сказал я с улыбкой победителя. – Причем не без моей помощи.

Март 2015 г.

Примечания

1

Лекарственный препарат, улучшающий мозговое кровообращение.

2

Психоневрологический диспансер.

3

Антипсихотик, применяют при шизофрении, маниакальных состояниях, бредовых расстройствах, при олигофренических, алкогольных психозах и других заболеваниях, сопровождающихся галлюцинациями, психомоторным возбуждением.

Content

Алексей Макеев
Проказы разума

Глава 1 Авария

Глава 2 Неврологическое отделение и его обитатели

Глава 3 Леонид Шутов

Глава 4 Лечащий врач Андрей Михайлович Фролов и медсестра Люба

Глава 5 Афазия, или Гришка, гад, гони гребенку!

Глава 6 Полицейский, вор в законе и черт из преисподней

Глава 7 Шизик

Глава 8 Ночное происшествие

Глава 9 Дома

Глава 10 Возвращение

Глава 11 Алексей Пирогов, или Интересный факт

Глава 12 По следу

Глава 13 «В гостях»

Глава 14 Разоблачение

Эпилог

Примечания