Жан-Пьер Шевенман

1914–2014. Европа выходит из истории?

Здесь, в Европе, мы больше не можем общаться друг с другом на языке дипломатии. Нам следует, как и во внутренней политике, обсуждать любые проблемы без обиняков и точно так же их разрешать.

Ангела Меркель (Le Monde, 25 января 2012 г.)

Jean-Pierre Chevènement

1914–2014: l’Europe sortie de l'histoire?

Права на издание приобретены при содействии А. Лестер

© Librairie Arthème Fayard, 2013

© Майзульс М., перевод, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Введение

От одного броска к следующему, или Инструментализация истории

1914: все еще загадка

Существует множество вариантов того, как осмыслить[1], а значит, отметить годовщину столь чудовищного события (одиннадцать миллионов погибших, тысячи французских солдат, которые каждый день в течение четырех лет гибли на фронте), как начало Первой мировой войны, разразившейся в августе 1914 г., – события, колоссального по последствиям и до сих пор не раскрывшего всех своих тайн. Каждый судит о нем по своей мерке, и уже спустя век мы все еще не можем точно сказать, что это было: внезапный и резкий цивилизационный разрыв; «брутализация», т. е. одичание общества; трагическая заря предсказанной Марксом «эры войн и революций»; пролог «короткого XX века», который, по словам Хобсбаума, начался в 1914 г. и закончился в 1991 г. вместе с распадом СССР? Самоубийство Европы и, возможно, начало конца Франции? Закат либерализма и матрица двух «тоталитарных» режимов, которые поспешили провозгласить «близнецами-братьями»? Триумф «культуры войны», которая способна разрешить загадку холокоста?

Можно ли иначе объяснить, как в недрах одного из самых культурных народов мира вызрел смертоносный план уничтожить еврейский народ, без которого невозможно понять идентичность Европы? Как пишет историк Кристиан Инграо, «палаческая жестокость» айнзацгрупп, состоявших из полицейских, многие из которых прошли через Первую мировую, а в 1941 г. на русском фронте превратились в карателей, взывает к памяти о Великой войне: «Все сходились на том, что противостояние, начавшееся в 1914 г., еще не закончилось»[2]. Вот почему Джордж Мосс ставит свой «ключевой вопрос»: «К чему привел опыт массовой смерти на полях Первой мировой войны?»[3] Очевидно, что Первая мировая, из которой, как на взгляд немцев, так и позднее на взгляд союзников, вышла и Вторая мировая с исторической точки зрения остается горячей и даже болезненной темой. Хотя ей посвящено более пятидесяти тысяч книг, в ее истории все еще много загадочного. Я не профессиональный историк, но, как политик, не могу удержаться от некоторых «эвристических» параллелей между двумя периодами: сегодняшним днем и эпохой перед Первой мировой.

То, что век спустя ее все еще окружает ореол таинственности, происходит по понятной причине: если встать на точку зрения европейских наций, которые в 1914–1945 гг. объединились против Германии, 1914 год открывает новую «Тридцатилетнюю войну» (этот термин звучал из уст де Голля и Черчилля). Эти годы потребовались, чтобы сокрушить силу, которую в 1914 г. называли пангерманизмом, – одну из форм социал-дарвинистского этнонационализма, чье влияние явно выходило за пределы круга его прямых адептов[4]. Даже если он не был прямой причиной войны (это явное упрощение), то, конечно, приложил руку к тому, чтобы ее развязать. У войн памяти всегда есть политическое измерение, которое историки не должны игнорировать. Вот почему я хочу сразу же констатировать факт, который сегодня звучит настолько резко, что о нем предпочитают не говорить: пойдя на риск превентивной войны против России и Франции, политики, стоявшие у руля Германии в 1914 г. и находившиеся под более или менее сильным влиянием пангерманизма, взяли на себя политическую ответственность за первый в истории конфликт мирового масштаба. Таковы – в первом приближении – факты, которые ни одно историческое исследование не может оспорить, даже если в Германии они долго подвергались сомнению.

Я знаю, что существует множество манер писать историю: через призму социального, культуры и т. д. И все они могут принести свои плоды, если только не «заболтать» главное. Само собой, я вовсе не ставлю знак равенства между ответственностью узкого круга властей предержащих и всего немецкого народа.

Повторю, нельзя отождествлять пангерманизм (сколь бы он ни был влиятелен), которым были охвачены лишь военная элита, часть промышленников и несколько тысяч адептов, со всем немецким народом, – в 1914 г. он вовсе не стремился к войне. Он искренне полагал, что защищается от русской агрессии, в которую его заставили уверовать власти предержащие. Даже рейхсканцлер Бетман-Гольвег, если судить по его фразе: Wir springen in das Schwarze («Мы бросаемся в бездну»), в отличие от генералов, похоже, не понимал, что делает, когда объявлял войну. Подавляющее большинство европейцев в 1914 г. желало мира. Сами народы, на мой взгляд, не виновны в Первой мировой войне. Лишь требования «политкорректности» и привычка все упрощать заставляют сводить конфликт к столкновению разных «национализмов». Если непосредственные причины, приведшие к началу войны, могут, как мы увидим в дальнейшем, быть установлены с точностью, глубинные факторы следует искать в противоречиях «первой глобализации»[5], начавшейся в 1860-х гг. под эгидой Великобритании, и в борьбе за гегемонию: рынок не функционирует вне рамок «политики», а если этот рынок глобален, то зависит от мирового «гегемона». Вот почему вопреки господствующей сейчас моде я буду анализировать события, растянувшиеся более чем на век, прежде всего в их политическом измерении.

Память расплывчатая… и избирательная

Наша эпоха, базирующаяся на мгновенной передаче информации, по своей природе способствует забвению. Для «видеосферы» существует лишь настоящее. Интернет, который одновременно дарует индивиду свободу и делает его одиноким, растворяет коллектив. Британский историк Тони Джадт, возглавлявший Институт Эриха Марии Ремарка в Нью-Йоркском университете, в 2008 г. писал о том, как в «эру забвения» тяжело понять смысл даже того столетия, которое только что истекло. Мы ведь буквально «опутаны» «пристрастными полуистинами» (которые вдобавок сегодня уже устарели): «триумф Запада, конец истории; американский однополярный мир и неотвратимый триумф глобализации и рынка». «Мы стремимся, – продолжал он, – скорее забыть, чем вспомнить, и отрицаем преемственность, воспевая новизну каждого мига»[6]. Первая мировая война оказалась так глубоко вытеснена из памяти потому, что была перекрыта памятью о Второй мировой, и оттого, что наши современники были бы не в состоянии претерпеть неслыханные испытания, выпавшие на долю солдат траншейной войны, и вести наступления, из которых часто возвращалась лишь половина шедших в атаку. Мы лишь, пытаясь заклясть этот ужас, насмехаемся над глупостью генералов, которые приносили в жертву своих солдат, политиков, не желавших думать о том, сколько продлится и во что обойдется конфликт, и, наконец, над бессмыслицей самой войны.

«Я ненавижу войну!» Как не понять этот возглас, звучавший не только из уст пацифистов? Даже после 1918 г. можно было ненавидеть войну и тем не менее понимать, что она грозит повториться, ведь Вторая мировая была прежде всего попыткой пангерманизма взять реванш за поражение 1918 г. Конечно, она была не просто повторением – геноцид евреев раздвинул границы немыслимого. Тем не менее вряд ли кто-то осмелится спорить с тем, что это преступное безумие выросло из социальных и идеологических корней, сформировавшихся до 1914 г. На коммеморациях 1914 г. мы точно услышим об уникальности и радикальной новизне Первой мировой, и вряд ли кто-то, пойдя против духа нашего времени, напомнит о том, чем наши дни так похожи на ту эпоху.

Здесь вновь стоит прислушаться к Тони Джадту: XX век почти что скрылся «во тьме расплывчатой памяти», превратившись в «царство морализирующих воспоминаний, музей исторических зверств на службе у нравоучения. […] Опасность подобной трактовки, представляющей истекший век как эпоху беспрецедентных потрясений, […] состоит в том, что она убеждает нас, будто все это уже позади, смысл произошедшего ясен, и будто мы, сбросив груз прошлых ошибок, можем смело идти вперед, в лучшее и принципиально иное будущее»[7].

* * *

Память избирательна. Благомыслие диктует нам, что следует, а что не следует вспоминать. Будьте уверены, что на коммеморациях 1914 г. станут вовсю рассказывать об ужасах окопной войны и катастрофе Европы, но, скорее, не для того, чтобы их понять, а чтобы изгнать сам их призрак. Нам напомнят о четырехстах тысячах французов, погибших с августа по декабрь 1914 г., когда, решив любой ценой перейти в наступление, их бросили под немецкие пулеметы, превратив их алые панталоны в мишени; или о катастрофических попытках штурма: немецком наступлении при Вердене, которое должно было «обескровить французскую армию»; английском – на Сомме в 1916 г. или французском – на Шмен-де-Дам в 1917 г. Две последние атаки скосили не меньше солдат союзников, чем военные планы, состряпанные имперским Генштабом под Верденом.

Провал в памяти: русский фронт

На памятных церемониях, скорее всего, позабудут о том, сколь важны были русские наступления, развернувшиеся в начале войны. Они оказались почти безуспешны, поскольку немцы остановили их при Танненберге в конце августа 1914 г. и на Мазурских озерах в середине сентября. Однако едва ли кто-то скажет хоть слово о том, что эти атаки, призванные облегчить положение на французском фронте и предусмотренные соглашением генеральных штабов, тем не менее достигли своих политических целей: оттянув немало немецких дивизий с французского фронта, они способствовали победе на Марне (8–11 сентября 1914 г.) и позволили спасти Париж. В наши дни мало кто помнит, чем Франция обязана русским солдатам, сражавшимся сто лет назад при Танненберге или семьдесят лет назад под Сталинградом. «Политкорректность» (другое название для духа покорности) требует об этих простых фактах не распространяться[8].

С другой стороны, вряд ли мы от кого-то услышим, что наши наступления (например, при Артуа в 1915 г.), которые сегодня принято называть «нелепыми», зачастую были нужны для того, чтобы в благодарность за Танненберг помочь русскому фронту, который устоял до конца 1917 г. После провала плана Шлиффена[9] почти до конца войны центральные державы были вынуждены сражаться на двух фронтах: еще в июле 1917 г. правительство Керенского отдало приказ о всеобщем наступлении! По сравнению с поддержкой США, вступивших в войну сильно позже, роль союза с Россией в том, что французский фронт устоял, будет едва упомянута. Кажется, будто эти факты уже устарели! Так, ангажированный историк Жан-Ив Ле Наур без обиняков пишет: «Националистический тезис, который возлагал всю вину на Германию, и его марксистский антитезис, перекладывавший ответственность на капитализм, были дискредитированы: первый – франко-германским примирением и европейским строительством, а второй – упадком коммунизма»[10]. Подобный взгляд на вещи, как минимум, телеологичен и, на мой взгляд, смешивает историю как научную дисциплину с памятью о событиях, которая по определению изменчива и зависит от того, что считается «политкорректным» сегодня.

Так что давайте снова вернемся к фактам.

Последняя схватка

Брест-Литовский мир (март 1918 г.), заключенный Лениным на Восточном фронте, позволил немецкой армии собрать все силы и попытаться совершить прорыв на Западе, в Пикардии. Эрнст Юнгер в своей переписке так описывал этот момент наивысшего напряжения: «Когда неделя за неделей, каждую ночь на нас, в подготовке решающей битвы, обрушивались люди и снаряды, каждый из нас намного четче, чем после тысячи конференций, понял, кто мы есть и каковы наши права на существование и на господство […] Я догадывался, пусть до конца и не сознавая, какое значение имел этот час, и думаю, что каждый понимал, что личное исчезает перед силой ответственности, падавшей на него». Во французской литературе мы ни у кого не встретим такой интонации, как в книгах Юнгера («В стальных грозах», «На мраморных утесах» и т. д.). В «Тех, из 14-го» Морис Женевуа показывает французских солдат, которые исполняли свой долг, но не считали себя профессиональными воинами: они просто отбывали военную службу, защищая свою родину от захватчика. Сокрушительные удары Людендорфа неоднократно разрывали линию фронта франко-английских сил. 27 мая 1918 г. немецкие войска перешли Эну, а 30-го заняли Шато-Тьерри, в шестидесяти километрах от Парижа. Клемансо выступил в защиту Фоша и Петена, которых подвергли критике в палате депутатов. Он погасил пацифистские стачки, начавшиеся в металлургической промышленности. 15 июня Людендорф предпринял последнюю попытку прорыва, которая, по иронии судьбы, получила название Friedensturm («Натиск мира»). Немецкие ударные части захватили еще небольшой карман к югу от Марны, на западе от Реймса. Однако 18 июля Фош, ставший 26 апреля генералиссимусом союзных войск, силами тридцати восьми дивизий (двадцати девяти французских, четырех британских и пяти американских) начал контрнаступление, которое окончательно остановило немецкое продвижение. 24 июля он перешел к первому всеобщему наступлению. Атаки союзников, предпринятые 8 и 20 августа, отбросили немцев к их исходным позициям, которые они занимали 21 марта. 8 августа под Амьеном четвертая армия британского генерала Роулинсона благодаря более чем 450 тяжелым танкам одержала верх над германскими силами. Людендорф в своих мемуарах назовет эти дни «трауром для немецкой армии». C этого момента германские войска будут лишь отступать. По свидетельству адмирала фон Мюллера, 2 сентября 1918 г. Вильгельм II признал случившееся: «Битва проиграна. С 18 июля наши войска безостановочно отступают. Мы следуем от поражения к поражению. Наша армия выдохлась»[11].

Описывая последний рывок, решивший исход войны, точно не скажут, что важнейшую роль в нем сыграла французская армия. Сопротивление «пуалю» в ходе второй битвы на Марне выбило почву из-под ног немецких ударных частей – элитных подразделений, которые Отто Дикс на одной из редких гравюр его цикла «Война», где мы видим саму сцену боя, изобразил с огнеметами, гранатами и в противогазах, нужных, чтобы ползать под газовой завесой.

Роль США в завершении войны

В ходе коммемораций мы, конечно, много услышим о решающей роли, которую сыграли американские войска. Однако действительно массово и как основная сила (тринадцать американских и восемь французских дивизий) они вступили в бой лишь 12 сентября 1918 г., ликвидируя Сен-Миельский выступ. Это ничуть не преуменьшает храбрости американцев, но мы не должны забывать и о стойкости британских войск, сражавшихся с 1914 г., и о важной поддержке со стороны канадских, индийских, австралийских и новозеландских частей. Не забудем еще о том, что во французской армии сражались алжирские и тунисские солдаты, а также «Черная Сила» генерала Манжена. При этом следует признать, что именно перспектива скорой высадки многочисленных американских войск (конец сентября 1918 г.) и череда провалов, накопившихся у центральных держав на Восточных фронтах, вынудили немецкий Генеральный штаб (Гинденбург, Людендорф) осознать, что на Западном фронте выиграть войну уже невозможно. К 11 ноября 1918 г. на передовой сражались более двухсот тысяч американских солдат, которые для молодых рекрутов демонстрировали завидную храбрость, а общий объем войск, высадившихся на территории Франции, приближался к двум миллионам. В 1917 г. американские власти ввели обязательный призыв. Видя эту поднимающуюся волну, имперский Генеральный штаб логично (и не без задней мысли) заключил, что новому немецкому правительству придется запросить перемирие.

Неизвестные Восточные фронты

Поскольку основные сражения развернулись на Западном фронте, именно он в основном и остался в памяти. Однако мы не должны забывать, что Германия была вынуждена попросить о перемирии, а потом принять его условия еще потому, что в сентябре – октябре 1918 г. ее союзники, прежде всего основной из них – Австро-Венгрия, потерпели крах.

Два больших театра боевых действий, о которых сейчас мало кто помнит: Македония и Палестина. После 15 сентября Австро-Венгрия зашаталась под ударами Восточной армии: греков, сербов и французов под командованием Франше д’Эспере. Вскоре Османская империя под давлением англо-арабского наступления Алленби была вынуждена сдать Иерусалим, а потом и Дамаск (30 октября). Пройдя по Вардарскому ущелью, Восточная армия освободила Сербию. В начале октября перемирие подписала Болгария. 30 октября сама Османская империя была вынуждена заключить Мудросское перемирие. В тот же день итальянцы одержали победу при Витторио-Венето, и 3 ноября на перемирие пришлось согласиться и Австро-Венгрии. После этого Германии не оставалось ничего, кроме как поступить точно так же и приказать войскам отступить на свой берег Рейна.

Противоречивое перемирие

Мы плохо знаем исход Первой мировой войны, а еще хуже – условия, при которых было подписано перемирие. Германский Генеральный штаб воспринимал его лишь как передышку. Не желая нести за него никакой ответственности, он переложил ее на новое правительство Макса Баденского. Тот запросил перемирия на основе «Четырнадцати пунктов», сформулированных в феврале 1918 г. президентом Вильсоном. Армии Рейха, конечно, пришлось отступить с Западного фронта, однако она не была сокрушена на немецкой земле, как того хотел Фош. Клемансо вынудил его согласиться на перемирие, поскольку не желал терять поддержку со стороны Вильсона и позже, в момент заключения мира, лишиться американских гарантий. Тут он был прав, но события вышли из-под его контроля: несмотря на личные обещания Вильсона, которого в сентябре 1919 г. после изнурительной предвыборной кампании сразил инсульт, американский Сенат дважды – 15 ноября 1919 г. и 19 марта 1920 г. – отказывался ратифицировать Версальский договор. По тем же причинам не был утвержден и «гарантийный пакт», заключенный Вильсоном с Клемансо. В ноябре 1920 г., после того как Вильсон с отставанием в 8 миллионов голосов проиграл президентские выборы Уоррену Гардингу, США заключили с Германией сепаратный мир. На коммеморациях 1914 г. вряд ли вспомнят о том, что тогдашний отказ США от солидарности с Францией откроет дорогу для Второй мировой войны. Не переизбрав Вильсона, американский народ продемонстрировал свою верность изоляционизму. На более масштабный, трансатлантический, взгляд была способна только его элита.

Из-за того, что германские войска не были разбиты на своей земле, позже возникнет миф о «непобежденной армии», а вскоре и легенда об «ударе ножом в спину». 9 ноября 1918 г. Вильгельм II был вынужден отречься от престола не столько из-за поднявшихся революционных движений, сколько под давлением со стороны Генерального штаба и канцлера Макса Баденского. Хотя в глазах Генерального штаба перемирие подразумевало лишь передышку, в реальности его значение было намного бо́льшим: это был триумф французской воли прежде всего, воли Клемансо, и ясный знак того, что Германия, истощенная потерями и долгой блокадой, а теперь оставшаяся в одиночестве, больше не хотела за все расплачиваться. Следует разобраться во внутренних механизмах этой жестокой схватки и сути временной победы, которой она завершилась. Ореол тайны, все еще окружающий Первую мировую войну, связан с тем, что она закончилась не в 1918 г., а намного позже.

Забытый патриотизм

Вспоминая о Первой мировой войне, конечно, будут рассказывать не столько о героизме и находчивости, сколько о безрассудстве или бессчетных ошибках командования. Никто не воздаст должное духу самопожертвования простых солдат (я думаю о пятерых братьях Жардо из маленькой коммуны Эвет-Зальбер, недалеко от Бельфора, которые были убиты на фронте с сентября 1914 по июль 1915 г.), а также их офицеров (на второй день немецкой атаки на Верден, которой предшествовал удар двух тысяч крупнокалиберных пушек, извергавших не менее двух миллионов снарядов в день, в Коресском лесу погиб полковник Дриан, сражавшийся во главе отряда, оставшегося от его двух батальонов стрелков). Храбрость попытаются объяснить репрессиями и страхом – «пистолетом в руках замыкающего цепь сержанта»[12]. На щит поднимут память о «расстрелянных для острастки», которые действительно заслуживают реабилитации, только одновременно стоило бы воспеть храбрость миллионов солдат, для которых Франция еще что-то значила. Они были достойными наследниками солдат II года[13]. Ведь для Франции, куда вторгся враг, война 1914–1918 гг. была в первую очередь национально-освободительной. Сам этот факт, по забывчивости или по незнанию того, как началась война, будет скрыт под завесой молчания. Для патриотизма – так, словно бы он уже устарел или стал неприличен, – на коммеморациях не найдется места.

Дело в том, что патриотизм немыслим без нации: но чтобы сбросить ее с парохода истории, как позже решат сделать «европеисты», ее требуется сначала дискредитировать.

В этом кроется важнейший секрет коммеморации: следует ли смотреть на жертвы, принесенные «пуалю», как на силу, которая позволит Франции продолжить свою историю, либо, напротив, как на знак того, что ее время подошло к концу?

У Германии нет монополии на «споры историков». Во Франции они, правда, выглядят поскромнее: концепт «патриотического согласия», созданный в 1990-е гг. такими исследователями, как Жан-Жак и Аннет Бекер или Стефан Одуан-Рузо[14], очень быстро столкнулся с жесткой критикой со стороны противоположного направления, известного как «школа принуждения»[15]. Подобные войны памяти больше говорят о современных политических дебатах и стремлении денационализировать общественное сознание, чем о Первой мировой войне.

«Постнациональная» идеология поставит знак равенства между республиканским патриотизмом и национальным шовинизмом, который на самом деле является его противоположностью (в отличие от пацифизма – зеркального двойника шовинизма). На фоне гор трупов и сотен тысяч солдат, оставшихся изуродованными (gueules cassées), они якобы чтобы не допустить повторения подобных ужасов, примутся заклинать: «Европа! Европа! Европа!», так, словно после 1945 г. это «Европа», а не стратегический (вскоре ставший ядерным) паритет между США и Россией гарантировал мир на опустошенном и изнуренном войнами континенте.

Открытие «Зла»

Поскольку сегодня память о Первой мировой войне часто оказывается заслонена памятью о Второй, можно, не рискуя ошибиться, предположить, что коммеморации 1914 г. обернутся попытками заклясть Зло: зло, можно сказать, «первичное» по отношению к злу «вне категории» – гитлеровскому геноциду евреев, о котором мир узнал на исходе войны. Тони Джадт напоминает фразу, сказанную Лешеком Колаковским: «Дьявол – часть нашего непосредственного опыта». Нацистский дьявол, хорошо всем известный и всеми признанный, мешает нам ясно увидеть, что действительно произошло в 1914 г.

* * *

В Германии между политиками и историками идет диалог, которого во Франции попросту не существует. Конечно, интерес Германии к науке и рефлексии восходит к ее традиции религиозного и философского самопознания, а также связан с ее бурным прошлым. Так, в беседе со знаменитым историком Фрицем Штерном, ныне профессором Колумбийского университета, Йошка Фишер, бывший министр иностранных дел из «красно-зеленой» коалиции, заметил, что вопрос об ответственности за войну 1914 г. «не играет сегодня в немецком общественном мнении никакой роли. Он полностью заслонен нацизмом и Второй мировой войной. […] Это словно доисторические времена. […] В мемориальной культуре ФРГ Первая мировая война никогда не имела существенного значения»[16]. Фриц Штерн ему отвечает, что во Франции и в Англии дело обстоит принципиально иначе, и там память о битве на Сомме до сих пор жива. Однако то, что воспоминания о Первой мировой войне в Германии оказались вытеснены, вовсе не мешает Йошке Фишеру самым проницательным, строгим и смелым образом анализировать эти страницы прошлого, погребенные под грузом истории. Он прямо говорит об «антидемократических ценностях и мощи прусско-немецкого милитаризма, которые не были сокрушены Версальским договором».

Мы не встретим столь острых оценок в беседах бывшего министра иностранных дел либерала Ганса-Дитриха Геншера и Генриха Августа Винклера, профессора истории Берлинского университета имени Гумбольдта[17]. Они полностью выносят за скобки вопрос об ответственности за начало Первой мировой. Г.-Д. Геншер, не вдаваясь в подробности, использует концепт «европейской гражданской войны»: «После 1945 г. стало ясно, что две мировых войны будучи спровоцированными «крайним национализмом» и драматическим образом сократившие влияние Европы в мире» были гражданскими европейскими войнами. Этот несколько редукционистский взгляд позволяет заболтать важнейший вопрос: какие политические и социальные силы к этому всему привели?

Спор идет вокруг концепции «Тридцатилетней войны» (1914–1945). Г.А. Винклер его отвергает, поскольку тот не учитывает возможности, заложенные в локарнских соглашениях. Историк задает вопрос, который ему кажется «ключевым»: «Не слишком ли мы склонны приписывать историческим процессам характер необходимости так, словно бы результаты Первой мировой войны и Версальского договора сделали Гитлера и Вторую мировую войну необходимыми и даже неизбежными? Я утверждаю, что исторической неизбежности не было. Гитлера можно было предотвратить»[18]. Эти слова отчасти возвращают нас к спорам о Версальском договоре (был ли он слишком жестким или, наоборот, слишком мягким?), которые неотделимы от самого понятия «Тридцатилетняя война». Однако можем ли мы допустить, чтобы «зло вне категории» (Гитлер) скрывало от нас более давнее прошлое (1914 г.), релятивизировало совершенные ошибки и затемняло обстоятельства, сделавшие их возможными? Не стоит ли вновь задаться вопросом, который, казалось, уже навсегда решен: «Не может ли быть, что именно Версаль, а не 1914 год стал матрицей нацистского зла?» Мы ниже к нему вернемся.

От открытия «Зла» один шаг к возгласу: «Больше никогда!», который звучал уже из уст «пуалю», выживших на фронтах Первой мировой. С тех пор как слово «зло» вновь вошло в наш дискурс, оно часто затемняет, а не проясняет суть вещей. Рейган в 1984 г. увидел в СССР «Империю зла». В 2002 г. Джордж Буш Младший записал Ирак, Иран и Северную Корею в «Ось зла». Этот концепт все чаще используется в политических целях. Именно он лежит в основе интервенций, которые всегда выдают себя за «гуманитарные». Заметим, к слову, что мы никогда не видели, чтобы слабые вмешивались в дела сильных. В наши дни отвергнуть европейский бюджетный пакт (Договор о стабильности, координации и управлении) во имя прав парламента – значит присоединиться к «суверенистам» (т. е., на взгляд благонамеренной публики, к «националистам») и пополнить ряды «зла». Отмечая памятные даты, не только заклинают прошлое, но и оправдывают те решения, которые принимаются в настоящем.

Шестьдесят лет назад, замечает Тони Джадт, «Аренд опасалась, что мы не научимся говорить о «зле» и не сможем понять его смысл. Сегодня мы без конца о нем говорим, а результат все тот же»[19]. Банализация этого концепта должна была бы нас научить различать цели, с которыми нас пичкают слоганом «Больше никогда!», вовсе не для того, чтобы укрепить пацифизм, который в прошлом уже показал свою смертоносность, а дабы заставить принять волшебное средство (Европа! Европа! Европа!), которое в том виде, как нам его приготовили, рискует лишь еще больше морально и политически разоружить европейские нации.

Когда настоящее подчиняет себе интерпретацию прошлого

Не нужно особой проницательности, чтобы предсказать, что во Франции и во всей Европе коммеморации 1914 года будут поставлены на службу политике. История, скорее всего, окажется на побегушках у «политкорректности» наших дней, которая столь часто делает правду невыносимой. Вопрос о механизмах принятия решений, которые сделали возможной первородную катастрофу XX в., будет оттеснен на второй план. На первый же выйдет забота о том, как преодолеть колоссальные трудности, с которыми сегодня столкнулись правящие классы Европы: повторяя «Больше никогда!», они под тысячу раз звучавшим предлогом, что «Европу нужно спасти от ее демонов», пытаются списать со счетов демократию, которая все еще жива в лоне наций.

Кризис неолиберальной Европы

Наши правящие классы сегодня столкнулись лицом к лицу с последствиями более или менее давних ошибок, которые они едва ли способны признать и уж точно не собираются исправлять: сделанный после Второй мировой войны выбор в пользу строительства Европы под опекой США вне рамок наций, а то и против них; тихая сдача в 1985–1987 гг. континентальной Европы англо-саксонскому неолиберализму (Единый акт заложил в основу европейского строительства принцип конкуренции) и, наконец, решение ввести единую валюту (1989–1999), которая изначально была переоценена из-за того, что фактически оказалась привязана к марке, и уязвима в своих основах, поскольку под ее эгидой были объединены национальные экономики, абсолютно непохожие друг на друга.

В сознании тех, кто принимает решения, «программное обеспечение» Европы свелось к догмам неолиберализма: их умственные горизонты определяются верой в «эффективность рынков»[20]. Они не видят другой Европы, кроме как той, которая построена с помощью силы рынка в глобализированном мире под эгидой США. Политика, а значит, и европейские нации должны быть списаны со счетов.

Европейские правящие классы сегодня пожинают разрушительные плоды своих собственных решений: делокализацию производств, стагнацию экономики, рост безработицы и т. д. Связав свою судьбу с финансовыми группами, которые отныне будут искать источники прибыли и роста за пределами Европы, они видят спасение лишь в политике экономии, которая ставит под угрозу «социальное государство», завоеванное благодаря столетней борьбе. Во всех европейских странах, кроме Германии, производственная база разваливается. Таковы тягостные последствия той политики, которую требует европейский бюджетный пакт: он обрек европейские экономики на длительную стагнацию.

Большинство европейских наций – опять же, возможно, за вычетом Германии – сегодня едва держится на ногах, сомневается в себе, а некоторые стоят на грани распада, в то время как развивающиеся нации демонстрируют победоносный динамизм, а то и отдаются национализму. На наших глазах «цивилизации-континенты» с миллиардным населением (Китай, Индия) выходят на первый план истории, вознамерившись взять реванш за унижения, понесенные от колониализма и империализма, и покончить с экономическим отставанием, на которое те их обрекли.

Большинство европейских «национальных государств» отказалось от своего суверенитета и лишилось собственных силовых инструментов, на смену которым вместо общеевропейских пришла мощь США. В Америке, на родине либерального индивидуализма, обычно сторонящегося любого государственного вмешательства, вопреки всяческим ожиданиям восторжествовало классическое суверенное государство (État régalien), которое в этих формах повсюду уже было демонтировано. Его расходы на оборону равны суммарным военным бюджетам всех остальных стран мира. Америка – это последний из могикан, на которого в конечном счете опирается социальная система, воздвигнутая на фундаменте финансового капитала и не слишком отличающаяся от той, что существовала до 1914 г.

Страны Европы превратились в тени самих себя. У них нет ни общего горизонта, ни подлинного видения будущего. За исключением разве что попыток спасти единую валюту, которая идет ко дну.

Оправдать переход к «постдемократической Европе»

Чтобы спасти то, что заменяет им политические проекты, европейские правящие классы должны убедить свои народы в необходимости «броска в федерализм» или хотя бы развеять их опасения. Даже Юрген Хабермас, некогда бывший приверженцем «постнациональной» Европы, в конце концов понял, что их цель состоит в том, чтобы сделать Европу «постдемократической». Под словом «федерация» они понимают вовсе не свободную ассоциацию народов, основанную на общем проекте, одобренном на референдуме, с ясным разделением компетенций и демократическим контролем за их реализацией со стороны ассамблей, действительно представляющих волю народов. В их представлении, если отнять у национальных парламентов право принимать бюджет и вводить налоги, можно создать технократическую систему принятия решений, полностью оторванную от всеобщего голосования: министр финансов или еврокомиссар, контролирующий государственные бюджеты отдельных стран; каркас бюджетных процедур, лишающий их парламенты всякого поля маневра; соглашения между Еврокомиссией и национальными правительствами, которые определяют общее направление «реформ», призванных еще больше урезать «европейскую социальную модель»; регулярный контроль со стороны Брюссельской комиссии, которую на местах представляют пресловутые «тройки», состоящие из представителей Европейской комиссии, Европейского центрального банка (ЕЦБ) и Международного валютного фонда (МВФ). Такова постдемократическая система, которой обернулся для Европы глобальный капитализм.

На уровне закона она была внедрена после принятия европейского бюджетного пакта, подкрепленного пакетом директив и регламентов (six pack и two pack на сленге еврочиновников). На практике все это выглядит совсем по-другому! Одна из главных задач коммемораций 1914 г. – привести европейские народы к смирению.

* * *

Хотя сравнение само по себе ничего не доказывает, я думаю, будет полезно сопоставить две волны глобализации: первая, развернувшаяся в XIX в., когда Европа еще была центром мира под эгидой Великобритании, привела к Первой мировой войне; вторая, начавшаяся после Второй мировой, в контексте холодной войны превратила США в сверхдержаву, а Европу обрекла на маргинализацию и подчинение, привела к нынешнему переустройству мира в пользу развивающихся стран и, наконец, к начавшемуся в 2009 г. глобальному кризису финансового капитализма.

Эта параллель позволяет лучше понять, как новая иерархия держав, сложившаяся с подъемом Германской империи до 1914 г., привела к войне и переходу мировой гегемонии с этого берега Атлантического океана на тот. Она также показывает причины упадка Европы, наметившегося еще сто лет назад. Его точкой отсчета можно считать 2 августа 1914 г., когда в Жоншере (территория Бельфор) погибли капрал Пежо и уланский лейтенант Майер – первые жертвы Первой мировой. Однако две мировых войны, с первого дня Первой до последнего дня Второй, продлились тридцать лет. Мало кто задается вопросом, почему более шестидесяти лет назад, как только Европу начали «строить» в тени Америки, ее упадок лишь стал еще глубже. Для этого понадобилось нейтрализовать нации, т. е. политическое сознание Европы.

От одного броска к следующему

Та Европа, которая была задумана Жаном Монне после окончания Второй мировой войны, сегодня бьется в агонии. Умирает не сама европейская идея, а попытка «построить Европу» вне наций, а то и против них с целью поставить ее на службу внешнему гегемону.

Как это ни парадоксально, коммеморации 1914 г. пройдут под знаменем той вненациональной, если не сказать антинациональной, модели Европы, от которой народы вот-вот отвернутся.

Европейские нации, которым вновь предъявят счет за ужасную катастрофу, выставят в самом черном свете якобы для того, чтобы спасти тонущую Европу, а по сути, чтобы затопить ее еще быстрее. Жалкая хитрость, чтобы списать со счетов демократию и навязать политику экономии, которая подвергает эрозии социальные и демократические завоевания ушедшего века! В истории таких казусов было немало: годовщина 1914 г. будет использована для того, чтобы оправдать подчиненную роль Европы в процессе глобализации и создать условия для реставрации финансового капитализма в той форме, как он существовал до 1914 г. Чтобы защитить и сохранить финансовую ренту, пригодится и визит на кладбище…

«Демонизация» европейских наций непременно развернется сразу на нескольких уровнях: во-первых, нацию, необходимый фундамент для демократии, объявят тождественной национализму, ее злокачественному перерождению; нацию изобразят как своего рода Молоха, жаждущего крови своих детей, но, поскольку этот образ сегодня утратил свою актуальность, акцент будет сделан на то, что европейские нации устарели и уже в 1917 или в 1940 г. оказались слишком малы, что и поставило Францию и Великобританию в зависимость от Америки. Не обращая внимания на то, что в мире (от Бразилии до Индии, от Израиля до Южной Кореи) полно противоположных примеров, нам объяснят, что в Европе нации отжили свое и что их дела будут в полном порядке, если, как в 1920 г. предсказывал Поль Валери, отдать их на откуп американской комиссии.

Само собой, никто не станет разбираться, какую роль в развязывании Первой мировой войны сыграли европейские правящие классы. Но разве мировой конфликт не был катастрофическим итогом первой волны глобализации? Никто ни слова не скажет о том, насколько иррациональным было решение немецкого канцлера Бетмана-Гольвега «броситься в бездну» (как он сам выразился), и все для того, чтобы оправдать другой, столь же иррациональный, выбор: так называемый «бросок в федерализм», который обернется для Европы демонтажом демократии. Какую участь вторая волна глобализации, начавшаяся после 1945 г. под американской эгидой, готовит Европе в мире, где будут доминировать две силы: США и Китай? Не дает ли сравнение двух исторических эпох ключ к ответу?

Моя цель вовсе не в том, чтобы напророчить новую бурю, возможность которой, однако, не стоит списывать со счетов, а в том, чтобы переключить внимание с «беспрецедентных зверств» (Тони Джадт) на то, чем наши эпохи схожи. Надеюсь, это поможет избежать повторения катастрофы.

Вопрос о гегемоне глобализации

Война 1914–1918 гг. – это не автомобильная авария, которой можно было бы избежать, ловко повернув руль. Ее нельзя вслед за Лениным свести к прозаическому конфликту за раздел финансовой ренты. Она была спланирована и сознательно начата. Сегодня такое даже произнести страшно!

За торговым, экономическим и финансовым соперничеством скрывался вопрос, который к 1914 г. подъем Германии поставил ребром: кто будет мировым гегемоном – Германия или Великобритания, а на более глубоком уровне – Европа или США? В первой половине XX в. Великобритания, дабы уйти от неизбежно шаткого раздела господства с Германией (чтобы Германия господствовала в Европе, а Великобритания – на море и в остальном мире), предпочла – во имя демократии, а заодно под знаменем солидарности между англоязычными народами – передать пальму первенства США. Большинство лидеров Германии, без сомнения, согласились бы на такой раздел сфер влияния, но факт остается фактом: они даже не попытались его добиться. Однако с чего бы Англии в 1914 г. идти Германии на уступки, в которых за век до того она отказала наполеоновской Франции? Сознательно пойдя в Сербии на риск европейской войны, лидеры Германской империи пожали войну мировую.

Вопрос о гегемоне не может объяснить все политические, социальные и культурные факторы того колоссального переустройства мира, которое произошло в 1914 г. Однако во всех крупных кризисах, с которыми капитализм сталкивался с XVI в., проблема гегемонии всегда оказывалась центральной: этот момент предпочитают не замечать, поскольку он подвергает сомнению нейтралитет, на который претендует либеральная доктрина. В конечном счете «рынок» функционирует только там, где «политика» достаточно сильна, чтобы создать для него условия и заставить соблюдать его правила. Именно благодаря этому Англия в XVII в. отодвинула Нидерланды и успешно остановила гегемонистские устремления Испании и Франции. Подобно тому как в начале XX в. Германия требовала для себя «места под солнцем»[21], сегодня Китай стремится вернуть себе ту роль в мире и долю мировых богатств, которые принадлежали ему до того, как его звезда закатилась на целый век: с 1840 (опиумная война) по 1949 г. (провозглашение КНР). Подобное устремление вполне можно понять. XXI век, с его противостоянием Китая и США, вновь станет двухполярным. Эти державы порой зовут «Большой двойкой» (G2). Но эта «двойка» сегодня тянет соки из Европы – не потому, что Китай с США так агрессивны, а из-за того, что сама Европа слаба. Вторая волна глобализации раскалывает Европу и обрекает ее на беспрецедентный по своим масштабам кризис. Он вынуждает кардинально пересмотреть основания, на которых Европа была построена, и выявляет просчеты, допущенные за последние десятилетия теми, кто стоит у ее руля.

* * *

Так что можно, не рискуя ошибиться, предположить, что мероприятия по случаю столетней годовщины Первой мировой войны станут ареной для чествований не самой европейской идеи, которую вряд ли кто-то оспаривал, если бы она опиралась на фундамент наций, а той либеральной конструкции, которая была задумана Жаном Монне и его преемниками под европейскими лозунгами, а на деле обернулась против народов Европы и уже отжила свое.

Поэтому нам сейчас следует разобраться в том, как европейское строительство (в той форме, в какой оно идет сегодня) связано с масштабными сдвигами, спровоцированными войной, разразившейся в 1914 г.

1914 год и истоки нынешнего европейского строительства

«Потребность в Европе»

1914 г., без сомнения, ознаменовал глубокий разрыв в мировой истории – цивилизационный регресс невиданного масштаба. Европа оказалась втянута в войну, инициаторы которой не могли предвидеть, ни на сколько она затянется, ни какие бедствия принесет, ни какие изменения спровоцирует.

В течение четырех веков, со времен Великих географических открытий, Европа властвовала над миром. Гегемония, которой обладали или к которой в разные времена стремились ведущие европейские нации – Испания, Франция, Великобритания, Германия, – окончательно рухнет после Второй мировой войны, которая (если вынести за скобки радикальную новизну нацистского расизма) оказывается прямым продолжением Первой. Нетрудно понять, почему после двух конфликтов такого масштаба европейские нации почувствовали, как почва уходит у них из-под ног, однако это не следует, как нынче принято толковать, будто они отжили свое.

Колоссальные страдания, пережитые во время Первой мировой войны, и изъяны, изначально заложенные в Версальском договоре, без сомнения, разожгли ненависть между народами, но они же вызвали к жизни острую «потребность в Европе», о которой еще в 1914 г. говорил Ромен Роллан. «Европа» – именно так автор «Жана-Кристофа» назвал свой журнал, основанный в 1919 г., как только война закончилась. Как не понять такую потребность преодолеть самого себя, пусть даже в 1914 г. стремление «остаться над схваткой», отвергнув собственную национальную идентичность, и могло выглядеть как гордыня?

В тот период «интернационализм» принял два различных обличья: большевистского отрицания империализма во имя революции и идеалистически-космополитического пацифизма, который как раз и стал непреходящим источником вдохновения для адептов «европейской мечты». Вопреки всеобщему убеждению эти два искушения вовсе не во всем противостоят друг другу: они с одинаковой бескомпромиссностью отрицают нацию как общность, созданную историей. Сама идея «политической нации», пришедшей из глубины прошлого, которую республиканцы до 1914 г. не отвергали, а принимали как данность и претворяли в коллективный проект, была поколеблена Великой войной. Во Франции она не сошла с арены истории лишь благодаря де Голлю. Не случайно Морис Агюльон решил поместить портрет генерала на обложку своей книги, посвященной республике. Однако столькие испытания не могли не поколебать сам республиканский патриотизм…

В Европе крах Лиги Наций, в которую США в 1920 г. отказались входить, а Германия в 1933 г. покинула, подъем гитлеризма, человеческие потери Второй мировой войны (пятьдесят миллионов жертв – в пять раз больше, чем во время Первой мировой!) и, наконец, правда о геноциде евреев убедили всех в том, что ничто уже не сможет быть как прежде. Даже Уинстон Черчилль в 1946 г., выступая в Цюрихе, призвал к примирению Франции и Германии и созданию Соединенных Штатов Европы.

В 1923 г. сын австро-венгерского дипломата Рихард Куденхове-Калерги сформулировал «панъевропейский» проект и основал «Панъевропейский союз», который во Франции повлиял на Аристида Бриана, а в Германии – на Густава Штреземана. Однако попытки Бриана создать политический союз были предприняты слишком поздно (в 1930 г.) и не учитывали стремления Германии начать не с политического, а с экономического сближения (как логическое продолжение проектов, обсуждавшихся до 1914 г., и прообраз Общего рынка 1957 г.). В любом случае Германия в то время вовсе не собиралась признавать свои восточные границы с Польшей. А это было немалым препятствием для любой интеграции…

Выступая в 1950 г. в Аахене на вручении ему премии Карла Великого, Рихард Куденхове-Калерги сформулировал долгосрочную цель в духе устремлений, которые Германия и Австро-Венгрия лелеяли до 1914 г.: «Объединенная Европа от Исландии до Турции и от Финляндии до Португалии», а также более скромный проект, не столь удаленный от реалий холодной войны, разделившей тогда Европу: союз, тоже названный им в честь Карла Великого, который должен был объединить Францию, Западную Германию, Италию и Бенилюкс: «Речь идет ни больше ни меньше, как о возрождении Каролингской империи на демократических, федеральных и социальных основах». Он предложил создать «Федеральную конституцию, которая бы позволила выстроить будущие франко-германские отношения на базе законов, а не договоров».

Я вспоминаю о Куденхове-Калерги, потому что его проект «Панъевропы», без сомнения, повлиял на умы и стал благотворной почвой для разработки других похожих инициатив. Его идеи встретили поддержку в англосаксонском мире и среди европейских социал-демократов. Те же силы во Франции стали опорой для Жана Монне. Архитектор Европейского объединения угля и стали (1951 г.), а потом и Римского договора, по которому был создан Общий рынок (1957 г.), сразу же понял, что в контексте холодной войны Соединенные Штаты Америки одобрят проект Соединенных Штатов Европы, только если те отдадут ключ к своей оборонной политике за океан. Это тонкое наблюдение Робера Маржолена[22] сразу же объясняет, почему Европейское оборонительное сообщество, во главе которого должен был встать американский генерал, изначально приняло такую уродливую форму и почему французский парламент, которому Пьер Мендес-Франс своевременно развязал руки, в 1954 г. отверг этот проект.

Во имя Европы – новый «просвещенный абсолютизм»

Жан Монне построил свою карьеру на тесных связях с англосаксонскими финансовыми кругами, а после 1941 г. – на прямых отношениях с американской администрацией. Когда в 1943 г. Рузвельт направил его в Алжир, чтобы поддержать Жиро, он уже (хотя перспектива мира едва появилась на горизонте) размышлял о том, как интегрировать Европу на базе Общего рынка[23]. Будущий «отец Европы» стремился навсегда перевернуть ту страницу истории, к которой сам был причастен, когда с 1914 по 1918 г. служил представителем французского правительства в Лондоне. Он не видел в этом прошлом ничего, кроме абсурдного противостояния между европейскими нациями (не исключая его родной Франции), которые, на его взгляд, друг друга стоили. Жан Монне ставил знак равенства между нацией и национализмом. Он хотел все начать с чистого листа и вычеркнуть из повестки дня суверенитет наций, который считал смертельно опасным. Первым на очереди, конечно, стоял суверенитет Франции, который был восстановлен де Голлем. Дело в том, что на фоне разгромленных Германии и Италии Франция оставалась единственным препятствием для его «европеистского» проекта. Я называю так попытки построить единую Европу не как продолжение наций, а как их подмену с целью сделать их более покорными указаниям, исходящим из Вашингтона.

«Национальный суверенитет – вот враг!» – таков был урок, который диктовал его опыт, полученный еще во время Первой мировой войны, когда он впервые занялся снабжением Франции и Великобритании из США и Канады. Правительства и их функционеры – виновники беспорядка в системе, которая могла бы прекрасно работать, если бы подчинялась узкому кругу компетентных экспертов, в том числе в первых рядах самому Жану Монне. Дабы «построить Европу», вместо национальных суверенитетов требовалось создать общий рынок, регулируемый независимым высшим руководящим органом, который бы взял на себя роль «хранителя общественных интересов» и получил монополию на законодательную инициативу.

Однако знаем ли мы хоть один пример, когда бы совет из нескольких человек смог определить и защитить общественные интересы? По канонам республиканской традиции они рождаются из дискуссии между гражданами, а решения принимаются на всеобщем голосовании. Однако по своей жизненной траектории Жан Монне был прежде всего бизнесменом, близким к политическим и финансовым кругам англосаксонских стран, а также лоббистом, для которого республиканские идеи во французском духе были весьма далеки. В фундамент Европы, как он ее себе представлял, были заложены гегемония рынка и отрицание наций с их неустранимой спецификой. В силу этого в европейском строительстве иноземный экономизм с самого начала подменил собой политику. Так что «общеевропейские интересы» по определению не могли не совпасть с установками «благосклонного гегемона» в лице США.

Само собой, дабы достигнуть цели, Жану Монне требовалось преодолеть сопротивление правительств Четвертой республики. Для этого он нашел неоценимую поддержку у Робера Шумана, депутата от департамента Мозель и тамошнего уроженца, который с 1948 по 1953 г. был министром иностранных дел Франции. Только что началась холодная война – в 1949 г. СССР установил блокаду Западного Берлина. В том же году молодой Клод Шейсон, недавний выпускник Национальной школы администрации (ENA), завязавший в Бонне доверительные отношения с Конрадом Аденауэром, организовал ему в Ко (Швейцария) конфиденциальную встречу с Робером Шуманом, якобы для обсуждения «морального перевооружения». Вернувшись оттуда, Аденауэр признался Шейсону (я цитирую его слова): «Вы понимаете, нам – троим уроженцам приграничья [во встрече также участвовал Гаспери[24]] – несложно договориться: ведь во время Первой мировой войны мы все были немцами. […] Единственное различие между нами, – прибавил он, улыбаясь, – состоит в том, что они служили в немецкой и австрийской армиях, а я был уже слишком стар. Тем не менее мы трое – братья-германцы, и нам было просто друг друга понять…»[25].

Кроме того, Аденауэр сказал Шейсону: «Нам, западным немцам, требуется подольше пожить вместе с Францией. Это поможет рейнцам, буржуа и католикам получить необходимый перевес над пруссаками, саксонцами, протестантами, торговцами и милитаристами…»

Подобные идеи, само собой, работали на успех Жана Монне.

После того как на базе собственного опыта он пришел к выводу, что европейские нации уже можно списать со счетов, Монне вдохновил Робера Шумана на декларацию (9 мая 1950 г.) о создании Европейского объединения угля и стали (ЕОУС). В ней он предложил организовать независимый высший руководящий орган, который бы действовал как своего рода «просвещенный деспот». Ключевой из его полномочий должна была стать монополия на законодательную инициативу, о которой мы уже упоминали выше. Таким образом была выработана технология принятия решений, которую позже назовут «методом сообщества» (méthode communautaire): в рамках ЕОУС (1951 г.), а позже и Общего рынка (1957 г.) роль наций, представляемых своими правительствами, сводится к обсуждению предложений, сформулированных Высшим руководящим органом (который затем был преобразован в Европейскую комиссию). Этот «просвещенный абсолютизм» покоился на двух основаниях: невидимой руке рынка, с одной стороны, и признании американского сюзеренитета в сфере обороны и внешней политики – с другой. Европа Жана Монне – это лишь реализация «явного предначертания» США, которое вывело Америку на роль гегемона второй волны глобализации, развернувшейся после 1945 г.

В 1964 г.[26] Европейский суд в Люксембурге, основанный в соответствии с основополагающими договорами 1950 и 1957 гг., принял решение о том, что европейское право имеет приоритет над правом отдельных стран, а затем навязал этот принцип. Суд вознамерился «построить Европу через право». Однако не является ли «правление судей», особенно когда их решения не могут быть обжалованы, просто еще одной формой «просвещенного абсолютизма»?

Придется дождаться конца 1990-х гг. и создания единой валюты, чтобы на свет появилась третья независимая инстанция, целиком оторванная от всеобщего голосования, – Европейский центральный банк, чей Совет состоит из 17[27] управляющих центральных банков стран еврозоны. Этот всеведущий и всемогущий центральный банк, на который была возложена лишь одна сакральная миссия – борьба с инфляцией, воплощает абсолютизм, который я, даже в председательство Марио Драги, не смогу назвать «просвещенным».

Теперь, дабы достроить эту «демократическую» конструкцию, осталось лишь официально назначить «европейского министра финансов», который бы одобрял или отклонял национальные бюджеты (сегодня эту роль играет европейский комиссар по экономическим вопросам). Если народы не попытаются этому помешать, сей якобы «просвещенный» абсолютизм, конечно же, благосклонный к богатым и сильным, подведет черту под эрой демократии, открытой в 1789 г.

* * *

«Национализм – это война», – провозгласил Франсуа Миттеран перед Европейским парламентом через несколько лет после того, как 9 ноября 1988 г. перенес прах Жана Монне в Пантеон. Однако национализм не тождествен нации. Это ее болезнь, от которой нельзя навсегда привиться, но против которой нужно бороться с помощью республиканской концепции нации – естественной опоры для демократии и важнейшего пространства солидарности. Эрозия нации неизбежно ведет к разладу демократических механизмов и утрате чувства ответственности, безразличию к общественным интересам, снижению явки на выборах и в конечном счете к распаду гражданской жизни. Сознательное отрицание нации как общности, сформированной самой историей, обрекает европейскую демократию на гибель, поскольку невозможно, приняв декрет, создать «европейскую нацию», для этого требуются столетия. Вместо этого стоит помочь развитию и сближению «постнацоналистических наций», как их назвал немецкий историк Генрих Август Винклер, и, отталкиваясь от них, вновь придать европейской политике импульс. Это единственный шанс избавить Европу от нынешнего безволия.

Показательный нонсенс – единая валюта

«Единая валюта» – прекрасный пример контрпродуктивной логики, отрицая реальность – и разнородность – наций, ее создатели воздвигли путаную конструкцию, чьи плоды сегодня уже очевидны: созданная, чтобы объединить народы и при том отрицающая их реальность, единая валюта настраивает их друг против друга, поскольку по самой своей сути ведет к поляризации богатств там, где они создаются, и обрекает остальные страны на недоразвитие, превращая Южную Европу в своего рода большой итальянский Юг (Меццоджорно). Вот почему народы смотрят на эту конструкцию чисто технократического толка все с большим недоверием. Просто не нужно ставить телегу впереди лошади. Следовало бы действовать прагматически: создать общую валюту, не упраздняя национальных валют и тем самым сохранив механизмы адаптации. Вместо этого во главу угла поставили идеологию, а о том, что валюта создается для одного народа, а в Европе их около тридцати, позабыли.

В 1989–1992 гг. единая валюта стала идеологическим ответом на объединение Германии. В те годы говорили о том, что, отняв у ФРГ ее марку, можно будет связать немецкого великана, вновь обретшего единство. Однако в действительности все случилось ровно наоборот, ведь валюта связана с конкретной экономикой и культурой. Бывший посол Германии в Париже Рейнхард Шефферс отмечал, что, если французы воспринимают валюту как инструмент экономической политики, для немцев она предстает как своего рода Грааль, священная ценность.

Франсуа Миттеран, который раньше многих других задумался о том, как сложится будущее Европы после немецкого объединения, хотел опутать соседей множеством связей, которые неизбежно сделали бы Германию «европейской» (если воспользоваться выражением Томаса Манна). Историческая и литературная эрудиция Миттерана была колоссальна, но экономическими познаниями он похвастать не мог. Он никогда не слышал о теории «оптимальных валютных зон» Роберта Манделла.

Единая валюта была задумана, чтобы форсировать создание «европейской нации», без которой невозможно никакое федеративное строительство. Однако даже если этот проект и не лишен смысла, он реализуем лишь в длительной исторической перспективе и требует согласия самих народов. Ошибка Маастрихта, к сожалению, привела к результатам, прямо противоположным тем, на которые он был рассчитан. Сколько времени еще нужно, чтобы это понять и тем более чтобы найти общий выход из того тупика, в который завели Европу? В бурных водах глобализации она сегодня напоминает корабль, оставшийся без руля и ветрил. У нее нет ни торговой, ни промышленной, ни фискальной, ни валютной, ни оборонной политики, а значит, и внешней политики тоже нет.

Европа и ее нации выходят из истории

Две мировых войны, которые в определенном смысле были одной и той же войной, привели к тому, что Европа на время (что объяснимо), а возможно, и навсегда (что уже принять сложнее) сошла с исторической арены. Вторая мировая война открыла путь к демонтажу колониальных империй, подобно тому, как Первая мировая подписала приговор империям старого режима. Она способствовала эмансипации колонизированных народов и появлению новых наций (порой – возвращению очень древних). Наконец, сорок лет холодной войны привели к краху СССР. Родился новый мир. Старая Европа, существовавшая до 1914 г., умерла, и об этом бессмысленно горевать.

В этом новом мире все европейские нации дезинтегрируются. Единственная из стран Запада, которая по-настоящему вышла победительницей из двух мировых конфликтов, – это Соединенные Штаты Америки. Согласившись на американскую гегемонию и списав со счетов свои нации, Европа, похоже, смирилась с тем, что отныне будет не творцом, а объектом истории. Владычица прошлого превратилась во владение.

Европейские нации в той или иной степени превратились в американские протектораты. Не желая повторять ошибок, совершенных после Первой мировой войны, и стремясь преодолеть национальные антагонизмы, Франция, позабыв об уроках генерала де Голля, совершила величайшую ошибку, согласившись на то, чтобы растворить свой суверенитет во все нарастающем бессилии. Сперва ограниченная шестью странами в границах древней Каролингской империи, Европа постепенно расширилась: сначала в нее вошла Англия, которая, по сути, мечтала лишь об обширной зоне свободной торговли; затем другие страны, соблазненные будущими субсидиями, но не способные справиться с конкуренцией более развитых соседей; и наконец, после краха СССР – центрально– и восточноевропейские государства, раньше входившие в Варшавский договор. Они видели в Европе не столько проект политического союза, сколько шанс, сохранив американское покровительство, вступить в клуб процветающих стран.

В этой расширившейся Европе Франция потеряла ту ключевую роль, которую она еще играла в эпоху Римского договора (1957 г.) и даже когда Европейское экономическое сообщество выросло до двенадцати членов после вступления Испании и Португалии в 1986 г. Под властью неолиберализма, зафиксированной Единым актом (1985–1987 гг.), Франция поставила свое государство на службу брюссельской бюрократии, озабоченной в первую очередь тем, как навязать «примат конкуренции» и вычеркнуть нации из истории.

Можно ли понять Первую мировую войну вне рамок национальных историй?

Под воздействием европеистской идеологии Первую мировую войну стали все реже рассматривать в национальных рамках. Крах европейских наций с 1940 (Франция) по 1945 г. (Германия), само собой, тому немало способствовал.

Начиная с 1970-х гг., голлистское видение роли Франции во Второй мировой войне сменилось исповедуемой правящими классами идеологией «Вишисто-Сопротивления», которая соответствовала европеистским взглядам Жана Монне: обратившись 17 июня 1940 г. с просьбой о перемирии, Франция будто бы перестала быть «великой нацией» и сошла с исторической арены или в лучшем случае превратилась в державу второго плана, по сути лишенную собственных интересов. Правда, пришлось дожидаться ухода Франсуа Миттерана (1995 г.), чтобы глава Республики признал ответственность не «Французского государства», а самой Франции за «облаву Зимнего велодрома» и в целом за окончательное решение на территории страны. При таком раскладе выходит, что Франция – это Петен, а Петен – это Франция!

Аналогично Германия, сокрушенная на поле боя в 1945 г. и морально поверженная, после того как мир узнал правду о лагерях смерти и холокосте, не могла больше претендовать в Европе ни на какое лидерство: единственный шанс не быть изгнанной из семьи наций и подготовить почву для будущего объединения, был хотя бы на время соединить свою судьбу с европейской.

После краха фашизма в 1943 г. мечты Италии о господстве в Средиземноморье тоже рассеялись.

Даже если в истории некоторых малых стран (Нидерландов, Дании и др.) когда-то были периоды величия, им пришлось осознать, что они остались одни и что никакой нейтралитет не даст им защиты (эту иллюзию продолжали питать только Швейцария и Швеция).

Наконец, Польша вновь убедилась, сколь опасно то вечное одиночество, на которое ее обрекло географическое положение.

* * *

«Национальная» трактовка Великой войны постепенно сменилась идеологической – противостоянием антагонистических моделей общества, а в конечном счете теорией «европейской гражданской войны». Пацифистская интерпретация в духе Ромена Роллана была затем, в другом прочтении, подхвачена Эрнстом Нольте. В этой вненациональной версии, которая, скорее, отражает реалии Второй мировой войны, чем Первой, «короткий XX век» предстает как скобка в истории либерализма, на фоне которого два «тоталитарных режима» (согласно концепту, созданному полвека назад Ханной Арендт) оказываются близнецами-братьями.

Подобный взгляд на две мировых войны, который сегодня проповедуют идеологи либерализма, идет нога в ногу с идеей «конца истории», отождествляемого с триумфом рынка и демократии (само собой, либеральной). Впервые предложенная Люсьеном Эрром и группой французских историков в 1919 г. («Республика выполнила свою программу. Что делать дальше?»), эта идея была в 1992 г. подхвачена американским историком Френсисом Фукуямой: после того как СССР рухнул, коммунизм предали земле, рынок и либеральная демократия одержали верх, что предстоит делать Соединенным Штатам? Головокружение от «однополярного» всемогущества или иллюзия такового…

Как некогда показали Антуан Про и Джей Винтер, сейчас все большее влияние приобретает «социальное» прочтение двух мировых войн. Оно подчеркивает роль иных, нежели нации, факторов: социальных классов, политических партий, идеологий. Появившаяся недавно культурная интерпретация сосредоточена на истории знания и эволюции ментальностей. Выводы всех этих подходов можно резюмировать следующим образом:

Коммунистическая трактовка, сегодня утратившая актуальность, выдвигала на первый план рабочий класс, естественно, неотделимый от своей партии.

Нацистская интерпретация, выстроенная вокруг идеи Volk и погребенная вместе с бункером Гитлера, делала акцент не столько на нацию, сколько на расу.

Либеральная интерпретация воспевает окончательную победу рынка и демократии над двумя «тоталитаризмами-близнецами».

Самая недавняя из идеологических трактовок несет на себе отпечаток холокоста: после Аушвица ничто больше уже не может быть как прежде; это «системный» разрыв, разлом в истории человечества. Подобный взгляд служит аргументом в пользу либеральной интерпретации, провозгласившей, что в XX в. история завершилась.

Что касается истории ментальностей, то она стремится охладить столь горячий объект, каким все еще остается Первая мировая война. Подчеркивая, сколь она от нас далека, историки ментальностей не дают ей объяснения, а описывают и преподносят как нечто, оставшееся в прошлом.

Однако через сто лет после 1914 г. выясняется, что нации не только в Европе, но и по всему миру вовсе не стоит списывать со счетов. Древние нации расправляют плечи. Хотя упадок Старого Света ускорился, Германия обрела там господствующее положение, о котором мечтала еще до 1914 г. и которого было бы гораздо проще добиться мирным путем, чем с помощью превентивной войны. Конечно, ее территория сильно ужалась, но в сегодняшней Европе и в контексте глобализации границы во многом утратили свое былое значение…

Выдвигая тезис о том, что европейские нации в XXI в. продолжают существовать, я, конечно, рискую столкнуться с неприятием тех, кто держится за «здравый смысл», сформированный за последние семьдесят лет постнациональной идеологией, для которой сам концепт нации кажется устаревшим.

Однако что, если это ошибка? Европа достигла величия благодаря своим нациям. Каждая из них принесла в достояние человечества что-то свое: итальянский Ренессанс, мечты об открытиях, которые лелеяли португальские мореплаватели, испанское великолепие, фламандская живопись, британский парламентаризм, французское Просвещение и Революция, немецкая музыка и философия, русский роман и т. д. Европейские нации не только приходили друг другу на смену, но и умели на разных этапах истории сами себя поднимать с колен. Даже их конкуренция между собой была плодотворна, пока не выходила за определенные рамки. Не считая некоторых пограничных конфликтов, у каждой из них было свое место, каждая прекрасно знала, где начинается чужая земля, и не помышляла о том, что все может выглядеть по-другому. Империалистические войны никогда не были национальными. Карл V стремился объединить христианский мир против турка. Наполеон, который, на взгляд Великобритании, был слишком связан с идеями революции, хотел принудить британцев к миру с помощью континентальной блокады. Гитлер собирался на фундаменте расы воздвигнуть новый мировой порядок, в котором бы тысячу лет властвовал Третий Рейх. Все они переоценили свои силы. Сама реальность и многообразие наций обрекли их затеи на поражение.

Что, если сегодня Европе, дабы остановить свой упадок и вернуться на путь демократии, а значит, политики, стоит вновь довериться своим нациям? Что, если вытеснение национального, а вместе с ним и отказ от республиканского патриотизма, оборачиваются лишь цензурой и мешают понять не только прошлое, но и вызовы будущего, т. е. историю, которую еще предстоит сотворить? Конечно, этот запрет касается прежде всего молодых поколений, которых лишают коллективного горизонта, в который они могли бы вписать собственные устремления. Раймон Обрак[28] как-то сказал мне: «Амбиции молодежи прямо пропорциональны амбициозности целей, которые ставит перед собой нация». Каждому народу требуются идентичность и проект. Лишить народы таких опор, значит, cо временем обречь их на «выход из истории», а в краткосрочной перспективе – списать со счетов демократию и приговорить будущие поколения к прозябанию.

Утверждая, что история наций продолжается, мы вовсе не натравливаем их друг на друга (если только не путаем нации с национализмом). Напротив, мы даем им ключ к тому, чтобы выстроить будущее сообща. Реальная демократия неотделима от национальной идеи. Вот почему так важно помочь нациям отыскать нить их истории и позволить вместе двигаться дальше. Не следует списывать со счетов «национальное прочтение» двух мировых войн, само собой, не сводя все к нему одному. Социальная и национальная интерпретации должны дополнять друг друга. Лишь в связке они обретают свою полноту.

Сколь бы ни было прошлое скорбным, мы должны о нем говорить. Как пишет Йошка Фишер, «было бы прекрасно, если бы по всей Европе завязался диалог [о Первой мировой войне]… ведь в ней лежат истоки европейской трагедии». Бывший министр иностранных дел сожалеет о «деисторизации политического сознания из-за того, что смысл этой первородной катастрофы не обсуждается»[29]. Европа не воспрянет без созидательной энергии своих наций. Вот почему так важно снять с них обвинение в преступлении, которого они не совершали: они не стремились развязать Первую мировую войну; их стравили друг с другом могущественные скрытые силы; новое прочтение прошлого позволит их реабилитировать и вновь, сообща, стать творцами собственного будущего.

Никакой телеологии

Вместо того чтобы дальше укреплять нас в «черной легенде» по поводу нашего прошлого, коммеморация Первой мировой войны должна была бы помочь ее преодолеть, чтобы мы смогли лучше справиться с противоречиями наших дней. Между ситуацией, предшествовавшей 1914 г., и сегодняшним днем есть множество точек пересечения. Во-первых, мы вернулись к тому жесткому, прежде всего финансовому, капитализму, который не знаем, как регулировать, поскольку подлинное регулирование всегда лежит в политической плоскости. Кроме того, как и перед 1914 г., мир вошел в переходный период с присущей ему неопределенностью. Однако кое-что мы знаем наверняка: сегодняшняя Европа не сможет вновь устремиться в будущее, если не поймет, как и почему ее предшественница образца 1914 г. распалась на части, и как после тридцатилетней войны попала под внешнюю опеку, и постепенно, вот уже как шестьдесят лет назад, пришла к нынешнему бессилию.

Однако мой взгляд на вещи вовсе не «телеологичен». Я не собираюсь писать «европейскую историю Первой мировой войны» для того, чтобы она стала базой для некой «европейской идентичности». Великая война, увы, была не только европейской, а мировой и, увы, не станет «последней» (der des ders). Однако ее следует понять в политических категориях.

Позабыв о туманных теориях и «полупристрастных истинах», о которых говорил Тони Джадт, нам требуется осмыслить первую волну глобализации и извлечь урок из того века, который начался в 1914 г. Это единственный путь, чтобы сориентироваться в нынешней «второй глобализации». Европа сегодня все быстрее клонится к закату, поскольку она уже с ним смирилась, а весь остальной мир это понял и даже предвкушает.

Но не окажется ли «великий бросок в федерализм», к которому призывают многие «авторитетные деятели», желающие нас уберечь от повторения 1914 г. и стремящиеся поставить точку в эпохе национальных противостояний, еще одним «броском в бездну», если вспомнить о выражении, которое немецкий канцлер Бетман-Гольвег использовал в августе 1914 г., говоря о «броске», подведшем черту под первой волной капиталистической глобализации? Нетрудно доказать, что «великий бросок в федерализм», который сегодня отстаивают обезумевшие или нечистые на руку политики, не сопряжен ни с каким реалистическим проектом и просто не должен быть реализован. Он не поможет вернуть Европу в историю.

Над второй глобализацией сгущаются тучи. Неолиберальный цикл, открывшийся в начале 1980-х гг., подходит к концу. Один за другим следуют кризисы: за ипотечным кризисом 2008–2009 гг. в 2010 г. разразился кризис евро. Именно против него нам предлагают бороться с помощью «великого броска в федерализм». От одного «броска» к следующему мы все ускоряем ход.

Однако, прежде чем бросаться, может, стоит взглянуть, что под нами?

Первая часть

Как Европа бросилась в бездну

Глава I

Непосредственные виновники Первой мировой войны

Вопрос о том, кто несет ответственность за развязывание Первой мировой войны, может показаться неактуальным: сколько с тех пор воды утекло! Однако если мы разберемся в истоках этого конфликта, то сможем лучше понять и сегодняшний мир со всеми его опасностями.

Первая волна глобализации – фактор мира?

Как отмечает профессор Массачусетского технологического института Сюзанн Бергер, «после окончания холодной войны горизонтом наших надежд и страхов стала глобализация»[30]. Сегодня мы уже знаем, что глобализация, давно инициированная и подготовленная Соединенными Штатами, не защитила нас от кризисов. Однако поколение, жившее до 1914 г., также столкнулось с тем, что Сюзанн Бергер назвала «нашей первой глобализацией». В то время капиталы, товары и даже людские потоки циркулировали по миру почти свободно. Ностальгия по «первой волне глобализации» чувствовалась еще очень долго.

Развернувшись под эгидой Великобритании, она ознаменовалась экспансией капитализма: прежде всего в США – после завершения Гражданской войны и в Германии – после 1871 г. К 1914 г. Второй Рейх нагнал, а возможно, и обогнал Великобританию по объему торговли и производства. Что касается Франции, то она с конца XIX в. начала сдавать позиции во всех сферах, кроме финансов, – здесь она к 1914 г. по своей мощи все еще обгоняла Германию.

У этого отставания есть много причин. С 1871 по 1914 г. население Франции застыло вокруг цифры 40 миллионов человек, в то время как население Германии выросло на 25 миллионов и накануне войны достигло 65 миллионов. Французы вкладывали свои сбережения за границу, в то время как немецкие вклады питали индустриальное развитие Рейха. С 1865 по 1895 г. промышленное производство Германии выросло в три раза, тогда как во Франции оно увеличилось всего на треть! Великобритания благодаря своему флоту и мощи империи господствовала над морями и оставалась первой финансовой державой мира. Сбережения британцев инвестировались прежде всего в их бескрайнюю колониальную империю, которая наравне с США манила мигрантов из Европы.

Торжество финансового капитализма стало объектом исследования американца Джона Гобсона и австрийского социалиста Рудольфа Гильфердинга. Их выводы будут развиты Лениным, который в 1916 г. увидел в «империализме как высшей стадии капитализма»[31] причину Первой мировой войны. Однако, если обратиться к его тексту сегодня, эта экономистская схема практически не оставляет места для политических факторов: соперничество за финансовую ренту вряд ли стало спусковым крючком Первой мировой войны, как это может показаться постфактум. Если говорить о сегодняшней глобализации, то никто, кроме Жака Аттали, который взял на себя роль Пифии, никогда не говорил, что она может привести к третьей мировой войне, чей масштаб рискует оставить позади две предыдущих[32].

Напротив, большинство теоретиков-социалистов, писавших до 1914 г., подобно Каутскому, верили, что «ультраимпериализм», который тогда называли «сверхимпериализмом», приведет к тому, что крупнейшие индустриальные державы будут вместе эксплуатировать ресурсы планеты. Это убеждение разделял и Жорес: хотя он и говорил, что «капитализм несет в себе войну, как туча – бурю», на конгрессе социалистического Интернационала, собравшемся в 1912 г. в лютеранском соборе Базеля, он хвастался, что сможет отвратить «громы войны».

Недавние конфликты (противостояние Франции и Германии в Марокко в 1905 и 1911 г., Балканские войны 1912 г.) можно было предотвратить. Конечно, США воевали с Испанией, которая была вынуждена оставить Кубу и Филиппины. В 1900 г. Пекин был занят экспедиционным корпусом западных стран под командованием немецкого маршала фон Вальдерзее. Англичане в 1903 г. не без труда победили южноафриканских буров. Японцы в 1904–1905 гг. разбили русскую армию и флот в Маньчжурии и под Цусимой. Однако эти конфликты были локальными. И они, как всем казалось, лишь чуть корректируют баланс сил между великими державами. Россия при посредничестве Америки заключила мир и уступила Японии Порт-Артур. Британская империя, без сомнения, стояла на пороге «перенапряжения» (если использовать термин, созданный гораздо позже историком Полом Кеннеди для описания Американской империи), но кто тогда это понимал?

Конечно, противоречия между странами никуда не исчезли. Так, на Балканах отступление Османской империи и пробуждение национализма под славянскими (в Сербии и Болгарии) и православными (в Греции и Румынии) знаменами рикошетом подтачивало полиэтническую империю Габсбургов и разжигало соперничество между ней и Российской империей, которой казалось, что перед ней открывается путь к проливам и прямому выходу в Средиземноморье. Однако со времен Крымской войны статус Босфора и Дарданелл был закреплен международными соглашениями, гарантировавшими всем право пользования проливами. О чем тут можно было беспокоиться?

Первая волна глобализации, само собой, выглядела совсем иначе для так называемых «цветных» народов: колониальные державы разделили между собой почти весь мир. За исключением Эфиопии, Сиама и Афганистана, которые сохранили свою независимость, их ждал удел колонии. Даже в тех случаях, когда формально страна избегала подобной участи, колониальные державы вступали в борьбу за сферы влияния, а позже, как это случилось с ослабшим Китаем, Персией или Османской империей, принимались делить их наследство. Даже в Латинской Америке, по наблюдению Ленина, финансовое влияние Англии было так велико, что целые страны, такие, как Аргентина, по сути, превратились в протектораты.

Казалось, что мир установился прочно и альтернатив у него нет: кто мог быть заинтересован в том, чтобы разорвать плотное переплетение всех коммерческих и финансовых связей между странами? Конечно, столкнувшись с усилением Германии, Великобритания сблизилась с Францией («Сердечное согласие», 1904 г.), а потом и с Россией (Тройственное согласие, 1908 г.), однако Лондон отказался брать на себя обязательство автоматически вступить в войну в случае агрессии против одного из его союзников. Одновременно Великобритания отказалась гарантировать Германии, что «при любых обстоятельствах» сохранит свой нейтралитет. Иначе говоря, Британия, находясь на вершине своего имперского могущества, старалась «сохранить себе руки развязанными». Равновесие сил между Тройственным союзом (Германия, Австро-Венгрия, Италия) и Тройственным согласием (Антантой) казалось гарантией мира. Их монархи были двоюродными братьями и называли друг друга по имени (сегодня та же привычка распространяется под влиянием моды на все американское).

Так, после случившегося 28 июня 1914 г. убийства Франца Фердинанда, наследника королевской и императорской короны Габсбургов, которое быстро окрестили «инцидентом в Сараево», власть имущие отправились отдыхать: германский император Вильгельм II – на норвежские фьорды, а президент Франции Раймон Пуанкаре вместе с председателем совета министров Рене Вивиани – в круиз, который должен был доставить их в Санкт-Петербург, Стокгольм и Копенгаген. Только что завершились одиннадцатые гонки Тур де Франс (28 июня – 26 июля)[33].

Ставка на войну

6 июля 1914 г., вскоре после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда сербским националистом из Боснии, немецкий Генштаб и правительство стали подталкивать Австро-Венгрию воспользоваться покушением, чтобы нанести смертельный удар панславянскому национализму на Балканах и приструнить Сербию, если понадобится – силой оружия. Замысел состоял в том, чтобы политически поддержать важнейшего союзника Германии, которому после Балканских войн угрожала территориальная дезинтеграция.

Даже сегодня просвещенная публика не до конца понимает, насколько в начале XX в. была слаба Дунайская монархия, неспособная справиться с подъемом славянских народов (чехов, поляков и сербов), поскольку ни одна из господствовавших наций (немцы и венгры) не была готова на «тройственную» монархию и уж тем более на федерацию дунайских народов под эгидой Габсбургов. Император Карл I, наследник Франца Иосифа, в 1917 г. предложит такой проект, но уже слишком поздно.

В 1908 г. Австро-Венгрия вопреки договорам, которые предоставляли ей лишь право протектората над Боснией и Герцеговиной, их аннексировала. Существовала опасность, что австрийское вторжение в Сербию спровоцирует вмешательство России, которая считала себя покровительницей славянских народов. Балканы были настоящей пороховой бочкой, похожей на сегодняшний Ближний Восток. «Панславизм» как идеологию, скорее, поддерживала не Россия, а малые славянские народы Балкан и Центральной Европы. В этом регионе Россия играла примерно такую же роль, как сегодня США на Ближнем Востоке, и претендовала на то, чтобы служить посредницей в конфликтах, в которых сталкивались славянские народы, например, Сербия и Болгария в 1913 г. Поэтому попытка навязать России «прото-Мюнхенский сговор»[34] была для центральных империй весьма рискованна. Такое «требование гарантий», которое Германия советовала Австро-Венгрии[35], означало бы для России поражение «братского народа».

Ни начальник немецкого Генштаба Гельмут фон Мольтке, ни тем более рейхсканцлер Бетман-Гольвег, без сомнения, не стремились к всеобщей войне, однако в начале июля они пошли на (плохо) просчитанный риск: войну, которая могла распространиться на всю Европу в том случае, если бы дипломатам не удалось удержать конфликт на Балканах. Но для того чтобы ситуация повернулась в пользу центральноевропейских империй, требовался распад Антанты либо из-за нерешительности России, либо из-за колебаний Франции. Однако Антанта не дрогнула. Лидеры Германии стремились не только, как говорил кайзер Вильгельм, «покончить с Сербией», но и «прощупать намерения России». В письме от 17 июля, адресованном немецкому послу в Лондоне, министр иностранных дел Рейха фон Ягов писал: «Россия не готова к войне. Франция с Англией тоже сегодня, кажется, не стремятся к конфликту. Через несколько лет Россия реализует свои военные проекты и будет в состоянии нас сокрушить. […] Я не стремлюсь к превентивной войне, но, если конфликт все же вспыхнет, мы не должны отступить»[36].

Едва ли имеет смысл упрекать Антанту в том, что она вообще появилась на свет, как это делают во Франции хулители союза с Россией, а в России – ненавистники союза с Францией. Не стоит забывать, что Тройственный союз возник еще до Антанты – в 1882 г., а Двойственный союз между Германией и Австро-Венгрией так вообще в 1879 г. Альянс между Францией и Россией фактически сформировался в 1890-е гг. Англия стала сближаться с Францией после 1903 г. прежде всего из опасений, вызыванных необдуманным наращиванием военного флота, которое начали Вильгельм II и адмирал фон Тирпиц, назначенный в 1897 г. морским министром. Конечно, можно сделать вид, что международная политика не зависит от сложившегося баланса сил (даже тогда, когда она как минимум в теории, определяется нормами права) и возложить всю вину на «политику блоков», со всеми рисками эскалации, которые в ней заложены. Однако при том, что эти риски объективно существуют, нельзя давать политикам карт-бланш и снимать с них ответственность за непродуманные решения. За небольшим конфликтом на Балканах скрывалось гораздо более масштабное противостояние – борьба между Англией и Германией за мировое господство. Однако кажется, что лидеры центральных держав в тот момент этого просто не понимали. Они недооценили те опасения, которые их политика вызывала у Лондона, и, наоборот, значительно переоценили угрозу со стороны России.

23 июля 1914 г. австрийское правительство, дождавшись отъезда Пуанкаре из Санкт-Петербурга, направило Сербии ультиматум, на который та должна была дать ответ в течение 48 часов. Поскольку Россия призывала к сдержанности, Белград принял все условия ультиматума, за исключением одного пункта, позволявшего австро-венгерским полицейским проводить расследование на территории Сербии. Австрия восприняла такой ответ как отказ, отозвала своего посла и провела мобилизацию восьми армейских корпусов. 28 июля Вена под германским давлением объявила Сербии войну. 30-го числа глава немецкого Генштаба фон Мольтке сумел продавить это решение перед рейхсканцлером Бетманом-Гольвегом. А тот, перед тем как «броситься в бездну», попытался возложить всю ответственность на Россию, которая только что объявила частичную, а потом и полную мобилизацию. Рейх сделал вид, будто всеобщая мобилизация в России, которая из-за масштабов страны и неразвитости транспортных коммуникаций неизбежно растянулась бы на долгое время, требовала от Германии тотчас принять аналогичные меры, что фактически означало объявление войны. Возможно, как подчеркивает Жорж Соколофф, Николай II допустил ошибку, «позволив себя убедить, что частичная мобилизация была с технической точки зрения невозможна, и тем самым дал немцам предлог, которого они только и ждали»[37]. Однако, даже если он прав, это всего лишь простительный грех по сравнению с замыслом агрессии, который в течение девяти лет хранился в папках имперского Генштаба: план Шлиффена превратил конфликт, который был призван «локализовать», в мировую войну. «Локализовать» означало не что иное, как потребовать от других держав не вмешиваться в конфликт между Австрией и Сербией!

Не вызывает сомнений, что последние дипломатические демарши, предпринятые германским правительством в Вене 28 июля (телеграмма, которая была отправлена и тотчас же аннулирована), были нужны, чтобы в глазах Великобритании и немецкого общественного мнения, прежде всего социал-демократов, возложить ответственность за начало войны на Россию. «Бетман-Гольвег советует австрийскому правительству действовать так, чтобы никто не смог обвинить в развязывании войны Германию и чтобы всем стало ясно, что эскалация произошла по вине России. […] Германия не собиралась предвосхищать действия австрийского правительства. Но если бы война оказалась неизбежна, следовало обеспечить себе самую выгодную расстановку сил на международной арене»[38]. Германия лишь нехотя согласилась принять посредничество, предложенное британским министром иностранных дел сэром Эдвардом Греем: она продолжала рассуждать о британском нейтралитете и одновременно отвергла прозвучавшее из Лондона предложение созвать международную конференцию. 31 июля Великобритания вновь обратилась к Германии и Франции за разъяснениями, собираются ли они уважать нейтралитет Бельгии. Ответ Германии был уклончив, Франция однозначно ответила «да».

Германия отрезала все пути к отступлению, когда 1 августа 1914 г. объявила войну России, а 3 августа – Франции и сразу же в соответствии с планом Шлиффена вторглась в Бельгию. Тот предлагал атаковать Францию с севера, чтобы сразу же вывести ее из игры и избавить Берлин от необходимости вести войну на два фронта. Однако реализация его плана не могла не выставить Германскую империю как агрессора. Да и никакой страх перед окружением не оправдывает нарушения суверенитета Бельгии, чей нейтральный статус был гарантирован договором, заключенным еще в 1839 г.!

Нарушение бельгийского нейтралитета 4 августа 1914 г. сразу же спровоцировало вмешательство Великобритании, которого Германия еще за неделю до того рассчитывала избежать. После 1918 г. большинство немецких историков принялись опровергать тезис о вине Рейха, как он был сформулирован в 231-м пункте Версальского договора. Официальная позиция Германии возлагала ответственность на Россию, которая, объявив всеобщую мобилизацию, сделала неизбежным аналогичный ответ Германии, и на Францию, чей посол в Санкт-Петербурге Морис Палеолог, несмотря на призывы к сдержанности, которые ему передавало французское правительство, после отъезда Пуанкаре из Санкт-Петербурга слишком рьяно уверил Россию во французской поддержке. Этот тезис будет подхвачен французскими пацифистами, обвинявшими Россию в том, что она стремилась к войне, а Пуанкаре – в намерении любой ценой возвратить Эльзас-Лотарингию. Подобные построения кажутся мне в высшей степени предвзятыми: царь Николай II не желал войны. Что касается Пуанкаре, он, конечно же, был патриотом. Он не хотел ослаблять франко-российский союз, но мы не можем сказать, что он сознательно сделал ставку на войну. Он решился на нее, когда она уже была объявлена: что ему тогда оставалось делать? Вопрос об Эльзасе и Лотарингии, конечно, служил препятствием для подлинного примирения Франции и Германии. Однако находившиеся у власти республиканцы давно оставили всякие помыслы о реванше. Линия оборонительных укреплений, построенная Сере де Ривьером вокруг Бельфора, Эпиналя, Нанси и Вердена, служит тому доказательством. Французы были патриотами, но их патриотизм был лишен агрессивности. Что касается национализма «Аксьон франсез», то он прежде всего был обращен в прошлое и предназначался для внутреннего пользования.

Карл Каутский, которого новое германское правительство 13 ноября 1918 г. назначило ответственным за публикацию официальных документов, связанных с событиями, приведшими к войне, допустил ответственность Второго Рейха, но сразу же после подписания Версальского договора в июне 1919 г. его выводы были дезавуированы, поскольку многие положения договора слишком травмировали немецкое общественное мнение. Были ли у немцев основания для обиды, мы обсудим в дальнейшем[39]. Лишь в 1945 г. выяснилось, что дипломатические документы, опубликованные германским правительством в 1918 г., были изданы с серьезными купюрами[40].

Ответственность за начало войны в целом, если не исключительно, несут германские лидеры. Этот факт, установленный еще в 1925 г. Пьером Ренувеном, не был никем опровергнут за целый век исторических изысканий. Более того, работы немецкого историка Фрица Фишера[41], опирающиеся на дневник Курта Рицлера, советника рейхсканцлера Бетмана-Гольвега, проливают дополнительный свет на империалистические цели войны, поставленные немецким правительством после 9 сентября 1914 г. Фриц Фишер продемонстрировал, как амбиции Германии вели к всеобщей войне, на которую правительство Рейха сознательно сделало ставку в июле 1914 г.

Жак Дроз в своем предисловии к книге ясно показывает, почему реакция на тезисы Фишера в Германии оказалась настолько острой: «В 1920-е и 1930-е гг. Германия была убеждена, что ее лидеры не несут никакой ответственности за начало Первой мировой войны. Даже после падения Гитлера этот факт почти не подвергался сомнению: немцы были готовы признать, что Гитлер виновен в европейском кризисе 1939 г., но были убеждены, что за 1914 г. им себя упрекнуть не в чем». Его вывод таков: «Если бы [немецкие] историки поостереглись подливать масло в огонь демагогических обличений «Диктата Версаля», гитлеровская пропаганда наверняка лишилась бы одного из своих важнейших аргументов»[42].

До сих пор не утихли споры вокруг личности канцлера Бетмана-Гольвега. Заняв эту должность в 1909 г. с репутацией человека культурного и выступавшего за сближение с Лондоном, он, под влиянием «Немецкого Оборонного союза» (Deutscher Wehrverein), постепенно пришел к убеждению, что стране следует сконцентрироваться на наращивании сухопутных сил (теоретически эти взгляды были вполне совместимы). 7 апреля 1913 г., выступая с трибуны Рейхстага, он заявил о «вековом конфликте между славянами и германцами». В июле 1914 г. он, без сомнения, не стремился к общеевропейской войне, но согласился на этот риск. В разговоре с советником Куртом Рицлером он так сформулировал свою позицию: «Сначала атаковать, а потом уже любезничать с противником – так мы смягчим удар»[43]. Он не помешал Генеральному штабу начать «превентивную войну», дабы предотвратить «окружение» Германии, о котором предостерегал Генштаб. 30 июля 1914 г., как пишет Эммануил Гейсс, Вильгельм II воскликнул: «Окружение стало реальностью. […] Мы угодили в ловушку. Англия, ухмыляясь, добилась блистательного успеха в своей “мировой политике, направленной против Германии”…» Конечно, ощущение, что Германия оказалась в кольце врагов, намеренно внедрялось в немецкое общество, однако лидеры Рейха и сами отчасти в это поверили: отсюда ставка на неограниченный рост военного флота, переоценка – до Танжерского кризиса – трений между Францией и Великобританией, преувеличенный страх перед мощью России и особенно отказ считаться с опасениями, которые стремительный взлет Германии вызывал на Британских островах. Томас Линдеман точно подметил специфику свойственного Второму Рейху «дарвинистского империализма», который сводился к простой дилемме: экспансия или смерть. Экономический рост должен вести к территориальному расширению. Любые трудности на этом пути вызывают у власть имущих фрустрацию. Историк Вольфганг Момзен говорил об империализме без конкретных территориальных целей (zielloser Imperialismus), для которого характерна иррациональная агрессивность. В отличие от Германии ни французское, ни русское правительства в 1914 г. не строили никаких агрессивных планов. 88 лет спустя теория «превентивной войны» была сформулирована Джорджем Уокером Бушем накануне вторжения в Ирак в 2003 г. Тогда все, к сожалению, смогли убедиться, что вопреки распространенному убеждению демократии тоже развязывают войны. В 1914 г. аналогичной доктриной руководствовался Генеральный штаб Германской империи. По свидетельству адмирала фон Мюллера, Вильгельм II одобрил ее на военном совете, состоявшемся 10 декабря 1912 г., на котором адмирал тоже присутствовал. Правда, нельзя забывать о том, что император на многих производил впечатление одержимца…

В конце концов немецкий Генеральный штаб и крупнейшие военачальники, близкие к пангерманистским кругам, пришли к выводу, что война уже неизбежна. Так, генерал фон Бернхарди, едва выйдя на пенсию в 1909 г., вынес эту мысль в заглавие своей книги, вышедшей в 1912 г.: «Германия и грядущая война». По мнению генералитета, время играло против Германии: строительство новых железных дорог, финансируемое прежде всего французскими займами, позволит России в случае необходимости проводить мобилизацию все быстрей и быстрей. Вся стратегия, выстроенная имперским Генеральным штабом, диктовалась страхом перед войной на два фронта и опасением, что Германия может попасть в окружение (Einkreisung). Генералы планировали «за шесть недель» закрыть вопрос с Францией, чтобы затем повернуть против России. По оценкам немецкого Генштаба, работы по расширению сети российских железных дорог должны были завершиться в 1917 г. Поскольку время играло против Германии, она была заинтересована в том, чтобы война началась как можно быстрее. Вот почему немецкие лидеры так спокойно согласились с перспективой расползания конфликта.

Однако они допустили двойную ошибку: во-первых, значительно переоценили мощь России, во-вторых (если встать на их точку зрения), не смогли гарантировать, что Британия останется в стороне. Нарушение бельгийского нейтралитета, которое предусматривал план Шлиффена, не могло не спровоцировать ее на объявление войны. Более того, Германия упорно отказывалась ограничить усиление своего флота, что могло бы успокоить Британию, озабоченную экспансионистскими планами Второго Рейха. Помимо военно-морского флота, Германия под влиянием Альберта Баллина[44] – генерального директора компании «Гамбург – Америка-лайн» (HAL), более известной как HAPAG[45], – также создала мощный торговый флот (970000 тонн в 1900 г., 3000000 тонн – в 1914 г.). С верфей Германии сошло три колоссальных трансатлантических лайнера: Deutschland, выигравший в 1900 г. «Голубую ленту Атлантики», Kaiser Wilhelm (1902–1907 гг.) и Imperator (1912 г.), ставший самым большим лайнером в мире и превзошедший размером «Титаник»!

Если бы кто-то в Германии хотел избежать конфронтации с Англией, то план Шлиффена, разработанный имперским Генштабом, был не просто преступен, а откровенно безумен, и нам бы пришлось признать, что германские лидеры того времени не смогли или не сумели ему воспротивиться.

Ради справедливости стоит отметить, что Рейхстаг не был заблаговременно о нем информирован. Общественное мнение Германии не стремилось к войне. «Дух 1914 года», с его национальным единодушием, восторжествовал лишь после того, как она уже была объявлена: в сознании немцев слилось убеждение, что они встают на защиту родины, и мечта о величии, которое Германия перед лицом западных демократий давно заслужила. Немецкое общественное мнение искренне уверовало в сказку об «окружении». В глубине души оно считало положение Германии несправедливым: разве не пришло время, чтобы и она, вслед за Францией и Великобританией, заставила мир признать свои заслуги? Бетман-Гольвег приложил все усилия, чтобы дело войны поддержали и социал-демократы, – и ему это в значительной степени удалось, так как он убедил немцев, что агрессором была Россия. Последние сомнения социал-демократов были развеяны вновь ожившим страхом перед Россией, засвидетельствованным Марксом еще в 1848 г., когда русские войска подавили венгерское восстание Кошута. 29 июля 1914 г. один из лидеров левого крыла Социал-демократической партии Гуго Гаазе заявил в Брюсселе, что немецкое правительство стремится к миру[46].

Следует тем не менее напомнить, что 3 августа во время внутреннего голосования фракции СДПГ в Рейхстаге небольшая группа депутатов, представлявших левых социалистов, отказалась поддерживать выделение военных кредитов. Французский германист Шарль Андлер, тоже придерживавшийся социалистических взглядов, задолго до 1914 г. говорил о том, что немецкая социал-демократия встраивается в систему Рейха Вильгельма II. Голосование по военным кредитам продемонстрировало, что СДПГ в нее уже полностью интегрировалась. В обмен Бетман-Гольвег посулил лидерам социалистов, что в Пруссии вместо трехуровневой системы голосования будет введено прямое избирательное право. Это обещание стало одной из причин его будущего падения: в 1917 г. немецкий Генеральный штаб не был готов к подобной «демократизации» империи.

Говоря об истоках Первой мировой войны, не стоит ограничиваться легковесными ссылками на простое «стечение обстоятельств», как это делают некоторые авторы[47], старающиеся не бередить раны Германии, – их забота была бы оправдана, если бы не искажала историческую правду.

Не стоит сводить причины войны к «эскалации союзных обязательств». У нас в руках есть нить Ариадны, которую можно распутать, обратившись к переписке между главой немецкого Генерального штаба фон Мольтке и его австрийским коллегой Конрадом фон Хётцендорфом. Ему практически приказали вторгнуться в Сербию. Это, по некоторым свидетельствам, признал сам Бетман-Гольвег, который 24 февраля 1918 г. якобы заявил: «Боже мой, да, в некотором смысле это была превентивная война… Но если война была неизбежна, […] и если военное командование – да, военное командование! – говорило, что сегодня мы еще можем в нее вступить и не быть разбитыми, а через два года уже будет поздно…». Он продолжал: «Этой войны можно было бы избежать, лишь заключив соглашение с Англией»[48]. Ту же мысль в своем дневнике сформулировал советник канцлера Рицлер.

Если взглянуть с противоположной стороны баррикад, следует констатировать, что нарушение нейтралитета Бельгии стало важнейшим поводом, но не глубинной причиной вмешательства Великобритании: она вступила в войну прежде всего из страха, что, одержав верх, Германия установит на континенте свою гегемонию. Этот страх лишь усиливался укреплением ее морской мощи – по закону, принятому Рейхстагом в 1912 г., Второй Рейх рассчитывал обзавестись 33 броненосцами и линкорами, лишь часть из которых (тринадцать линкоров класса «дредноут») успела сойти со стапелей к 1914 г. Когда 30 июля 1914 г. Вильгельм II осознал, что не может рассчитывать на нейтралитет Англии, он воскликнул: «Выбор между войной и миром целиком лежит на совести Британии! Это не мы! Германия была окружена! Против нее задумали войну на уничтожение! Германия должна была погибнуть… Эдуард VII, даже после того как умер, сильнее меня, живого»[49]. Как пишет Фриц Фишер, «им овладела давняя идея, которую он лелеял уже несколько десятилетий: уничтожить Британскую империю, спровоцировав восстание мусульманских народов… 30 июля был начат новый раунд переговоров с Турцией, которая должна была стать базой для партизанской войны против Англии»[50].

Конечно, следует разделять непосредственные поводы, которые привели к началу войны и, кажется, вполне ясны, и ее глубинные причины. Катаклизм такого масштаба не мог разразиться из-за козней или недомыслия нескольких человек. Чтобы он все-таки произошел, требовалось долгое нагнетание противоречий самого разного рода. Глубинные причины Первой мировой войны лежат в сфере экономического, коммерческого и финансового соперничества между державами, но не стоит забывать и об одном политическом факторе: конечно, в части политических кругов Германии было распространено убеждение, что из-за противодействия других держав ей самой предстоит (если понадобится, с помощью силы) отстоять свое «место под солнцем»; в то же время Британия опасалась нового «континентального блока» (теперь под немецкой эгидой), который напоминал ей о блокаде, устроенной за век до того Наполеоном. Дэвид Ллойд Джордж, тогда занимавший пост канцлера казначейства, казался всем пацифистом, но 11 июля 1911 г. в своей речи в Мэншн-хаусе заявил: «Если обстоятельства сложатся так, что мир можно будет сохранить лишь ценой отказа Англии от ее лидирующего положения […], такой мир любой ценой будет не чем иным, как унижением, которое такая великая страна снести не может»[51]. Ошибка лидеров Второго Рейха состояла в том, что они недооценили опасения Великобритании и, как позже признал Бетман-Гольвег, переоценили собственные силы в сравнении с мощью противника. Не гарантировав нейтралитета Англии, немецкие лидеры пошли на риск скорого вмешательства США (1917 г.), превративших европейскую войну в подлинно мировую.

«Франко-немецкий учебник», или Искусство экивока

Поразительно, что взгляды Франции и Германии на то, кто несет непосредственную ответственность за разжигание Первой мировой войны, с тех пор сблизились лишь незначительно. Похоже, что обе стороны просто решили этот сюжет не затрагивать. Так, франко-германский учебник для второго года лицея[52], сделанный в принципе вполне добротно, в политкорректном духе выносит этот вопрос за скобки: «Больше никому не приходит в голову возлагать на Германию и ее союзников (Австро-Венгрию) всю полноту ответственности за начало войны, как это было сделано в 231-й статье Версальского договора»[53]. Такая оценка не может не сказаться на всем последующем изложении. Учебник упоминает «мировое соперничество империалистических держав», «складывание двух противоборствующих альянсов» и «русско-австрийское соперничество на Балканах» и этим ограничивается. Он ничего не говорит о том, что союз Германской и Австро-Венгерской империй (1879 г.), а затем Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии (1882 г.) сложились раньше альянса Франции и России (1894 г.). Что еще важнее, он вовсе не упоминает вопрос о гегемонии на континенте, который заставил Англию вмешаться в войну после нарушения нейтралитета Бельгии в соответствии с планом Шлиффена. Словно это одно из табу, которые еще слишком рано снимать. Учебник не объясняет, что, собственно, привело к «Сердечному соглашению» Франции и Британии в 1904 г., а потом к созданию тройственной Антанты – Англии, Франции и России в 1907–1908 гг. Его авторы, на мой вкус, несколько неуклюже переносят акцент на амбиции России по отношению к проливам, на дестабилизирующую роль «югославизма» в Австро-Венгрии и преступления, совершенные сербами во время Балканских войн, а преступления других сторон оставляют за скобками.

Учебник лишь однажды упоминает то, как после покушения в Сараево Германия предоставила Австро-Венгрии полную свободу действий, но признает «неприемлемый» характер ультиматума, который Австро-Венгрия выдвинула Сербии и который 28 июля 1914 г. привел к началу войны. Франко-немецкий учебник стремится к максимальной «сдержанности в оценках» и приходит к следующему выводу: «Ни последние усилия дипломатов, ни пацифистские демонстрации не помогли преодолеть кризис: дипломатические обязательства, ощущение того, что война становится неизбежной, и страх опоздать с собственной мобилизацией привели к тому, что события вышли из-под контроля»[54].

Такого рода поверхностные объяснения свидетельствуют не только о недостаточной строгости анализа, но и о стремлении из лучших побуждений утаить неудобную правду. Авторы учебника задним числом оправдывают убеждение немцев в своей невиновности, которое восторжествовало в Германии после 1919 г. Мы знаем, как им воспользовались те, кто боролся с «Версальским диктатом» и требовал отмены «ненавистной» 231-й статьи договора. При этом нельзя не признать, что в ее тексте не была проведена четкая грань между прямой политической ответственностью, которую несло руководство Германии, и моральной ответственностью, которая была несправедливо возложена на немецкий народ в его совокупности.

Та поспешность, с которой франко-немецкий учебник истории обходит вопрос о непосредственных виновниках Первой мировой войны, без сомнения, отражает взгляд, сегодня господствующий во всей Европе, в том числе и в Германии. В соответствии с ним за конкретными решениями, которые некогда привели к войне, а сейчас теряются в тумане коллективной памяти, скрываются глубинные причины, которые для простоты списываются на какую-то «систему». Эти соображения вовсе не лишены оснований, но не могут оправдать историческую амнезию и, на мой взгляд, не отменяют тщательного исследования конкретной цепи событий: сегодня мы не лучше, чем в прошлом, защищены от цинизма и недомыслия тех, кто в тиши кабинетов решает нашу судьбу. Сейчас, как и в те времена, к парламентам чаще всего обращаются, лишь когда решение о войне уже принято. Механизмы воздействия СМИ на общественное мнение стали настолько же изощренны, как и сама война, так что по сравнению с ними «промывание мозгов» в 1914 г. кажется просто дилетантскими играми. Да и «конструирование образа врага» сегодня тоже превратилось в подлинное искусство. Вот почему тщательная реконструкция и детальный анализ произошедшего в июле 1914 г. станут для политиков, которые правят нами сегодня и придут к власти завтра, постоянным призывом к бдительности.

Конечно, было бы нелепо возлагать вину за войну 1914 г. на весь немецкий народ. Однако, чтобы понять, как крошечная группа людей, которые вовсе не были монстрами: генералы Генштаба, император, канцлер и несколько высших сановников приняли такое решение, как оно без особого сопротивления было одобрено умеренной буржуазией, а потом и большинством социал-демократической фракции Рейхстага, следует разобраться, как развивалась Германия до 1914 г. и какую роль она тогда играла в Европе.

Глава II

Германия в XIX веке: страна в поисках идентичности

Распустив в 1806 г. после «Битвы трех императоров» под Аустерлицем Священную Римскую империю германской нации, а потом разгромив Пруссию под Иеной, Наполеон заслужил, чтобы его вспоминали как одного из творцов германского объединения. Эту мысль еще в 1940 г. отстаивал Франсуа Миттеран: «Только разрушив Священную Римскую империю, император французов упразднил паутину границ […], создал фундамент для национальной идеи и принес [Германии] единство»[55].

Перемешав друг с другом народы, Священная Римская империя на восемь веков лишила немцев ясных границ. В 1000 г. она, помимо Германского и Итальянского королевств, включала Богемию-Моравию, Восточные марки, лежавшие по ту сторону Эльбы, а также герцогство Лотарингию и королевство Бургундию, протянувшееся от Марселя до Безансона. Конечно, Священная Римская империя принадлежала германской нации. Германцы всегда помнили о том, что, после того, как их племена наводнили Римскую империю, она была разделена между их королевствами. В 800 г. претензии на римское наследство предъявило самое могущественное из них – королевство франков, а спустя век с небольшим после раздела Каролингской империи (843 г.) король Германии Оттон I, победив венгров в битве на Лехе, вновь поднял на щит идею всемирной империи и в 962 г. короновался в Риме императорской короной. Даже если по названию Священная Римская империя была германской, ей приходилось мириться с хроническим распылением власти. Так, у немцев, разделенных между множеством княжеств, не было собственного политического лица. «Быть немцем» значило разделять общую культуру и ничего более осязаемого. Привыкнув к переплетающимся и подвижным границам, этот разделенный народ поздно задался вопросом о своей идентичности и лишь во второй половине XIX в. встал на путь политического объединения.

Вопрос об особом пути (Sonderweg)

Зажатые между Австрией и Пруссией многочисленные Германии, т. е. три королевства (Бавария, Саксония и Вюртемберг) и различные княжества, возникшие после Венского конгресса, в конце концов вручили себя королю Пруссии. Тот сперва отверг демократическое решение Ассамблеи, собравшейся во Франкфурте в 1848–1849 гг., но спустя двадцать два года принял корону императора Германии, предложенную ему от имени германских князей Отто фон Бисмарком, ставшим в 1862 г. канцлером и министром иностранных дел Пруссии – для этого понадобились три победоносных войны: против Дании (1864 г.), Австрии (1866 г.) и Франции (1870–1871 гг.). Так Германия была объединена сверху «железом и кровью» (если воспользоваться выражением ее объединителя). Следовало бы еще добавить «с помощью хитрости», которой макиавеллиевскому гению Бисмарка было не занимать.

Второй Рейх под эгидой династии Гогенцоллернов был провозглашен 18 января 1871 г. в Зеркальной галерее Версаля: немецкие князья признали сюзеренитет прусского короля, ставшего императором Германии под именем Вильгельма I. Однако победа Пруссии стала одновременно победой аристократов над либералами: немецкая буржуазия долго будет плестись в хвосте у земельной и военной аристократии старого режима. В отличие от Франции и Англии, где буржуазия (отрубив головы своим монархам) довела до конца «либеральные революции», в Германии ее захватили идеи, которые не имели ничего общего со стремлением к равенству. Само собой, Французская революция отличается от Английской, но в Германии вовсе не произошло ничего подобного: там реформы всегда (и в 1813 г., и после 1871 г.) исходили сверху. Таков «особый путь» (Sonderweg) Германии, зажатой между Востоком и Западом, между юнкерами и промышленными магнатами Рура, между монархической традицией и либеральной парламентской демократией.

Те, кто сегодня в Германии отвергает тезис о ее «особом пути», реагируют так, будто от них кто-то требует признать прямую преемственность между немецким романтизмом и нацизмом и тем самым выставить национальную идентичность немцев как некую неизменную сущность. Подобный тезис действительно звучит абсурдно. Как и прочие нации, Германия многолика, и на каждом этапе истории перед ней открывалось поле возможностей. Однако она прошла собственный исторический путь, складывающийся из политических и социальных событий, которые принадлежат ей и никому другому. Этот путь заслуживает того, чтобы в нем разобраться. Между странами без труда можно отыскать точки соприкосновения: многие течения мысли и художественные направления были общими для всей Европы. Однако у разных наций одновременно есть собственные национальные черты, о которых, во имя взаимопонимания между народами, следует говорить свободно. Например, можно, вслед за Йошкой Фишером[56] задаться вопросом о том, существует ли в немецкой истории после 1813 г. некая общая линия, различимая a posteriori.

Очевидно, что у Германии есть «особый путь», который отличает ее от Франции и Англии, точно так же, как есть он и у России, Китая, Турции и других стран, которые вошли в современный мир, не пройдя через «либеральную» революцию. Из-за того, что Священная Римская империя германской нации дожила до начала XIX в., Германия в отличие от Франции и Англии поздно пошла по пути строительства национального государства. Кроме того, ее запоздалое единение было достигнуто благодаря усилиям сверху. Французам казалось, что они понимают немцев по работам немецких философов и музыкантов. В своих «Воспоминаниях детства и юности» Эрнест Ренан писал: «Я изучил Германию, и у меня было чувство, что я вхожу в храм». Создание Германской империи в 1871 г. застало французскую интеллигенцию врасплох.

Гюго, Ренан, Литтре и другие обнаружили, что подлинная Германия (больше) не похожа на ту страну поэтов и музыкантов, как ее в 1810 г. описывала Жермена де Сталь[57]. Французская интеллигенция могла бы в этом убедиться, если бы прислушалась к предостережениям, прозвучавшим в 1834 г. из уст Генриха Гейне[58] – немецкого писателя и поэта еврейского происхождения, который после июльской революции 1830 г. поселился в Париже и которого до сих пор кажется неудобным цитировать, поскольку он вовсе не предавался телеологии (то есть реконструкции целостности a posteriori), а действительно оказался пророком!

Травма 1871 г. стала для Франции потрясением. Клод Дижон писал о «немецком кризисе французской мысли»[59]. Сложившийся во Франции образ Германии требовалось радикально пересмотреть. Литтре, который до 1870 г. был влюблен в немецкую культуру, обнаружил «в центре Европы массу солдат, способных перейти в сокрушительное наступление». «Следует быстрее перевооружаться», – сделал он вывод. Точно так же Лависс, вернувшись из научной поездки в 1886 г., писал: «Мы чувствуем, что нам пора собрать свою волю, и нас подталкивают к этому грубыми ударами шпор».

Потрясение 1871 г. также заставило Францию пересмотреть представление о самой себе, а Третья Республика была вынуждена напрячь все силы, чтобы унаследованная Революцией идея нации как сообщества граждан не пала под натиском идентитарной (скорее культурной, чем этнической) концепции, проповедуемой Барресом, а позже под напором позитивистского роялизма Шарля Морраса, подпитывавшего антисемитский национализм «Аксьон франсез». На смену идеализации Германии пришло мощное отторжение, которое, конечно, подпитывалось воспоминаниями о потерянных провинциях Эльзас-Лотарингии, но целиком ими не объяснялось: чувство унижения, вызванное неожиданным и потому необъяснимым поражением, вызвало у французов сильнейший комплекс неполноценности. Им не хотелось знать о том, что консервативная буржуазия согласилась на поражение, чтобы сохранить свою власть: Базен из ненависти к Республике сдал Мец, а Тьер запросил перемирия, чтобы усмирить Париж… и разобраться с теми республиканцами, кто был не так консервативен. Национальное унижение пробудило реваншистские настроения, которые быстро были использованы политиками и еще больше исказили образ Германии. Трудно без иронии (или изумления) читать короткий роман Барреса «Колетт Бодош» (1909 г.), в котором чистая лотарингская девушка противопоставляется своему жильцу-немцу, преподававшему в Меце немецкий язык. Вернувшись с попойки, он падает с лестницы и, обдав их пивными парами, говорит Колетт и ее матери, которые пытаются дотащить его в комнату: «Извините, так уж мы приучены».

Недоверие Франции к могущественному соседу усиливалось еще тем, что Бисмарк с помощью ловкой дипломатии заставил всю Европу от нее отвернуться. В то время как в Германии торжествует воинственный оптимизм, Франция замыкается в себе. В течение десяти лет после поражения она «сосредоточивается», а потом попадает в мальтузианскую ловушку, которая контрастирует с мощным экономическим и демографическим ростом Германии. Страх перед «прусским милитаризмом» подпитывался быстрым перевооружением армии, предпринятым при Вильгельме II. Жак Бенвиль в 1906 г. писал: «Немцы возвратились к своему первоначальному состоянию: “индустрия войны и война за индустрию” – таким мог бы стать их девиз». Французские путешественники, побывавшие на том берегу Рейна, восхищенно рассказывали, как эффективно внедрялись в промышленность научные открытия (химия, электричество) и как блестяще функционировали немецкие учреждения (кредит, профсоюзы, транспорт и т. д.). Эжен Мельхиор де Вогюэ писал в 1905 г.: «Моя Германия преобразилась. Добрая старушка превратилась в юную великаншу». Однако на первых порах речи, звучавшие в пангерманистских кругах, не вызывали ничего, кроме улыбки…

Лишь после 1905 г. Франция приняла пангерманизм всерьез. Что же он в действительности собой представлял?

Расположенная в сердце Европы, Германия, без сомнения, превратилась в мощнейшую силу на континенте, которую на востоке сдерживала лишь мощь России, а на западе – англо-саксонские империи. Франция, где была установлена Третья Республика, кое-как продолжала сопротивляться. Сделав ставку на прибыльные инвестиции за границей, она почти осталась в стороне от второй промышленной революции (электричество, химия…). Правилен был этот путь или нет, но она стремилась компенсировать все более заметную утрату позиций в Европе за счет колониальной экспансии на юг. Французский проект назывался «Республика», однако и в своей внутренней, и в своей внешней политике она далеко не всегда следовала республиканским принципам. Франция просто не поняла, что с ней случилось, и не заметила, как Германия расправила плечи. Она все еще смотрела на мир так, словно времена Наполеона не ушли в прошлое, и не заметила ничего из того, что произошло на другом берегу Рейна после 1815 г.

Однако после Реставрации 1815 г. Германия не только предалась мечтам об объединении, но и активно погрузилась в поиски собственной идентичности. Литература, искусство и философия XIX в., над которыми возвышается олимпийская фигура Гёте, умершего в 1832 г., свидетельствуют о тех вопросах, которые волновали немецкое общество. Написав в 1774 г. «Страдания молодого Вертера», поэт стал одним из предвозвестников романтизма. В конце пути он пришел к классицизму «Фауста», «Вильгельма Майстера» и «Разговоров с Экерманном». Наряду с Кантом и Гегелем он воплощает немецкое Просвещение (Aufklärung). Это была эпоха, когда лишь зарождающаяся Германия, в духе скончавшегося в 1768 г. Винкельмана – создателя истории искусства, представляла себя «новой Грецией» или сестрой Италии. Вот почему на прекрасной выставке, посвященной немецкой живописи с XIX в. до 1939 г., которая открылась в Лувре[60] весной 2013 г., мы видим полотно Иоганна Фридриха Овербека, на котором склонились друг к другу две девушки, Italia и Germania. То, насколько Германия была очарована «римско-германским» прошлым, видно и по картине Франца Пфорра (1808 г.), изображающей въезд Рудольфа I Габсбурга, основателя императорской династии, в Базель. Чтобы понять подобную ностальгию, следует вспомнить, что всего двумя годами ранее, в 1806 г., Наполеон распустил Священную Римскую империю. Множатся живописные школы, которые, подобно «назарянам» и «немецким римлянам» (Deutschrömer), размышляя о будущем Германии, устремленной мечтами к единству (это было во времена студенческих лиг – Burschenschaften), ищут точку опоры и вдохновение в античности и у мастеров итальянского Возрождения.

Выставка в Лувре спровоцировала на том берегу Рейна глупейшие споры. Понятно, что историю немецкого искусства нельзя «деконтекстуализировать», а монополия на его интерпретацию вряд ли может принадлежать самим немцам. Обвинения, звучавшие в адрес организаторов выставки со стороны немецкой консервативной прессы, прежде всего Frankfurter Allgemeine Zeitung, как писала берлинская газета Tagesspiegel, «больше говорят не о Франции, а о чувстве неуверенности, которое все еще царствует в интеллектуальной жизни Германии»[61].

Можно ли рассматривать искусство как воплощение духа народа и при этом не скатываться к редукционизму? Такая опасность действительно существует, но не бывает искусства, которое было бы полностью оторвано от той почвы, на которой возникло. Очевидно, что немецкая живопись XIX в. отражает сомнения, которые после Реставрации 1815 г. охватили раздробленную «Германскую конфедерацию», балансировавшую между двумя полюсами: Веной, столицей Габсбургов, и Берлином, столицей Пруссии, и лишь усилились после поражения революции 1848 г. Это время, когда друг с другом столкнулись два проекта: «Великой Германии» в рамках империи Габсбургов и однородной «Малой Германии» под эгидой династии Гогенцоллернов. В 1849 г. Фридрих-Вильгельм IV отказался от императорской короны, которую ему предложила Франкфуртская ассамблея, избранная всеобщим голосованием. По его словам, эта корона была «обесчещена запахом мертвечины, который оставила Революция»[62].

Живопись прекрасно отражает противоречия, присущие той эпохе, когда политика все еще вершилась владетельными родами, но немецкий народ, лишенный привычных рамок Священной Римской империи, уже устремился на поиски своего пути. Само собой, живопись говорит не только об этом. Совсем не случайно, что романтизм так расцвел именно на немецкой почве (Новалис и Гёльдерлин в поэзии, Шуман в музыке, Каспар Давид Фридрих в живописи); однако он приобрел влияние и во Франции – вспомним о Делакруа, Берлиозе, Гюго и др. Романтизм восстает против мира, который он не в силах изменить, душного буржуазного мирка, где нет места для возвышенных устремлений души. «Из моей великой скорби песни малые родятся», – скажет иронично Роберт Шуман. Историческая живопись также свидетельствует об ощущении бессилия: в 1848 г. Адольф фон Менцель пишет «Почести погибшим в мартовские дни», в 1857 г. – картину, посвященную странной встрече Фридриха II и Иосифа II в Нейсе (1769 г.), как будто живопись могла предотвратить столкновение двух держав при Садове (1866 г.). От Садовы осталась только картина «Трое мертвых солдат, лежащих на земле» (1866 г.), которая предвосхищает работы, созданные Отто Диксом и Максом Бекманом после Первой мировой войны. После Садовы Менцель отказывался писать батальные сцены.

Так, во второй половине XIX в. Германия постепенно расстается со своими «аполлонийскими» мечтаниями. Немецкое единство было выстроено Бисмарком сверху и с помощью войны. Последствия этого чувствовались еще долго как в общественных настроениях, так и в устройстве государства. В 1914 г. военные вопросы все еще находились вне ведения демократического парламента, оставаясь на усмотрении императора и Генерального штаба.

В 1871 г. в дверь постучал Дионис – вышла работа Ницше «Рождение трагедии из духа музыки». Конечно, в своей «первой книге» молодой Ницше не полностью избавился от Аполлона, а лишь провозгласил первенство дионисийского начала, т. е. священного буйства. Для него суть Греции воплощена не в Афинах риторов и философов, а в архаической Греции – стране художников и музыкантов, где по лесам бродили сатиры и плясали вакханки. Было бы непростительным упрощением ставить знак равенства между Ницше и его временем, от которого он неустанно открещивался. После выхода в свет его книги «Человеческое, слишком человеческое» Вагнер порвал с ним всякие отношения. Ницше ответил ему в 1888 г. книгой «Казус Вагнера». В том самом 1871 г., когда философ предложил свою трактовку греческой культуры, открытие Пергамского алтаря (который ныне хранится на Музейном острове в Берлине) перевернуло представления о греческом искусстве. На смену идеализму Парфенона, как его представлял Винкельман, пришел реализм экспрессивной и монументальной скульптуры.

В те же годы Вагнер совершил переворот в опере. Вместе с музыкой, которая как будто звучит из иных миров, он воскресил легенду о Нибелунгах и древнюю германскую мифологию. Вся Европа стекается в Байройт и восхищенно внимает Вагнеру. Художник Арнольд Бёклин демонстрирует зрителю резвящиеся тела наяд («Игры наяд», 1886 г.). В начале XX в. вокруг его живописи, которая тогда была очень популярна, разразится горячая полемика о сути современного искусства. Генрих Тоде, профессор истории искусств в Гейдельберге, видел в Бёклине воплощение подлинно немецкого искусства, порвавшего с французским импрессионизмом.

Стоит ли упрекать выставку, прошедшую в Лувре, за то, что она показала, как после объединения Германия предалась спорам о том, что является «немецким», а что – нет? Вопрос о культуре (Kultur) приобрел национальную значимость. Бисмарк в 1871 г. повел войну (Kulturkampf) против католицизма, а также эльзасского и польского меньшинств, чтобы создать гомогенную немецкую нацию. В начале XX в. оформилась оппозиция между «культурой» (Kultur) и «цивилизацией» (Zivilisation): «культура» виделась как совокупность духовных ценностей, присущих германскому миру, а искусственная и материалистическая «цивилизация» отождествлялась с западными демократиями. Однако разве эта оппозиция не свидетельствует о том, с каким трудом в Германии приживалась идея универсальности человеческого рода? Нет ничего оскорбительного в утверждении, что Германия, поздно сформировавшаяся как нация, в XIX в. пребывала в поиске своей идентичности. Об этом можно судить по тому, сколь критично Ницше в «Веселой науке» (1882 г.) высказался о германском единстве: «Мы, безродные […] не любим человечества; но, с другой стороны, мы далеко и не “немцы”, в расхожем нынче смысле слова “немецкий”, чтобы лить воду на мельницу национализма и расовой ненависти, чтобы наслаждаться национальной чесоткой сердца и отравлением крови, из-за которых народы в Европе нынче отделены и отгорожены друг от друга, как карантинами».

Поворот 1890 года

Через год после того, как Вильгельм II отправил в отставку Бисмарка (1890 г.), по инициативе националистов-интеллектуалов, консервативных парламентариев и промышленников, среди которых заметную роль играли Альфред Гугенберг, Фридрих Альфред Крупп и Фридрих Ратцель, основатель политической географии, формируется Пангерманский союз (Allgemeine Deutsche Verband)[63]. Хотя число его членов всегда оставалось невелико (40000 на пике; 16000 накануне роспуска «за ненадобностью»), он со временем превратился в мощную лоббистскую группу[64]. С самого начала в нем существовало два направления: сторонники колониализма, которые ратовали за создание мощного военного флота, и течение, которое можно было бы назвать европейским. Его адепты подчеркивали центральное положение Германии на континенте и требовали усиления сухопутных сил, способных выкроить для Германии обширную колониальную империю в Восточной Европе. Так что Пангерманский союз отстаивал два противоположных видения будущего, одно из которых неизбежно столкнуло бы Германию с Англией, а другое – с Россией. Пангерманизм был порождением молодой и до сих пор не обретшей себя нации.

К несчастью Германии, в 1890 г., за год до основания Пангерманского союза, новый император Вильгельм II, отправив Бисмарка в отставку, тотчас же демонтировал важнейшую опору возведенной им дипломатической конструкции. Бисмарк, который был категорически против попыток Германии создать собственную колониальную империю или слишком большой военный флот, который вызвал бы беспокойство у Англии, задумал, дабы обеспечить безопасность Рейха, заключить двойственный союз с Австрией и с Россией (несмотря на то, что интересы обеих империй сталкивались на Балканах). Заключая русско-германский союз, окрещенный «договором перестраховки»[65], Бисмарк рассчитывал на понимание со стороны других держав, «насытившихся» завоеваниями и потому по своей природе консервативных. По этому договору Германия была обязана вмешаться, только если бы одна из двух империй, Российская или Австрийская, подверглась чьей-то агрессии на своей территории. В любом ином случае Германия могла сохранить нейтралитет. Эмиль Людвиг показывает, что, руководствуясь такой здравой логикой, Германия в 1914 г. никогда бы не рискнула вступить в войну с Россией из-за второстепенного конфликта между Австрией и Сербией. Отказавшись продлять договор о перестраховке с Россией под предлогом того, что та выгадывает от него больше Германии, Вильгельм II, только вступив на престол, сразу беспечно разрушил систему безопасности, терпеливо возведенную Бисмарком. Его преемник на посту канцлера, Лео фон Каприви, сказал ему: «Такой человек, как вы, может жонглировать сразу пятью шарами, тогда как другие справляются лишь с одним или двумя»[66].

Этим необдуманным решением Вильгельм II бросил Россию в объятия Франции и сам создал вокруг Германии то мифическое «окружение», которое двадцать четыре года спустя заставит его объявить войну России и Франции под предлогом самозащиты!

Глава III

Роль пангерманизма в развязывании войны и во время хода военных действий

Немцы до сих пор продолжают спорить о том, могла ли разумная политика в духе Бисмарка помочь им избежать катастрофы, на которую их обрекла Первая мировая война, или же причины, приведшие их в исторический тупик, следует искать глубже, в неудаче либеральной революции 1848–1849 гг. и в том, что германское единство было выковано сверху «железом и кровью»: в подчиненной и не слишком либеральной буржуазии и сплоченной против идеалов 1789 г. аристократии, которые сообща сконструировали немецкую нацию в противоборстве с этими идеалами, используя Францию как пугало для сограждан.

Однако существовала и другая Германия: прошедшая протестантскую школу рефлексии, интеллектуально требовательная, рано вставшая на путь индустриализации благодаря Германскому таможенному союзу и обладавшая самым мощным в Европе движением за социальные права. Там Маркс положит на лопатки Прудона, а немецкая социал-демократия благодаря авторитету таких лидеров, как Август Бебель, Карл Либкнехт, Карл Каутский и Роза Люксембург, встанет во главе рабочего движения Европы. Не случайно именно в Германии на рубеже веков разразится важнейший спор между Каутским, который стремился сохранить верность марксистской мысли, и Бернштейном, первым из теоретиков постмарксистского ревизионизма. На недавней выставке в Лувре, посвященной Германии, можно было увидеть созданное в 1875 г. полотно Менцеля под названием «Железопрокатный завод», на котором перед нами открывается грандиозный индустриальный пейзаж. Как справедливо замечает Tagesspiegel, эта картина представляет «совсем другую Германию, строгую и укорененную в современности».

При этом не вызывает сомнений, что особенности объединения Германии в XIX в. создали благоприятную почву для ее последующих «срывов». Ни одна страна не может рассчитывать на то, что всегда найдется крупный государственный деятель, который удержит ее от ошибок. В случае Германии, внезапно ставшей доминирующей нацией в самом сердце Европы, эти ошибки, объединив против нее все окрестные державы, могли иметь фатальные последствия. Империя Вильгельма II решила одновременно погнаться за несколькими зайцами на суше и на море. Зачем ей понадобилось самой запускать маховик войны, если изобретательность и методичный ум немецкого народа обеспечили ей такие успехи в торговле и индустрии? Даже Рицлер, советник Бетмана-Гольвега, который в своей первой книге «Необходимость невозможного» (1916 г.) ратовал за то, чтобы Германия вместо Англии стала мировым гегемоном, во второй книге, «Основы мировой политики», согласился с тем, что предпочтительней сделать ставку на «поступательный рост»[67].

Иностранцы, наблюдавшие за Германией на протяжении долгого периода мира между франко-прусской войной 1870–1871 гг. и началом Первой мировой в 1914 г., были буквально поражены стремительным ростом ее населения (40 миллионов жителей в 1870 г., 56 миллионов – в 1900 г., 65 миллионов – накануне войны) и темпами ее экономического роста, который вывел Германию на лидирующие позиции в Европе. Рейх стал третьим в мире, после США и Великобритании, производителем угля. Его металлургическая промышленность (Тиссен), верфи, железнодорожная индустрия, электрические компании и химические производства начали теснить на мировых рынках английские товары. Торговая экспансия Германии опиралась на плотную сеть немецких банков.

Однако накануне войны по объему финансовых инвестиций за рубежом Германия (29,5 миллиарда золотых франков) все еще отставала от Франции (45 миллиардов) и Великобритании (94 миллиарда). Она все еще не превратилась в Geldmacht – финансовую сверхдержаву. Важная деталь: хотя у нее почти не было колоний, Германия все же изыскивает средства, чтобы финансировать одновременно свое внутреннее индустриальное развитие (впечатлявшее своими темпами) и экономическую экспансию за границей (в Австро-Венгрии, на Балканах, в Турции, России, Латинской Америке и США). В течение десяти предвоенных лет торговый оборот Германии рос быстрее (+69 %), чем английский (+51 %), который он стал нагонять и в абсолютных величинах. Товары made in Germany наводнили все рынки, в том числе и российский: накануне войны 47 % станков, импортированных в Россию, были произведены в Германии. Такой впечатляющий рост происходил под защитой умеренных таможенных тарифов. Мировая иерархия экономических сверхдержав постепенно меняла свои очертания.

Проект Центральноевропейского таможенного союза

Немецкие промышленники мечтали о создании Центральноевропейского таможенного союза (Германия, Австрия и Италия), который, подобно Германскому таможенному союзу, привлек бы соседние государства Балкан, включая Сербию и Болгарию, а также Голландию, Бельгию и, возможно, Францию.

Шарль Андлер – оригинальный автор, о котором я уже упоминал выше, – задолго до 1914 г. с озабоченностью смотрел на внутреннюю динамику Второго Рейха. Он задавался вопросом: «Сможет ли она [Франция] в длительной перспективе противостоять столь мощному экономическому и военному напору»[68]. Логика его рассуждений была такова: «Таможенный союз с государствами, где, в отличие от Германии, экономика до сих пор опирается на аграрный сектор, даст ее промышленным товарам выход на новые рынки»[69]. Однако Андлер, охваченный страхом перед усилением Германской империи, кажется, не заметил причин, по которым Франция так отстала от своей соседки: причин психологических (пессимизм), демографических (низкая рождаемость), финансовых (исход сбережений), экономических (неспособность использовать научные открытия как мотор для полномасштабной индустриализации из-за слабого роста внутреннего рынка) и, наконец, социальных (французский консерватизм, связанный с влиянием крестьянства, контрастировавший со смелыми социальными реформами, которые сверху проводил Бисмарк, и с культурой компромисса, которая смогла укрепиться на том берегу Рейна благодаря развитию немецкого профсоюзного движения и социал-демократии).

В 1888 г., т. е. за два года до отставки Бисмарка, немецкий публицист Пауль Ден, которого цитировал Андлер, писал: «Даже Франция была бы заинтересована войти в таможенный союз с Германией, чтобы выстоять в конкурентной борьбе с США». В немецких проектах реорганизации Европы, появившихся до 1914 г., Франция все реже и реже воспринималась как препятствие: ей предстояло стать большим континентальным рынком для немецких товаров; в противном случае Германии пришлось бы принять воспитательные меры, чтобы ее к этому принудить.

Каприви, новый канцлер, назначенный Вильгельмом II, возложил разъяснение своей политики на одного из самых известных журналистов из пресс-бюро на Вильгельмштрассе Юлиуса фон Экардта. В своей книге «Берлин – Вена – Рим. Размышления о новом курсе и новом европейском порядке» (1892 г.) тот призвал перекрыть России выход на Балканы, чтобы выстроить в Центральной Европе обширное пространство взаимовыгодного сотрудничества. Вся Европа могла принять участие в этом предприятии: «Невозможно покорить сердца народов, просто обещая им богатство… Промышленное и финансовое влияние Центральноевропейского таможенного союза (от Нордкапа до Малой Азии) было бы столь велико, что малые государства – Бельгия, Голландия, Швейцария, страны Балкан и, возможно, скандинавские государства – вошли бы в его экономическую орбиту».

Комментируя этот план, Андлер писал: «Соединенные Штаты Европы могут быть созданы либо в интересах всех стран, либо под давлением, с которым более слабые страны не справятся, – в любом случае гегемоном в них станет Германия»[70].

Фон Экардт стремился представить подобную перспективу в самом радужном свете: «Обширный таможенный союз, созданный по немецкой инициативе, продемонстрировал бы миру неоспоримый факт, что основание Германской империи было необходимостью и благом для всей Европы. […] Нас больше не смогли бы упрекать в том, что великое дело, свершившееся в Германии в 1870 г., привело только к всеобщему перевооружению…». Ничто не могло ярче продемонстрировать призвание объединенной Германии, чем «проект таможенной организации, открытой для всех дружественных народов». Отметим вскользь, что аннексия Эльзас-Лотарингии не слишком способствовала тому, чтобы эти радужные прожекты нашли отклик во Франции.

В 1901 г. экономист Юлиус Вольф вернулся к этой идее под более скромным названием «гибкого экономического альянса» между европейскими народами в форме «серии соглашений» между ними. На этой основе в 1904 г. будет создана «Экономическая ассоциация Центральной Европы».

Все эти проекты, в том числе тот, что фон Экардт предложил в 1892 г., кажется, предвосхищают расширение Европейского союза, который в конце XX в. включил страны, входившие в Европейскую ассоциацию свободной торговли, и, что важнее, после краха СССР – государства Центральной и Восточной Европы. Значит ли это, что через сто двадцать лет после того, как в конце XIX в. фон Экардт сформулировал свой «новый курс», его предложения реализовались? Мы увидим, что все обстоит не так просто: Европейский союз стал лишь одной из форм реализации универсального принципа свободного обмена.

В идеях Фридриха Листа, Юлиуса фон Экардта и Александра фон Пееца, рейнского экономиста, эмигрировавшего в Австрию, Андлер видел все тот же немецкий план установления гегемонии: фон Пеец предлагал перекрыть морские границы Европы с помощью таможенных тарифов, эквивалентных тем, что действуют в США, а между европейскими государствами сохранить действующие, невысокие, барьеры. Это предложение должно было стать ответом на декларацию сенатора-республиканца Генри Кабо Лоджа, прозвучавшую 7 января 1901 г.: «Торговая война с Европой уже началась. Она может закончиться лишь тогда, когда США установят торговое и экономическое господство во всем мире» (так его цитирует Александр фон Пеец).

Вопрос, который волновал Андлера, звучал так: «Если бы европейский таможенный союз появился на свет, кто пожал бы его плоды?» Может быть, старые и богатые нации: Франция и Англия? А может, этот проект «европейского треста» выгоден прежде всего молодой и нетерпеливой индустрии Германии, которая, еще не успев расправить крылья, была остановлена на взлете и прижата к обочине стремительным ростом американской промышленности? Разве в закрытом консорциуме европейских народов, защищенных общими таможенными барьерами, превосходство немецкой промышленности не станет для других наций еще более тяжким бременем, чем прежде? Вот о чем, без сомнения, мечтал Вильгельм II. После того как 7 декабря 1912 г. в Берлин прибыла миссия Хелдейна, которая должна была обменять согласие Англии на строительство железной дороги Берлин – Багдад на ограничение немецкого военного флота, Кайзер, по свидетельству адмирала фон Мюллера, его советника по морским делам, «держал себя как председатель Соединенных Штатов Европы»[71].

На практике страхи Андлера были преувеличены, так как проект таможенного союза, если и отвечал политическим установкам центральных держав, и прежде всего Германии, стал медленно продвигаться в жизнь лишь после того, как накануне войны канцлер Бетман-Гольвег вновь о нем вспомнил. Переговоры между Австро-Венгрией и Германией все еще продолжались в 1917 г.! По сути, Андлер ошибался (впрочем, это простительно, так как он писал еще в 1915 г.: «Проект Центральноевропейского таможенного союза скорее отражал цели немецких промышленников, чем самих идеологов пангерманизма».).

Охваченные эйфорией от немецкой экспансии, профсоюзы, которые Бисмарк наделил множеством привилегий, тоже мечтали отвоевать – не только для своих членов, но и для себя самих – лучшее «место под солнцем». Немецкое общество оставалось глубоко консервативным, но социал-демократы, чей электоральный вес рос с каждым годом (более трети голосов на предвоенных выборах), стояли на пороге решающего события, нетерпеливо ожидая момента, когда они смогут войти в правительство. Правящий класс смотрел на этот вопрос принципиально иначе. Консервативные круги, стоявшие у руля страны, отказывались допустить, что немецкая Социал-демократическая партия, самая могущественная в Европе и фактически стоявшая у руля Второго Интернационала, сможет когда-либо получить место в кабинете министров. Между внутренней и внешней политикой Второго Рейха существует прямая связь: 4 августа 1914 г., изображая войну, которую он только что объявил России и Франции как оборонительную, Бетман-Гольвег стремился вовлечь социал-демократов в это противостояние. Он знал, что война заставит их радикально пересмотреть свои позиции. Прежде чем войти в святая святых, совет министров, немецкая социал-демократия должна соединить свои судьбы с Рейхом. Однако первые два социалиста получили министерские портфели лишь в октябре 1918 г., когда на Германию обрушилась национальная катастрофа.

Идеология пангерманизма

Пангерманский союз, который столь активно приложил руку к краху Германии Вильгельма II, был элитарным движением: число его членов никогда не превышало 40000 человек. Его инструментом было лоббирование. И он видел себя воспитателем немецкого народа (Volk).

Даже если в конце XIX в. немецкая культура принесла блистательнейшие плоды, мы не можем закрыть глаза на то, что в Европе того времени существовали две различные концепции «народа». Первая определяла народ как сообщество граждан, эта идея была создана Французской революцией и во Франции успешно прошла через горнило «дела Дрейфуса» (капитан был реабилитирован в 1906 г.). Напротив, в Германии юридические рамки, от которых отталкивались и государство, и общество, определялись идеей Volk, «кровной общности». Эта концепция разделяла «принадлежность к народу» и «гражданство» и была обращена против евреев и поляков. Более того, в культуре того времени вокруг немецкого Volk часто выстраивается настоящий миф об искуплении. В глубине души Германия Вильгельма II была недовольна тем, что не успела принять участие в разделе мира, и явно горевала зря. На взгляд Бисмарка, ни одна колония в Африке «не стоила жизни единственного гренадера-померанца»; жизненные интересы Германии лежали в Европе. Однако в его эпоху Англия и Франция создали колоссальные колониальные империи. В ответ в Германии после 1890 г. тоже стали звучать голоса о том, что и ей пора обзавестись собственными колониями: некоторые обращали взор на Центральную Африку, но большинство думало о самой Европе, мечтая оттеснить славян как можно дальше на восток.

Председатель Пангерманского союза Эрнст Хаазе в своей пятитомной «Немецкой политике», выходившей с 1904 по 1906 г., прямо писал о том, что, дабы найти ответ на проблемы Германии, «большая война была бы наименее затратным из всех возможных решений». Так что предпосылки «европейской катастрофы», которые можно найти во всех крупных странах, были заметнее всего в Германии Вильгельма II. Конечно, милитаризм полностью завладеет немецким обществом лишь после объявления войны, когда управление страной будет возложено на Генеральный штаб. Однако влияние пангерманизма в кругах властей предержащих до 1914 г. внесло немалый вклад в то, что война действительно разразилась.

Само собой, до 1914 г. многие смотрели на пангерманизм как на «безумную утопию». «Следует опасаться того, – писал Андлер, – как бы правительства не уступили напору энергичных меньшинств, к которым они сами в начале благоволили»[72]. Однако немецкое общество в начале XX в. вовсе не было целиком охвачено пангерманскими настроениями. Немецкая культура того времени несет отпечаток исторического пессимизма, который воплощал Ницше, отрезанный от мира своим безумием после 1889 г. и скончавшийся в 1900 г., и Макс Вебер, проповедовавший превосходство общины (Gemeinschaft) над индивидуалистическим обществом (Gesellschaft). Однако не стоит забывать о блеске немецкой поэзии Стефана Георге, Райнера Марии Рильке и Лу Андреас-Саломе или прозе Томаса Манна, который в 1929 г. получит Нобелевскую премию. В архитектуре расцветает Jugendstil, а в живописи торжествует экспрессионизм. В те же годы два немца совершают переворот в физике: Макс Планк с его квантовой теорией (1900 г.) и Альберт Эйнштейн с его теорией относительности (1905 г.).

Исторический и философский пессимизм великих немецких мыслителей, писавших до 1914 г., был бесконечно сложнее тех лозунгов, которые неустанно звучали из уст таких публицистов, как Пауль де Лагард, или успешных литераторов вроде Юлиуса Лангбена. Я привожу именно эти два имени, поскольку в конце XIX в. они получили восторженный отклик в массах и стали глашатаями пангерманской идеологии[73].

В первые годы Второго Рейха Пауль де Лагард взял на себя роль пророка германизма, который был призван возродить Германию с помощью колонизации Центральной и Восточной Европы, а если придется, то и ценой перемещений населения. Томас Манн назвал его Preceptor Germaniae, наставником Германии: «Следует так перестроить Центральную Европу, – писал де Лагард в 1881 г., – чтобы, после того, как русские будут оттеснены от Черного моря, весь континент получил гарантии безопасности, а обширные пространства на Востоке были колонизированы немцами. Мы не можем ни с того ни с сего развязать войну, которая преобразит Центральную Европу в этом направлении. Что мы можем сделать, это приучить немецкий народ к мысли, что такая война в свое время вспыхнет».

Аналогично успех вышедшей в 1890 г. книги Юлиуса Лангбена «Рембрандт как воспитатель» внес свой вклад в формирование образа героического немецкого Volk, сражающегося с либеральной современностью, воплощенной в евреях. Антисемитизм не был немецким изобретением и в Германии, скорее, оставался побочным продуктом популистской völkisch идеологии (как писал историк Генрих фон Трейчке: «Евреи – наше несчастье»); он существовал во всей Европе, в том числе и во Франции, где «дело Дрейфуса» поставило под сомнение идеалы, унаследованные от революции 1789 г., однако сильнее всего антисемитские настроения бушевали в Австрии и в России, где были сосредоточены самые крупные еврейские общины.

Как и во всей европейской культуре, в культуре Германии начала XX в. торжествует «витализм». Прекрасный пример – Ганс Касторп, герой «Волшебной горы» Томаса Манна. Запертый в санатории, он переполнен бурными желаниями, которые лишь усиливают болезнь и близость конца. Роман, начатый в 1912 г., будет завершен только после войны. У Томаса Манна хватило времени, чтобы отправить своего героя на фронт, где тот смог вблизи увидеть лик смерти.

Из этого культурного фона рождается «дух 1914 года», с его экзальтацией и презрением к посредственности довоенной жизни, которые сам Томас Манн так ясно выразил в 1915 г.: «Мы не верили в войну, нашей политической интуиции не хватило, чтобы предвидеть неизбежность европейской катастрофы. Но, как моральные существа, мы чувствовали, что испытание приближается, и даже в каком-то смысле горячо желали его, в глубине сердца чувствуя, что нынешний мир исчерпал себя. Мы прекрасно знали этот спокойный мир, эту болтливую культуру. Ужасный мир, который больше не существует… Разве он не был, словно личинками, изъеден духовной гнилью?»[74]

Отторжение современности: европейский феномен

Без сомнения, этот культурный фон с его отторжением современности существовал до 1914 г. по всей Европе. Тексты, написанные в подобном духе, мы без труда найдем почти во всех странах.

На молодого Муссолини оказал глубокое влияние Жорж Сорель. Эрнест Псишари, внук Эрнеста Ренана, студент-философ, в 1903 г. поступит на службу в колониальную артиллерию. Он будет убит в битве на Марне в 1914 г. Даже Пеги после Танжерского кризиса (1905 г.), с помощью которого Вильгельм II принудил Делькассе уйти в отставку, перед лицом войны вдруг загорелся идеей «физической родины» (patrie charnelle): «Духовное всегда заключено в оболочку временного»[75]. Пеги тоже погибнет от пули на второй день битвы на Марне, 5 сентября 1914 г., в двадцати двух километрах от Парижа. В 1911 г. он успел написать:

Блажен, кто пал за землю нашу бренную[76],

Но лишь бы это было в праведной войне,

Блажен, кто пал за все четыре стороны,

Блажен, кто пал в смертельном торжестве.

Блажен, кто пал в сражениях великих,

И на земле простерт пред ликом Божества.

(Перевод Н.А. Струве)[77].

Я бы не хотел сводить эпитафию, которую Шарль Пеги написал самому себе, к одному стремлению к смерти. Однако если посмотреть шире, мы увидим, что повсюду элита, в том числе и часть интеллигенции, психологически была готова к войне. Тем не менее этот сдвиг, явно произошедший после Танжерского и Агадирского кризисов (1905–1911 гг.), не затронул народные массы.

В этой глухой тоске по войне перемешано чистое и нечистое. Патриотизм без просвещения быстро скатывается к национализму. И не было народа, которого бы он не затронул. Однако республиканский патриотизм, напомним еще раз, не тождествен национализму. Возлагать вину за Первую мировую войну на «национализм» в целом – значит поддаться духу упрощения и толковать события в свете последующей истории. Поступая так, мы снимаем ответственность с политических лидеров. В большинстве стран общественное мнение вовсе не стремилось к войне, и Германия тут не была исключением.

* * *

Есть тем не менее две черты, которые отличают пангерманизм от других форм национализма. В нем специфическим для Германии образом соединилась национальная экзальтация и не слишком конкретный, но соблазнивший многих проект создания колониальной империи в пределах самой Европы. Кроме того, нельзя забывать о том, что эта идеология захватила умы военачальников, не признававших другого источника власти, кроме императора. Последствия этого не преминули сказаться: в отличие от национализмов других стран, пангерманизм имел прямой выход к центрам принятия решений.

Хотя в немецком обществе до 1914 г. влияние пангерманизма было довольно скромным, его роль в развязывании войны не подлежит сомнению. Конечно, немецкий правящий класс был разделен на противоборствующие фракции. Крупная промышленная и финансовая буржуазия, как свидетельствуют ее инвестиции в Южную Америку, США и тем более в Ближний Восток и Китай, мыслила уже в масштабах мира. За исключением металлургических магнатов (Крупп, Тиссен), которые зарабатывали на производстве оружия, она сделала ставку на торговую экспансию и поэтому была заинтересована в мире. Совсем иные настроения владели земельной и военной аристократией, а также мелкой буржуазией, которые были заражены пангерманистскими идеями.

После 1914 г. эти две фракции в правящем классе Германии вступили друг с другом в борьбу за влияние. По мере того как надежды на то, что война будет быстрой, стали рассеиваться, крупная буржуазия все активней пыталась взять бразды правления страной в свои руки.

Какие «военные цели» Германия ставила в 1914 году

Немецкий историк Фриц Фишер[78] смело бросил вызов убеждению, которое в 1960-е гг. все еще господствовало в Германии, и продемонстрировал, что готовность Бетмана-Гольвега пойти на риск войны была прямо связана с теми «военными целями», которые он сформулировал 9 сентября 1914 г., т. е. еще до завершения битвы на Марне. Программа, которую Бетман-Гольвег адресовал статс-секретарю имперского ведомства внутренних дел Клеменсу фон Дельбрюку, который отвечал за каждодневную политику правительства, была пропитана идеями, господствовавшими в среде немецких промышленников. Она включала ряд пунктов:

Переустройство Центральной Европы (Mitteleuropa), включая Польшу и Францию, в таком ключе, чтобы обеспечить Германии экономическую гегемонию на всем континенте.

Превращение Бельгии в вассальное государство.

Создание Центральной Африки (Mittelafrika) – немецкой колонии с центром в Конго.

Создание между Германией и Россией «буферных государств», которые бы оттеснили ее как можно дальше на восток.

Планы аннексий неоднократно менялись по ходу войны. В том, что касается Франции, программа-минимум неизменно включала Брие (из-за лотарингских руд)[79], а порой – из стратегических соображений – также Бельфор и Монбельяр.

Эти «военные цели» официально оставались в силе на протяжении всего конфликта. Их активно поддерживали не только интеллектуалы (вспомним о «Манифесте 1347», принятом 8 июля 1915 г.), но и промышленники, большинство которых, вероятно, с нетерпением ждали мира, чтобы вновь завоевать рынки, от которых их отрезала блокада, устроенная английским флотом. Естественно, они предпочли бы быструю победу, но затягивание войны с неясным исходом все больше склоняло их к идее компромиссного мира.

Прекрасно документированная книга Ж.-А. Суту «Золото и кровь»[80], посвященная «экономическим целям войны», которые ставили перед собой в 1914 г. участники конфликта, целиком основывается на убеждении, что лидеры немецкой экономики с самого начала предпочитали «ориентацию на Запад», а не «ориентацию на Восток». В сентябре 1914 г. даже для Бетмана-Гольвега, который с таким трудом продвигал идею таможенного союза, чтобы построить расширенную на Запад Mitteleuropa, этот союз нужен был лишь для того, чтобы обеспечить безопасность Германии с помощью непрямого экономического доминирования над соседними странами. Тем более когда конец войны уже был близок, немецкие лидеры более всего озаботились тем, чтобы вернуться на мировой рынок, где господствовали англосаксы.

Эти тезисы оставляют массу вопросов: можно ли отделить экономические цели войны от ее политических целей? Можно ли, загнав себя в логический порочный круг, рассуждать так, словно власть находилась в руках промышленников, исповедующих экономический либерализм, а вовсе не у земельной и военной аристократии, которая контролировала Генштаб, и у владельцев предприятий тяжелой промышленности?

Суту собрал впечатляющий корпус источников, однако его общий тезис почему-то обходит стороной пангерманские планы аннексий как на Западе, так и на Востоке – «жесткую версию» «военных целей», поставленных Германией в начале конфликта. Суту описывает программу, сформулированную Бетманом-Гольвегом 9 сентября 1914 г., как «мягкую версию», выдвинутую в противовес аннексионистским планам Генерального штаба и тяжелой индустрии, которые были поддержаны Ратенау, наследником «Всеобщей электрической компании» (AEG), и Гвиннером, главой Дойче Банка. При этом историк ясно показывает, что за проектом Центральноевропейского таможенного союза, включающего на западе Бельгию, Голландию и даже Францию, а на востоке – Польшу, страны Балтии и Балкан, скрывался проект установления господства Германии: «Обширный экономический союз в Центральной Европе, не имевший формально главы, под видимостью равенства членов подразумевал немецкое верховенство»[81].

Однако Суту прикладывает все усилия, чтобы снять с Бетмана-Гольвега подозрения в каких-либо дурных замыслах: якобы тот задумал этот проект «косвенного контроля», который один из его сотрудников, Рицлер, сравнил с континентальным холдингом («Пруссия контролирует Рейх, контролирующий Европу»[82]), только чтобы гарантировать безопасность Германии на Европейском континенте. Старинная формула гласит: «Германия слишком велика, чтобы не стремиться к господству в Европе, и слишком мала, чтобы его добиться». Бетман-Гольвег как будто попытался разрешить эту извечную дилемму. Мне кажется, что спустя сто лет довольно трудно сказать, в какой пропорции сочетался бы «косвенный контроль» над Европой с помощью рычагов таможенного союза и «прямой контроль», т. е. территориальная аннексия, если бы Германия вышла из войны победительницей.

Суту справедливо подчеркивает связь между внешнеполитическими замыслами и установками внутренней политики; он демонстрирует, сколь хрупок был «бисмарковский социальный компромисс», союз между юнкерами востока Германии и промышленниками с ее запада. Он показывает, что канцлер и его соратники стремились к историческому компромиссу с социал-демократами, которые, напомним, на выборах 1912 г. получили 34 % голосов и провели в Рейхстаг 110 депутатов. 13 сентября 1914 г. Дельбрюк, статс-секретарь ведомства внутренних дел, ответил Бетману-Гольвегу на его программу от 9 сентября: «Нам следует, воспользовавшись войной, подтолкнуть социал-демократию к преобразованию в национальном и монархическом духе». Дельбрюк искренне задавался вопросом: «Получится ли на месте довоенной экономической системы воздвигнуть европейскую таможенную зону, которая сможет противостоять заокеанской экспансии и при этом откроет перед Германией достойные перспективы?»

Анализ немецкой внешнеторговой статистики за 1913 г. показывает, что на Британскую империю и США приходилось 25 % немецкого экспорта и 34 % импорта. Центральноевропейская таможенная зона, которая, протянувшись на запад, включила бы Францию, Бельгию и Италию, смогла бы претендовать лишь на 30 с небольшим процентов экспорта и только на 20 % немецкого импорта. Даже если представить, что снижение таможенных пошлин коснулось бы и России (8,7 и 13,2 % соответственно), попытка повернуть интересы Германии с Запада (Westorientierung) на Восток (Ostorientierung) все равно кажется не слишком реальной, поскольку Германия 1913 г. была уже слишком глубоко вовлечена в процессы глобализации.

Суту, без сомнения, прав, что флагманы немецкой экономики той поры понимали: экономика Рейха слишком интегрирована в мировую, чтобы из нее можно было выйти без тяжелых последствий[83]. Правильным решением было бы, сохранив коммерческие потоки, существовавшие до 1914 г., усилить их таможенным союзом, который бы ограничился одной Австро-Венгрией.

Проект экономического блока (Wirtschaftsblock), описанный историком Фрицем Фишером, само собой, был взлелеян не немецкими экономическими властями, а кругами пангерманистов. Это стало ясно в августе 1916 г., когда Гинденбург и Людендорф сменили Фалькенхайна во главе Генерального штаба. Помимо отставки Бетмана-Гольвега с поста канцлера, безжалостная подводная война на Западе, которая заставила США вступить в конфликт, и прорыв русского фронта на Востоке год спустя продемонстрировали все последствия этого назначения.

После заключения в марте 1918 г. Брест-Литовского мира переустройство всей Восточной Европы стало реальностью. Рейху оставалось лишь собрать последние силы, чтобы победить в последнем и важнейшем наступлении на Запад (март – август 1918 г.).

Если бы «Натиск мира» (Friedensturm) оказался удачным, кто знает, как бы выглядел заключенный мир? При таком сценарии Германия в отличие от 1940 г. действовала бы уже как победительница России. Вмешательство США последовало бы уже слишком поздно. По соглашению между Германией и англосаксонскими странами СССР, без сомнения, никогда бы не появился на свет, и Европа оказалась бы под пятой Германии.

* * *

После того как 9 сентября 1914 г. немецкие «военные цели» были озвучены, министр иностранных дел фон Ягов подвел под них теорию, провозгласив, что германцам предстоит свести счеты со славянами. Этот замысел постепенно конкретизировался, когда в конце 1916 г. было создано вассальное Польское государство, затем после двух русских революций подписано соглашение о независимости Украины (9 февраля 1918 г.), а потом два чрезвычайно жестких договора с большевистской Россией: Брест-Литовский мир, заключенный весной 1918 г., и второй договор (20 августа 1918 г.), во многом ужесточавший первый, но предусматривавший возможность для будущего сотрудничества. Людендорф включил контроль над бакинской нефтью в число «военных целей» Германии на Восточном фронте. Однако они становились все более и более призрачными по мере того, как на Западе немецкие армии были вынуждены отступать и впереди замаячило перемирие.

* * *

Тезисы Фрица Фишера подверглись ожесточенной критике со стороны немецких историков. Они попытались умалить значение плана от 9 сентября 1914 г. Его цель будто бы состояла лишь в том, чтобы показать Англии, что ее ждет новая «континентальная блокада» и что в конце концов она ничего от войны не получит. Подобная интерпретация, без сомнения, соответствует тому, на что в глубине души рассчитывали экономические власти Рейха. Но есть одна значимая поправка: рычаги управления страной находились уже не в их руках. Во время войны Германия жила под полудиктаторским правлением Генерального штаба. А земельная и военная аристократия, которая во Втором Рейхе всегда играла важнейшую роль, не только поддерживала «военные цели», сформулированные Бетманом-Гольвегом, но активно выступала за обширные территориальные приобретения, за которые ратовали пангерманисты.

В своей книге Суту подвергает сомнению значение тех «военных целей», которые в сентябре 1914 г. были изложены Бетманом-Гольвегом. Не различая за ними пангерманистских замыслов, он подчеркивает их тактический характер. Суту отстаивает справедливый тезис о том, что крупная немецкая индустрия была больше заинтересована в мировом рынке и «ориентации на Запад», чем в создании экономического блока в Центральной Европе. Даже мир, заключенный с Россией в 1918 г., и перспективы экономического сотрудничества, которые он обещал, воспринимались экономической элитой лишь как дополнительные гарантии перед лицом западных держав. Она больше всего опасалась того, как бы западные союзники не попытались отрезать Германию от доступа к необходимым ей природным ресурсам и от выхода на мировой рынок. Экономическое руководство Рейха больше всего рассчитывало на конкурентоспособность немецкой экономики и ожидало ее восстановления во второй половине 1920-х гг. (1924–1929). Так что сам ход войны, без сомнения, вносил коррективы в формулировки ее «целей».

Суту подчеркивает, что крупные промышленники-«либералы» находились в оппозиции к военной касте, настроенной в пользу пангерманизма и протекционизма. Однако контуры их противостояния менялись по ходу войны. Если бы ситуация на фронтах в 1918 г. повернулась в пользу Германии, разные фракции немецкого правящего класса явно смогли бы прийти к компромиссу. Заслуга Суту состоит в том, что он нарисовал не статичную, а динамичную картину и показал, что в Германии в течение всей войны существовали различные течения, а внутри Тройственного союза – противоречивые интересы. Его тезисы позволяют уточнить, но вовсе не опровергают утверждения Фишера: покуда надежды на победу на Западном фронте не развеялись окончательно, проект установления в Европе господства Рейха, сочетавший в разных пропорциях рычаги таможенного союза и политику аннексий, оставался на повестке дня.

Глава IV

Можно ли было избежать Первой мировой войны? Глубинные причины конфликта

Проблема ответственности

Бессмысленно говорить о «войне по неосторожности» так, словно бы она началась из-за недомыслия правителей, прежде всего Австро-Венгрии и Германии. Само собой, ни Вильгельм II, ни Франц-Иосиф, ни даже немецкий канцлер Бетман-Гольвег не собирались ввергать Европу в долгую кровавую бойню. Они сначала рассчитывали на то, что австро-сербский конфликт не выйдет за пределы Балкан и сведется к показательному «наказанию», которому Австро-Венгрия подвергнет Сербию. Они не верили в возможность того, что война затянется. Их позицию, которую нельзя не назвать преступной, отличали легкомыслие, мелкий макиавеллизм и фаталистская готовность к войне.

Оба главы Генеральных штабов, Гельмут фон Мольтке и Конрад фон Хётцендорф, а также их сотрудники, не только следовали подготовленным заранее планам, но и сами торопили события, хотя не могли не понимать, что их действия увеличивают риск войны на всем континенте. С июля 1914 г. их планы подчинили себе волю политиков. Если воспользоваться формулировкой Карла Шмитта, то они объявили «чрезвычайное положение» и под этим предлогом отказались от соблюдения обычных норм законности. Глава австрийского Генштаба Хётцендорф принял решение о всеобщей мобилизации почти по указке со стороны его немецкого коллеги фон Мольтке. Германский Генеральный штаб стремился к войне, потому что считал ее неизбежной и полагал, что сможет в ней быстро одержать верх. Он не учел, что вторжение в Бельгию, планы которого в течение девяти лет дремали в его архиве, могло послужить для Англии casus belli. Немецким лидерам не хватило широкого взгляда на вещи. Решив в конце июля, что большая война неизбежна, они сконцентрировались лишь на том, как бы ее поскорее выиграть.

Очевидно, что в столь несовершенной демократии, как Второй Рейх, ответственность властей предержащих не означает ответственности немецкого народа, который в июле 1914 г. был предельно далек от того, чтобы мечтать о войне. Стоит, правда, отметить, что в Германии голоса, выступавшие против войны, были едва слышны и, возможно, звучали еще тише, чем у соседей. Вину за это можно возложить на сплетение союзнических обязательств, но они лишь передают импульс движения, а не сами его направляют.

Нужно вернуться к сути вопроса – к европейской и мировой геополитике. Круги, стоявшие у руля Германии, были убеждены, что Рейх – если воспользоваться выражением канцлера фон Бюлова (1897 г.) – так и не обрел достойного «места под солнцем». В те судьбоносные дни отсутствие во главе страны крупного государственного деятеля европейского масштаба оказалось фатальным.

В 1919 г., запросив перемирия на основе «четырнадцати пунктов», сформулированных президентом Вильсоном, Германия по понятным политическим причинам категорически отказалась признать за собой ответственность за развязывание войны, которую на нее возлагал 231-й пункт Версальского договора. Дело в том, что эта вина служила юридическим основанием для репараций, которые союзники требовали от Германии. Позже гитлеровская пропаганда тоже обрушилась на «ложь об ответственности Германии», требуя отмены «Версальского диктата». Однако сами обличения «лжи», как мы видели, были ложью, по крайней мере, в том, что касалось вины политических лидеров Второго Рейха.

Германскую империю 1914 г. ни в коей мере нельзя сравнить с гитлеровской Германией 1939 г. Хотя он еще сохранял многие черты старого порядка, Второй Рейх во многом уже напоминал развитую социальную демократию, пусть даже «особые полномочия» кайзера в военных делах со всей их архаикой отличали его от парламентской демократии в духе Англии или Франции. Ж.-А. Суту утверждает, что Германия того времени могла «стать образцом для развития всей Европы»[84]. Этот тезис, вполне разумный, если говорить о социальном законодательстве, в политическом плане мне не кажется убедительным.

Некоторые историки, например Жюль Исаак, говорили о «неравномерно распределенной ответственности» между центральными державами и странами Антанты, поскольку последние, прежде всего Россия, повели себя неосмотрительно (объявив «всеобщую», а не «частичную» мобилизацию, как советовало французское правительство через своего не слишком усердного посла Мориса Палеолога). В своей книге «Истоки Первой мировой войны»[85] Раймон Пуадевен пришел к следующему выводу: «Те решения, которые правительства приняли в июле 1914 г., в конечном счете были продиктованы заботой о собственной безопасности, престиже и величии». Эти сбалансированные оценки, конечно, делают честь Французскому университету и щепетильности обоих исследователей. Тем не менее они даже не рассматривают возможность того, что имперский Генеральный штаб, а вслед за ним политические лидеры Германии решили начать войну в качестве превентивной меры. Ведь они пошли на нее, когда их первоначальный план – локальный конфликт – рухнул.

Пангерманисты почувствовали, что наконец пришел час, когда Германия сможет выкроить себе империю в Восточной Европе. Но означает ли их решение, что политическую ответственность за него несет весь немецкий народ? Гибридный характер политической системы довоенного Рейха позволяет в этом усомниться. Однако моральной ответственности немецкий народ не несет точно. 231-я статья Версальского договора не провела между ними должного разграничения.

Наконец, ответственность германского правительства и имперского Генерального штаба за развязывание войны не отменяет того, что во всех европейских странах – но в Германии, вероятно, в еще большей степени, чем у соседей, – власти предержащие были морально готовы к войне и явно недооценивали ее потенциальные разрушения и другие последствия. Так что коллективная ответственность всех европейских лидеров за скатывание к конфликту не вызывает сомнения.

Хотя прямая и непосредственная вина немецкого правящего класса за начало Первой мировой сегодня уже кажется установленной, почти для всех очевидно, что существуют глобальные экономические и моральные факторы, которые сделали войну возможной.

Чтобы лучше понять, как накануне 1914 г. противоречия между державами лишь становились глубже, не следует ограничиваться кризисами, прямо приведшими к началу войны. Нужно учесть колониальное соперничество в Марокко и в целом в Африке (Танжерский и Агадирский кризисы 1905 и 1911 гг.), Балканские войны (1912–1913 гг.), вызванные столкновением интересов России и центральных держав на Балканах, где сошлись две стратегические линии напряжения: русское движение в сторону Проливов и проект железнодорожной ветки Берлин – Багдад.28 января 1914 г. канцлер Бетман-Гольвег вызвал французского посла в Берлине Жюля Камбона, чтобы отговорить Францию от предоставления Османской империи крупного займа: «Если вы отказываете Германии в том, что по праву принадлежит любому растущему организму, вы не остановите ее рост. И вы столкнетесь с конкуренцией с ее стороны не только в Малой Азии, но и повсюду в мире»[86]. У этого соперничества, само собой, была давняя история. Латентный кризис Австро-Венгерской империи вызывал у лидеров Германии гораздо большее беспокойство. Однако осложнение международной обстановки после 1905 г. связано с другими, более глубокими, факторами.

Разрушение старой иерархии держав

Стремительное развитие капитализма в конце XIX – начале XX в. породило дисбаланс, который многие тогда попросту не заметили, но который усиливался день ото дня. На банкете, устроенном в Гамбурге в 1899 г., Вильгельм II воскликнул: «Посмотрите вокруг – как меняется мир! Старые империи приходят в упадок, а на свет появляются новые»[87]. Хотя либералы, воспевавшие «блага торговли», верили, что развитие экономики обеспечит мир, а социалисты ожидали, что «рост производительных сил» сам по себе разрешит все проблемы, экономический рост порой создает столь невыносимые противоречия, что, на непросвещенный взгляд, разрешить их может только война. Чтобы это понять, следует выйти за рамки экономики и обратиться к «политическим» факторам.

К 1914 г. Германия, благодаря успехам в индустрии и торговле, не только обогнала Францию, которая на протяжении 40 лет отставала экономически, хотя и не утратила политического веса, но и стала наступать на пятки Великобритании, чья гегемония установилась после Наполеоновских войн и сохранялась на протяжении всего XIX в. Превратившись благодаря договорам о свободной торговле в основную фабрику Европы и мира, она выстроила себе колоссальную колониальную империю. Экономический рост Германии, сопровождавшийся введением протекционистских мер, а также аналогичные процессы в США не могли не вызывать у Лондона опасений. На глазах Британии у нее появлялись опасные соперники. Рост Германии беспокоил ее больше, чем традиционное колониальное соперничество с Францией в Африке. В ходе Танжерского кризиса 1905 г. Англия в итоге поддержала Францию, что не могло не разгневать Берлин. Лондон с беспокойством смотрел на немецкий проект таможенного союза, устроенного по образцу Zollverein 1834 г., который так хорошо удался Пруссии. Этот проект «общего рынка», в начале ограничившийся центральными державами, как мы видели, имел общеевропейские амбиции. Вдохновленный Фридрихом Листом и его школой, он должен был не только создать обширный внутренний рынок, но и защитить его с помощью сравнительно высоких тарифов от усиливающейся конкуренции со стороны США. Как писал французский германист Шарль Андлер, «никто не скрывал, что речь шла о том, чтобы противопоставить Соединенным Штатам Америки Соединенные Штаты Европы, поскольку обширное экономическое пространство экономически целесообразней, чем множество мелких»[88]. Англосаксонские страны были против создания континентального тарифного союза, который ослабил бы их позиции в соревновании, уже столкнувшем немецкий капитализм с британским и в еще большей степени – с неудержимым американским капитализмом «промышленников с большой дороги».

В 1915 г. Шарль Андлер писал: «Одна из глубинных причин войны 1914 г. состоит в том, что Европа упорно сопротивляется настоятельным уговорам Австрии и Германии». Эта интерпретация согласуется с точкой зрения Ленина, которую он сформулировал в работе «Империализм как высшая стадия капитализма», – речь не столько о его анализе борьбы за раздел финансовой ренты, который кажется несколько механистическим, сколько об обзоре торгового соперничества держав за долю в мировом рынке.

В своем описании капиталистического мира до 1914 г., в значительной степени вдохновленном Гобсоном и Гильфердингом, Ленин уделяет особое внимание феномену концентрации производства и банков, а также «разделу мира между союзами капиталистов» (например, в электрической промышленности – между американской фирмой General Electric и немецкой AEG [Allgemeine Elektricitäts gesellschaft] или в нефтяной сфере – между Рокфеллером и «хозяевами бакинской нефти» (Ротшильдом и Ko). Однако Ленин, будучи еще ближе к правде, говорит также о политическом разделе мира между великими державами: «Война 1914–1918 годов была с обеих сторон империалистской (т. е. захватной, грабительской, разбойнической) войной, войной из-за дележа мира, из-за раздела и передела колоний, «сфер влияния» финансового капитала и т. д.».

Он показывает, что за пределами уже оформившихся колониальных империй оставались страны, которые, как Персия, Китай и Турция, на глазах превращались в колонии, а также бывшие независимые государства, ставшие «полуколониями», как Аргентина и, возможно, Португалия – «самостоятельное, суверенное государство», которое «фактически… со времени Войны за испанское наследство… находится под протекторатом Англии».

Создавая свой текст в 1916 г., Ленин говорит о «загнивании капитализма». Он, само собой, обрушивается с критикой на теории, которые до войны исповедовал Каутский, писавший об «ультраимпериализме» (или «сверхимпериализме»), при котором капиталистические войны сменятся фазой «общей эксплуатации мира интернационально-объединенным финансовым капиталом»[89].

Взгляды Каутского, соответствовавшие позиции Второго Интернационала, были более чем оптимистичны. Сформулированная Лениным гипотеза о насыщении внутренних рынков была ошибочна. Благодаря работе профсоюзов «массовое потребление» к этому времени уже отчасти стало реальностью. Что еще важнее, капитализм для своего развития вовсе не нуждался в колониях: у важнейших держав колониальная торговля всегда составляла лишь небольшую часть их торгового оборота. Второй Интернационал рассчитывал на то, что сможет избежать войны с помощью мобилизации рабочих, и прежде всего благодаря разумной позиции крупной промышленной и финансовой буржуазии. Однако тут социал-демократы продемонстрировали одновременно и недостатки собственной организации, и свою наивность. Они недооценили легкомыслие и цинизм правящих классов Европы и, напротив, переоценили свое собственное влияние. Их видение экономических проблем, с которыми капитализм столкнулся до 1914 г., оказалось недостаточно глубоким. Они не поняли, что немецкий проект таможенного союза, а значит, континентального экономического блока не мог не вызвать враждебности со стороны Великобритании (если бы с ней его заранее не согласовали) и в конечном счете со стороны США, несмотря на провозглашенный ими изоляционизм.

По сути, немецкая социал-демократия разрывалась между исповедуемой ею марксистской теорией и оппортунистской практикой. Пока Рудольф Гильфердинг, один из самых ярких представителей австромарксизма, в своем «Финансовом капитале» анализировал трансформации, через которые прошел современный капитализм, Эдуард Бернштейн, предтеча «социал-либерализма», проповедовал, что в «современном социализме» «цель – ничто, движение – все». По сравнению с проектами структурных реформ, которые позже будет отстаивать Кейнс, немецкие социал-демократы на интеллектуальном уровне оставались в плену у чисто критической теории, а в том, что касалось практики, были не стратегами, а тактиками. Они в ежедневном режиме отстаивали права рабочего класса, но не видели необходимости в структурных экономических преобразованиях. Так, смещение прежнего геополитического равновесия и обострение торговых противоречий между державами (несмотря на то, что проект центральноевропейского таможенного союза так и не был воплощен в жизнь) остались ими практически не замечены.

Мог ли проект общего рынка предотвратить катастрофу?

Этот ретроспективный взгляд заставляет задуматься о том, сколько понадобилось бы времени, чтобы реализовать проект таможенного союза, предложенный в 1892 г. Юлиусом фон Экардтом, а потом, в конце 1920-х гг., вновь подхваченный Штреземаном. Последний упрекал Бриана за то, что тот не позаботился подвести под свой проект «Единой Европы» экономическое обоснование. Идея общеевропейского рынка, о которой говорил Штреземан, обретет конкретные очертания лишь между 1951 г., когда под влиянием Жана Монне возникнет Европейское объединения угля и стали, и 1960 г., когда в соответствии с Римским договором 1957 г. и в принципиально ином геополитическом контексте будет открыт Общий рынок. Благодаря развитию свободной торговли в мировом масштабе таможенные барьеры будут очень быстро приведены к единому знаменателю.

Очевидно, что Германии к 1914 г. не удалось мирными средствами навязать свое видение общеевропейского рынка. Можно сожалеть о том, что он не появился на свет в результате взаимовыгодных соглашений. Не стоит сомневаться, что, одержав победу в войне, Германия бы добилась его создания. Именно эта опасность в большей степени, чем нарушение нейтралитета Бельгии, объясняет, почему Англия в 1914 г. взялась за оружие. Но действительно ли для реализации этого экономического проекта требовалась война?

Вступив при Теодоре Рузвельте в соревнование за мировое господство, США были обречены столкнуться на этом пути с Европой. После 1914 г. угроза установления немецкой гегемонии на континенте естественным образом подтолкнула Америку к сближению с Великобританией. Германии пришлось дорого заплатить за то, что она не сумела удержать Британию от участия в конфликте.

В 1917 г. безжалостная подводная война, инициатором которой был адмирал фон Тирпиц, и торпедирование «Лузитании» заставили США вступить в войну с Германией на стороне Великобритании и Франции. Чтобы по обе стороны Атлантики, а затем во всем мире восторжествовала свободная – но неизбежно асимметричная – торговля, потребовалось, чтобы «Морская империя», о которой писали такие геополитики начала века, как Мэхэн, вызывавший восхищение у Вильгельма II, одержала верх над «Сухопутной империей».

Легко фантазировать о том, что история могла сложиться не столь трагическим образом. Возможно ли было, чтобы первая волна глобализации, которая в конце XIX в. прошла под эгидой Британии, не привела Европу к катастрофе 1914 г.? Могло ли случиться так, чтобы за первой волной не последовала подобная ей вторая, поднявшаяся в конце XX в., но уже под эгидой США? Короче говоря, возможно ли перенестись из одного глобализированного мира в другой без двух мировых войн, первая из которых прямо привела ко второй, не говоря уже о холодной войне, закончившейся в 1991 г. с падением Советского Союза, который за семьдесят лет до того Ленин не смог бы создать, если бы катастрофа 1914 г. не покончила со старым миром?

Чтобы не делать чудовищный «крюк» в виде двух мировых войн, капитализм, который до 1914 г. был уже высоко сконцентрирован, должен был перейти от второй индустриальной революции (железные дороги, химия, электричество) к третьей (автомобили, авиация) или даже к четвертой (революция в информационных и биотехнологиях). Требовались масштабные мирные проекты, т. е. планирование, от которого капитализм, узник краткосрочной перспективы, обычно пытается уклониться и с которым смиряется только в условиях кризиса (или как раз во время войны). Кроме того, было необходимо, чтобы демократия взяла верх над империями старого порядка, которые все еще господствовали в Центральной и Восточной Европе, и чтобы рабочее движение, в котором лидирующую роль играла немецкая социал-демократия, смогло добиться социальных реформ в духе государства всеобщего благоденствия (Welfare State).

Могли ли подобные колоссальные трансформации произойти мирным путем под совместным влиянием великих индустриальных держав, своего рода прото-Большой восьмерки, под эгидой социал-демократов, как об этом в начале XX в. мечтал Каутский? История на первый взгляд доказала, что он ошибался, а прав был Ленин. «Империализм как высшая стадия капитализма» оказался не способен преодолеть заложенные в нем противоречия. Европейские социал-демократы не сумели выполнить ту историческую задачу, которую они перед собой ставили на своих конгрессах: предотвратить войну. Со Штутгартского конгресса 1907 г. до сессии бюро Социалистического интернационала 29 июля 1914 г. они регулярно отвергали предложенную французскими социалистами идею всеобщей стачки в случае начала войны как героическое безумство, а на деле, скорее всего, как политическое самоубийство рабочего движения. На Штутгартском конгрессе Бебель говорил о том, что в Германии немыслимо призывать к дезертирству, но пророчил, что, если разразится война, она станет настоящей «Гибелью богов» для буржуазного общества. Аналогично три года спустя на Копенгагенском конгрессе (1910 г.) была отвергнута поправка Вайяна – Кейр Харди, которые предлагали в случае войны устроить всеобщую забастовку на военных заводах, шахтах и транспорте[90]. Стремясь интегрироваться в структуры Германской империи, Социал-демократическая партия довоенной поры, без сомнения, лучше понимала, какую роль предстоит сыграть национальному чувству, чем французская секция Рабочего интернационала (SFIO). Второй Интернационал просто-напросто переоценил свои силы. Он уже успел превратиться в конгломерат оппортунистических партий, который не был лишен влияния, но был не в состоянии, коль скоро революции не случилось, инициировать амбициозные структурные реформы.

Однако если войны не удалось избежать, это случилось в первую очередь не по тем причинам, которые называл Ленин (насыщение внутренних рынков, экспорт капиталов, конкуренция за раздел финансовой ренты и разложение «рабочей аристократии» в странах «центра»). Эти объяснения грешат марксистским экономизмом, который ничуть не лучше экономизма либерального. Катастрофа Первой мировой войны была вызвана в первую очередь геополитическими причинами. Функционирование рынка требует правил; поэтому на нем требуется гегемон. Гегемония Великобритании в длительной перспективе могла сохраниться, только если бы она пришла к компромиссу с державами, находившимися на подъеме: Германией и США. Германская империя не сумела встроиться в эту систему. Поразительный факт: провал миссии Хелдейна, посланной в Берлин английским правительством в 1912 г., во многом объясняется тем, что Вильгельм II отказался допустить ограничение германского военного флота.

Конечно, можно предположить, что масштабный проект «общего континентального рынка», который немецкая дипломатия продвигала в конце XIX в., привел бы к созданию обширного рынка в масштабах Европы, а потом и всего мира. Хотя ни одна из стран Европы и Америки не убрала свои таможенные барьеры, поразительно, что коммерческое соперничество вовсе не препятствовало росту торговли и инвестиций по обе стороны Атлантики. Смогла бы политика понижения таможенных пошлин в Европе и на обоих берегах Атлантического океана в соответствии с доктриной Рикардо открыть путь для более эффективного движения капиталов и производств в индустриальных странах? Никто не сделал ставки на подобную «постепенную эволюцию». В этом проявились изъяны доктрины Рикардо, свойственные экономизму (здесь – в его либеральной форме) в целом.

Лидеры, стоявшие у руля Германии в 1914 г., сделали страшную глупость, когда объявили войну. Хотя они были убеждены в обратном, время играло в пользу Германии: чтобы в этом убедиться, достаточно продолжить кривые ее экономического роста. Германия бы выиграла от мира. Гипотеза о том, что Россия, поддержанная Францией, могла на нее напасть, не выдерживает критики. Что касается Великобритании, то она не смогла бы ничего противопоставить неуклонному росту немецкой экономики, если бы не провокация, на которую пошел Генеральный штаб Рейха, вторгшись в Бельгию. Парадокс Первой мировой войны состоит в том, что ее объявила страна, находившаяся на подъеме. Сразу же настроив против себя Англию, которая спустя три года – не без помощи адмирала фон Тирпица[91], – вовлечет в войну и США, Германская империя добровольно пошла на риск поражения в случае, если война затянется.

От одной гегемонии к другой: отсутствие общего видения по обе стороны Атлантики

Две мировых войны и падение СССР понадобились, чтобы родился мир, чей горизонт – от недостатка ума и воображения – опять сводится к рынку и либеральной демократии, что дало повод американскому историку Френсису Фукуяме в 1992 г. провозгласить «конец истории». Моя гипотеза состоит в том, что мирный переход от одной волны глобализации к другой был невозможен, поскольку правящие классы – в условиях совместной гегемонии двух держав, лежащих по обе стороны Атлантики, – были бы не в состоянии ни вообразить, ни тем более реализовать на практике необходимые социальные реформы и дать ход технологической революции в ряде сфер.

Проект свободной торговли в масштабе мира теоретически был возможен, но, конечно же, недостаточен. К нему требовалось прибавить проект мирового развития и политической координации между Европой и Америкой. Такого проекта не было. Первая волна глобализации угасла вовсе не из-за конфликтов на Балканах, которые сколько-нибудь ловкая дипломатия смогла бы удержать в рамках. Она споткнулась обо что-то неизмеримо более значимое – о противоборство за мировую гегемонию, ставшее неизбежным из-за человеческого ослепления и цинизма. Да и Первая мировая война не смогла установить понимание между двумя берегами Атлантики. Для этого пришлось дождаться 1945 г. и экономического и монетарного преобразования мира в соответствии с Бреттон-Вудскими соглашениями (1944 г). Кажется, что гегемония оказалась слишком серьезной вещью, чтобы ее делить.

Устремления Германии, которые до какой-то степени нельзя не признать легитимными, были дискредитированы пангерманистскими проектами, чей радикализм (хюбрис древних греков) исключал любой компромисс. Великобритания не могла, сложа руки, смириться с тем, что Германия силой устанавливает в Европе свою гегемонию. США все еще ждали своего часа. Лидеры Второго Рейха решили, что в Сербии могут пойти на риск европейской войны. Не сумев до 1914 г. договориться с Англией о том, что она сохранит нейтралитет, они после вступления в конфликт США в 1917 г. пожали мировую войну. До Первой мировой никому в голову не приходило строить планы развития в масштабе всей планеты. Тем более никто из участников конфликта не мог представить, чем она обернется, сколь окажется жестока, как долго продлится, насколько будет разрушительна и тем более какие колоссальные трансформации за собой повлечет. То, что ни одна из демократических стран не сумела воплотить в жизнь, реализовалось – но какой ценой! – благодаря войне.

По итогам двух мировых войн Великобритания в конце концов предпочла передать мировое господство на тот берег Атлантики, а не уступить его опьяненной собою Германии, которая бы вырвала его силой. Причины, приведшие в 1914 г. к началу войны, скорее, лежат в плоскости геополитики, чем экономики. Две мировых войны – такова цена, которую пришлось заплатить за появление в рамках развитого капитализма нового гегемона – Соединенных Штатов Америки. Прибавим еще колоссальный скачок вперед в социальной сфере, который давно назрел, но до 1914 г. никак не мог состояться из-за эгоизма и слепоты буржуазных классов. Лишь две мировых войны, сопровождавшиеся бескомпромиссными социальными и политическими баталиями, позволили возникнуть государству всеобщего благосостояния (Welfare State).

Кроме того, потребовалась настоящая геополитическая революция во всем мире, чтобы под политической гегемонией США возникла обширная зона свободной торговли, в которой действуют некоторые ограничения (культурное исключение, оборонная промышленность, отдельные сельскохозяйственные товары) и которая целиком основана на монетарной асимметрии, искажающей саму ее суть.

Уход европейских наций с исторической арены после 1945 г. связан не только с тем, что США одержали верх над странами Оси. Он стал возможен лишь благодаря продолжающемуся вот уже около 70 лет размыванию суверенитетов европейских стран в соответствии с планом, задуманным Жаном Монне и реализованным благодаря холодной войне. Парадокс состоит в том, что «строительство единой Европы» оказалось самым надежным средством, чтобы ускорить ее упадок.

Глава V

От краха Версальского договора к западной нормализации Германии

От перемирия к миру

Запросив в конце сентября 1918 г. перемирие, лидеры Рейха руководствовались самыми противоречивыми соображениями. Генеральный штаб и консервативные круги стремились заключить на Западном фронте компромиссный мир, чтобы получить передышку, которая бы позволила Германии, победив Россию, позже возобновить свое «наступление»[92]. По Брест-Литовскому миру (3 марта 1918 г.) Россия потеряла Польшу, Курляндию и Литву, независимость получили Украина и Финляндия. Более того, соглашения, подписанные с Лениным 27 августа 1918 г., хотя и предусматривали независимость Латвии и Эстонии, еще до Рапалльского договора[93] открыли дорогу к подлинному сотрудничеству между Германией и Россией. Мартовский и августовский договоры 1918 г., которые быстро были аннулированы и утратили силу, тем не менее парадоксальным образом предвосхитили существующие сейчас границы. В марте 1918 г. Германия могла считать, что обезопасила себя от русской угрозы, которая до 1914 г. ее так страшила.

Либеральные промышленники, поддержав просьбу о перемирии, исходили из совершенно других задач. Их беспокоили проекты коммерческой дискриминации, которые западные противники стали обсуждать в конце 1917 г.: ограничение доступа к сырью и к самым богатым рынкам, вплоть до введения специального налога на импорт из центральных держав[94]. Экономическое руководство Германии в первую очередь стремилось восстановить прерванные войной экономические связи и вновь выйти на мировой рынок. Оно надеялось сделать это с наименьшими издержками, опираясь на программу из «четырнадцати пунктов», озвученных президентом Вильсоном в его речи перед американским Конгрессом 8 января 1918 г. и принятых Антантой в октябре 1918 г. в качестве основы для будущего мира. В этой речи Вильсон призвал к «устранению, насколько это возможно, всех экономических барьеров и установлению равенства условий для торговли всех наций, стоящих за мир и объединяющих свои усилия к поддержанию такового» (пункт 3). Другие пункты касались свободы мореходства, сокращения вооружений, освобождения и возвращения оккупированных территорий, независимости Польши, возвращения Эльзас-Лотарингии во владение Франции, разрешения колониальных споров с учетом интересов местного населения и, наконец, создания Лиги Наций[95].

В речи от 11 января 1918 г. Вильсон упомянул еще один – и, по сути, важнейший – пункт: право народов на самоопределение. Этот принцип обрекал Австро-Венгрию на распад, но гарантировал Германии сохранение ее единства, поскольку немецкий народ через пятьдесят лет после объединения не был готов от него отказаться. Клемансо, хотя и понимал, какой дисбаланс ждет Европу, мыслил реалистически и принял этот факт как данность.

Мирная конференция, открывшаяся в Версале в середине января 1919 г., вскоре показала немецким переговорщикам, что условия мира будут намного жестче, чем те, которых они ожидали на основе «четырнадцати пунктов». Их положения были сформулированы максимально расплывчато. Философия Вильсона, как она предстает из его посланий (прежде всего от 27 сентября 1918 г.), была проникнута идеализмом, если не сказать благостным миротворчеством. Даже третий пункт, провозглашавший политику «открытых дверей» и особенно значимый для США, формулировал общий принцип, который еще предстояло воплотить в жизнь после долгой войны, полностью дезорганизовавшей мировые торговые потоки.

Французы и англичане оставили за собой возможность интерпретировать эти пункты в самых широких пределах: их цель прежде всего состояла в том, чтобы затормозить экономический рост Германии. Однако промежуточные выборы 5 ноября 1918 г. ослабили позиции Вильсона. Получив большинство в палате представителей, его противники стали отстаивать протекционистские меры. Американский президент даже не попытался предотвратить лишение Германии статуса наибольшего благоприятствования, при том что сама она в соответствии с 280-й статьей Версальского договора была обязана предоставить его своим противникам[96]. Правда, эта мера была принята сроком на пять лет, «если Лига Наций не решит продлить ее действие». Если говорить об отношениях с Францией, то ситуацию изменил франко-немецкий торговый договор 1927 г. – уже в 1929 г. французский профицит в торговле с Германией, существовавший с 1922 г., сменился дефицитом.

Однако самое жестокое разочарование немецкие переговорщики испытали, когда встал вопрос о репарациях, сам принцип которых был одобрен США после того, как 6 апреля 1917 г. они вступили в войну. Накануне перемирия страны Антанты договорились о «возмещении всего ущерба, нанесенного гражданскому населению и его собственности»… Эта формула была очевидным образом выгодна Франции и Бельгии, чьи обширные территории были оккупированы и опустошены, а также Великобритании, чей торговый флот довоенной поры был затоплен. Договор включал множество других пунктов, которые были зафиксированы победителями в одностороннем порядке: передачу немецких военных кораблей Великобритании, конфискацию немецких активов за границей, компенсацию пенсий, которые будут выплачиваться вдовам погибших и раненым, и т. д. Германия, где вся политическая верхушка, а также правые и крайне правые силы на разный лад повторяли, что немецкая армия не была разбита, считала себя ограбленной. К ощущению, что ей не досталось достойного «места под солнцем», которое мучило ее еще до войны, добавились новые обиды, в том числе убеждение, что ее обманули.

Вердикт Кейнса

Пункты, касавшиеся репараций, получили безжалостную оценку со стороны Кейнса[97]. Он обвинил Клемансо в том, что тот пытается навязать Германии «карфагенский мир». Он напомнил, что Ллойд Джордж чуть ли не собирался заставить Рейх возместить победителям все «военные расходы». По мнению Кейнса, сумма репараций, которые выставили Германии, могла оказаться настолько огромной, что та погрузилась бы в хаос. Глава немецкой делегации в Версале граф Брокдорф-Ранцау заявил: «Львиная доля немецкой промышленности будет обречена на исчезновение из-за отсутствия сырья […], а реализация пунктов договора неизбежно приведет к гибели многих миллионов немцев»[98].

Кроме того, по мысли Кейнса, то, что размер возложенных на Германию выплат не был четко определен, требовало дальнейших переговоров, а они вряд ли оказались бы плодотворными. Само собой, 19-я статья устава Лиги Наций предусматривала, что договоры, оказавшиеся нереализуемыми, могут быть пересмотрены. Именно так в конце концов и случилось, но по совершенно другим причинам: по инициативе США план Дэвиса (1924 г.) значительно снизил обязательства Германии и предоставил ей кредит, который помог выплатить все же причитавшуюся с нее часть долга. Шесть лет спустя план Юнга (1930 г.) окончательно решил вопрос с репарациями. Он предусматривал дальнейшее снижение объема выплат и растянул их на пятьдесят лет. В 1931 г. перевод средств был приостановлен. Наконец, Лозаннская конференция, открывшаяся 9 июля 1932 г., через тринадцать лет после подписания Версальского мира просто аннулировала все дальнейшие выплаты.

В начале 1920-х гг. США приложили усилия, чтобы сократить объем репараций, которые были возложены на Германию, и в то же время твердо потребовали, чтобы страны Антанты целиком возвратили кредиты, предоставленные им США во время войны. Соединенные Штаты получили возможность вмешиваться в отношения между бывшими союзниками и Германией лишь потому, что после 1917 г. превратились в мирового финансового гегемона. На момент их вступления в войну (6 апреля 1917 г.) Великобритания и Франция были финансово обескровлены. Без экономической помощи со стороны США они не смогли бы продолжить войну. Ж-А. Суту показал, что в этот период США отказались от своей традиционной политики, которая в духе доктрины Монро противодействовала любому вмешательству европейцев в дела Северной или Южной Америки, и сами стали активно вмешиваться, как в финансовом, так и в политическом плане, в мировую политику. В 1917 г. доктрина Монро (1823 г.) приказала долго жить!

Лондонский Сити безропотно согласился на англо-американский финансовый кондоминиум. С этого момента между Великобританией и США установились «особые отношения»[99]. Теперь мировым гегемоном стала держава, лежавшая на другом берегу Атлантики.

В 1919 г. Кейнс попытался оценить общий объем долгов между союзниками. Из приблизительно 4 миллиардов фунтов 1,85 миллиарда союзникам выделили США, 1,74 миллиарда – Великобритания и 355 миллионов – Франция (160 из них получила Россия). Однако Франция набрала в два раза больше долгов: 855 миллионов, из которых 505 предоставила Великобритания, а 350 – США. В заключение своей книги (это была самая новаторская ее часть) Кейнс предложил план глобального финансового урегулирования, который предусматривал значительное сокращение объема репараций, аннулирование военных долгов между союзниками и огромный международный заем в 200 миллионов долларов (большую часть которого должны были предоставить США) – своего рода прообраз плана Маршалла, призванного помочь европейским странам профинансировать их закупки, и, наконец, снятие блокады с России и возобновление торговли с ней.

Кейнс указал на один важный момент: Версальский договор, который был сосредоточен на политике, не касался вопроса об экономическом устройстве послевоенной Европы. Это упущение на пять лет затормозило «перезапуск» немецкой экономики.

Однако мрачные предсказания Кейнса не сбылись – последствия Версальского мира все же не стоит путать с последствиями войны. Решения Версаля по поводу репараций были лишь частично воплощены в жизнь, прежде всего из-за высокой инфляции, которую поддерживал Рейхсбанк (в июле 1919 г. за один доллар давали 14 рейхсмарок, в июле 1921 г. – 75, в июле 1922 г. – 493, в ноябре 1922 г. – 9000, а в ноябре 1923 г. – 4200 миллиардов!). Точно так же на условия Версальского договора не спишешь то, как по Германии ударил экономический кризис 1930-х гг., который, как известно, начался в 1929 г. в США.

В книге «Оболганный мир», опубликованной в 1946 г., уже после гибели автора, историк Этьен Манту, пилот, сражавшийся на стороне «Свободной Франции» и сбитый в апреле 1945 г., указал на изъяны в аргументах, выдвинутых Кейнсом в его «Экономических последствиях мира». Он справедливо подчеркивает, что Версаль должен был в первую очередь разрешить накопившиеся территориальные проблемы: без демаркации границ новых государств восстановление европейской экономики было невозможно. Манту напоминает, что в условиях свободной торговли границы вовсе не служат помехой для экономических отношений. Поэтому мирный договор не мог быть сосредоточен на экономике, как это подразумевал Кейнс.

Говоря о размере репараций, Манту указывает, что здесь столкнулись два принципа: справедливости и политической целесообразности. Саму идею репараций вряд ли можно было подвергнуть сомнению. По Франкфуртскому договору 1871 г. Германия потребовала от Франции 5 миллиардов золотых франков, которые та выплатила до последнего су. Ущерб, нанесенный Первой мировой войной, был несопоставимо больше. Конечно, Этьен Манту соглашался с Кейнсом, что для союзников было политически нецелесообразно настраивать против себя униженных немцев, тем более что, утратив единство, они не имели сил, чтобы в длительной перспективе принудить Германию к выплате репараций. Мы знаем, что в 1923 г. англосаксонские страны осудили оккупацию Рура французскими и бельгийскими войсками. Версальский договор, естественно, можно упрекать в том, что он не зафиксировал конкретной суммы репараций и слишком растянул во времени их выплату, при том что у союзников уже не хватало ни политической воли (со стороны франко-британского союза и тем более со стороны США), ни, конечно, военных возможностей (французские войска ушли с левого берега Рейна в 1930 г., на пять лет раньше, чем планировалось), чтобы добиться от Германии выплат.

Версальский договор изначально оставил многие вопросы открытыми. Его политическая программа была неустойчива: в отсутствие гарантий со стороны США равновесие сил и мир в Европе зависели от того, сохранит ли Франция устойчивое военное превосходство над Германией. Его экономическая и финансовая составляющие, по мнению Кейнса, были нереалистичны и, по сути, глубоко ошибочны: договор возлагал задачу перезапуска европейской экономики на рыночные механизмы. Этот строго либеральный подход следовало дополнить макроэкономическими оценками, учитывающими и финансовые факторы. Книга Кейнса, вышедшая в конце 1919 г., пользовалась колоссальным успехом не только в Германии, но и в США, и, вероятно, способствовала тому, что в ноябре 1920 г. Вильсон проиграл на выборах бесцветному Уоррену Гардингу, стороннику «возвращения на круги своя», т. е. изоляционизма.

Могли ли страны Антанты сделать ставку на немецкую социал-демократию?

Историк Эдуард Юссон[100] сожалеет о том, что с ноября 1918 по июнь 1919 г. составители Версальского договора бросили на произвол судьбы «дело немецкой демократии и революции, которые бы смогли защитить их от немецкого милитаризма намного надежнее, чем любые гарантии безопасности». Как они позволили Генеральному штабу выдвинуть на первый план политические партии и в конечном счете переложить на них ответственность за «позорный» мир? Он напоминает тезис, который Жан Жорес отстаивал еще до войны: подобно тому как Бисмарк использовал немецкое национальное чувство, чтобы сохранить привилегии прусской аристократии, успехи социал-демократии до 1914 г., по мысли Жореса, должны были способствовать делу мира и подрыву власти Гогенцоллернов.

Мне же, напротив, кажется, что уже в 1914 г. надежды Жореса разбились о противоположный замысел Бетмана-Гольвега, который благодаря войне хотел интегрировать социал-демократов в систему империи и вполне преуспел в своих начинаниях.

10 ноября 1918 г., накануне заключения перемирия, между Фридрихом Эбертом – главой фракции большинства Социал-демократической партии и новым канцлером Рейха и генералом Грёнером, который 26 октября сменил Людендорфа во главе имперского Генштаба, было подписано секретное соглашение. В соответствии с ним Рейхсвер должен был помочь расправиться со спартакистами и покончить с диссидентством Карла Либкнехта и левого крыла немецких социал-демократов (Независимой социал-демократической партии Германии – НСДПГ). В начале декабря в Берлин начали прибывать возвращавшиеся с фронта войска. 11-го числа Эберт встретил прибывшие части гвардии следующими словами: «Я приветствую вас, не сокрушенных врагом на поле битвы!» В январе 1919 г. восстание спартакистов было подавлено. Это событие, случившееся еще до того, как стали известны условия мирного договора, надолго разделит и превратит во врагов немецких социалистов и коммунистов.

Лишь 17 мая 1919 г. союзники по Антанте наконец сумели договориться и объявили немецкой делегации в Версале условия мира. Если они не хотели сделать Германию арбитром в своих внутренних разногласиях, другого выбора у них, видимо, не было. Однако явно можно было как-то «подсластить пилюлю». Условия мира, кажущиеся на первый взгляд весьма жесткими, были навязаны Германии. Эдуард Юссон справедливо подчеркивает, что «впечатление», которое произвел договор, было, как минимум, столь же значимо, как и его содержание[101]. Однако к 17 мая 1919 г., когда требования союзников стали известны, от единства немецкой социал-демократии не осталось и следа.

Накануне перемирия фракция большинства СДПГ решила войти в состав последнего правительства Второго Рейха во главе с Максом Баденским, ясно давая понять, что ни о каких революционных выступлениях и речи быть не может. В изложении партийной газеты Vorwerts («Вперед») от 17 октября 1918 г. позиция большинства звучала следующим образом: «Германия и немецкий народ в опасности… 4 августа 1914 г. мы объявили, что в час беды никогда не оставим наше отечество. Сегодня эти слова звучат актуально как никогда»[102].

19 января 1919 г., через неделю после расправы над спартакистами и скорой казни Карла Либкнехта и Розы Люксембург, на выборах в Национальное собрание СДПГ получила около 40 % голосов, а НСДПГ – 7,8 %. Вместе с Партией Центра и Немецкой демократической партией СДПГ обеспечила себе подавляющее большинство. Временный союз между армией и социалистическим большинством ярче всего воплощал Носке – министр Рейхсвера[103]. Новый режим, Веймарская республика, с самого начала обладал весьма солидной опорой. Очевидно, что немецкий народ в своей массе вовсе не желал того, чтобы Германия повернулась в сторону большевистской России. Однако на деле левые силы вышли из испытаний разделенными, а правые (те, кто поддерживал «Бисмарковский компромисс между военной аристократией юнкеров и кругами промышленников») сохранили свое единство. Парадоксально, но консервативные силы, которые стремились к войне, единолично ее вели и потерпели в ней поражение, сохранили весь свой престиж и лидирующие позиции в обществе. Напротив, демократическим силам пришлось взвалить на себя ответственность за последствия войны. Именно этим объясняется слабость Веймарской республики.

Могли ли страны-победительницы за несколько месяцев позабыть о пережитых страданиях и превратить навязанный Германии, но вполне разумный по своим территориальным требованиям мир в мир компромиссный? Это было очень непросто, но никто не попытался хотя бы смягчить его психологические последствия. Рейхстаг одобрил договор 237 голосами против 138. Националистические партии не преминули использовать «Версальский диктат» как аргумент в борьбе против левых (правые и крайне правые давно обвиняли их в том, что они «нанесли Германии удар в спину») и против Веймарской республики как таковой.

В течение четырнадцати лет, которые просуществовала республика (1918–1933), электоральная база левых партий неуклонно сжималась (за исключением 1928 г., когда их результаты вновь пошли вверх). Первые всеобщие выборы президента, состоявшиеся в 1925 г., привели к власти Гинденбурга, который обошел кандидата от партии Центра Вильгельма Маркса, поддержанного СДПГ. В апреле 1932 г. Гинденбург, за которого призывали голосовать и СДПГ, и партия Центра, противостоявшие ему за семь лет до того, получил 19 миллионов голосов (т. е. 53 %) и был переизбран, одержав верх над Гитлером, которого поддержали 13 миллионов человек.

Старый маршал, который год спустя призвал Гитлера к власти, был не просто немецким Петеном. Победитель битвы при Танненберге 1914 г., живое олицетворение Генерального штаба, он воплощал в себе всю историю Рейха тех лет: от концентрации полноты власти в руках военной элиты в 1914 г. до секретных соглашений Грёнера – Эберта в ноябре 1918 г. Именно он, став с 1925 по 1933 г. президентом Рейха, передал власть и даже свой авторитет тому, кого в узком кругу называл не иначе, как «австрийским капралишкой».

Экономический кризис и конец Веймарской республики

Крах Веймарской республики был спровоцирован в первую очередь экономическим кризисом: падением промышленного производства на 25 % с лета 1929 к лету 1930 г. из-за обвала немецкого экспорта в США. Американские капиталы спешно покидали страну. На выборах 30 сентября 1930 г. нацисты, которые в 1928 г. набрали всего 2,8 % голосов, получили поддержку 6383000 избирателей и заняли 107 мест в Рейхстаге. Во Франции Бриан, видя, что происходит в Германии, понял, что его политика провалилась. Если принять уровень производства 1929 г. за 100, то в 1932 г. он упал до 58. Зимой 1931/32 г. число немцев, у которых не было никакой работы, достигло 6 миллионов; к ним следовало прибавить еще 8 миллионов частично безработных. Более половины занятых в промышленности потеряли свои места. Взлет популярности нацистов (37,7 % голосов в июле 1932 г.), неуправляемость Рейхстага, интриги фон Папена против генерала Шляйхера, прозванного «красным генералом», который сменил его на посту канцлера 2 декабря 1932 г., подписали Веймарской республике приговор.

Фон Папен встретил Гитлера 4 января 1933 г. в Кельне у банкира Шрёдера, тесно связанного с американскими финансовыми кругами[104]. Фон Папен заявил, что убедит Гинденбурга назначить Гитлера канцлером, а его самого – вице-канцлером. Что до действующего канцлера генерала фон Шляйхера, тот собирался позвать в правительство Георга Штрассера, лидера левого крыла нацистской партии, чтобы этим ее расколоть. На взгляд Гинденбурга, это было слишком рискованно! 30 января Гитлер занял пост канцлера. 22 марта все политические силы страны, кроме социалистов (Коммунистическая партия уже была распущена), поддержали предоставление ему неограниченных полномочий.

Тезис о том, что нацисты пришли к власти в Германии по вине «Версальского диктата», не выдерживает критики. Он лишь замыкает нас в порочной логике и оправдывает демонтаж Версальского договора, которым нацисты занялись в 1936 г., когда провели ремилитаризацию левого берега Рейна. Реваншизм был порожден не Версалем, а поражением 1918 г.: добровольческие отряды «Фрайкорпс», которые сформировались уже в декабре 1918 г., изначально ставили перед собой цель поквитаться с «внутренним врагом», с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург, которых они считали предателями.

Версальский мир век спустя

«Слишком сильный в своих слабостях и слишком слабый в своих сильных сторонах», Версальский мир в исторической ретроспективе вполне заслужил оценки, вынесенной в те годы Жаком Бенвиллем. Точно так же его оценивает и Йошка Фишер, чьим острым умом я не устаю восхищаться: когда Фриц Штерн возразил ему, что «эмоциональная реакция, вызванная условиями Версальского договора, была характерна для всех лагерей» и что «среди тех, кто его оплакивал, были и подлинные патриоты»[105], Фишер ответил: «Я сомневаюсь, что более мягкий мир сделал бы немцев менее агрессивными и менее склонными к реваншизму». Он сослался на английского историка Тейлора: «С чем немцы не могли смириться, так это с самим поражением».

И Фишер, и Штерн отвергают идею, что Гитлер пришел к власти из-за слишком жестких условий Версальского договора. Штерн предлагает сравнить положения Версальского и Брест-Литовского мира (март 1918 г.), который был намного более жестким. В 1933 г., когда Гитлер пришел к власти, те пункты Версальского договора, которые касались репараций и оккупации французскими войсками левого берега Рейна, давно утратили силу.

Фишер отмечает, что «все партии были едины в том, что на Востоке последнее слово еще не было сказано» и что «никогда (даже в Локарно) Германия не соглашалась признать новую линию своих границ с Польшей».

Спор между Фишером и Штерном показывает, насколько поздно распался сформировавшийся при Бисмарке классовый компромисс между земельной и военной аристократией Пруссии и промышленниками с запада Германии. Именно он позволил Гитлеру прийти к власти. Хотя в среде военной аристократии порой звучали сомнения (Шляйхер в 1932 г., позже Хаммерштейн, да и многие другие), решительный разрыв между ней и режимом произошел лишь 20 июля 1944 г., когда граф фон Штауффенберг совершил покушение на Гитлера. Как справедливо отмечает Йошка Фишер, пришлось дождаться 1945 г. и притока на запад Германии беженцев из восточных земель, чтобы юнкеры с востока склонились к делу мира. Его вывод таков: «Для обновления нашей страны понадобилось тотальное поражение. До 1945 г. подобное обновление было попросту невозможным. Вот почему я считаю, что условия Версаля были слишком мягкими»[106]. В другом месте он говорил о «непоследовательности» Версальского мира.

Можно ли было избежать того, что Вторая мировая война окажется еще более кровавой, чем Первая? Мощь прусского милитаризма не была сокрушена. Кроме того, реализация права народов на самоопределение привела к тому, что Германия, с ее 60-миллионным населением, напоминала скалу посреди раздробленной Европы, где во многих странах проживали немецкие и венгерские меньшинства, в той или иной степени зараженные сепаратизмом.

Однако через полтора века после первого раздела Польши между Пруссией, Россией и Австрией, между новыми нациями Центральной и Восточной Европы требовалось установить границы. Можно ли было помыслить о том, чтобы не возродить Польшу? Более спорным было решение включить в новую Чехословакию регионы, в основном населенные судетскими немцами: могли ли стратегические аргументы (задачи обороны Чехословакии) заменить признание новых границ самими народами?

Те же проблемы встали в связи с венгерскими меньшинствами: требовалось провести рубежи Румынии, Словакии и новой Югославии, причем так, чтобы их очертания максимально учитывали интересы этнического большинства. Конечно, новые границы в Центральной и Восточной Европе были несовершенны. Однако претензии, которые венгры выдвинули против Клемансо, который якобы по Трианонскому договору отрезал от их страны две трети территории, исходили из ложной посылки, что им по праву принадлежала вся Транслейтания[107], которую венские Габсбурги передали им в 1867 г., создавая под собственным сюзеренитетом «двуединую монархию».

Руководствуясь той же логикой, Германия могла воспротивиться тому, как победители решили судьбу немцев Силезии. Однако по сравнению с границами 1945 г. территориальные решения Версаля сегодня могут вызвать у немцев лишь ностальгию.

Версальский мир попытался с минимальными издержками, воплотить в жизнь право народов Европы на самоопределение. С этой точки зрения он имел историческое значение: большинство наций, которые он создал или воссоздал, выдержало испытание временем – пусть даже Югославия, подорванная изнутри сепаратистскими движениями (прежде всего в Хорватии), которые получили поддержку извне, распалась в 1991 г., после того как Германия поспешно признала хорватскую независимость, а Словакия в 1992 г. полюбовно отделилась от Чешской республики. Распад Югославии может восприниматься как запоздалый реванш за расширение Сербского королевства, освященное Версальским договором. Границы, которые он прочертил, вероятно, были небезупречны, но все же в пределах разумного. Можно ли было приблизить их к ожиданиям народов без колоссальных перемещений населения, как те, что развернулись в 1944–1945 гг.? Тем не менее изъяны Версальского мира не сводятся к тем границам, которые он нанес на карту.

Демографическое и экономическое превосходство Германии, которое существовало до 1914 г., не было, да и не могло быть ликвидировано. Немецкая экономика с большим отрывом оставалась самой мощной в Европе. Она привлекала иностранные, прежде всего американские, инвестиции. В 1929 г. Германия вновь, как в 1913 г., стала вторым (после США) экспортером промышленных товаров в мире. Сближение с Советской Россией (Рапалло, 1922 г.), потом Локарнский договор (1925 г.) и вступление Германии в Лигу Наций вывели ее из дипломатической изоляции. Возвращение США к изоляционизму после 1920 г. переложило поддержание политического и военного порядка в Европе на Францию, которую поддерживала Великобритания.

Французская армия была важнейшей силой, обеспечивавшей спокойствие на континенте. Другие положения Версальского договора (запрет на аншлюс Австрии, ограничение численности Рейхсвера 100000 человек, демилитаризация левого берега Рейна, оставленного французскими войсками в 1930 г., гарантии границ новых государств) были ничем не подкреплены. Что бы произошло, если бы Германия вдруг решила сбросить с себя обязательства, навязанные ей в Версале?

Хотя во время Первой мировой войны Франция была основным бастионом сопротивления, она не смогла добиться мира, который бы выдержал испытание временем. История с репарациями, как мы видели, исходно была осложнена тем, что их точный объем не позаботились зафиксировать. Военное превосходство французской армии постепенно сошло на нет из-за устаревания ее вооружений и особенно ее военной доктрины, а также из-за охватившего общество (как левых, так и правых) пацифизма. Ставка на Линию Мажино отражает противоречия между дипломатией (гарантии, данные странам Малой Антанты – Чехословакии, Югославии и Румынии) и стратегией военных, окопавшихся на рубежах страны. Версальскому договору не хватило одновременно и силы, и щедрости: силы, которая бы придала французской армии наступательную мощь и мобильность, способные удержать в узде Германию, мечтающую о реванше; щедрости – нужно признать, грандиозной после всех пережитых страданий, – которая бы в 1919 г. помогла ей согласиться на компромиссный мир, который шесть лет спустя попытаются заключить в Локарно Штреземан и Бриан.

Можно сколько угодно мечтать о том, как могла повернуться история: когда Штреземан отказался признать восточные границы Германии, пацифист Бриан, конечно, должен был попытаться найти компромисс; однако его миролюбие ничего не могло противопоставить воинственному реваншизму, который Гитлер сумел разжечь и поставить себе на службу, когда кризис 1930-х гг. с полной силой обрушился на немецкое общество и экономику. Бриан избрал ошибочную стратегию. Его пацифизм невольно лишь разжигал воинственность нацистов. В долгосрочной перспективе его взгляды были щедры и, без сомнения, справедливы. Однако может ли политик довольствоваться тем, что время покажет его правоту? Фигура Аристида Бриана свидетельствует о гуманизме Франции, и прекрасно, что такой человек появился на свет – его именем названо много улиц. Но я бы предпочел, чтобы он, скорее, брал пример со статуи «Франция в каске»[108], изваянной Бурделем в 1922 г. «Прочь пушки, прочь пулеметы!» – этот поэтический призыв Бриана отражает настроение французского народа, который давно был ослаблен демографическим спадом и только что героически перенес большое кровопускание.

Означал ли крах Франции в 1940 г., что эта жертва была напрасной? Без Вердена она не смогла бы в 1945 г. занять свое место за столом пяти великих держав. Черчилль потому помог де Голлю вернуть Франции ее былой статус, что прекрасно знал: Вторая мировая война была прямым продолжением Первой, помнил о «пуалю» 1914 г. и о том, как британский экспедиционный корпус в 1940 г. не слишком помог французам в сухопутных боях.

Сколь бы в тогдашних условиях позиция Бриана ни была легкомысленна, она помогла франко-германскому примирению после 1945 г. Однако в 1930 г., хотя никто не мог вообразить, что нацизм вскоре полностью овладеет Германией и к чему это приведет, человек, мыслящий реалистически, вряд ли должен был верить, что немецкий народ сможет мгновенно избавиться от того утрированного чувства несправедливости, которое оставил у него Версальский договор.

После 1920 г. Франция оказалась в изоляции. Без американских гарантий, которые в конце 1918 г. Вильсон дал Клемансо, Версальский мир был обречен на то, чтобы остаться набором благих пожеланий. Отзыв этих гарантий, решение США заключить сепаратный мир с Берлином и, наконец, американский отказ входить в Лигу Наций отдали разбалансированную Европу на волю германского реваншизма, который ни один здравомыслящий человек не стал бы списывать со счетов. Своим неприятием Версальского договора Германия, как показывает Йошка Фишер, сама поспособствовала тому, что спустя много лет на конференции в Касабланке (1943 г.) ее противники по Второй мировой войне договорятся требовать от нее полной и безоговорочной капитуляции. На беду немцев, Вторая мировая была продолжением Первой.

Американские финансисты, заинтересованные в том, чтобы Германия была в состоянии выплачивать репарации, как мы видели, пролоббировали снижение их суммы, тогда как в отношении французских и британских займов они были непреклонны. Вряд ли тут стоит искать какой-либо скрытый замысел. Однако на деле все обернулось так, будто США считали Версальскую Европу все еще слишком французской и замкнулись в изоляционизме, который сделал Вторую мировую войну неизбежной. Позже новая война дала США, которые вовсе к ней не стремились, повод, одержав блестящую победу, утвердить в мире свою гегемонию, потеснив как растерявшие свою мощь Францию и Великобританию, так и угрожавшую штатам Германию. Для Соединенных Штатов Вторая мировая война тоже была продолжением Первой. Следует тем не менее повторить, что до 1939 г. американское общественное мнение было глубоко пацифистским и что Рузвельт, который стремился к войне, но лишь когда настанет нужный момент, дождался, чтобы Гитлер сам объявил ее Штатам. Конечно, приняв весной 1941 г. закон о предоставлении помощи (ленд-лиз) Великобритании, США однозначно дали понять, какую сторону они поддерживают. После того как Америка вступила в войну, сразу же стало ясно, что отныне она возглавляет западный мир. Англия, которая в течение 18 долгих месяцев в одиночку героически противостояла Гитлеру, передала ей бразды правления.

После 1920 г. Великобритания осталась единственным крупным союзником Франции. Однако быстро обеспокоившись тем, что Париж установит в Европе свою гегемонию, она сделала ставку на «умиротворение» (appeasement) Германии и следовала этому курсу вплоть до 1939 г.

Наконец, даже после прихода Гитлера к власти СССР казался западным демократиям не слишком надежным союзником. В тогдашней Европе идеологические линии разделения смешали карты прежних национальных противоречий. Французская политическая элита совершила тяжкую ошибку, когда сочла антикоммунизм важнее патриотизма. С 1936 по 1940 г. все выглядело так, словно единственной войной, которую наш Генеральный штаб считал желательной, было столкновение на Востоке между Германией и Советской Россией. Одновременно проводившаяся англосаксами политика «умиротворения» связала нам руки. В тот момент, когда Гитлер ввел войска на левый берег Рейна, высшие интересы Франции требовали, чтобы она, если придется, то в одиночестве приняла ответные меры и не следовала переданной через Лондон позиции США, призывавших Францию «первой не разрывать пакт Бриана – Келлога 1928 г., объявивший войну вне закона». Йошка Фишер и Фриц Штерн единодушны в том, что в марте 1936 г. западные демократии упустили последний момент, когда они еще могли свалить режим Гитлера.

В это время Франции было необходимо правительство общественного спасения. Однако у нее было лишь то правительство, которое палата депутатов отправила в отставку и которое продолжало выполнять свои функции в ожидании парламентских выборов июня 1936 г. Невмешательство в Испании, согласие на аншлюс Австрии, Мюнхенское соглашение, «Странная война» 1939–1940 гг. свидетельствуют о паническом страхе перед перспективой новой мировой войны. Как писал Рене Жирар, «Верден не повторяется дважды».

* * *

Вторая мировая война отчасти (но лишь отчасти) была попыткой немецкого пангерманизма взять реванш за поражение 1918 г. Германия считала себя не побежденной, а лишь преданной теми, кто 9 ноября 1918 г. сверг Второй Рейх, чтобы провозгласить республику. Гитлеру просто оставалось возложить всю вину за поражение на евреев.

Как подчеркивает Эрнст Нольте, Вторая мировая война также была столкновением идеологий: чудовищным сведением счетов между коммунизмом (который Нольте характеризует как «эгалитаристское варварство») и фашизмом, основанным на теории неравенства рас и стремившимся создать для Германии жизненное пространство на Востоке. Однако ставить на одну доску фашизм и коммунизм – значит скатываться к упрощениям, забывая о том, сколь различны были их философские основания и культурный фундамент. Конечно, я понимаю, что Эрнст Нольте стремится выявить контекст зарождения и развития нацизма, чтобы тем самым снять с Германии часть ответственности. Однако мне никогда не казался убедительным сформулированный Ханной Арендт тезис о двух схожих, как близнецы, «тоталитарных режимах»: нацизм пришлось уничтожить бомбами; коммунизм рухнул сам потому, что советские лидеры, разуверившись в своих мифах, стали проповедовать возвращение к «универсальным ценностям». Проект «реального коммунизма» был закрыт Горбачевым.

Конечно, Вторую мировую войну не сведешь лишь к идеологическому противостоянию (даже если считать, что оно было укоренено в европейской культуре XIX в.) по той причине, о которой мы уже говорили выше: Вторая мировая война по многим параметрам была продолжением Первой.

Внешняя политика Гитлера не ограничивается стремлением поквитаться за поражение 1918 г. Она актуализирует планы экспансии на Восток, которые пангерманисты сформулировали еще до 1914 г. В «Моей борьбе»[109] Гитлер высказывается предельно ясно: «Национал-социалистическое движение должно постараться устранить противоречие между цифрами нашего населения и пространством нашей территории. […] Границы 1914 г. не дают немецкой нации двигаться в будущее. […] Говоря о новых землях в Европе, мы в первую очередь подразумеваем Россию и зависящие от нее соседние государства. Похоже, сама судьба указует нам путь: отдав Россию в руки большевиков, она лишила русский народ того слоя интеллектуалов, который до сих пор вел ее за собой и гарантировал ей существование как государства. […] Гигантская восточная держава вот-вот обрушится. […] Конец еврейского господства в России станет одновременно концом России как государства». Антисемитизм здесь служит опорой для русофобии и для старого проекта колониальной экспансии на восток, забытого, как пишет Гитлер, «уже шесть веков» и вновь вставшего на повестку дня задолго до 1914 г. благодаря пангерманистам.

Однако нацизм не исчерпывается своими геополитическими устремлениями. Расовая теория и антисемитизм – его неотъемлемые и фундаментальные характеристики. Гигантомания и преступные замыслы национал-социализма обрекли Германию, а вместе с ней всю Европу на страшнейшую в ее истории катастрофу. Пришлось дождаться 20 июля 1944 г., чтобы военная аристократия, считавшая себя совестью Рейха, попыталась ликвидировать диктатора-мегаломана.

Хотя корни нацизма восходят к пангерманским кругам до 1914 г., есть основания утверждать, что он представляет собой отклонение от хода немецкой истории, спровоцированное экономическим кризисом 1930-х гг. Мощь немецкой социал-демократии, которая, к сожалению, была ослаблена случившимся в 1919 г. расколом с НСДПГ (будущей Коммунистической партией Германии), могла бы в союзе с партией Центра обеспечить стране лучшее будущее. К сожалению, партия Центра тоже проголосовала за предоставление Гитлеру неограниченных полномочий. В конце концов, социал-демократы, отказавшись голосовать за, сохранили честь и будущее немецкой нации.

Искупление пришло в 1945 г. из США вместе с поражением. Этим определялись и условия искупления: Федеральная Республика оказалась в западном лагере. Ее триумф – объединение – стал одновременно триумфом Запада. Великая идеологическая война, начатая в 1917 г. Октябрьской революцией, завершилась в 1991 г. с крушением СССР. Там, где Гитлер, действуя силой оружия, потерпел поражение, Запад под эгидой США добился своего с помощью холодной войны.

Поэтому «нормализация» Германии означает соответствие западной норме. Ее основа – союз с США. То, что Германия «вернулась на нормальный путь», как пишет Энценсбергер, означает, что она навсегда связала себя с Западом[110].

Победа Америки, конечно, не отменит жертв, принесенных Красной Армией, прежде всего под Сталинградом, однако она вытеснила воспоминания о «другой истории Германии», которые хранила левая часть немецких социал-демократов. То, что Германия вопреки надеждам Ленина в 1918–1919 гг. не присоединилась к русской революции, означает, что немецкий народ просто этого не желал. Точно так же в 1989–1990 гг. ГДР рухнула потому, что народ от нее устал, а за ее крахом вскоре последовал крах СССР. Как в начале столетия, так и в его конце судьба «короткого XX века», о котором писал Хобсбаум, решалась в Германии.

Похоже, что две мировых войны разрешили вопрос об «Особом пути» (Sonderweg) Германии: сегодня она одна из стран Запада, устойчиво следующих в фарватере США.

Дискредитация наций – препятствие для возрождения Европы

Материальный и моральный кризис Европы, вызванный двумя мировыми войнами, привел к тому, что европейские нации надолго растеряли доверие. Единственным исключением, возможно, была британская нация, которая в 1940 г. смогла устоять перед ударом Гитлера благодаря несокрушимому упорству Черчилля, а также – стоит об этом помнить – такому природному противотанковому рву, как Ла-Манш. Подобная дискредитация европейских наций вполне соответствовала тогдашнему взгляду США на Европу. Именно он лег в основу европейской интеграции, начатой в 1951 г. Но для чего строить здание на песке, кроме как для того, чтобы надолго превратить Европу в придаток Американской империи?

Но оправдано ли подобное недоверие? Невозможно скопом выставить счет всем европейским нациям, не предъявив обвинения и самим народам. Обвинение в адрес народов и наций сегодня служит предлогом для того, чтобы делегитимизировать демократию. Распыляя вопрос об ответственности, мы не только оскорбляем тех, кто пожертвовал собой во имя свободы своей страны, но и списываем со счетов само понятие гражданственности.

Что касается Франции, то колоссальные жертвы, которые она принесла во время Первой мировой (1,4 миллиона погибших, 700 тысяч раненых, 300 тысяч оставшихся инвалидами), в пропорции ко всему населению намного большие, чем у других участниц войны, вместе с иллюзиями победы в 1918 г., подготовили крах 1940 г. Де Голль лишь примерно на тридцать лет замедлил упадок Франции. Его истоки лежат гораздо глубже.

Ни одна из европейских наций, включая Германию, не заслуживает того недоверия, от которого они страдают сегодня. Немецкий народ в 1914 г. поддержал войну, поскольку поверил в распространенную его лидерами ложь об агрессии со стороны России. Вынужденная сражаться на двух фронтах, Германия взяла на себя львиную долю военных усилий центральных держав (1,5 миллиона погибших и столько же инвалидов). Немецкий народ стал жертвой манипуляции не только в 1914 г., но и в 1918 г., когда его заставили поверить в то, что его армии не были разбиты на поле боя, но получили предательский удар в спину. Когда разразился кризис 1930 г., немцы оказались безоружны перед демагогией Гитлера. Кроме того, после кровавого разгрома спартакистов левые силы Германии были намного сильнее разобщены, чем в других странах. Вот почему час «народных фронтов» еще не пробил: коммунисты и социал-демократы вместе оказались в нацистских концентрационных лагерях. Стоит ли напоминать о том, что Гитлера призвали к власти, а два месяца спустя вручили ему неограниченные полномочия вовсе не левые, а консервативные партии, движимые прежде всего антикоммунизмом. Подобная снисходительность имущих классов к нацизму была характерна не только для Германии.

Продолжение истории слишком хорошо известно: победы Гитлера, которого лишь раззадорила вялая реакция со стороны демократических стран, бросили немецкий народ в его руки – и как дорого немцам за это пришлось заплатить! Колоссальные страдания, которые они причинили другим, но и претерпели сами, смертоносные бомбардировки союзников, уничтожавшие не только военные и промышленные, но и гражданские объекты, бегство на запад двенадцати миллионов беженцев, спасавшихся от советской армии, – немецкому народу предстояло принести тяжкую жертву безумству войны, которую Гитлер развязал от его имени. Еще страшнее, без сомнения, была открывшаяся в 1945 г. правда о зверствах, творившихся в лагерях, и о чудовищном преступлении – геноциде евреев. К материальной катастрофе прибавился моральный крах.

Как его преодолеть? Трудно тогда было чувствовать себя немцем!

В 1946 г. Карл Ясперс дал на этот вопрос ответ, который, как я считаю, выдержал испытание временем: «Несомненно, есть основание возлагать на всех граждан данного государства ответственность за последствия действий этого государства. Здесь ответствен коллектив. Но эта ответственность определенна и ограниченна, в ней нет морального и метафизического обвинения отдельных лиц… За каждое преступление всегда можно наказать только отдельного человека… Не может, следовательно, существовать (кроме политической ответственности) коллективной виновности народа»[111].

От груза политической ответственности не уйти. Восстанавливая свою разоренную родину, немецкий народ продемонстрировал удивительные упорство и смелость. C 1945 по 1990 г. Германия заново отстроила сильнейшую экономику Европы и благодаря этому смогла вновь стать единой. Чем объяснить эту бьющую через край энергию немецкого народа, кроме как тем, что он тоже решил взять реванш у истории? Не поквитаться с угнетением внешних сил, а разобраться в себе самом.

Вторая часть

От одной волны глобализации к следующей

Глава VI

Первая волна глобализации как лаборатория для второй?

Как точно отметила Сьюзен Бергер, «сорок лет, предшествовавших Первой мировой войне, – это лабораторный эксперимент, который помогает ответить на вопросы, волнующие нас сегодня. […] Вот уже как сто лет назад развитые страны Западной Европы и Америки встали на путь глобализации, похожий на тот, по которому мы идем сейчас. Под глобализацией, – уточняет Бергер, – я понимаю серию трансформаций мировой экономики, которые ведут к созданию единого мирового рынка для товаров и услуг, труда и капитала»[112]. Стоит добавить, что потребовалось еще семьдесят лет, чтобы вернуться к уровню интеграции в сфере торговли, международных инвестиций и циркуляции капиталов, который существовал до 1914 г.

Технические факторы и политическая воля

В ходе обеих волн глобализации снижение транспортных расходов способствовало и до сих пор способствует конкуренции и миграциям между странами. Пароходы и трансатлантическая линия телеграфа до 1914 г., контейнеровозы и регулярное авиасообщение сегодня, а также, само собой, новые информационные и коммуникационные технологии преобразили и все еще продолжают менять мировую торговлю. Обе волны глобализации опирались на юридические и финансовые инструменты: акционерные общества с ограниченной ответственностью в первом случае, секьюритизацию, инвестиционные фонды и хедж-фонды – во втором. Неуклонное усложнение инструментов сопровождается появлением новых акторов, среди которых все большую роль играют банки, способствующие росту настоящей финансовой индустрии.

Задолго до 1914 г. внутренние цены уже зависели от цен на мировых рынках.

Однако глобализация объясняется не только техническими факторами. В обоих случаях ее поддерживает и направляет могущественная политическая воля нации-гегемона: Великобритании, хозяйки морей, в XIX в., а сейчас – США, которые в 1945 г. одержали верх над Германией и Японией, а в 1991 г. – над СССР.

И тогда, и теперь для державы-гегемона важнейшей целью становится открытие рынков в масштабе мира. Подписанный в 1860 г. договор о свободной торговле (так называемый договор Кобдена – Шевалье) между Великобританией и Францией быстро привел к заключению целой серии аналогичных договоров между Англией и другими странами Европы. Даже принятие в конце XIX в. новых, протекционистских по духу законов не помешало росту мировой торговли. Аналогично принятая по инициативе США Гаванская хартия 1948 г. (Генеральное соглашение по тарифам и торговле) распространила принципы свободной торговли на весь западный мир с помощью rounds (многосторонних переговоров), которые по эту сторону Атлантики скромно окрестили циклами. Следующий шаг в интересах крупных международных фирм сделала Всемирная торговая организация (ВТО), созданная в Марракеше в 1994 г. Теперь международный рынок охватывает также бывшие коммунистические страны, т. е. уже всю планету: Китай был принят в ВТО в 2001 г., Россия – в 2013 г. Хотя переговоры в рамках ВТО порой заходят в тупик, мы видим, как один за другим – и всегда по инициативе США – возникают проекты, призванные создать зоны свободной торговли через Атлантический и Тихий океаны и стандартизировать нормы и правила.

Как до 1914 г., так и в наши дни глобализация ведет к впечатляющему росту международной торговли. За 2000–2012 гг. ее объем вырос более чем в два раза: с 6000 до 14 100 миллиардов долларов. То же самое касается и производства промышленных товаров (рост с 4500 до 9779 миллиардов долларов). Часто забывают отметить, что более двух третей объема мировой торговли составляет товарообмен внутри корпораций. Что касается экспорта Франции, то в 1887–1896 гг. он составлял 15 % ВВП страны, в 1907–1913 гг. – 17,1 %, затем резко упал и в начале 1960-х гг. не превышал 8 %, чтобы вновь достичь 15 % в начале 1980-х гг. Лишь в начале 2000-х гг. он превысил уровень, достигнутый к 1914 г. В 2011 г. доля экспорта в ВВП Франции составила 25 % (в Великобритании – 30 %, а в Германии – 47 %)[113]. Подчеркнем вновь, что в конце XIX в. легкий протекционизм не помешал росту мировой торговли и тем более производства. Лишь перелом 1914 г. надолго прервал процесс глобализации рынков. Этот разрыв должен напомнить тем, кто рискует об этом забыть, что деревья никогда не вырастут до небес.

Глобализация в финансовой сфере

Лишь в 1990 г. Европа вновь полностью либерализовала движение капиталов, как это было до 1914 г. В ходе обеих волн глобализации важнейшую роль играл и продолжает играть рост прямых инвестиций. Объем экспорта капиталов достигал тогда беспрецедентных величин: множество процентных пунктов ВВП каждый год – этот рекорд будет вновь «побит» лишь в 1990–2000-х гг. До 1914 г. главными экспортерами капиталов в мире были Великобритания и Франция. Нельзя исключать того, что подобный исход сбережений подорвал инвестиции на их собственной территории.

Именно в тот период немецкая экономика сделала резкий рывок вперед. С 1865 по 1895 г. ВНП Германии увеличился более чем в три раза (х 3,33), в Великобритании – удвоился (х 2), а во Франции вырос лишь на треть (х 0,33)[114]. Эта тенденция сохранилась до 1914 г.

Как ее объяснить? Для этого часто ссылаются на своего рода «зрелость» французской экономики: в 1890–1897 гг. доходность инвестиций в акции промышленных предприятий в Германии достигала 9,35 %, а во Франции – всего 3,25 %. Свою роль, без сомнения, здесь сыграла и демография: в 1871–1914 гг. население Франции стагнировало, а Германия приобрела 25 миллионов человек, и накануне войны ее население достигло 65 миллионов. Кроме того, Германия больше инвестировала в национальную экономику, развивая свое производство и экспорт, тогда как Франция направляла свои сбережения за границу: в государственные облигации и прямые инвестиции, прежде всего в Россию. Экономист Поль Леруа-Больё, к которому тогда прислушивались (амфитеатр высшей школы «Сьянс-По» в Париже до сих пор носит его имя) не рекомендовал вкладывать во французскую промышленность[115]. На практике вся система коммерческих банков перенаправляла индивидуальные сбережения в инвестиции за границу. С 1857 по 1903 г. 30 % доходов банка «Креди Лионэ» было получено на русском рынке[116]. Правительство контролировало обращение иностранных ценных бумаг на Парижской бирже и направляло инвестиции в сторону русского союзника. Вот почему после революции 1905 г. и памятного Кровавого воскресенья французские банки под влиянием правительства Рувье все равно гарантировали русские займы. Председатель кабинета министров был одновременно главой Французского коммерческого и индустриального банка[117]. Это объясняет, почему к 1918 г. две трети французских активов за границей были потеряны!

В тот момент против экспорта капиталов поднимались голоса крайне правых и части левых. Так, Брак-Деруссо писал в «Юманите» (2 августа 1907 г.): «Буржуазия сталкивает пролетариев своей страны с пролетариями другой, не столь развитой». В реальности левые силы не были единодушны в оценках. Бельгиец Эмиль Вандервельде выступал против протекционизма во имя социалистического идеала, требовавшего достойной жизни для трудящихся всего мира. Напротив, Жорес пытался укрыться за осторожными формулировками: «Не стоит смешивать интернационализм, который сближает нации, с космополитизмом, который обводит их вокруг пальца. […] Здесь следует соблюдать меру: если французские сбережения – что неизбежно и во многом благотворно – способствуют развитию экономического инструментария за пределами страны, тем важнее, чтобы экспансия французских инвестиций происходила мудро и осторожно, оставляя достаточно средств для национальной индустрии и выбрасывая на рынок лишь ограниченный объем средств»[118]. Если во время первой волны глобализации мало кто выступал против экспорта капиталов, сегодня, напротив, мы видим, как делокализация промышленных предприятий стала одной из важнейших проблем, стоящих и перед США, и перед Европой.

В наши дни старые промышленные страны страдают от деиндустриализации и безработицы – в первую очередь это касается тех из них, кто, подобно Франции, сделал ставку на создание крупных международных групп, а не на сохранение сети промышленных предприятий среднего масштаба, как это удалось Германии и Италии. Доля Франции в мировом экспорте с 1999 по 2011 г. снизилась с 5,8 до 3,8 %. По уровню добавленной стоимости промышленных предприятий Франция отстает в Европе не только от Германии, но и от Испании, Италии и Великобритании. В начале 1980-х гг. во французской промышленности насчитывалось 5,5 миллиона рабочих мест; в 2012 г. их осталось всего 3,26 миллиона.

К чему ведет делокализация предприятий, хорошо видно по катастрофе, случившейся в Дакке (Бангладеш), где 24 апреля 2013 г. рухнуло здание, в котором располагались мастерские, работавшие на крупных европейских, американских и японских дистрибьюторов одежды. Более 1100 рабочих, получавших нищенские зарплаты и трудившихся в ужасающих условиях, погибли под руинами сооружения, которое по изначальному проекту не было приспособлено для того, чтобы ему на крышу установили мощные генераторы! Вот к чему ведет миф о «фирмах без заводов»… Кто мог подумать, что триумф неолиберализма в 1990-е гг. приведет к тому, что Международная организация труда и Всемирная торговая организация превратятся в единую институцию!

Характерная черта второй волны глобализации – экспансия транснациональных корпораций, первоначально в основном американских. Точно так же, как у их европейских и японских коллег, большая часть их торгового оборота, доходов и инвестиций приходится на заграницу. Хотя их деятельность тут не является единственным фактором, именно транснациональные корпорации позволили целому ряду стран сделать рывок в развитии, тогда как до 1914 г. это удалось лишь нескольким сельскохозяйственным государствам и экспортерам природных ресурсов (Канаде, Аргентине, Австралии, Южной Африке и Новой Зеландии).

Новые игроки

Хотя экономический рост и не сократил неравенство внутри развивающихся стран, он позволил государствам, которые еще двадцать лет назад числились среди «отсталых», сделать впечатляющий рывок. В них появился свой «средний класс» (значение этого термина еще предстоит определить), который создал для западных предприятий привлекательный рынок. Следуя по пути Японии, такие страны, как Корея или «малые драконы» Юго-Восточной Азии, по валовому внутреннему продукту на душу населения отныне обгоняют старую Европу. Как и первая волна глобализации, ее вторая волна радикально изменила иерархию ведущих экономических игроков мира.

В 2011 г. ВВП Китая (7298 миллиардов долларов[119]) вывел его вперед Японии (5870 миллиардов), и Китай стал второй экономикой мира после США (15 117 миллиардов). На протяжении 2001–2011 гг. его экономика в среднем росла на 10,6 % в год (по сравнению с 1,6 % в США; 7,9 % в Индии, чей ВВП все еще остается на уровне 1812 миллиардов; 4,7 % в России, чей ВВП в 2011 г. составил 1841 миллиард; 3,7 % в Бразилии с ее 2429 миллиардами ВВП). Три последних страны дышат в спину крупнейшим европейским экономикам, которые за последние десять лет росли в год лишь на 1 % и, похоже, обречены на долгую стагнацию (Германия: ВВП в 2011 г. – 3574 миллиарда долларов; Франция – 2782; Великобритания – 2475; Италия – 2199; Испания – 1492). В расчете на душу населения ВВП развивающихся государств, конечно, до сих пор сильно отстает от показателей старых индустриальных стран, и новые игроки не застрахованы от экономического спада. Однако важнее всего общий тренд, который не вызывает сомнений.

Стремительный взлет Китая в мировой экономике отчасти напоминает экспансию Германии на рубеже XIX–XX вв. Энергия КНР уже вовлекает в ее орбиту все страны Азии, для которых она стала важнейшим поставщиком и клиентом. Это касается Японии, Индии и даже России, евроазиатской державы, где импорт из Китая (17 % рынка) опережает импорт из Германии (12 %). В 2012 г. Китай также стал первым торговым партнером Германии, оттеснив Францию на вторую позицию.

Глобализация и распространение кризисов

В наши дни еще в большей степени, чем в прошлом, упразднение всевозможных барьеров и все более тесная интеграция экономик ускоряют распространение кризисов. Растущая экономическая взаимозависимость уже проявилась в циклической динамике первой волны глобализации (относительная депрессия с середины 1870-х гг. до начала 1890-х гг., затем рост вплоть до начала войны, потом кризис 1929 г., случившийся, несмотря на то, что производство везде вновь вышло на уровень 1913 г. или его превысило). Со «второй волной глобализации» эта взаимозависимость лишь растет: нефтяные кризисы 1973–1979 гг. и колебания курсов валют в соответствии с Ямайскими соглашениями (1976 г.) открывают «неолиберальный цикл» (1980–2008 гг.), т. е. около тридцати лет экономического роста, приведших к системным кризисам сентября 2000 г. (когда лопнул интернет-пузырь) и 2008–2009 гг. (кризис ипотечных кредитов). Последствия последнего кризиса могут быть преодолены лишь с помощью плана по стимулированию экономики в мировом масштабе.

Затем во многих странах разразился кризис суверенного долга. Столкнувшись с государствами, которые стремятся их регулировать, финансовые рынки предвкушают реванш: рейтинговые агентства, действуя как их боевой отряд, снижают рейтинги многих стран и даже осмеливаются отобрать у США их ААА[120]! Однако удары спекулянтов обрушиваются прежде всего на самых слабых членов еврозоны. Привлеченные запахом крови, спекулянты поняли, что она превратилась в слабое звено мировой экономики. Нельзя исключать, что, наблюдая за разгромом общей валюты, некоторые финансисты из англосаксонских стран испытали своего рода ехидное Schadenfreude[121]. При этом ясно, что погрязшие в долгах государства вынуждены повышать процентную ставку из-за пороков, исходно заложенных в финансовое устройство еврозоны. Солидарность между странами небезгранична, и Европейский центральный банк старается не слишком выходить за пределы ограничений, заложенных в его уставе. Кризис евро имеет и геополитическую, и финансовую составляющие. Он стремительно ускоряет упадок Европы, которую затягивает в эту черную дыру, и даже играя на руку странам с менее сильной валютой, прежде всего США и Китаю, он все равно представляет угрозу для всей мировой экономики. Дело в том, что Евросоюз с его 27 членами до сих пор (и с большим отрывом) остается крупнейшим рынком мира – 36,1 % мирового импорта в 2011 г. (38,8 % в 2000 г.)[122]. Поэтому глобализация, как никогда ранее, облегчила распространение кризисов. Упразднение всех барьеров и контролирующих инстанций способствует усилению шоковой волны и самоисполняющихся пророчеств и напоминает миску с водой – даже если трясти ее осторожно, вода все равно разольется.

Иллюзии и тревоги

Как пишет Тони Джадт, в годы, предшествовавшие Первой мировой войне, в имперской Британии (почти как сегодня в США и Европе) восторжествовало чувство, что впереди бесконечная эра мира и процветания, какой до того не было никогда[123]. Джадт писал об этом в 2008 г., как раз накануне масштабного кризиса финансового капитализма, который назвали «системным». Эта склонность к эйфории («счастливая глобализация», как выразился в 1997 г. Алан Минк) сосуществует с глухой тревогой, которую вызывает ликвидация последних барьеров, без которых невозможен политический контроль. «В мире свободной торговли слишком легко забыть о том, что [развитие коммуникаций] […] практически свело на нет фактор расстояния, увеличило на порядок скорость циркуляции товаров, обеспечило почти что математическую регулярность их поставки, сократило транспортные расходы – особенно если речь идет о промышленных товарах – до такой степени, что в их себестоимости доля транспорта уже почти незаметна». Когда этот вывод был сделан? Возможно, он прозвучал из уст какого-нибудь антиглобалиста в 2013 г.? Нет, это слова известного экономиста Эдуарда Тери, который еще в 1901 г. был немало обеспокоен подъемом Японии и ростом инвестиций в Китай! Далее Тери пишет: «Желтую опасность, которая угрожает Европе, можно определить следующим образом: внезапное нарушение международного равновесия, на котором сегодня строится социальный порядок крупных индустриальных наций Европы; дисбаланс, вызванный внезапно проснувшейся, ненормальной и ничем не сдерживаемой конкуренцией со стороны новой огромной страны»[124]. Аналогичное напряжение сегодня провоцирует дефицит торгового баланса с Китаем, который в США и в Европе (за исключением Германии после 2011 г.) лишь увеличивается. Стоит Европе обложить китайские товары (прежде всего солнечные батареи, 75 % которых производится в КНР) пошлинами, как Пекин тотчас же отвечает, поднимая барьеры для французских вин и немецких автомобилей. Этот небольшой инцидент, который быстро разрешится компромиссом, скорее, выгодным для Китая (введение высокой квоты на импорт китайских батарей), ясно показывает, как выглядят торговые войны, которые сейчас бушуют повсюду в атмосфере всеобщего напряжения, отчасти напоминающей начало XX в.

Сегодня глобализация многих страшит, возможно, сильнее, чем это было до 1914 г. После масштабного системного кризиса, начавшегося в 2008–2009 гг., все большее беспокойство вызывает разрыв между реальным и финансовым секторами: в 1970 г. операции на валютных рынках составляли 20 % мирового ВВП; сегодня они превышают его в пятнадцать раз. Ежедневный объем обменных операций (в 2010 г., по данным исследования, проведенного Банком международных расчетов, он составлял 4000 миллиардов долларов) в 65 раз превышает объем всей мировой торговли! Однако операции на валютных рынках в принципе требуются для того, чтобы обеспечивать оплату поставок и покрытие связанных с ними рисков! Явно что-то пошло не так.

Взрывной рост финансовой сферы

До 1914 г. система золотого стандарта гарантировала торговым потокам сравнительную устойчивость. Она была политически нейтральна, но с экономической точки зрения низкие объемы добычи золота не способствовали ее экспансии. Сегодня, напротив, финансовых инструментов стало намного больше, и финансовые рынки переживают бум.

В конце 1990 г. капитализация мировых бирж достигла пять триллионов долларов – за двадцать последующих лет она выросла больше чем в десять раз: пятьдесят семь триллионов в конце 2010 г. (пик капитализации, с шестьюдесятью семью триллионами, пришелся на 2007 г.). Если к рынкам акций и облигаций прибавить активы банков, эта сумма превысит мировой ВВП где-то в четыре раза. Подобный разрыв, который стыдливо окрестили «индексом финансовой глубины», составляет шесть раз во Франции и девять в Великобритании. Гипертрофия финансового сектора объясняется не только ростом мировых накоплений. Она свидетельствует о его «процикличности», другими словами, о присущей ему спекулятивной природе, на которую еще до ипотечного кризиса жаловался Алан Гринспен, тогдашний глава Федеральной резервной системы США, говоривший о «нездоровом возбуждении рынков».

Разбухание финансовой сферы также связано с интернационализацией деятельности банков, пользующихся различием норм в разных странах. Кроме того, оно вызвано стремительным ростом числа офшорных зон и общей дерегуляцией самой банковской сферы. Вот почему вне какого-либо контроля развился «теневой банковский сектор» (shadow banking), который благодаря секьюритизации, возможно, по объему в два раза превышает суммы кредитов, выданных традиционными банками.

Неконтролируемое разрастание финансовой сферы заставляет все чаще задумываться о том, каковы вообще ее функции: паразитические последствия ее деятельности явно перекрывают финансирование экономического роста, для которого она в принципе и нужна. Из-за спекулятивных операций, которые он питает, финансовый капитализм XXI в. кажется намного более опасным, чем его предшественник, существовавший до 1914 г. Секьюритизация снимает с кредиторов ответственность; выкуп компании за счет заемных средств (LBO) убивает предпринимательский дух. Стремление акционеров к немедленной прибыли препятствует увеличению капитализации в долгосрочной перспективе и т. д.

Чрезмерный рост финансового сектора наконец заставил задуматься о том, что его следует (снова) поставить под контроль, однако попытки, предпринятые по обе стороны Атлантики – Волкером в США, Викерсом в Великобритании и Московиси во Франции, – были довольно робкими. Ограничиваясь полумерами, они не предложили реальных решений, а, скорее, расписались в своем замешательстве. То, что крупнейший французский банк в 2013 г. увеличил бонусы своих трейдеров на 14 %, ясно говорит о том, что логика финансового капитализма не была поколеблена.

В целом динамика глобального рынка ускользает от контроля со стороны правительств и ведет к непредсказуемым последствиям: английские экономисты, ратовавшие за свободную торговлю, не смогли предсказать ни разбалансировавший Европу подъем Германии, ни восхождение Японии в Азии. Точно так же теоретики Чикагской школы и те, кто вдохновлялся их построениями, в 1980-х гг. не могли даже предположить, что в 2012 г. уровень производства в развитых государствах окажется ниже, чем в странах, которые тогда называли отсталыми, а сейчас развивающимися, и уж тем более, что ВВП Китая, по данным Всемирного банка, еще до 2020 г. превысит ВВП США. Что действительно поражает, так это стремительно ускоряющиеся, от первой волны глобализации ко второй, темпы роста: если Великобритания за семьдесят лет, с 1830 по 1900 г., лишь учетверила свое производство, Китай за двадцать лет (с 1992 по 2012 г.) свое удесятерил.

Подобный безудержный рост порой подпитывает безудержный оптимизм: как до 1914 г. лидеры Второго Интернационала уповали на то, что финансовая и промышленная элита позаботится о том, чтобы не допустить войну, с середины 1980-х гг. такие социал-либералы, как Тони Блэр и многие после него, многократно заявляли, что свободный рынок сам по себе гарантирует экономический рост, чьи жалкие крохи они лучше, чем кто-либо еще, смогут перераспределить низшим классам. Кризис, начавшийся в 2008–2009 гг., само собой, умерил их энтузиазм, но полностью не подорвал веру в регулярность подъемов и спадов, заложенную в нормальное функционирование капиталистической экономики. Тем не менее господствовавшая еще вчера эйфория сменилась глухим беспокойством: рациональность финансовых рынков вызывает все больше сомнений. Финансовый капитализм оказался новым Франкенштейном, способным порождать монстров. На Ближнем Востоке и в Восточной Азии вновь, как и в то далекое десятилетие, предшествовавшее 1914 г., замаячил призрак войны.

Стратегические колебания

В отличие от тех времен, когда мир был разделен на две соперничающие коалиции, сегодня, пусть даже сирийский конфликт рискует охватить весь Ближний Восток, страх перед глобальной войной почти отступил. Пять лет назад главным источником беспокойства была «кризисная дуга», протянувшаяся от Западной Африки к подножию Гималаев («Белая книга по вопросам обороны», 2008 г.). Сегодня опасения переключились на Северную Корею и обстановку в Южно-Китайском море. КНР, восходящая звезда XXI в., привлекает к себе все больше внимания. Это вовсе не значит, что с повестки дня сняты угрозы, исходящие из Афганистана и Пакистана, и тем более все хуже предсказуемые «арабские революции» или разворачивающееся в Сирии противостояние шиитского и суннитского фундаментализмов, за которым скрывается все усиливающийся Иран, а также наблюдающийся вплоть до границ Сахеля подъем радикального исламизма. Однако через двенадцать лет после 11 сентября 2001 г. Америка Обамы сменила приоритеты, размышляя, как приручить политический исламизм и, возможно, как примириться с существованием джихадистского терроризма, этого камешка в американском ботинке. Подъем Китая оттесняет «великую войну с террором» на второй план.

Сколько ошибок было совершено за последние двадцать лет! После первой войны в Персидском заливе (март 1991 г.) Джордж Буш-старший провозгласил, что «вьетнамский синдром навсегда похоронен в песках Аравии». Слепо поддерживая моджахедов и афганских полевых командиров после вывода советских войск из Афганистана и решив в 1991 г. установить прямой военный контроль над Персидским заливом и его нефтяными богатствами, США сами создали себе нового врага: Усаму бен Ладена, которому покровительствовали Талибан и глобальная джихадистская сеть Аль-Каиды. Десять лет спустя случилась атака на башни Всемирного торгового центра. Демонстрируя завидное упорство в своих заблуждениях, США по инициативе Джорджа Буша-младшего сосредоточили свои основные силы в Ираке, который вообще в этом не был замешан, якобы чтобы уничтожить оружие массового поражения, которого попросту не существовало. Превентивная война в Ираке осложнила начатое в Афганистане после падения Кабула и режима талибов государственное строительство (nation building). Спустя десять лет США при Обаме ушли из Ирака и сейчас покидают Афганистан, как сорок лет назад при Ричарде Никсоне и Джеральде Форде выводили войска из Вьетнама. Конечно, они сохраняют свое присутствие в виде дронов, угроз авиаударов, отрядов спецназа и поддержки, которую Штаты оказывают местным силам. Однако в целом не вызывает сомнений, что Америка не знает, как справиться с радикальным исламизмом как в его суннитской, так и в его шиитской версии.

В то же время Соединенные Штаты, вероятно, поняли, что джихадизм и политический исламизм в длительной перспективе для них не столь опасны, как подъем Китая, который в XXI в. станет их глобальным соперником. В мире воцарилась стратегическая неопределенность. Неужели вновь может встать вопрос о мировой гегемонии? Еще десять лет назад этого невозможно было представить!

«Перевернутый мир»

Хотя обе волны глобализации во многом схожи, между ними существуют и глубокие различия.

В первую очередь речь идет о колонизации, которая до 1914 г. подчинила европейским метрополиям почти всю Африку и бо́льшую часть Южной и Юго-Восточной Азии. Прибавим к ней финансовую колонизацию остальной планеты и уверенно начатое расчленение Китая, Османской империи и Персии. Единственными исключениями в то время оставались Эфиопия, которая отбросила итальянцев в сражении при Адуа в 1896 г., и Япония эпохи Мэйдзи, разгромившая в 1904–1905 гг. русскую армию и флот. Так называемые цветные народы изнывали под пятой белого человека. Казалось, что так будет продолжаться вечно.

Сегодня от этого не осталось и следа: крупные развивающиеся страны давно обрели независимость и стремятся взять реванш у истории, которая их так унизила. Это касается прежде всего Индии, которую с XVIII в. колонизировали британцы; Китая, с середины XIX в. расчлененного на куски странами Запада; Персии, которую Россия и Англия стремились разделить на зоны влияния, и Турции, где ностальгия по Османской империи все еще порой дает о себе знать. Возможно, в этот список следует включить и Россию. После распада СССР, к которому она вместе с Горбачевым столь активно приложила руку, Россия рассчитывала на особые привилегии со стороны Запада. Вот почему в 1990-е гг. она так болезненно отреагировала на то, что с ней перестали считаться. Владимир Путин вернул ей не только статус великой державы (пусть и далеко позади США), но и некоторое преуспевание, которое внушает надежду, что однажды она вновь присоединится к клубу великих современных держав. В то же самое время Европа после кризиса, начавшегося в 2008–2009 гг., явно клонится к упадку, а господство США над миром, установившееся после распада СССР, постепенно ослабевает. Так что через тридцать лет после начала второй волны глобализации мы оказались перед лицом того, что Эрве Жювен назвал «перевернутым миром»[125]. Миграционные потоки, которые до 1914 г. устремлялись из Европы во все концы света, сегодня, наоборот, движутся с юга на север, а также с юга на юг.

Валютные войны

Второе значимое отличие – денежная система. Раньше надежность торговых связей гарантировал золотой стандарт, вполне совместимый с национальными суверенитетами. Сегодня все осложняет система плавающих курсов, в которой господствует доллар – валюта США. Гегемон второй волны глобализации находится явно в более выгодном положении, чем некогда гегемон первой (Великобритания). На доллар приходится почти 70 % мировых валютных резервов, тогда как доля евро с 2010 г. снизилась с 27 до 23 %. Что бы ни говорилось в коммюнике международных саммитов, в мире бушует «валютная война». Вот уже десять лет США используют печатный станок, чтобы финансировать свой бюджетный дефицит и для конкурентной девальвации доллара, которая ведет к повышению курса евро. В этой валютной войне Франция и другие средиземноморские страны из еврозоны дважды оказываются в дураках как по отношению к США и странам из зоны доллара, так и по отношению к Северной Европе. Если экспортируемые североевропейскими странами товары высшей ценовой категории легко приспосабливаются к сильному евро, экспорт Южной Европы, очень чувствительный к «эффекту цены», постепенно теряет свою долю на рынке.

Валютная война свидетельствует об обострении международных противоречий, которое спровоцировала вторая волна глобализации: при Обаме Америка попыталась добиться (и отчасти ей это удалось) некоторой ревальвации (порядка 10 %) юаня по отношению к доллару. Не сумев получить большего от Китая, США сделали ставку на очень низкий курс доллара по отношению к евро. Япония при Синдзо Абэ тоже стремилась покончить с политикой «сильной иены», которая с начала 1990-х гг. стоила стране двадцати лет экономической стагнации. Весной 2013 г. японский премьер (без сомнения, согласовав свое решение с США) объявил об увеличении денежной массы вдвое! Это беспрецедентное решение, которое стало возможным только благодаря тому, что Банк Японии подчинен правительству, сразу же обрушило иену. Очевидно, США, от которых полностью зависит безопасность Японии, решили укрепить ее перед лицом Китая и, возможно, удержать от сближения с Поднебесной, которое ослабило бы влияние Америки в регионе.

Евро, который появился на свет при благоприятной политике «сильного доллара», проводившейся в тот момент Федеральной резервной системой США, с 2002 г. подвергся сильной ревальвации (от 82 центов за 1 евро к 1,33 доллара за евро сегодня[126], с максимальным курсом в 2005 г., когда за евро давали 1,60 доллара). Завышенный курс евро связан прежде всего с разворотом американской валютной политики, который случился в 2002 г. и с тех пор остается в силе. Из-за парализующего бездействия своего Центрального банка еврозона, а вслед за ней почти вся Европа обрекли себя на длительную экономическую стагнацию, подобную той, которую пережила Япония. Через двадцать лет после подписания Маастрихтского договора Франция на своей шкуре испытала, что значит отказ от валютного суверенитета: как и почти во всех европейских странах, политика бюджетной экономии и сильный евро тормозят ее экономический рост.

Возможно, в 2014 г. Федеральная резервная система США ужесточит свою валютную политику, чтобы укрепить доллар и тверже противостоять шантажу Китая, который испытывает искушение избавиться от казначейских обязательств США и найти замену доллару.

Так, валютные войны – даже если их ведут, не снимая с рапиры предохранительный наконечник, – пришли на смену таможенным «войнам», которые бушевали до 1914 г. Учитывая огромный и не сокращающийся торговый дефицит США, крупномасштабный валютный кризис возможен только в том случае, если доллар утратит доверие. В этом случае у государств, обладающих большими запасами долларов (Китай, Япония, нефтяные монархии), может возникнуть искушение перевести их в золото или в другую валюту. Именно страх перед таким развитием событий мешает США объявить о повышении процентной ставки. Если не вернуться к золотому стандарту, существовавшему до 1914 г., вопрос о реформе международной валютной системы все равно никуда не денется.

Даже если конец доллара как мировой валюты случится не завтра, развивающиеся страны с большими резервами в американских банкнотах готовят реванш: например, конвертируемый юань, если Китай однажды решит, что это соответствует его интересам; еще чья-то валюта, которая станет основой международной торговли; либо новая международная единица на основе корзины валют разных стран (эта идея, конечно, потребовала бы соглашения, ограничивающего колебания курсов основных валют, вошедших в корзину).

Пока что США полны решимости любыми средствами сохранить гегемонию своих «зеленых» банкнот.

Энергетическая проблема

Третье отличие между глобализацией до 1914 г. и нынешним днем связано с тем, какое место в мировой экономике занимает энергетический сектор. Раньше и в промышленности, и в торговле первую скрипку играли страны – производители каменного угля. Сегодня, в эпоху бензиновых двигателей, нефтехимии и газовых электростанций, процветание мира находится в руках нефте– и газопроизводителей, в первую очередь стран Ближнего Востока и России. Скорее всего, революция сланцевых нефти и газа изменит здесь расстановку сил… Однако даже если США, как следует из прогноза Международного энергетического агентства, будут открывать по 190 скважин в день и станут к 2020 г. нетто-экспортером нефти, страны Ближнего Востока, если не случится глобального кризиса, сохранят свою стратегическую роль регулятора мировой нефтедобычи. Сланцевые нефть и газ будут выгодны США и Китаю, однако их цена со временем вырастет. В сфере углеводородов лидирующие позиции останутся за Ближним Востоком и Россией.

В том, что касается влияния энергетики на изменение климата, слишком многое нам еще неизвестно и слишком многое принимается на веру. Удивительно, что мало кто говорит о цене различных источников энергии, словно бы граждан не волновало, какие цифры им напишут в счете за электричество. Европа поставила перед собой в высшей степени амбициозные цели по сокращению выброса газов, вызывающих парниковый эффект. Такие огромные страны, как Китай и Индия, которые получают большую часть своего электричества от сжигания угля, не последовали за ней и не встанут на этот путь до того далекого дня, когда их выбросы углекислого газа просто сделают жизнь невыносимой. Германия хочет к 2050 г. добиться того, чтобы 80 % ее электричества производилось с помощью возобновляемых источников энергии. Однако на сегодняшний день ее решение закрыть атомные электростанции привело к мощному росту потребления угля (более 50 % производства электричества, но лишь четверть энергопотребления). Мировые запасы каменного угля несопоставимо больше, чем газа и нефти. Так что фильтрация углекислого газа оказывается важнейшей технологической задачей. Что касается возобновляемых источников энергии (солнца и ветра), то они не гарантируют регулярную выработку и вдобавок далеко не всегда рентабельны. Кроме того, энергетика – в высшей степени политизированная сфера. В ней здравый смысл требует бдительности и критического подхода. Здесь чаще, чем где-либо еще, «сон разума рождает чудовищ»…

Искусство войны: между мощью и точностью

Четвертое отличие между двумя волнами глобализации связано с военной мощью. До 1914 г. мировой баланс сил опирался на то, что владычицей морей была Великобритания, а в Европе существовали две одинаково сильные коалиции. 1914 г. продемонстрировал значение огневой мощи. С тех пор она неуклонно росла, с появлением ядерного оружия достигла своего предела (Хиросима, Нагасаки, 1945 г.) и привела к равновесию угроз. Страх перед взаимным уничтожением заставил разрабатывать более точные и ограниченные по воздействию вооружения. Сегодня единственная военная сверхдержава мира – это США. Крупнейшие развивающиеся страны защищены своей массой, а некоторые из них – ядерным сдерживанием, которое, если мы говорим о России, нельзя списывать со счетов. Военный бюджет США (700 миллиардов долларов в год), даже если его сократят на 10 %, в 2020 г., по американским оценкам, все равно будет в пять раз превышать военные расходы Китая или России. В этой близкой к однополярной системе войны вовсе не прекратились; тем не менее сейчас на повестке дня не вторжения крупных экспедиционных корпусов, которые рискуют увязнуть в конфликте (Ирак, Афганистан), а краткие и ограниченные по масштабу интервенции (Грузия, Ливия, Мали), скорее напоминающие полицейские операции со всеми рисками, которые им присущи… Подобные акции делают ставку на разведку и точность. Однако инструмент, ставший их символом, – вооруженный беспилотник, не может заменить контроль над территорией.

Сегодня на смену колониальному соперничеству прошлого пришли геополитические землетрясения, подобные «арабским революциям». Эти встряски, в которые «великие державы» стремятся вмешиваться лишь опосредованно, по выражению Юбера Ведрина, скорее, напоминают вулканические процессы. В разбалансированном с военной точки зрения мире будущее за асимметричными войнами… Сегодня, насколько это только возможно, дозированное применение силы более, чем когда-либо, зависит от глобальной разведки и «масштабного взгляда» на эволюцию кризисов. Однако точность не всегда предотвращает эскалацию конфликтов…

Новый двуполярный мир на пороге

Между двумя волнами глобализации есть и пятое отличие, которое, как и предыдущие, на свой манер демонстрирует их сходство: речь о державе-гегемоне. Повторим еще раз: первая глобализация привела к войне 1914 г. из-за того, что Англия и Германия, как только та построила флот, который, по выражению английского дипломата Эйра Кроу (1907 г.), «будет несовместим с существованием Британской империи»[127], вступили в позиционный конфликт за мировое господство. Сегодня Германия, без сомнения, являющаяся одной из мощнейших экономик мира, больше не лелеет никаких помыслов о гегемонии. Впрочем, для этого у нее просто не хватило бы ресурсов. Сегодня вся Европа переживает упадок: там нет ни одной страны, которая бы претендовала на роль мирового лидера, это касается и России, которая стратегически находится в обороне и пытается сохранить свое влияние на территориях, которые считает своей зоной безопасности: прежде всего на Кавказе и в Центральной Азии, где поднимается радикальный исламизм (не забудем о том, что где-то пятая часть российского населения исповедует ислам или близка к нему культурно), затем на Украине, которая с XVI в. входила в состав Русского государства (в 2008 г. НАТО не исключало того, что Украина может быть принята в блок), и, возможно, также на Дальнем Востоке, от Хабаровска до Владивостока, где неуклонно набирает силу Китай.

На заре XXI в. вырисовываются контуры нового биполярного мира, где будут лидировать США и Китай. Существует ли вероятность того, что Поднебесная, которая еще меньше похожа на демократию, чем Германия до 1914 г., однажды устремится к мировому господству? До сих пор Срединная империя, вот уже более двух тысяч лет существующая как великое государство, никогда на него не претендовала и, скорее, становилась объектом вторжений (со стороны арабов, тюрок, монголов, европейцев, японцев), чем организовывала их сама. Убежденный в своем цивилизационном превосходстве, которое позволяло ему интегрировать чужаков (монголов и маньчжуров), Китай ограничивался тем, что контролировал своих соседей, некогда колонизировал Аннамскую империю, а в более близкие времена применил силу в отношениях с Индией в 1962 г., а затем с Вьетнамом в 1979 г.

Тем не менее в XXI в., в ходе второй волны глобализации, как и во время ее первой волны, вопрос о мировой гегемонии не может не встать. Разница в том, что теперь на него нет простого ответа. Неоконсервативные аналитические центры (think tanks), которые напророчили миру «новый американский век» (new American century), ошиблись. Выведя войска из Ирака и Афганистана, США окончательно продемонстрировали, что теперь их удел – максимально откладывать медленный, но неуклонный закат. Соглашение между Америкой и Россией о химическом разоружении Сирии демонстрирует, что времена, когда была одна сверхдержава, ушли в прошлое. Задача, стоящая перед президентом Обамой, обеспокоенным прежде всего тем, как сдержать усиление Китая, состоит в том, чтобы найти для США место в многополярном мире, где они еще долго останутся самым мощным и ключевым игроком. Америка будет намного сильнее других держав, но уже ясно, что наступающий XXI в. пройдет под знаменем двух полюсов – США и Китая, которых уже окрестили «Большой двойкой» (G2), а сотрудничество между ними будет сосуществовать с соперничеством.

Судьба Европы

Может ли перестановка в иерархии великих держав в XXI в. вновь привести к мировой войне? Станет ли он столетием, когда Европа, еще сто лет назад властвовавшая над миром, окончательно сойдет с исторической арены? Она уже, похоже, смирилась с тем, что в длительной перспективе (пять лет? десять?) ее экономический рост будет предельно низок (0,5–1 %, по данным Патрика Артюса). Вот уже тридцать лет она переводит свои производства в развивающиеся страны. Ее доля на мировом рынке снижается. Этот выбор связан с демографическим упадком Старого Света, чья доля в мировом населении (7 % против 20 % в 1914 г.) будет сокращаться и впредь. Одновременно Европа отказывается от собственной оборонной политики и каких-либо внешнеполитических амбиций. Все это говорит о деморализации ее институтов и о том, что она смирилась с ролью одной из окраин Американской империи. Однако более внимательный анализ перестановки силы в иерархии мировых центров показывает, что в самом центре Европы есть страна, которая шаг за шагом вернула себе роль великой экономической, торговой и даже политической державы, – это Германия.

Вспомним о том, что Германия с 1872 (2492 миллиона рейхсмарок) по 1913 г. (10097 миллионов) увеличила свой экспорт в четыре раза. Стартовав в 1950 г. всего с 11374 миллиардов дойчмарок, ФРГ к 1969 г. вышла на уровень около 100 миллиардов в текущем значении.

C 1970 по 1989 г. экспорт ФРГ увеличился почти в пять раз: со 109 до 507 миллиардов дойчмарок. Со времени объединения Германии в 1990 г. по сегодняшний день он вырос еще в четыре раза, достигнув 1097 миллиардов евро в 2012 г. (т. е. около 2200 миллиардов марок), увеличившись по сравнению с 1970 г. в двадцать раз (опять же в текущем значении). Чтобы оценить эти успехи, стоит вспомнить, что инфляция оставалась в Германии низкой и редко превышала 2 % в год. В реальном выражении немецкий экспорт за 40 лет увеличился более чем в десять раз.

Германия, вставшая на индустриальные рельсы в конце XIX в., все больше специализируется на товарах высшей категории в трех секторах: химии, механике и автомобилестроении. Экспортируя 47 % своей продукции[128], она входит в клуб крупнейших торговых держав, долго была вторым экспортером мира после США, но давно уже их обошла и лишь недавно уступила первое место Китаю.

Эти впечатляющие достижения следует рассмотреть в историческом контексте: потерпев поражение в двух мировых войнах, Германия, которой было за что взять реванш у истории, наконец смогла «выиграть мир»[129]. Мир, чьими плодами она давным-давно могла бы уже наслаждаться, если бы сумела изгнать древних демонов, овладевших умами ее руководства. Но могут ли экономические достижения конвертироваться в политические ресурсы? То, что Германия de facto является лидером стран еврозоны, просто отражает экономические реалии. Но стремилась ли она к этому лидерству? Каковы ее цели? Уверена ли она в них? Принимает ли она во внимание общие интересы Европы? Стремится ли она их учитывать? Нет ли опасности, что вес Германии – по законам, которые стольким же обязаны политике, сколько физике, – вновь разбалансирует континент? Здесь вряд ли стоит искать далеко идущий геополитический замысел. Идея «немецкой Европы» кажется невозможной. Построить «европейскую Европу» никто не пытался. Скорее, в будущем ее ждет просто историческое небытие.

Но не является ли возвращение Германии в клуб экономических лидеров мира всего лишь мимолетной иллюзией, скрывающей неизбежную маргинализацию стареющего континента, скованного бессильной политической системой и лишенного всякого видения будущего, а в конечном счете не ускоряет ли Германия закат Европы? Какова в XXI в. будет судьба Старого Света, зажатого между США и Китаем и парализованного своими институциями?

Будущее демократии

Через судьбу Европы вторая волна глобализации ставит последний вопрос, на который первая глобализация не дала ответа: как в глобальном капиталистическом мире сложится судьба демократии?

Сьюзен Бергер[130] попыталась доказать, что первая волна глобализации не препятствовала социальному прогрессу: социальные гарантии, восьмичасовой рабочий день, подоходный налог и даже некоторое сближение зарплат по обе стороны Атлантики и внутри самой Европы. Однако все это затронуло лишь европейские и европейские по происхождению нации на других континентах… Бергер, кажется, забывает о том, что разрыв в доходах и имущественном положении между индустриальными странами лишь увеличивался, и тем более упускает из виду жестокость колониальной эксплуатации и настоящее «ограбление мира» (Жак Берк), к которому в силу своей природы вел колониализм. Что еще важнее, она не замечает того, что демократия не смогла остановить скатывание к катастрофе 1914 г., которую можно списать на пережитки феодализма лишь ценой колоссального упрощения. Чтобы избежать войны, требовалась демократия, способная взяться за титаническую задачу глубокого политического и экономического переустройства индустриальных обществ. Цитаты социалистических лидеров того времени, которые приводит Бергер, часто свидетельствуют о том, что люди способны до бесконечности убаюкивать себя иллюзиями и громкими, но совершенно пустыми словесами (что не отрицает того, что утопия действительно им нужна). Чтобы удовлетворить потребность масс в безопасности и правосудии, потребуется еще тридцать лет: новый курс, государство всеобщего благосостояния, а во Франции – программа Национального совета Сопротивления… Чтобы добиться окончательной деколонизации, пришлось ждать еще дольше. Дабы двигаться в будущее, реализм и утопия одинаково необходимы.

Тот же усиливающийся разрыв в доходах и имуществе характерен и для второй волны глобализации. Она во многих отношениях еще менее управляема, чем первая. Помимо ООН, эпоха демократии не создала никакого «высшего эшелона», который смог бы прийти на смену нациям. Да и Организация Объединенных Наций зовется так не случайно: она призвана «организовывать нации» именно потому, что из них складываются любые международные институты, и именно в них воплощена демократическая легитимность. Во множестве стран до демократии еще очень и очень далеко. Однако то, что американцы называют глобализацией, не ставит ли под сомнение демократию даже у наций, которые давно ей верны?

На что демократия еще способна в Европе? Во многих странах ее, похоже, уже списали со счетов. Франция, которую Маркс некогда называл «политической нацией par excellence», сама столкнулась с этим в 2005 г. Отныне не стоит ждать, что выборы действительно будут влиять на положение дел. Какое землетрясение должно случиться, чтобы между США и Китаем возникла жизнеспособная Европа? Может ли статься, чтобы Европа, где 2500 лет назад родилась сама идея демократии, и Франция, где чуть более двухсот лет назад совершилась революция, незаметно сошли с исторической арены?

Есть ли шанс на то, что в ходе второй волны глобализации, подобно тому, как это произошло в ходе первой, Европа, хотя бы отчасти, будет определять вектор грядущего?

Глава VII

Вопрос о гегемоне в XXI веке

То, что в начале XXI в. на историческую арену выходят страны, которые последние столетия находились под европейским владычеством, – результат второй волны глобализации, однако дело не только в ней: нации с тысячелетней историей, не забывшие о величии своих древних цивилизаций, стремятся вновь занять достойное место в мире.

Глобализация в той форме, которую она приняла в конце XX в., была задумана и инициирована США, стремящимися открыть, а то и взломать внешние рынки для своих товаров и капиталов. Основной механизм подобного проникновения – прямые иностранные инвестиции (IDE). Они выражаются не только в притоке средств (в Китае 2000-х гг. – около 60 миллиардов долларов в год, т. е. 2,5 % ВВП страны), но и прежде всего в импорте технологий, необходимых для модернизации экономики развивающихся стран.

В обмен страны, где обосновываются западные транснациональные корпорации, представляют дешевую и сверхдешевую рабочую силу, часто лишенную какой-либо социальной защиты и трудящуюся в таких же бесчеловечных условиях, как те, что господствовали в Европе в начале индустриальной революции. Однако феномен стремительного роста этих стран нельзя понять без учета активной политики их правительств, движимых национальными амбициями, которые лишь усиливаются оттого, что большинство динамично развивающихся стран некогда были империями (Китайская империя, Османская империя, Персидская империя, Империя Великих Моголов и Индийские султанаты, Аннамская империя и т. д.), и память о них не исчезла после их краха. Исключениями из этого правила служат молодые нации, как Бразилия или ЮАР, чьи экспансионистские амбиции ничем не уступают державам, упомянутым выше (но, возможно, не столь реалистичны).

Именно потому, что страны, которые принято называть «развивающимися» (émergents), движимы стремлением взять реванш у истории, которая их так унизила, в большинстве из них торжествует более или менее жесткий национализм. Однако их реакция, напоминающая отложенный антиколониализм, не способствует сближению между самими странами БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай, ЮАР). Они не мечтают вернуться в прошлое, а, исходя из собственных интересов, смотрят в будущее. Вполне может статься, что они даже выступят друг против друга. Тем не менее страны БРИКС в целом стремятся действовать скоординированно, прежде всего дабы оградить свой государственный суверенитет – один из фундаментальных принципов ООН – от того, что они считают вмешательством Запада в свои внутренние дела.

КПК – наследница всей истории Китая

Среди развивающихся стран лишь Китаю удалось то, в чем СССР потерпел крах, – примирить ленинизм и капитализм.

В реальности Коммунистическая партия Китая выступает в роли наследницы всей истории Поднебесной. Она не просто оказывается реинкарнацией императора – стоит задаться вопросом, не является ли КПК истинной националистической партией, а Гоминьдан – лишь ее бледным предшественником. С тех пор, как она официально провозгласила концепцию «трех представительств» (труженики, интеллигенты, бизнесмены), КПК объединяет партийных деятелей, военных, деловых людей, адвокатов и т. д. Это не мешает некоторым ее фракциям до сих пор клясться в верности маоизму, что подчеркивает идеологическую преемственность. КПК – это прежде всего Власть, которая единодушна с массами в их стихийном национализме.

Коммунистическая партия начала с того, что восстановила легитимность, которую некогда воплощал император. Благодаря энергии маоизма (вплоть до череды его преступных безумств, таких, как Большой скачок или Культурная революция), она, как никто до нее, сумела объединить китайскую нацию. «Элита красных стен», как Жан-Люк Доменаш назвал старых националистов, которые в 1949 г. вместе с Мао Цзэдуном создавали Китайскую Народную Республику, в конце концов взяла верх над наследниками, которых он сам указал. Дэн Сяопин открыл для Китая «если не эпоху справедливости, то как минимум эпоху разума»[131].

Деяния Дэн Сяопина

Инициатор «четырех модернизаций» в 1978 г. установил в Китае подобие НЭПа, который Ленин, умерший в 1924 г., не успел поставить на ноги в молодой советской республике. Даже после кровавого подавления волнений на площади Тяньаньмэнь (1989 г.) Дэн, железной рукой отстояв господство Коммунистической партии, прожил еще достаточно долго (до 1994 г.), чтобы продолжить свой курс на открытость. У него хватило времени, дабы назначить себе двух преемников: Цзян Цзэминя (1992–2002) и Ху Цзиньтао (2002–2012). Си Цзиньпин стал первым председателем Китая, которого не выбирал Дэн. Единство Коммунистической партии и стабильность системы в целом никогда не подвергались сомнению. В свете блестящих экономических успехов Китая и более чем тридцати лет, когда именно Дэн определял историю страны, его фигуру можно сравнить по значению разве что с Мао Цзэдуном.

Победитель двух войн: против Чан Кайши и Гоминьдана, а также против Японии, – Мао был основателем Китайской Народной Республики, но его правление, даже если именно он создал нацию, было несравнимо более кровавым. Вовсе не Мао, а Дэн открыл для Китая путь в современный мир, заключив, в пику СССР, кажущийся противоестественным альянс с США. По иронии истории, этот альянс сегодня обернулся против Америки: она попала в зависимость от гигантского китайского рынка, куда транснациональные корпорации вкладывают средства и в погоне за дешевой рабочей силой переносят свои производства, и ее наводнили товары made in China, лишь ускоряющие ее деиндустриализацию. Китай держит обязательств США на два триллиона долларов (общие валютные резервы КНР превышают три триллиона).

Встреча США и Китая

Действительно ли «глобализация» была сознательно инициирована американской элитой в рамках какой-либо политической стратегии или, скорее, родилась из типичной для англосаксонских стран «идеологии рынка»? Без сомнения, сближение США и Китая в конце XX в. (Никсон встретился с Мао в 1972 г.) продолжает линию, которую до Второй мировой войны называли политикой «открытых дверей». В ее рамках США некогда повернулись к Китаю перед лицом японского империализма. Не стоит забывать и тактические соображения: китайцы стремились защититься от СССР, а американцы – прикрыть тылы во время вывода войск из Вьетнама. Однако ничего подобного бы не случилось, если бы китайский рынок не привлекал американский big business, который был идеологически ближе к республиканцам, чем к демократам.

Как иронично заметил бывший министр финансов Генри Полсон, в США существует по меньшей мере три политические стратегии по отношению к Китаю, и политика, которую проводит министерство финансов, прямо противоположна линии Госдепартамента и Министерства обороны. Это признала и Хиллари Клинтон: «Трудно быть невежливым с твоим кредитором».

Осталось ли в прошлом понятие гегемонии?

Я поднял вопрос о том, кто станет гегемоном в XXI в., поскольку он действительно встал на повестке дня: хотя экономический рост Китая слегка замедляется, его ВВП вскоре превысит ВВП США. Идеологи Коммунистической партии оспаривают тот факт, что в XXI в. отношения КНР и США могут вылиться в классическую конкуренцию за мировое господство. Они подчеркивают, насколько обе державы взаимосвязаны и какой вред американский Конгресс нанес бы интересам Америки, ее союзников и собственных бизнесменов, пойди он по пути соперничества. Они выдвигают идею «общего интереса, подкрепленного моральными ценностями» и приводят в пример отношения, которые некогда связывали Китайскую империю с народами, называвшимися данниками Поднебесной, но не потому, что те платили дань, а поскольку они пользовались теми же кодексами, что и Китай. Вот почему так важна «мягкая сила» (soft power), воплощенная прежде всего в более чем 300 «Институтах Конфуция», созданных по всему миру.

Дэн Сяопин давно призвал Китай быть во внешней политике максимально осторожным. Часто цитируют его любимую поговорку: «Нужно научиться переходить реку, нащупывая камни». Лучше было бы ее перевести: «Прежде чем пытаться пересечь реку, нужно ее обследовать». В 2010 г. Дай Бинго, высший в стране авторитет в сфере внешней политики, напоминал, что цель КНР – мирное развитие: «Кто-то говорит, что в Китае есть поговорка: “Скрывай свои возможности, выжидай и постарайся победить”. Эти подозрения безосновательны»[132].

Конечно, еще в 1907 г. Кроу, информированный слуга британской короны, отмечал, что никакие миролюбивые заверения не отменяют внутренней динамики Германской империи. Однако сравнение само по себе ничего не доказывает. Усиление Китайской Народной Республики в XXI в. вовсе не обязательно приведет к столкновению с США, как подъем Германской империи привел к войне 1914 г. Прежде всего это связано с тем, что, как стоит напомнить, Первая мировая война была превентивной, и ее можно было избежать. Для этого было достаточно, чтобы Второй Рейх отказался от своих военно-морских амбиций. Ничто не обязывает наших современников повторять ошибки, совершенные их предшественниками.

Кроме того, как отмечает Генри Киссинджер, проблемы, которые сегодня определяют повестку дня международной политики, имеют глобальный характер и выходят за рамки американо-китайских отношений. Китаю еще предстоит справиться с множеством собственных трудностей: бедностью, от которой, если брать за основу критерий ООН (доллар в день), до сих пор страдают 150 миллионов китайцев, а также старением нации: после 2015 г. доля трудоспособного населения начнет сокращаться. «Страна, сталкивающаяся с внутренними вызовами такого масштаба, – предсказывает Киссинджер, – не станет, не просчитав последствий и тем более сгоряча, ввязываться в стратегическое противостояние или в борьбу за мировое господство»[133]. Кроме того, – продолжает он в оптимистическом духе, – нынешние лидеры, в отличие от их предшественников до 1914 г., не могут питать иллюзий насчет разрушительного потенциала современного оружия.

Экономическое соперничество

Хотя военное столкновение между США и Китаем вовсе не является неизбежным, от соперничества между ними никуда не уйти. Даже если постепенный рост зарплат и переориентация на внутренний рынок затормозят экономический рост Китая (до запланированного на 2013 г. уровня в 7 %, которому мы можем лишь позавидовать), у него остается колоссальный резерв рабочих рук. За тридцать лет Китай сумел повысить уровень образования своего народа и создать могучую науку. Его колоссальные государственные предприятия входят в список крупнейших компаний мира – конечно, речь идет не о потребительском секторе, который отдан частным фирмам и работающим на экспорт совместным предприятиям, а о жестко контролируемых государством естественных монополиях: нефти (Sinopec), телекоммуникациях (Huawei, China mobile), электричестве, транспорте, финансовых услугах и пр.

Китай без стеснения практикует государственный меркантилизм и открыто финансирует свои госкомпании, чтобы ускорить экономический рост. Как только Еврокомиссия пытается обложить пошлиной импортируемые из Китая солнечные батареи (там производят три четверти выпускаемых в мире панелей), Китай сразу же принимает ответные меры, вынуждая Европу к компромиссу. КНР умело сочетает либеральную стратегию и централизованное планирование, действуя одновременно и в ВТО, и вне ее рамок. Китай блестяще владеет искусством вносить раздор в ряды своих партнеров, которые из-за колоссальных масштабов китайского рынка оказываются его заложниками. Он действует так не только в отношениях с ближайшими соседями (Японией, Южной Кореей, членами Ассоциации государств Юго-Восточной Азии), но и с далекими странами, в частности, членами ЕС, которые настолько легко начинают толкаться локтями, что их даже не нужно специально стравливать. В 2005 г. объем внешней торговли Китая (экспорт + импорт) составил 65 % его ВВП. Сегодня он слегка снизился до уровня 50 %. В любом случае подобные цифры свидетельствуют об удивительной для страны такого размера ориентированности на внешние рынки. Наряду с низкой стоимостью рабочей силы недооценка курса юаня позволяет Китаю стягивать к себе все большую долю мирового промышленного производства. Одновременно нельзя не признать, что китайские рабочие демонстрируют исключительную производительность, а качество их продукции растет.

Китайский экспорт ориентирован на Европу (22 %), США (18,4 %), Японию (8,2 %) и другие развивающиеся страны Азии (24 %). Торговый профицит Китая, который в 2007 г. превышал 400 миллиардов долларов, с тех пор снизился. У этой внешнеориентированной и стремительно растущей (благодаря высокому уровню инвестиций) экономики есть очевидные слабые места: финансовые пузыри и все возрастающая потребность в сырье (руде, углеводородах, продовольствии), которое Китай ищет повсюду: в Центральной Азии, в России, в Австралии, на Ближнем Востоке, в Африке, в Латинской Америке… На сегодняшний день Китай уже стал основным импортером нефти из Ирана и Ирака. Ближний Восток уже наполовину перестал быть охотничьими угодьями Запада. Так на наших глазах мирным путем иерархия мировых держав «переворачивается».

Проникновение Китая порой ведет к локальным (Гана) или международным (Судан) конфликтам. Удлинение торговых путей делает их более уязвимыми перед пиратами и международными кризисами. Китай то призывает к сдержанности (по отношению к Мьянме и Северной Корее), то вместе с другими державами берет на себя ответственность за интервенцию (принимая участие в военно-морской операции «Аталанта» у берегов Сомали или даже посылая свой контингент в составе «голубых касок» ООН). Колоссальная потребность Китая в природном сырье ведет к повышению цен, на которое жалуются традиционные покупатели. Одновременно экономическая стагнация в Европе немного снижает китайский экспорт и тормозит рост КНР. Так Китай убеждается в том, насколько он зависим от остального мира. Раньше (при Мао Цзэдуне или во времена империи) он был замкнут на самого себя и мог культивировать миф о своей исключительности… Сегодня, встроившись в большой мир, Срединная империя оказывается одновременно везде и нигде и убеждается в том, что и для нее глобализация означает зависимость и уязвимость. Но есть ли у нее выбор?

Интернационализация юаня

Отныне руководство Китая делает ставку на интернационализацию юаня. Принятое 11 декабря 2011 г. правительствами Японии и Китая решение перевести их торговые расчеты с доллара на юани и иены сильно задело США, которые стали активно – и успешно – давить на Японию, чтобы призвать ее к порядку. В обмен они разрешили Синдзо Абэ покончить с политикой твердой иены, которая была навязана Токио в начале 1990-х гг. в соответствии с валютными соглашениями, подписанными в отеле «Плаза».

Имея колоссальные резервы, в основном сосредоточенные в долларе, и торговый профицит более чем в 150 миллиардов долларов как в отношениях с США, так и с Евросоюзом, Китай чувствует, что пришла пора сделать юань конвертируемым: как подчеркивают Мишель Альетта и Го Бай[134], валютная многополярность позволит КНР оказывать непосредственное влияние на будущее международной финансовой системы. В то же время, вводя более либеральное законодательство в финансовой сфере и раскрывая реальную стоимость капитала, Китай мог бы использовать свои накопления более рационально и обеспечить своей экономике более стабильное развитие. Экономический рост и укрепление роли Китая на международной арене неразрывно связаны.

Военный аспект соревнования

В отличие от СССР, позволившего США вовлечь себя в гонку вооружений, на которую у него из-за отставания, а потом и окостенения экономики не хватило средств, Китай сделал ставку на экономическое развитие. Он не мечтал о каком-либо стратегическом паритете в военной сфере. Ему всегда, за исключением войны в Корее, хватало показательных жестов. Когда в 1979 г. он почувствовал угрозу со стороны СССР (вопрос, была ли эта угроза в действительности), то решил сблизиться с США. Отставание Народно-освободительной армии Китая стало очевидным, когда в 1979 г. она попыталась «преподать урок» Вьетнаму.

В начале 2000-х гг. Китай осознал, сколь масштабная технологическая революция произошла в военной сфере, и решил, что ему пора нагонять свое отставание. Каждый год в течение десятилетия (за исключением 2009 г.) его оборонный бюджет увеличивался на 10 %. По китайским источникам, в 2013 г. бюджет Народно-освободительной армии достиг 88 миллиардов евро (114 миллиардов долларов). Раньше Китай покупал бо́льшую часть вооружения у СССР. За последнее время он создал собственный военно-промышленный комплекс и занял шестое место в мировом рейтинге экспортеров оружия. Он обзавелся самолетами-невидимками, первым авианосцем («Ляонин»), новой моделью палубного истребителя, баллистической ракетой против авианосцев и, что важнее всего, атомными подводными лодками, оснащенными межконтинентальными ракетами на твердом топливе и с разделяющимися боеголовками (DF41). Тем не менее уровень оперативного управления китайской армии является объектом споров.

Несмотря на умиротворяющие заявления Дай Бинго, в 2010 г. в Южно-Китайском море произошло несколько инцидентов вокруг островков, которые на первый взгляд не должны были никого особо интересовать: островов Сенкаку – с Японией, Парасельских островов – с Вьетнамом, других островков – c Филиппинами. Франсуа Годман[135] утверждает, что китайские геополитики-«реалисты» лелеют идею о том, что устойчивый компромисс между Китаем и США возможен на основе возвращения к духу Каирской конференции 1943 г., когда Рузвельт гарантировал Чан Кайши возвращение Тайваня, архипелага Сенкаку и, возможно, даже Окинавы.

Все указывает на то, что для Китая контроль над Южно-Китайским морем превратился в жизненно важный вопрос не только из-за того, что через него проходит львиная доля товаропотока по направлению к китайским портам и из них, но и потому, что те несколько атомных подводных лодок (пока их четыре), оснащенных пусковыми установками, которыми Китай обзавелся, базируются в Хайнане и нуждаются в этих водах, чтобы к югу от Филиппин выйти на глубину Тихого океана.

Поворот в американской политике

Страх перед тем, что Юго-Восточная Азия превратится в сферу эксклюзивного влияния КНР, из которой США будут оттеснены, объясняет переброску 60 % американского военного флота из Атлантики в Тихий океан (раньше их соотношение было 50 на 50). Это решение было принято в конце 2010 г., через два года после избрания президентом Обамы. Наряду с выводом американских войск из Ирака и Афганистана оно ярко свидетельствует о переориентации внешней политики Америки: в 2008 г. Обама еще выступал за поиски компромиссов с Китаем. Сейчас, хотя его последняя встреча с Си Цзиньпином и завершилась взаимными заверениями в дружбе, позиция Штатов, кажется, изменилась. Некоторая агрессивность тона, в котором Китай высказывается о своих соседях, уже парализованных экономической зависимостью от Поднебесной, возможно, подтолкнула США к политике сдерживания (containment), хотя и не является тут основным фактором. Даже без формального альянса с США страны от Японии до Индии, не говоря уже о Филиппинах, Индонезии, Австралии, Вьетнаме и Таиланде, в рамках двусторонних оборонных соглашений активно взаимодействуют со Штатами и проводят с ними совместные учения. В порту Дарвина (Австралия), не афишируя своего присутствия, базируются американские военные корабли. Ничего не говорится прямо, но все и так ясно. Принятое в конце президентского срока Джорджа Буша решение наладить с Индией отношения в сфере мирного атома (напомним, что Индия, как и Пакистан, отказалась подписывать договор о нераспространении ядерного оружия) свидетельствует о стратегическом сближении двух стран. Моря и проливы, открывающие выход к восточному побережью Китая, находятся в сфере жизненных интересов Пекина, точно так же, как и западная часть Тихого океана.

Расширение ядерных арсеналов азиатских стран (Китая, а также Индии и Пакистана) преследует прежде всего цели сдерживания и обороны. Гораздо бо́льшие опасения вызывает Северная Корея с ее иррациональной политикой, агрессивностью, резкими жестами и опасностью расползания ее ядерных технологий по всему миру. Единственная сила, способная сдерживать Пхеньян, – Китай. Эта проблема явно ждет политического решения, даже если, дабы его достичь, потребуются долгие годы. Северокорейское досье позволяет оценить степень доверия между США и Китаем.

Ядерный арсенал, которым обзавелся Китай, нужен ему для того, чтобы в случае атомной атаки со стороны потенциального агрессора он мог нанести ответный удар. Эта возможность защищает его от любого ядерного шантажа. Однако постепенный рост напряжения в Южно-Китайском море между Пекином и Японией, стремящейся нарастить свой оборонный потенциал, а также глухое соперничество между двумя азиатскими гигантами с миллиардным населением не может не напоминать ситуацию, сложившуюся в Европе перед Первой мировой войной.

«Белая книга по вопросам обороны» Китая за 2011 г. может сколько угодно призывать к отношениям, основанным на «взаимном доверии», – опасения никуда не денутся. Конечно, военную угрозу со стороны Китая не следует преувеличивать. Военный бюджет Поднебесной все еще в семь раз меньше американского! Так что у китайцев есть все основания иронизировать над человеком с ружьем, который жалуется на угрозу со стороны прохожего, у которого в руках только нож, – так кто из них бряцает оружием?

Современные коммуникационные технологии – это искусство, которое позволяет выставить ту политику, которую вы собираетесь проводить, в самом выгодном свете перед общественным мнением. США предложили создать транстихоокеанское партнерство, на основе которого сформировалась бы зона свободной торговли, не включающая Китай. Точно так же недавно они воскресили давнюю идею трансатлантического партнерства в сфере торговли и инвестиций. Этот проект идет дальше извечной британской мечты о свободной торговле или немецких замыслов о промышленном переустройстве в масштабе мира, но совершенно не ясно, зачем он Франции и другим европейским странам. Что здесь действительно важно (и гораздо важней французского культурного исключения) – это стратегический замысел США изолировать Китай и усилить свое влияние на союзников со всех берегов океанов, омывающих Америку. Как еще назвать эту политику, кроме как стратегией сдерживания, усиленной множеством антидемпинговых мер и побуждающей американские транснациональные корпорации вновь перенести свои производства в США?

Конечно, военный конфликт в Тайваньском проливе случится не завтра. Однако «Большая двойка» устроена так, что сотрудничество не исключает соперничества. США хотят развивать свое партнерство с Китаем, но скорректировав его условия, и стремятся упрочить свое лидерство в мире, чтобы, если потребуется, выставить против Китая многочисленную коалицию. Отношения внутри «Большой двойки» весьма далеки от благостных. Китай еще не сказал своего последнего слова. Да и союзники США далеко не всегда оказываются их марионетками.

Мы снова на пороге 1914 года?

Изучение событий, предшествовавших Первой мировой войне, показывает, как легко мир, сам того не заметив, может сползти к катастрофе, которую тогда было настолько же легко избежать, как сегодня трудно вообразить. США, конечно же, не хотят, чтобы их вовлекли в ядерную войну. Президент Обама высказался за «мир без ядерного оружия». Однако, не подвергая сомнению его искреннее стремление сократить атомные арсеналы, мы понимаем, что его слова не следует понимать буквально. Барак Обама прямо об этом сказал: покуда другие державы располагают подобным оружием, не может быть речи о том, чтобы США отказались от своего инструмента сдерживания. Высказанное им предложение сократить на треть (с 1500 до 1000) число развернутых ядерных боеголовок маскирует тот факт, что в России, как и в США, есть тысячи неразвернутых боеголовок. Я вижу, что на сегодняшний день ни одно из двух решений, предложенных на конференции по нераспространению ядерного оружия в 2010 г.[136], чтобы постепенно сократить объем арсеналов, не было воплощено в жизнь: ни ратификация договора, запрещающего атомные испытания, необходимые для разработки новых вооружений (качественный аспект), ни запрет на производство расщепляющихся материалов военного назначения (количественный аспект). В реальности США не хотят ядерной войны, но охотно идут на конвенциональные войны ограниченного масштаба, в которых используют высокотехнологическое вооружение, которым другие страны не располагают (как межконтинентальные ракеты со сверхмощными «конвенциональными» боеголовками, способные нанести «быстрый глобальный удар» – prompt global strike).

КНР стремится соответствовать этим вызовам, но ей требуется время. По китайским оценкам, даже если никакое внешнее или внутреннее потрясение не прервет экономический рост Поднебесной, она не сможет сравняться с США по военному потенциалу до 2049 г., когда будут отмечать столетие Китайской Народной Республики[137].

* * *

Как мы видели, война, разразившаяся в 1914 г., была превентивной, и ее развязал узкий круг лиц, стоявших во главе Второго Рейха: прежде всего военачальники и лишь во вторую очередь – император и канцлер. Они решились на этот шаг (или смирились с подобным исходом), поскольку ошибочно полагали, что с течением лет стратегическое положение их страны будет лишь ухудшаться. И это при том, что до 1914 г. мощь Германии была на подъеме! Логично было бы ожидать, что мировой гегемон, Великобритания, первая решит подрезать крылья своему конкуренту. Однако на деле все вышло совсем не так… Я не склонен тешить себя иллюзиями, будто демократическая страна – тем более если она преподносит себя как «великую демократию» и сильно милитаризована – не может по хладнокровному расчету развязать войну. Вторжение в Ирак в 2003 г. (а до него – война в Персидском заливе 1990–1991 гг., когда конфликт можно было разрешить дипломатическим путем), бомбардировки Югославии в 1999 г., нарушение резолюции ООН № 1973 по Ливии в 2010 г. ясно мне показали, что от официальных речей, которые всегда исходят патокой, до войны, которая почти всегда заранее планируется на высшем политическом уровне, может пройти лишь мгновение – технологии обработки общественного мнения достигли такого совершенства, что обвести людей вокруг пальца стало проще простого.

Конечно, любой (даже локальный) конфликт между США и Китаем, например, вокруг Тайваня или за прибрежную зону какого-нибудь островка, может привести к чудовищным последствиям. Дело не только в том, что Китай не демократия, важно, что военный истеблишмент там в значительной степени независим. Во главе Центрального военного совета из 11 членов стоит председатель Китайской Народной Республики, однако остальные места в нем занимают высокопоставленные военные: начальники четырех главных управлений (прежде всего Генштаба и Главного управления вооружений) и три командующих родами войск, а также министр обороны и бывший глава управления вооружений, который отвечает за контакты с армиями других стран. Обратим внимание на то, что среди заместителей председателя Совета (возможно, временно) нет начальника политического управления. Посты заместителей занимают генерал сухопутных сил и бывший командующий ВВС генерал Сюй Цилян, чье назначение на этот пост, который раньше занимал адмирал, свидетельствует о том, сколь возросла роль авиации и флота в китайской армии, в которой традиционно первенствовали сухопутные войска. Профессионализация вооруженных сил и строительство армии, способной действовать вне национальной территории, лишь увеличивают дистанцию между военной и гражданской сферами. Так что Народно-освободительная армия Китая пользуется значительной автономией. Как и в Германской империи, где глава Генерального штаба подчинялся непосредственно императору, китайские военачальники подотчетны лишь главе государства. Однако если Мао Цзэдуна и Дэн Сяопина, которые вели войну с Гоминьданом и японцами, можно считать профессионалами в военной сфере, этого не скажешь о Цзян Цзэмине, Ху Цзиньтао и, вероятно, Си Цзиньпине, которые, скорее, похожи на старательных технократов. Искусство одновременно анализировать расклад сил с военной и политической точек зрения дано не всем, и его не освоишь по книгам. Это значит, что ошибки в оценках всегда возможны. Именно это произошло в начале июля 1914 г., когда лидеры Германии и Австро-Венгрии решились начать войну, которая по их планам не должна была выйти за локальные рамки, а в реальности превратилась не только в общеевропейский, но и в мировой конфликт, которого они не могли представить.

Сегодня, как и в те времена, существуют оборонные договоры, альянсы и опасность неконтролируемого развития событий, а также полно людей, которым свойственно ошибаться. Чего не хватает, так это подушек безопасности.

Так что случайность хотя и маловероятна, но всегда возможна. Главная опасность для Китая – это не военный конфликт, а экономическая рецессия или внешний кризис, способный перекрыть поставку ресурсов, или кризис внутренний, ведь в Китае всегда были сильны центробежные силы, пусть даже сегодня обширный средний класс (180 миллионов человек, зарабатывающих от 40000 до 1 миллиона долларов в год) по своей природе консервативен.

Вопрос, кто станет гегемоном в XXI в., встанет не завтра. Америка еще очень сильна. Ее «разворот» с Атлантики к Тихому океану был предсказуем. У Китая есть то преимущество, что он может извлечь уроки из истории Германской империи до 1914 г., чей стремительный рост, слабо контролировавшийся ее властной элитой, привел ее к катастрофе. Ей следовало действовать поступательно, осторожно и учитывая интересы других сторон (для чего требовалось сначала их признать). Я склонен думать, что мир не готов к китайской гегемонии, поскольку не знает Китая, да и сам Китай не знает мира (по крайней мере, пока). Глобализация идет бок о бок с вестернизацией. Переход от гегемонии одной державы к гегемонии другой совсем не прост. В XX в. он стал возможен лишь между двумя народами, говорящими на одном языке и связанными полутора веками общей истории. Если судить по количеству разногласий между Китаем и США, то до «общности интересов, подкрепленных моральными ценностями», им еще очень далеко.

От оксидентализма к гуманизму

Мир XXI в. неизбежно будет многополярным. Однако будет ли он управляемым?

Мы достигли той точки, когда миру точно нужны правила игры. Слишком велико искушение противопоставить Запад и остальной мир. Это называется «оксидентализм». Простая, слишком простая и, заметим, очень далекая от гуманизма идея: имеет ли вообще смысл делить мир на две части? Он явно устроен сложнее. США располагают множеством преимуществ, которые прозорливо перечислил Режи Дебре: прежде всего это soft power – обработка умов и неразрывно с ней связанная претензия на то, что именно Америка воплощает универсальные ценности. Однако те же преимущества легко оборачиваются недостатками, если приводят к переоценке собственных сил и высокомерию. Но не страдает ли от него и Китай? Одно высокомерие рискует столкнуться с другим. Тем не менее Китаю есть в чем преподать нам урок мудрости. Страна Лао-цзы, Конфуция… и Сунь-цзы (не стоит забывать о стратегах), конечно, способна помыслить всю сложность мира так же хорошо, а, возможно, и лучше, чем западный дух в его самом отточенном воплощении. Китай мечтает вновь – через перераспределение мировых богатств – обрести ту роль, которую он играл в начале XIX в., до индустриальной революции в Европе. Это стремление вполне легитимно: усиление Китая уже глубоко изменило и изменит еще сильнее мировую иерархию коммерческих, индустриальных и финансовых игроков. Этот процесс точно не будет «гармоничным». Китайский мыслитель Янь Сюйтун пришел к следующему выводу: «Сегодня выборы стали общемировой нормой… Китай должен сделать демократию одним из тех моральных принципов, которые он продвигает»[138].

Все мы чувствуем, что в том маленьком и постоянно сужающемся мире, в котором мы живем, задача поддержания жизненного равновесия далеко не проста. Я имею в виду не только изменение климата, выбросы, вызывающие парниковый эффект, и загрязнение воздуха, воды, морей и почв, которыми человечество пользуется сообща. Помимо этого, я говорю о природных ресурсах, распределении богатств и о постоянно меняющихся контурах неравенства: на смену классической оппозиции «центра» и «периферии» постепенно приходит разрыв между «глобализированными элитами» (Зигмунд Бауман), получателями финансовой ренты, и народами, привязанными к своим локальным проблемам, как некогда крестьяне – к своим полям. Можно ли представить, чтобы в старых индустриальных странах попытки поставить под сомнение социальную систему, воздвигнутую благодаря длившейся больше века борьбе за права рабочих и демократию, не привели к чудовищным потрясениям и регрессу? Однако именно к этому неизбежно ведет сегодняшний коммерческий и финансовый дисбаланс, связанный с переводом собственности и производств. Наконец, не может не волновать, смогут ли люди договориться об общих правилах не только в Совете безопасности ООН и в стенах международных организаций, но и в Азии, с ее тысячелетними цивилизациями, на Ближнем Востоке, со всеми его проблемами, в степях Центральной Азии, в глубинах Африки, в мегаполисах будущего и в наших сегодняшних городах. За какими принципами, ценностями и нормами будущее?

Совершенно неясно, что будет с принципом национального суверенитета, который, по словам де Голля, неотделим от демократии как «две стороны одной медали». Сегодня ему противостоит право на интервенцию, которую всегда так легко объявить гуманитарной! Неудивительно, что в Совете безопасности развивающиеся страны регулярно поддерживают Китай и Россию, чтобы воспрепятствовать решениям, которые им кажутся посягательством на их собственный суверенитет. В мире столько нестабильных государств, что нельзя пренебрегать международным правом, которое определяется прежде всего Советом безопасности ООН. Как глупо было в 2011 г. использовать в Ливии «обязанность защищать» – этот принцип был признан ООН в 2005 г., но ведь не для того, чтобы оправдывать смену режимов! Идиотское искажение самой сути этого права разрушило с таким трудом найденный консенсус между Россией и Китаем, с одной стороны, и «тройкой западных стран» – с другой. Франция г-на Саркози решила присоединиться к «семье западных наций», позабыв о том, что со времен Революции 1789 г. и вплоть до де Голля она всегда считала себя старшей сестрой в большой семье народов мира. Какие бы маски он ни примерял, оксидентализм на деле часто оказывается прямой противоположностью гуманизма. Следуя совету Юбера Ведрина, президент республики Франсуа Олланд решил не отменять решения своего предшественника о том, что Франция возвращается в интегрированную военную структуру НАТО. Пусть так, но с одним условием: Франция должна добиться того, чтобы ее голос в НАТО звучал свободно и независимо, она не должна входить в группу по ядерному планированию Альянса, и ее долг – служить делу мира и свободы. Если она этого не сделает, то к чему была вся наша история, в первую очередь после 1789 г.? Можно ли допустить, чтобы столько жертв, принесенных во имя свободы, оказались тщетными?

Урок, который мы должны извлечь: нельзя допустить новых холодных войн. Мир многолик: многолики развивающиеся страны, многолик и Запад. Лучше говорить не о многополярности, а о диалоге между народами. Именно благодаря ему, а не с помощью интервенций и силы устанавливается взаимопонимание между людьми.

Постаравшись взять на себя эту роль, Франция и Европа смогли бы помочь выйти из опасной и, возможно, смертоносной конкуренции между Китаем и США. Вместо того чтобы с опасением наблюдать, как меняется расстановка сил на планете, лучше заложить основы гуманизма XXI в. и научиться жить в многополярном мире.

Третья часть

Как Европе вернуться на историческую арену?

Глава VIII

Европа в западне

Через семьдесят лет после окончания Второй мировой войны Европа попала в западню второй волны глобализации не потому, что вызовы, которые она таит, оказались столь велики, а оттого, что Европа попросту не способна на них ответить.

Это, конечно, отдаленный эффект того, что в результате двух мировых войн гегемония на планете переместилась с одного берега Атлантики на другой. Вполне могло статься, что, восстав из послевоенных руин, Европа вновь обрела некоторую автономию от США. Таков был замысел генерала де Голля, который в рамках плана Фуше (1962 г.) стремился создать политическую конфедерацию шести стран – основательниц Общего рынка. Провал этого плана и саботаж Елисейского договора (январь 1963 г.) со стороны Бундестага, который исказил смысл франко-немецкого соглашения, приняв преамбулу, подчинившую его Североатлантическому договору, поставили крест на вынашиваемой Францией идее европейской самостоятельности.

Силу вновь набрал европеизм в той версии, которую отстаивал Жан Монне. Создание Европарламента в 1979 г.; предоставление Европейской комиссии на основе Единого европейского акта, распорядительных полномочий по регулированию конкуренции (1987 г.); запуск в 1989–1992 гг. проекта единой валюты, которая была создана по образцу немецкой марки и надолго оказалась переоценена, и, наконец, практически полное коммерческое разоружение Европы в рамках ВТО свидетельствуют о том, что проект единой Европы был задуман вне наций, а то и против них. Лишенная политического топлива, которое питает демократию, неолиберальная и технократическая Европа не могла стать для европейских наций, которые так несхожи друг с другом, полноценным политическим представителем. Более того, этот проект надолго обрек Европу на подчинение США в валютных (Ямайские соглашения 1976 г.), экономических (Единый акт, 1985–1987 гг.), а также военных и дипломатических вопросах (сохранение НАТО после распада СССР, проект системы ПРО 2012 г.).

Достаточно было увидеть, сколь яростно председатель Европейской комиссии Жозе Мануэл Дуран Баррозу в 2013 г. отстаивал идею трансатлантической зоны свободной торговли, которая ничего не принесет Европе, чтобы убедиться, насколько европейские институции работают контрпродуктивно! Обвиняя Францию в «реакционности» за то, что она изъяла «культурное исключение» из переговорных полномочий Еврокомиссии, Баррозу не только изменил своему мандату, но ясно продемонстрировал, что у европейских наций есть все основания не доверять Комиссии, которая лишь называется Европейской.

То, что я называю европеизмом, не следует путать с европейской идеей, которая была бы прекрасна, если под ней понимать осознание народами Европы общности их судьбы. Европеизм – это совсем другое: идеология безвольной Европы, которая, вместо того чтобы строиться на фундаменте наций, попыталась объединиться, выведя их за скобки. А это самый короткий путь, чтобы снять с них ответственность за собственную судьбу и лишить их самостоятельности. Задуманная, дабы помочь европейским народам принять вызов глобализации, «Европа», в том виде, в каком она существует сегодня, наоборот, служит главным препятствием на этом пути.

Европа на автопилоте

По сути, европеизм – это всего лишь одна из форм экономизма. Он основывается на вере в то, что «невидимая рука» рынка может заменить коллективно выработанный политический проект. Но к чему ведет рынок, если правила, по которым он функционирует, определяет кто-то другой: США, печатающие мировую валюту, или Китай, контролирующий свой юань, собственный импорт и внешние инвестиции, которые приходят в страну?

Главная задача Европейской комиссии, как она была зафиксирована Единым актом, состоит в том, чтобы во всех сферах отстаивать принцип конкуренции. Единственная цель, которую Маастрихтский договор поставил перед Европейским центральным банком, – это борьба с инфляцией. Наконец Европейский суд после 1964 г.[139] сам поставил перед собой задачу увенчать национальные системы права общеевропейскими нормами, прежде всего по защите конкуренции. Эта миссия была закреплена в 2008 г. Лиссабонским договором. Круг замкнулся: выходит, что нации, вошедшие в Евросоюз (прежде всего страны его ядра – еврозоны), доверили свою судьбу автопилоту. Философской основой Единого акта, чуть приправленного христианско-демократическим соусом, стала вера в «эффективность рынков» – ключевая догма неолиберализма, которую в 1970-х гг. теоретически обосновал Милтон Фридман.

Европейские нации перешли на «автопилот» не по условиям Римского договора (несмотря на то, что непомерные полномочия, которые он доверил Европейской комиссии, уже таили в себе эту опасность), но под давлением целого комплекса директив, принятых в применение Единого акта (1987 г.), а потом Маастрихтского договора (1992 г.). Этот поворот Европа прошла в последнее десятилетие XX в.: 1 января 1990 г. была провозглашена полная свобода движения капиталов, необходимая для финансовой глобализации. Все эти договоры, а также практика их применения европейскими институтами задают неолиберальный курс, который не уравновешивается, как это происходит в США, мощным государством. Соединенные Штаты умеют применять «кнут», чтобы защитить свои интересы. Точно так же Китай, Россия, Индия и Бразилия, хотя и вступили в ВТО, не стали отказываться от прерогатив, которые дает национальный суверенитет. США, приступая к коммерческим переговорам с другими странами, сначала наносят удар, вводя пошлины или квоты, а затем уже начинают торг. Что касается европейского комиссара внешней торговли, которому страны Европы доверили эту прерогативу, он привык тотчас же приступать к переговорам и редко делает первый ход – я не говорю о тех случаях, когда ему просто связывают руки, как это случилось с проектом введения пошлин на китайские солнечные батареи, когда многие государства (начиная с Германии – единственной страны Евросоюза, которая может похвастаться профицитом в торговле с Китаем) публично выступили против подобных мер.

Аналогично отказ стран, перешедших на единую валюту, от монетарного суверенитета в пользу Центрального банка, созданного по модели Бундесбанка, привел к завышению курса евро, который экономически не выгоден почти никому, кроме Германии. De facto государства еврозоны утратили суверенитет в бюджетных вопросах. Инкорпорация в 2012 г. «золотого правила», введенного Германией в 2009 г., в их конституции либо в тексты, по значению аналогичные конституционным, призвана подчинить их бюджетную политику одной задаче – возвращению равновесия.

Остается ли в Европе, скованной всевозможными правилами, вообще какое-то место для «политики»?

В ироничной статье, озаглавленной «Европа: взгляд изнутри»[140], Валери Бро и Зиад Хури описывают путаное устройство и непрозрачность «европейской машины», чья работа в 2012 г. обошлась налогоплательщикам в 129 миллиардов евро! «Европа, – сразу же берут они быка за рога, – это как ООН!» Их вывод, однако, звучит более обнадеживающе: «Европа, скорее, похожа на танкер, чем на гоночную лодку». Ясно одно: в той форме, в какой она была сконструирована, Европа не способна выдержать мировой конкуренции. Она открывает свой рынок для дешевых товаров, произведенных в странах, где нет никакой социальной защиты и никто не заботится об экологии, зато курс валюты занижен. Под предлогом борьбы с инфляцией и долговым бременем она притормозила свой рост, в то время как США активно стимулируют свой, пользуясь (порой во вред другим) тем, что они печатают доллар. В то же самое время Всемирный банк снизил прогнозы роста китайской экономики на 2013 г. с 8,4 до 7,4 %. Нам бы такие цифры!

«Обессиленные» нации

Европа взяла курс на одностороннее разоружение, которое дороже всех обходится Франции. Ее торговый дефицит в 2012 г. достиг 67 миллиардов евро. У открытости рынка для дешевых товаров есть одно преимущество: она позволяет снижать цены; однако нельзя забывать о негативных последствиях: открытость подталкивает производителей товаров широкого потребления и в целом низшей ценовой категории переводить свои фабрики в другие страны. Этому могут противостоять только те экономики, которые давно специализируются на товарах высшей категории: из стран Азии это Япония, которая в течение многих лет поддерживает инвестиции в исследования на уровне 3 % от ВВП, специализируется на технологиях будущего (автоматизация и компьютеризация производств) и удерживает свои предприятия от ухода в другие страны; в Европе по тому же пути идут Швеция и Германия, которая с конца XIX в. сделала ставку на технологическое развитие и в 2012 г., как мы видели, пришла с торговым профицитом в 187 миллиардов евро. Вот почему в таких условиях трудно сформулировать общие для всей Европы «правила взаимности», которые бы действовали в международной торговле. Хотя внешнеторговый баланс Европы в целом находится в равновесии, за ним скрывается колоссальный профицит Германии и вызывающий беспокойство дефицит всех остальных стран, прежде всего Франции.

Подобные диспропорции конкурентоспособности связаны также с завышенным курсом евро, к которому Германия приспособлена гораздо лучше, чем страны Южной Европы, чей экспорт очень чувствителен к «эффекту цены».

В ходе «валютных войн» Европа также разоружила себя тем, что, по условиям Маастрихтского договора и в соответствии с тем, как они были интерпретированы, лишила свой Центральный банк возможности проводить агрессивную валютную политику, как делают Федеральная резервная система США, Банк Японии или Банк Англии. На вопрос, следует ли поставить перед Центральным банком, который сегодня ограничивается поддержанием стабильных цен, задачу стимулировать экономический рост, один из членов его совета директоров, Бенуа Кёре, отвечал: «Наша роль по отношению к гражданам состоит в том, чтобы реализовывать тот мандат, который сейчас действует и который они нам доверили»[141].

Как известно, Маастрихтский договор был поддержан во Франции 51 % пришедших к урнам. Кёре, кажется, позабыл, что в мае 2005 г. 55 % французов высказались за то, чтобы похоронить проект «Европейской конституции», которая в том, что касалось Центрального банка, лишь подтвердила его прежний «мандат», возлагавший на него единственную задачу – бороться с инфляцией. Двадцать один год прошел с тех пор, как с перевесом в 1 % голосов был принят Маастрихтский договор. Пресловутый «мандат», словно застывший в мраморе, с тех пор не обновлялся и не пересматривался. Упертая глупость наших властей предержащих бросает вызов самим принципам демократии. Напомнив о том, что правительствам не стоит думать, «будто у них впереди полно времени, чтобы проводить реформы», и осторожно не уточняя, о каких правительствах идет речь (подразумевается, что всякий поймет), Кёре делает следующее «смелое» заявление: «Принятые меры обходятся слишком дорого самым уязвимым слоям населения, прежде всего молодежи. Выжидая слишком долго, мы рискуем потерять целое поколение». Поразительный перенос ответственности! Кёре даже не задумывается о том, не слишком ли долго Центробанк, принося в жертву экономический рост и способствуя безработице, был озабочен лишь снижением инфляции. Безжалостная решимость властных элит, которые упорнее, чем когда-либо, и не считаясь с любыми издержками, следуют «единственно возможной политике» и делают вид, что отстаивают интересы молодежи против ренты, на которой якобы сидят старшие поколения, вызывает лишь оторопь. В отличие от тех государств, которые сохранили свой валютный суверенитет, страны Южной Европы, страдающие от массовой безработицы, оказались полностью «обессилены». Может, стоит задаться вопросом, означает ли слово «Европа» одно и то же для Германии и для ее соседей.

* * *

Кризис финансового капитализма (2008–2009 гг.) разразился в США, однако из-за взаимозависимости банков и эффектов секьюритизации немедленно отозвался в Европе, где государствам пришлось прийти на помощь банкам, а затем и обрушившимся рынкам – и все это за счет налогоплательщиков. Этот кризис привел к тому, что Европа в экономическом плане сильно отстала не только от развивающихся стран, но и от США. Президент Обама без колебаний запустил печатный станок, не боясь ни ослабить доллар, ни подстегнуть инфляцию. Не уставая расписываться в верности идеалам свободной торговли, он на деле ввел множество протекционистских мер. И реальность подтвердила его правоту: американские индексы пошли вверх, налоговые поступления увеличились, убытки (за исключением отрицательного сальдо торгового баланса) сократились. Главное, что безработица упала до 7 % трудоспособного населения. Ничего подобного не случилось в Европе, где ни одна из стран, за исключением Германии, до сего дня не вышла на уровень производства, который был до 2009 г. Отставание от всего мира становится вопиющим. Во Франции промышленное производство не превышает 85 % от уровня 2008 г.! Налоговые поступления сокращаются. Средний по Европе уровень безработицы превышает 12 % трудоспособного населения.

Европейская политика à la Лаваль

Кризис единой валюты заставил канцлера Германии в 2010 г. навязать двадцати четырем европейским партнерам бюджетный пакт (Договор о стабильности, координации и управлении в экономическом и валютном союзе), который не встретил с их стороны никакого сопротивления, если не считать деланых попыток Франции продемонстрировать свою самостоятельность. Посчитав, что у него недостаточно рычагов для воздействия на финансовые рынки, президент Франсуа Олланд, конечно, напомнил европейским партнерам о задачах роста, упомянутых в приложении к договору, однако практическое значение этого текста невелико. Тема роста звучит как тонкий голос флейты на военном параде, где гремит большой барабан и раскатисто раздаются призывы сокращать расходы. Бюджетный договор обрекает все страны Европы, за исключением, возможно, Германии, на долговременную стагнацию. Безработица летит вверх. Транснациональные корпорации понимают, что по сравнению с прибылями, которые сулят другие континенты, в Европе им искать нечего, и они будут инвестировать и наращивать вес в других концах света. Сворачивание экономической активности ведет к сокращению налоговых поступлений, а это лишь увеличивает дефицит, который планировали сократить с помощью дополнительного налогообложения. Меры, навязанные бюджетным договором, даже если они будут вводиться в действие постепенно, приводят к результатам, которые максимально далеки от бюджетного равновесия и сокращения долгов, которым они должны были способствовать.

Единая валюта, призванная увенчать здание постнациональной Европы, как его спроектировал Жан Монне, оказалась тупиковым решением. Сегодня Европа столкнулась с экономическим и социальным кризисом такого масштаба, какого не знала с 1930-х гг. Раньше в учебниках по экономике осмеивали дефляционистские меры (сокращение на 10 % зарплат чиновников и т. д.), которые Пьер Лаваль, тогда возглавлявший правительство, ввел в 1935 г., тем самым подготовив победу Народного фронта на выборах, состоявшихся год спустя. Однако сегодня под знаменем бюджетного пакта меры à la Лаваль введены во всей Европе. Как говорил Пьер Мендес-Франс, «если нет политики без рисков, точно есть политика без шансов». МВФ сам это понял, требуя отсрочки мер по сокращению бюджетного дефицита.

Сегодня под угрозой оказалась бюджетная платежеспособность не только Греции, но и других стран. Как пишет Патрик Артюс[142], Италия, Испания и Португалия не смогут избежать резкого роста государственного долга. Структурные реформы, которые от них требует Брюссель, лишь подстегнут безработицу; упрощение увольнений, открытие «закрытых» профессий для конкуренции, налоги на потребительские товары, чтобы снизить налоги на труд, лишь ослабят экономическую активность, по крайней мере, в первое время. Вряд ли стоит ожидать, что такая политика обойдется без масштабных потрясений.

Кризис единой валюты, венчающей общий дом, ставит под угрозу самые основы европеистского проекта.

Как мы дошли до жизни такой?

Проект единой валюты был изначально обречен на провал, поскольку основывался на вненациональной, если не сказать антинациональной, концепции «отцов-основателей», отрицавших неоднородность наций, которые они мечтали объединить. Подобная неоднородность объясняется различиями в их экономическом укладе, уровне их развития, языках, культуре, политических установках и т. д. Единая валюта была задумана так, словно нации, с их историей, и прежде всего историей их экономик, попросту не существовали. Евро опирается не только на могущественные интересы (держателей финансовых активов, и в первую очередь банков, а также на интересы «Большой двойки» – США и Китая, которым выгодна переоценка евро), но и, возможно, в еще большей степени – на веру в «Европу», которая больше похожа на религию, чем на рационально сформулированную идеологию[143].

Конечно, в Маастрихтском договоре были прописаны «критерии конвергенции», но их совершенно недостаточно, чтобы сгладить различия в экономической политике и тем более в многовековой истории наций. Это точно уловили Шойбле и Ламмерс, предложившие в 1994 г. выделить «ядро» Европы (Германия – Франция – Бенелюкс), исключив оттуда Италию и страны, которые тогда называли «Средиземноморским клубом» (Club Med). Однако Франция не могла на это пойти, не отказавшись от своей объединяющей миссии на континенте. Европа – это не только финансовые показатели. Истоки ее цивилизации: Древняя Греция и Древний Рим, Италия Возрождения – лежат на юге. Кроме того, замкнувшись в узком клубе сильных валют, Франция неизбежно пожертвовала бы своей конкурентоспособностью. По сути, присоединившись к зоне дойчмарки, которая была бы переоценена еще сильнее, чем сейчас евро (с его 18 странами), Франция обрекла бы на гибель то, что еще осталось от ее промышленности.

Медовый месяц

Временное затишье, установившееся в Европе в конце 1990-х гг. благодаря политике сильного доллара и возобновившемуся росту, неожиданно помогло преодолеть казавшиеся непреодолимыми препятствия, созданные Маастрихтскими «критериями конвергенции», прежде всего критерием бюджетного дефицита, вокруг которого уже развернулась политическая полемика. Бюджетный дефицит словно по мановению волшебной палочки рассосался. Однако никто не заметил, что это произошло лишь благодаря удачной конъюнктуре, а может, и манипуляциям с отчетностью. Романо Проди, который принял меня в Риме в июле 1997 г., шепнул мне на ухо, что, дабы окончательно убедить немцев, следует назначить главой ЕЦБ не Дуйзенберга, а тогдашнего главу Бундесбанка Титмайера. «Лучше, – добавил он, – зависеть от господина, чем от раба». Бессмысленная затея: европейские лидеры в конце концов сосредоточились лишь на одном параметре – размере госдолга, который в Италии в два раза (120 % ВВП) превысил 60 %-ный порог, установленный Маастрихтским договором. Так что, допустив в вожделенный клуб Испанию, Португалию, Ирландию и даже Грецию, невозможно исключить из него Италию (и Бельгию).

Итак, «Титаник» отправился в счастливое плавание. В течение десяти лет все страны еврозоны, в том числе Греция, наслаждались такими же процентными ставками, что и Германия. Казалось, что у них медовый месяц! Когда единая валюта была пущена в обращение, европейские лидеры поверили, что она надолго обеспечит им столь же низкие процентные ставки, как у немцев. Однако ФРГ, перед которой тогда стояла задача объединения, ясно понимала, что, поскольку в Южной Европе инфляция была намного выше, чем у нее, ей придется платить за деньги дороже, чем государствам Средиземноморья. Сторонники введения единой валюты решили, что она позволит так называемым периферийным странам наверстать свое отставание и выйти на уровень более развитых экономик. Однако они не отдавали себе отчета в том, что слишком благоприятные условия кредитования не могли не привести к тому, что Греция, ирландские банки и испанские граждане погрязнут в долгах. В итоге евро, вместо того чтобы помочь отстающим выйти вперед, на деле способствовал спекуляциям. Сегодня все эти долги оказались в портфелях банков и страховых компаний. Французские банки беспардонно взвалили на себя долги стран Южной Европы, хотя те свои банки выкупать не спешили!

Подобная деформация не может сохраняться вечно. Когда в 2009 г. мечты о «безоблачной глобализации» рассеялись, разница в процентной ставке внутри еврозоны стала работать уже на Германию. Та принялась собирать излишки и сокращать дефициты во имя «золотого правила», которое, дабы поддержать свою конкурентоспособность, в том же году внесла в Конституцию.

Реванш рынков и банков

Кризис финансового капитализма обнажил трещины, пошедшие по спроектированному в Маастрихте зданию: рецессия 2009 г. и наскоро разработанные планы по перезапуску экономики привели во многих странах к резкому росту государственных долгов. Именно в этот момент финансовые рынки и рейтинговые агентства, занесенные в черный список после ипотечного кризиса (2007 г.), взяли государства в оборот. Они сосредоточились на слабом звене: странах еврозоны. «Титаник» врезался в айсберг в 2010 г., когда разразился греческий кризис. Европейский саммит, собравшийся 9–10 мая 2010 г., сделал весьма сомнительный выбор, который точно описывает Жан-Люк Грео: он мог бы позволить Греции частично реструктурировать свой государственный долг, разрешив ей временно отказаться от единой валюты и предоставив масштабную финансовую помощь, которая бы смягчила шок от девальвации, необходимой для восстановления экономики. Позже Греция, если бы захотела, смогла бы вернуться в еврозону, конечно, с более низким обменным курсом. Однако это решение показалось вдвойне нецелесообразным, поскольку могло подорвать мифологию единой валюты, отождествляемой с единой Европой, а еще в большей степени потому, что угрожало банкам, которые не смогли бы избавиться от государственных ценных бумаг Греции, не понеся значительных убытков. Европейский саммит предпочел поставить греческому государству финансовую капельницу, потребовав суровых структурных преобразований и заставив расплачиваться по государственным долгам греческих налогоплательщиков. Этот выбор лишь привел к дальнейшему росту госдолга других стран ЕС, которые уже вынуждены были заплатить за спасение банков в 2008 г. и программу перезапуска экономики в 2009 г. Подобное решение, принятое вслепую, стало судьбоносным: оно превратило еврозону в бездонную бочку и стало прообразом для последующих планов по спасению Ирландии, Португалии, Кипра, а затем Испании.

Перепугавшая всех идея, что государство в противоположность тому, что считалось раньше, тоже может «обанкротиться», была использована как предлог, для того чтобы снять банки с мели за счет налогоплательщиков. Еврозону требовалось спасти, чтобы спасти банки, а заодно сохранить миф: нимфу Европу, некогда похищенную на берегах Эллады Зевсом, принявшим обличье быка, нельзя просто взять и «выслать из страны». Затем последовала череда кризисов: Португалия, Ирландия, Испания, Италия, Кипр, снова Греция. Чтобы процентные ставки этих проблемных стран (т. е. ставки, под которые они занимают на финансовых рынках) не взлетели до небес и чтобы такие государства, как Греция, не приостановили выплаты по долгам, другим странам пришлось скинуться! Но не для того, чтобы профинансировать экономику должников, а чтобы поддержать на плаву валютную фикцию, превратившуюся в тотем! При принятии этих решений сохранение сомнительных активов банков стало гораздо более веским мотивом, чем спасение государств, задушенных спекуляцией, или чем будущее молодежи. Жан-Люк Грео говорил, что история с банками стала «для держателей политической легитимности их Мюнхеном».

Каждая спасательная операция сопровождалась планом бюджетной экономии. Шаг за шагом Европу подталкивали к тому, чтобы сокращение долгов стало для нее важнейшим приоритетом. В конце концов сформулированное в Берлине «золотое правило» было зафиксировано на страницах договора. Однако никто, похоже, не обратил внимание на то, что подобный выбор обрекает еврозону на равновесие безработицы и разительно отличает ее от США, Китая и Японии, которые, согласившись на небольшой рост инфляции, сделали ставку на стимулирование экономики. Инфляция – вовсе не главная из опасностей, угрожающих Европе! В 2012 г. она упала до 1,2 %. Экономика погружается в дефляцию, из которой ей будет трудно выбраться.

Даже Великобритания дистанцируется от Евросоюза, поскольку, как объясняет Ирнерио Семинаторе[144], баланс сил внутри ЕС все больше склоняется в пользу Германии, а Соединенное королевство не горит ни малейшим желанием превратиться в одну из ее земель. Как и Чешская Республика, Великобритания отказалась подписать Договор о стабильности, координации и управлении. Япония в отличие от Европы делает ставку не на сокращение долгов, а на рост. Во время визита в Токио в июне 2013 г. президент Франции вынужден был признать, что наша страна вот уже двадцать лет как лишила себя инструментов, которые бы позволили ей проводить политику наращивания денежной массы, аналогичную той, какую ведет С. Абэ. Китай, похоже, также пересматривает свою экономическую модель, слишком ориентированную на экспорт. Он, вероятно, стремится отчасти переключиться на внутренний рынок и создать какие-то формы социальной защиты. В мире, где международный порядок неравноправен, а неравноправие ведет к «иерархическому и природному регулированию экономических и политических отношений», Европа оказывается зажата в тисках «Большой двойки».

Когда обсуждался первый план помощи Греции, к Европейской комиссии и Европейскому центральному банку, без сомнения, под давлением со стороны Германии и США, подключился МВФ, который вместе с ними составил «тройку», призванную наблюдать за ожидаемым восстановлением греческой экономики. Через три года выяснилось, что прогнозы о ее росте были чрезмерно оптимистическими. МВФ выделил Греции 22 из полученных ею 110 миллиардов евро (т. е. в тридцать раз больше ее квоты – далеко за пределами того, что позволяет устав МВФ). Как объясняет журналист Алан Фай, «эксперты МВФ были долго связаны по рукам и ногам запирательством европейцев во главе с тогдашним председателем ЕЦБ Жан-Клодом Трише, которые отказывались пойти на какую-либо реструктуризацию долгов Греции, боясь подвергнуть угрозе остальную еврозону»[145]. Поэтому-то они и расписывали будущее греческой экономики в самых радужных тонах. МФВ отделается от них, изменив свой устав, который сейчас позволяет ему одалживать странам суммы, которые превышают их квоту не больше чем в пять раз. Фонду придется погасить новый счет и убедить весь мир, в том числе и США, которые располагают правом вето в его совете управляющих, что, «спасая» Грецию, он «спас» всю еврозону! Это будет не слишком просто. С помощью МВФ США приобрели право присмотра за тем, как еврозона справляется с последствиями кризиса…

Помню, как 10 мая 2010 г. во время голосования по первому плану помощи Греции, я вместе с делегацией французского Сената оказался в немецком Бундестаге. Нас принял его председатель Норберт Ламмерт. Переводчица передала одну из его реплик так: «Я уверен, что мы никогда не увидим эти деньги». Ее следовало поправить. Ламмерт сказал: «Я не уверен, что мы когда-либо увидим эти деньги». Этот нюанс ускользнул от переводчицы, которая, без сомнения, просто выразила здесь всеобщее убеждение. К суммам, выделенным в соответствии с первым планом помощи Греции, на сегодняшний день следует прибавить второй и третий планы, а также взносы в Европейский фонд финансовой стабильности (ЕФФС) и в Европейский стабилизационный механизм (ЕСМ). Германия обязалась предоставить ЕСМ 190 миллиардов евро (Франция – 142,7). К этому следует прибавить непрямую помощь со стороны ЕЦБ, пропорциональную объему выкупленных им государственных долговых обязательств и предоставленных займов, т. е. еще около 270 миллиардов евро.

Таким образом, история евро пишется от одного «саммита последнего шанса» к следующему. На рубеже 2011–2012 гг. новый председатель ЕЦБ Марио Драги временно потушил пожар с помощью денежного дождя. Летом 2012 г. он заявил, что готов выкупать государственные долговые обязательства «в неограниченном объеме». ЕЦБ тотчас же уточнил, что эта неограниченность ограничена жесткими критериями (выкупаться будут обязательства не больше чем на три года, только на «вторичном рынке» и т. д.), и что вдобавок банку придется заморозить аналогичный объем частных бумаг, чтобы «не раздувать валютную массу» (все это следует воспринимать как реверансы в адрес Германии, которая опасалась, как бы гидра инфляции вновь не подняла голову). Рынки, которые живут краткосрочной перспективой, успокоились, по крайней мере на время. Однако никто не обратил внимания, что ни одно государство не может набрать долгов всего на три года. Перед лицом банковского кризиса в июне 2012 г. был согласован проект Банковского союза под надзором ЕЦБ. Он должен помочь разорвать связку между банками (прежде всего испанскими) и государствами. Однако осенью выяснилось, что ЕСМ может выделить помощь банкам какой-то страны (в данном случае Испании) только после того, как та согласует с Европейской комиссией специальный план финансового оздоровления. А это как раз Мариано Рахой, вынужденный бороться с 27 %-ной безработицей (для молодежи младше двадцати пяти лет она составляет 47 %), до сих пор отказывался сделать. Напряжение между центральным испанским правительством и входящими в состав Испании автономиями (прежде всего Каталонией) достигло такого накала, что дополнительные меры контроля могут поставить под угрозу само единство страны. На сегодняшний день ЕЦБ временно успокоил ситуацию с помощью обильных финансовых вливаний в испанские банки.

М. Драги направляет валютную политику Европы силой своего слова. На пресс-конференции, состоявшейся 4 июля 2013 г., он заявил: «Совет управляющих рассчитывает на то, что ставка ЕЦБ в течение долгого времени останется на нынешнем или более низком уровне». Он умеет «шептать рынкам на ухо». С широковещательными прокламациями Ж.-К. Трише (We never pre-commit – «Мы никогда заранее не обещаем») покончено. Рынки считывают сигнал: ставка, по которой Португалия на десять лет берет в долг, со дня на день снизится с 8 до 6,1 %! Но долго ли получится управлять финансами с помощью заявлений?

Принцип ответственности государств и пределы «солидарной интеграции»

Германию упрекают за то, что она не желает платить. Однако критики забывают, что ее вклад в бюджет Евросоюза (21,9 миллиарда евро против 19,08, приходящихся на долю Франции) и в фонды помощи (ЕФФС, ЕСМ) превращает ее в крупнейшего на континенте плательщика. Германия справедливо напоминает, что государства должны быть ответственны. Создание настоящей федерации, призванной выровнять уровень жизни в различных странах, потребовало бы колоссальных трансфертов в масштабе сотен миллиардов евро. Подобные денежные вливания, само собой, невозможны. Можно сколько угодно говорить о солидарной интеграции – солидарность не безгранична, и ее пределы заданы вовсе не «естественным эгоизмом», который не критиковал разве только ленивый. Эти пределы вписаны в саму реальность: в различие стандартов уровня жизни и тем более в многообразие экономических и социальных систем. Вот почему «бросок в федерализм» – это просто глупость: для того чтобы привести к гармонии совершенно различные по структуре общества, требуются долгие годы.

Лозунг «Германия за все заплатит» остался в прошлом. Впрочем, он никогда толком и не работал. Пророки «великого броска в федерализм» хотели бы его воскресить: не только немцам, но и французам, итальянцам, голландцам пришлось бы раскошелиться ради того, чтобы поддержать фикцию единой валюты, которая, конечно, символически значима, но не перестает от этого быть фикцией! По оценкам Патрика Артюса, если бы еврозона превратилась в настоящую федерацию, Германии пришлось бы ежегодно переводить не столь богатым, а то и попросту обедневшим странам Европы более 10 % своего ВВП. Проблема не в том, что Германия не хочет делиться этими средствами (более 250 миллиардов евро в год), а в том, что она не в состоянии это сделать. Федеральная идея по таким ценам попросту подкосила бы немецкую экономику и подорвала бы ее конкурентоспособность. Немецкие налогоплательщики полагают, что и так уже дорого заплатили за земли Восточной Германии, так что им вовсе не хочется расплачиваться за Пелопоннес, Сицилию или Эстремадуру. Здесь мы упираемся в пределы европейской солидарности. Вместо того чтобы признать, что европейские нации еще не созрели для единой валюты, наши новые «козочки» тщетно поднимают крик: они ведь прекрасно знают, что без колоссальных трансфертов, которые подразумевает теория оптимальных валютных зон, политика, которую они проповедуют (демонтаж трудового законодательства и всеобщая экономия в рамках чисто административного, а по сути, навязанного сверху федерализма), неизбежно окажется контрпродуктивной и будет отвергнута народами. Вот что происходит, когда они, по выражению Монтеня, оказываются «у руля».

После того как весной 2013 г. центральные банки буквально залили их ликвидностью, финансовые рынки, кажется, дали евро передышку. Процентная ставка по десятилетним облигациям Италии, которая в конце правления Берлускони превышала 6 %, пошла вниз после того, как Брюссель под давлением Германии и с согласия Франции настоял на том, чтобы правительство в Риме возглавил бывший еврокомиссар Монти. Даже выборы, которые вынудили Монти потесниться и привели к формированию правительства, скрестившего ужа с ежом, почти не поколебали устойчивость рынков. Новый премьер Энрико Летта сразу же потребовал избрания на всеобщем голосовании европейского президента. Это не избавит Италию от долгов, но, возможно, обеспечит ей благосклонность Ангелы Меркель…

Тем, кто решил, что кризис евро остался в прошлом, кипрская история, разразившаяся весной 2013 г., напомнила, что проблема вовсе не решена. Принцип европейской солидарности вновь был серьезно нарушен. После того как банкирам пришлось поучаствовать в погашении долга Греции (2011 г.), дабы уменьшить вклад европейского механизма солидарности в спасение острова Венеры, ставка была сделана на насильственную реструктуризацию кипрского банковского сектора, а вклады, превышающие 100000 евро, были обложены 50 %-ным (или еще большим) налогом. Внутри еврозоны даже был – впервые в ее истории – введен контроль за движением капиталов! Поскольку кипрские власти продолжали упорствовать, ЕЦБ 21 марта 2013 г. пригрозил больше не предоставлять кипрским банкам ликвидность. На следующий день парламент Никосии вынужден был склонить голову. Управляющий Банка Франции сразу же выступил в Journal du Dimanche, заявив, что во Франции ничто подобное невозможно и что голландский председатель еврогруппы Й. Дейсселблум назвал кипрский случай «показательным примером» лишь по ошибке.

На сегодняшний день евро все еще продолжает дышать благодаря кислородной палатке, которую ему устроили с помощью поддерживающей валютной политики, но все понимают, что вечно так продолжаться не может. Всего несколько слов, произнесенных в июне 2013 г. главой Федеральной резервной системы США, хватило для того, чтобы процентная ставка подскочила по всей Европе, прежде всего в Италии, Испании и Португалии, вновь продемонстрировав, сколь «Евролэнд» уязвим. Рынки успокоило лишь заявление М. Драги, сделанное 4 июля 2013 г. («низкие, а то и очень низкие ставки на долгий срок»). Поле маневра чрезвычайно узкое. На следующий день, 5 июля, ЕЦБ устами Б. Кёре напомнил правительствам о том, что им срочно требуются «реформы». Сколь бы ни были велики совокупные таланты Б. Бернанке и М. Драги, мир оказался во власти нового «пузыря», который, лопнув, рискует вновь обнажить пороки, изначально заложенные в проект единой валюты.

К постдемократической Европе

В своей нынешней конфигурации Европа дошла до той точки, когда перед ней ясно встает вопрос о будущем демократии. Кризис евро и кризис демократии оказываются неразделимы. Отказ от валютного суверенитета привел к едва закамуфлированному отказу от суверенитета бюджетного. Договор о стабильности, координации и управлении свел роль парламентов к одобрению решений, принятых узким кругом технократов, занимающихся государственными финансами. Во Франции органический закон задает жесткие рамки для закона о государственном бюджете и ординарных законов. Из-за этого право парламентариев на законодательную инициативу и роль парламентских комиссий практически сошли на нет. Но могло ли такое случиться, если бы сама демократия во Франции постепенно не превратилась в фикцию? Нация пробудится лишь тогда, когда будет достигнут порог нетерпимого. Есть, правда, другая, более печальная, вероятность: народы порой смиряются со своим упадком, а нации (в данном случае французская) – с утратой былого величия. История дает множество примеров подобного безразличия к своей судьбе.

Конечно, с течением лет европейские институции также озаботились «дефицитом демократии», который со временем лишь нарастал из-за того, что народы, не понимая, куда движется европейская интеграция, постепенно утратили к ней интерес. В 1979 г. были введены всеобщие выборы в Европейский парламент. Однако если судить по идущей вниз избирательной явке (часто к урнам приходит меньше половины имеющих право голоса), то нетрудно убедиться, что выборы сами по себе не способны создать чувство общности, достаточно сильное, чтобы стать основой для демократической легитимности. Сколько бы европеисты на это ни сетовали, сегодня у Европы нет другого источника легитимности, кроме демократической легитимности отдельных наций. Вместо того чтобы любой ценой внедрять «европейские» институты, ускользающие от любого демократического контроля (Европейская комиссия, Европейский суд, Европейский центральный банк), стоило бы начать с того, чтобы помочь подлинно европейскому духу восторжествовать в действующих национальных институтах.

В том, что касается исполнительной власти в Европе, то после кризиса евро все больше решений принимается в Европейском совете, а Европейская комиссия (в которую сейчас входят двадцать восемь членов) постепенно отступает на второй план во всех сферах, кроме тех, где у нее есть четко очерченные прерогативы (внешняя торговля и конкуренция). В этой внутренней перенастройке европейских институтов нет ничего удивительного: в период кризиса легитимными считаются лишь те решения, которые исходят от национальных правительств и в ряде случаев – от национальных парламентов. Что до Еврокомиссии, которая после вступления Хорватии в ЕС состоит из двадцати восьми стран, то она, по всеобщему убеждению, потеряла и без того спорную функцию, которую составители договоров доверили ей, когда в нее входили лишь шесть участниц, – роль хранительницы договоров и так называемых «общих европейских интересов». Избрание председателя Европейского совета на два с половиной года с возможностью переизбрания (т. е. фактически на пять лет) продемонстрировало, как сместился центр тяжести европейских институтов: сколь бы ни были скромны его полномочия, Х. ван Ромпёй явно оттеняет Ж.-М. Баррозу. Этого вовсе не скажешь о верховном представителе Европейского союза по иностранным делам и политике безопасности К. Эштон! Вероятно, что будущий председатель Европейского совета лишь еще дальше отодвинет на второй план Европейскую комиссию и ее председателя.

Стоит ли говорить о полном провале Европарламента, который по Лиссабонскому договору получил право совместного принятия решений, но пользуется им столь непрозрачно, что не помогает справиться с демократическим дефицитом, а лишь усиливает его в меру своих, не столь уж слабых, сил. На пленарных заседаниях каждый депутат (всего 751 человек), выступающий на одном из двадцати трех официально признанных языков, имеет в своем распоряжении три минуты, чтобы высказаться. В тот момент, когда переводчики, часто вынужденные прибегать к помощи одного из пяти «языков-посредников», успевают договорить, слово уже берет следующий оратор. В итоге содержательный разговор и полемика возможны только на заседаниях комиссий. Однако даже в тех случаях, когда вопрос удается обсудить по существу, результаты голосования в Европарламенте мало на что влияют. Кто во Франции (да и в других странах) знает, как зовут его евродепутата? Конституционный суд в Карлсруэ, который в Германии остается высшей правовой инстанцией, в знаменитом решении 2011 г. (по иску о Лиссабонском договоре) постановил, что Европейский парламент – это не настоящий парламент, поскольку не существует «европейского народа», а совокупность представителей двадцати восьми стран. Кроме того, у Европейского парламента нет ни права законодательной инициативы, ни права вносить поправки в уже существующие законы.

Этот псевдопарламент служит дымовой завесой, помогающей ответить на критику со стороны тех, кто утверждает, что европейские решения принимаются недемократическим путем. Так, 13-я статья Договора о стабильности, координации и управлении предусматривает для обсуждения бюджетной политики созыв «конференции», объединяющей представителей национальных парламентов и Европарламента. Помимо того что речь идет не о контроле над бюджетом, а о простом обмене мнениями с целью выработки «консенсуса», с какой стати европейская структура, включающая двадцать восемь стран, вмешивается в дела еврозоны, в которую входит лишь семнадцать государств, – это уже не просто лицемерие, а насмешка! Чтобы как-то исправить ситуацию, Ангела Меркель и Франсуа Олланд заговорили о том, чтобы создать в Европейском парламенте специальную секцию, занимающуюся делами еврозоны. Однако согласятся ли десять членов Евросоюза, не входящие в зону евро, чтобы все вопросы обсуждались без них? Представим, что из этого странного положения можно выйти, создав систему, устроенную по принципу матрешки: парламент еврозоны внутри Европейского парламента, аналогично тому, как внутри Европейского совета действует Совет евро. Однако это не поможет справиться с дефицитом демократии по той простой причине, что без чувства европейской общности Европейский парламент остается фальшивым. Точно так же, как ряса еще не делает вас монахом, выборы в отсутствие чувства общности не означают представительства. Хотим мы этого или нет, в глазах граждан Европа остается какой-то далекой субстанцией, и в чем состоят общие европейские интересы, мало кому понятно. Европа – это, конечно, цивилизация, но никак не исторически сформировавшаяся политическая сущность.

Вот почему в отличие от М. Монти и С. Гулар[146] я полагаю, что возвращение к Европейской ассамблее, объединяющей делегации национальных парламентов, было бы не отступлением, а шагом к демократии, поскольку помогло бы национальным парламентам лучше почувствовать европейскую повестку дня и придало бы решениям, принятым на ассамблее, бóльшую легитимность. Выдвинутый Гулар и Монти довод, что на страже «европейских интересов» должны стоять специальные депутаты, не учитывает того факта, что общие интересы не существуют в безвоздушном пространстве, в отрыве от интересов наций. Европу следует строить через нации, а вовсе не наоборот, как некогда предлагал Жак Делор[147].

Чувство общности, тайна демократии

Очень непросто создать транснациональную демократию. Монти и Гулар, как и другие федералисты, ссылаются на пример Соединенных Штатов Америки, словно те изначально не были тринадцатью британскими колониями. Они бесконечно цитируют «Записки федералиста», опубликованные в 1787–1788 гг. Александром Гамильтоном, Джоном Джеем и Джеймсом Мэдисоном, где речь идет о разделении полномочий между отдельными штатами и союзом, а также общей ответственности по долгам. Однако они не обращают внимания на то, что потребовалось больше века, чтобы воплотить эти идеи в жизнь, и уж тем более на различия между европейскими народами с их многосотлетней, если не измеряющейся тысячелетиями, историей, и английскими колониями с Восточного побережья, населенными недавними (максимум – полуторавековой давности) иммигрантами, говорящими на одном языке. Они утверждают, что федерация может возникнуть даже вне воли конкретного государства, и приводят в пример Род-Айленд, если говорить о США, и даже Баварию 1949 г., вошедшую в Федеративную Республику Германию[148]. Авторы упускают из виду тот факт, что, едва освободившись от британского владычества, США поспешили защитить свою независимость, провозгласив в 1823 г. «Доктрину Монро», требовавшую отдать дела Америки в руки американцев.

Единственный на сегодняшний день успешный пример транснациональной демократии – Гельветическая конфедерация. Да и та, стоит заметить, вряд ли бы состоялась, если бы у немецкоязычных кантонов (более трех четвертей населения) не было явного численного преимущества. По крайней мере, там существует чувство общности: гражданин Женевы ощущает себя таким же «швейцарцем», как и житель Базеля. Однако подобное чувство возникло не за один день – для этого понадобились столетия. Все опросы общественного мнения, а также любые выборы ясно показывают, что в Европе общая идентичность намного менее значима, чем национальная принадлежность. Вот почему невозможно создать «оторванное от почвы» европейское гражданство. Фундамент единства – промежуточное звено в виде национального гражданства, в которое предстоит вдохнуть европейский дух. Да и сама швейцарская демократия опирается на кантоны: гражданин Юры, даже если живет в Вале или, что случается чаще, в Базеле, все равно остается юрассийцем.

Можно ли воспроизвести швейцарское чудо? Реальность, видимо, чаще всего подтверждает правоту закона, некогда сформулированного Токвилем: «Обычно мы приходим к одному из двух результатов: самые могущественные из объединившихся народов берут полномочия федерального правительства в свои руки и начинают властвовать от его имени […], либо федеральное правительство вынуждено опираться на свои собственные силы, […] и Союз обрекает себя на неспособность действовать». Первый сценарий стал просматриваться на горизонте, когда во время обсуждения второго плана помощи Греции Европейский совет в октябре 2011 г. взял паузу, чтобы дождаться «зеленого света» от германского Бундестага.

Я знаю, что многие не хотят слышать о том, что именно канцлер Германии в 2008 г. настояла, чтобы основные положения Европейской конституции были зафиксированы Лиссабонским договором. Именно она в 2012 г. навязала, не изменив в нем ни строчки, Договор о стабильности, координации и управлении. В нормальной демократии всякий должен иметь возможность напомнить о таких фактах. Однако сегодня, похоже, это уже не так просто. Те, кто из конформизма или из интереса готов мириться с Европой, где правит немецкий ордолиберализм, стремятся пресечь любые споры по этому поводу. Они забывают о заявлении Ангелы Меркель, которое прозвучало на страницах Le Monde 25 января 2012 г.: «Здесь, в Европе, мы больше не можем общаться друг с другом на языке дипломатии. Нам следует, как и во внутренней политике, обсуждать любые проблемы без обиняков и точно так же их разрешать»[149].

Что позволено первым лицам Германии, похоже, не всегда разрешено французским лидерам. Право вмешательства, как все хорошо знают, применяется лишь в одном направлении. Когда у французских элит исчерпаются прочие аргументы, они вынуждены будут признать: на их взгляд, господство Германии в Европе несоизмеримо лучше, чем «неспособность действовать», – второй исход, который, по мысли Токвиля, может ждать федерацию.

Наши элиты не понимают, что баланс сил между Францией и Германией, о котором в 1950 г. как раз договаривались Жан Монне и Конрад Аденауэр, мог бы способствовать – и еще, конечно, поспособствует – тому, чтобы идея Европы стала для всех европейских народов более притягательной.

* * *

Правящим элитам Франции, которые вот уже сорок лет вкладывают все свои силы и ресурсы республики в проект единой валюты, который сегодня ускользает из-под их контроля, чрезвычайно трудно признать, что они завели нас в тупик. Они приравняли успех плохо просчитанного (если судить по деиндустриализации Франции) европейского проекта к национальным интересам страны. Ганс Дитрих Геншер, который тогда был министром иностранных дел ФРГ, рассказывает, что Франсуа Миттеран 29 ноября 1989 г. в своем кабинете в Елисейском дворце сказал ему: «По какому пути хочет пойти Германия? По старым дорожкам, приводившим ее к мечтам о том, чтобы из центра Европы властвовать над континентом? Или по европейскому пути, по которому до сих пор шла Федеративная республика? Если вы выберете старые дорожки, мы не станем противиться германскому объединению, потому что его час пришел. Однако вы возвратитесь к ушедшим временам альянсов»[150]. Идея единой валюты была экономической ересью и вдобавок, родившись в ответ на объединение Германии, притупила бдительность тех, кто должен был, насколько возможно, поддерживать изначальный паритет между Францией и Германией в интересах всей Европы. Следовало бы вернуть себе поле маневра, которым страна располагала до 1983 г., и призвать сограждан к сплочению. Вместо этого мы еще глубже засунули голову в капкан.

Ответственность французских правящих классов

После 1974 г. французские лидеры явно смотрят на вещи через розовые очки. Они упустили из виду, что для развития Европы необходим баланс сил. Они не заметили впечатляющих талантов немецкого народа и его фантастического упорства, которое позволило Германии выбраться из той трясины, в которую ее загнали безумства нацистов, а также помогло ей восстановить свою экономическую мощь и превратиться в сильнейшую демократию в Европе. Большинство наших лидеров просто не осознали, что Европа, хотя и была нужна всем, в первую очередь требовалась Германии, стремившейся добиться объединения. Они недооценили преимущества, которые наш великий сосед получил, вновь став центром Европы, и его успехи в преодолении трудностей, связанных с интеграцией новых восточных земель. Они не воздали должное трудовым и организационным качествам немецкого народа и его умению «играть в команде». Из-за этого они с типично французским легкомыслием переоценили те преимущества, которые Франции все еще дарует ее история. Они не смогли на основе республиканской модели создать долгосрочный, амбициозный и непротиворечивый проект, который требуется Франции, чтобы утвердить свою роль в Европе (в интересах всех европейских стран) бок о бок с Германией, а не у нее в хвосте.

За редчайшими исключениями все французские лидеры в 1992 г. поддержали введение единой валюты. Хотя с тех пор прошло больше двадцати лет, они так и не поняли, в чем состоял изначальный изъян этого проекта. Никто из них не предложил ни одного серьезного исследования условий, при которых валютная зона, весьма далекая от «оптимальности», могла оказаться успешной. До недавнего времени – пока Франсуа Олланд и Жан-Марк Эро не поддержали предложения, сформулированные в докладе Галлуа, – они не желали понять, что каждой стране внутри еврозоны (и французская экономика тут, конечно, не исключение) требуется восстановить свою конкурентоспособность. После того как в 1990 г. объединение Германии полностью изменило баланс сил в Европе, оправдать их стало еще сложнее. Вместо того чтобы уяснить, насколько вызовы, стоящие перед Францией, если она стремится сохранить свою роль в Европе, станут более грозными, они предались сладким мечтам и самоуспокоению. Нежданный плод Маастрихтского договора, единая валюта, словно золотое руно, некогда добытое Ясоном, по их убеждению, освободила Францию от напряжения сил, которое требовалось, чтобы придать импульс нашей промышленности и выстоять в конкурентной борьбе с другими странами, в том числе с нашим могущественным соседом. Я помню, как высокие чиновники в частных беседах уверяли, что после введения единой валюты торговый дефицит Франции не будет иметь никакого значения!

Если говорить кратко, наши лидеры просто не поняли, как изменился мир. Когда в начале 2000-х гг. экономический рост помог сбалансировать государственные финансы, тогдашний президент республики публично заговорил о «заначке», которую правительство тотчас же поспешило распределить. Когда в 2003 г. канцлер Германии Шрёдер принялся сокращать зарплаты и социальные расходы, французские власти никак не отреагировали и не приняли меры, чтобы сохранить конкурентоспособность своей страны.

Однако не утратили ли наши политики связь с реальностью еще до введения единой валюты? Фактически отказавшись в 1983 г. от своей монетарной независимости, французские власти фактически встали на буксир марки, не желая слышать о том, что завышенный курс валюты неизбежно подорвет промышленную конкурентоспособность Франции, которая производит гораздо меньше товаров с высокой добавленной стоимостью и вдобавок еще не наверстала промышленное отставание от соседки, наметившееся сто лет назад. Они не поняли, что привязка франка к марке после объединения Германии приведет к взлету процентной ставки и резкому росту государственного долга (на 32 пункта ВВП с 1991 по 1998 г.). Охваченные царившими тогда настроениями, наши лидеры принесли промышленную политику на алтарь «политики конкуренции», отданной на откуп Европейской комиссии. Наконец, по неведению или из конформизма они – задолго до Маастрихтского договора – отказались от единственного орудия, которое у них еще оставалось: валютной политики.

Роль валютного фактора и его влияние на нашу конкурентоспособность на внешних рынках привыкли недооценивать. В частности, показательно, как после 2002 г. по ходу ревальвации евро по отношению к доллару дефицит нашего внешнеторгового баланса лишь нарастал. Если эти факты с таким упорством продолжают замалчивать, значит, за культом сильной валюты скрываются могущественные интересы владельцев финансовых активов и «Большой двойки». Под предлогом верности Европе наши элиты отказались разыгрывать козыри, которые все еще остаются у Франции: ее демографию, которая требовала более мощного роста экономики, и все еще сохраняющиеся инструменты «государства-стратега», которые они позволили демонтировать. Они смирились с новым отставанием Франции, которое с начала 2000-х гг. особенно на фоне Германии стало как никогда явным. В том, что касается стагнации нашей промышленности и исхода накоплений, нынешнее отставание не может не напоминать его предыдущий раунд (1875–1914).

Такой нарастающий дисбаланс истощает Европу – и это несмотря на то, что для наших лидеров она вот уже как сорок лет превратилась в любимое детище. Бессмысленно, как это слишком часто делает оппозиция, явно страдающая пситтацизмом[151], винить в этом нынешнего президента. Эти ошибки разделяет почти весь наш политический класс и чуть ли не все власть имущие, как левые, так и правые, правившие страной последние сорок лет. Вместо того чтобы задуматься об ошибках, которые они унаследовали от предшественников, а порой совершили сами, и тем самым попытаться найти путь к обновлению, они перекидывают друг другу мяч и обрекают политическую дискуссию на прискорбный провинциализм.

* * *

Вина лежит не только на политическом классе. Медийные элиты тоже несут свою долю ответственности.

Французский национальный мазохизм ярко виден по заглавию короткого эссе Арно Лепармантье «Эти французы, могильщики евро»[152]. Я, само собой, ничего не имею против г-на Лепармантье. Он вовсе не самый бесталанный в своей профессии, скорее, наоборот. Однако его памфлет, написанный на скорую руку, в том, что касается евро, показался мне просто каталогом модных сегодня идей. По его мнению, все началось с Николя Саркози, который виновен в том, что 18 октября 2010 г. поддержал требование Ангелы Меркель, чтобы банки приняли участие в спасении Греции, и тем самым распространил недоверие к финансовым рынкам на всю еврозону. Дело не в том, что я хочу любой ценой защитить Саркози, просто я давно взял за принцип критиковать его политику, а не персону. Здесь Лепармантье, думаю, сам того не понимая, выбирает, на чьей он стороне, и это сторона банкиров. Вот почему он не упоминает первый план спасения Греции от 10 мая 2010 г., где эта задача была целиком возложена на государства. Из его текста следует, что именно Меркель отказалась активней вовлекать немецкие бюджетные средства и захотела переложить часть расходов на банки. Можем ли мы сказать, что эта проблема сводится к Греции и что Франция из любви к земле богов и философов сама ее создала? Лепармантье вынужден признать, что после 2003 г. большинство стран Европы на фоне Германии оказались неконкурентоспособны.

Упоминает ли он хоть раз об ответственности Германии за то, что после 2003 г. восторжествовала нескоординированная политика гиперконкуренции, которая способствовала разбалансированию еврозоны? Конечно, нет! Вы у него не найдете ни слова о достижениях и сильных сторонах Франции: авиационно-космической индустрии, оборонной промышленности, ядерных технологиях, продовольственном секторе, кино, франкофонии, транспорте, городских службах, семейной политике и высокой рождаемости, высоком уровне социальной защиты и т. д.

Ж.-К. Трише, председатель правления ЕЦБ с 2003 по 2011 г., может читать книгу Лепармантье без особого беспокойства. Вместо того чтобы забить в набат, автор изображает все так, будто, находясь на своем посту в ключевые для истории единой валюты годы, Трише лишь упустил из виду частные долги. И это в то время, когда Испания погрузилась в спекуляции с недвижимостью, а ирландские банки набрали кредитов. Но сегодня языки начинают развязываться: инспектор финансов, который был докладчиком в Комиссии Пеберо, пишет: «В 2000-х гг. ЕЦБ ежегодно отпускал денежную массу на 10 %. Многие государства воспользовались этим притоком ликвидности и низкими процентными ставками, чтобы выстроить свои замки на песке (ирландские, испанские и кипрские банки и сектора недвижимости; государственные долги Греции и Португалии…)»[153]. Предает всегда кто-то из своих. Трише не зазвонил во все колокола, предупреждая о том, что разрыв в конкурентоспособности, лишь усиливающийся из-за несогласованной политики заработных плат, может быть смертельно опасным. Он сознательно закрыл глаза на врожденный порок евро и его структурную уязвимость, и у этого есть объяснение: как глава Казначейства Франции он был одним из его создателей! Более того, он позаботился о том, чтобы в общественном мнении сохранился лишь один его образ: героического борца с гидрой инфляции (не более 2 % в год!), которую мог удержать только уровень безработицы не ниже 9 % от активного населения в соответствии с идеей NAIRU (non-accelerating inflation rate of unemployment). Я не помню, чтобы эта концепция обсуждалась в рамках какой-либо демократически избранной институции…

Как адепт теории самоисполняющихся пророчеств (а то и вовсе метода Куэ), Жан-Клод Трише без устали нахваливал успехи евро. Так продолжалось до того памятного прощального вечера 31 октября 2011 г., когда финансовая и политическая элита Европы собралась, чтобы отблагодарить его за добрую службу, а ей объявили ужасную новость: премьер-министр Греции Георгиос Папандреу решил выставить на общенациональный референдум план бюджетной экономии, который за несколько дней до того ему навязал Европейский совет.

В конце концов Лепармантье скрепя сердце вынужден признать, что Франсуа Миттеран в самом начале истории евро ошибся в оценке ситуации, полагая, что с помощью единой валюты сможет «стянуть» у Германии ее марку так, будто любая валюта не предназначена для конкретной страны и может успешно служить и ее соседям. Немецкую марку ничуть не проще перетащить на этот берег Рейна, чем самих немцев!

Продолжая свое безжалостное обвинение, Лепармантье выставляет счет Эдуару Балладюру за то, что тот отказался замкнуть Францию в узком клубе из пяти стран (Германия, Франция, Бенилюкс), исключив из него Италию и средиземноморские государства. Но такой исход нанес бы нашей промышленности еще более жестокий удар, чем нынешний евро, который и без того переоценен.

Что касается Лионеля Жоспена, то ему достался упрек в нерешительности – это при том, что в июне 1997 г. он утвердил «стабилизационный пакт», о котором за год до того Жак Ширак договорился в Дублине, и вместе с ним поддержал проект Европейской конституции. В силу политического «сожительства» (cohabitation) разработка этого проекта, который затем был уверенно отклонен на референдуме 29 мая 2005 г., была возложена на Жискар д’Эстена.

Наконец, Жак Ширак был обвинен в том, что в 2003 г. при поддержке Герхарда Шрёдера добился незначительного смягчения стабилизационного пакта. Никто не обвиняет в таком прагматизме канцлера Шрёдера, который прибег к политике, которая всем хорошо известна (программа Agenda 2010, план Hartz IV). Жак Ширак пустил все на самотек.

Но найдется ли хоть одно правительство Франции, которое Лепармантье, без сомнения, один из самых ярких журналистов газеты Le Monde, удостоил бы доброго слова?

* * *

Смертельно устав от своих элит, французы утратили твердую почву под ногами – такого в их истории после 1940 г. еще не случалось. Есть ли другой народ, которого бы его лидеры чаще сбивали с пути, – со времен Маастрихтского договора 1992 г. они обещают ему одновременно мир, полную занятость, процветание и возможность с помощью евро войти в одну лигу с долларом. Спустя двадцать лет он остался без руля и без ветрил, отданный на волю галопирующей деиндустриализации, безработицы (3,2 миллиона «полных» безработных и целых 5 миллионов, если учитывать тех, кто занят неполный день), а после 2009 г. вдобавок стал жертвой экономического спада, какого не видели с 1930-х гг. Как тут совсем не пасть духом?

Когда европейская мечта, которой его убаюкивали вот уже сколько десятилетий, оказывается миражом, нетрудно понять, почему французский народ, брошенный своими политиками, пребывает в такой растерянности.

Растерянная Франция

Конечно, эта растерянность связана с ощущением исторического поражения, которое восходит еще к Ватерлоо (1815 г.), когда Франция утратила свою европейскую гегемонию, Седанской катастрофе (1870 г.) и краху страны в 1940 г.; ее также подпитывает вновь проснувшийся у французов комплекс неполноценности по отношению к Германии, который порой напоминает тревожное восхищение слабого перед сильным. Торжествуют покаянные настроения. Этот национальный мазохизм вычеркивает из памяти сделанные страной рывки (Третья Республика, колониальная империя после 1871 г., победа 1918 г., Сопротивление), которые он либо топит в угрызениях совести, либо удостаивает лишь сарказмом. Он умаляет моменты возрождения (деяния генерала де Голля, программа Национального совета Сопротивления, Славное тридцатилетие), игнорирует успехи страны и, что важнее всего, не желает знать о величии, без которого Франция существовать не может.

Важны не размеры страны, а воплощенный в ней дух: ее гуманизм и способность с помощью широты мысли, храбрости и упорства достойно ответить на вызовы, которые перед ней ставит мир. По убеждению Жана Монне, суверенитет Франции был важнейшим препятствием для реализации его европеистского проекта. Семьдесят лет спустя она превратилась в его главную жертву. Древняя страна франков позабыла о том, что значит быть свободной. Однако идея свободы заложена в самом ее имени. Именно суверенитет открывает нам доступ к универсальному.

Не пришло ли время взять его обратно, дабы выбраться из западни, в которой мы оказались, и вернуть Европу на путь демократии, который позволит ей ответить на вызовы, стоящие перед планетой?

Глава IX

Германия и искушение широких просторов

С тех пор как Германия объединилась, прошло более двадцати лет. Еще до распада СССР ФРГ была экономическим тяжеловесом. Развал Советского Союза открыл объединенной Германии колоссальные перспективы на Востоке. Вопреки тому, что часто говорили, Германская Демократическая Республика явилась на свадьбу не с пустыми руками: ГДР была самой развитой из стран СЭВ, и русский язык там преподавали в качестве обязательного. У нее были тесные связи с Россией и со всеми странами народной демократии. После падения Берлинской стены Германия смогла восстановить свой hinterland в Центральной Европе и развернуться на восток. Перед Европой вновь замаячил призрак старой геополитической проблемы: слишком сильная Германия посреди Европейского континента, не признающего ее господства. Чтобы минимизировать эту опасность, Франсуа Миттеран решил привязать Германию к Европе с помощью двух стратегий: создав Европейскую конфедерацию, в которую вошла бы и Россия, и введя единую валюту. Он хотел проложить путь для «Европейской Германии» (если воспользоваться выражением Томаса Манна), а вовсе не для «Немецкой Европы» (если процитировать несколько провокативный заголовок недавней книги Ульриха Бека)[154]. Первая идея была отброшена из-за враждебной реакции стран Центральной и Восточной Европы. Реализован был лишь проект единой валюты, которая в соответствии с Маастрихтским договором (декабрь 1991 г.) была введена в 1999 г.

Успешное объединение

Немцам удалось сделать объединение экономически выгодным, однако это потребовало от них немалых усилий: каждый год в восточные земли вкладывали более 160 миллиардов марок. Сильно подняв процентную ставку, чтобы минимизировать риск инфляции, Бундесбанк спровоцировал рецессию во всей Европе и привел к резкому росту государственного долга Германии и Франции – единственной страны, которая не девальвировала свою валюту по отношению к марке. В 1990-е гг. мы были вынуждены мириться с аномально высокой ставкой, чтобы идти в ногу с Германией и сохранить «сильный франк», привязанный к марке в перспективе введения единой валюты: Франция не хотела дать Германии ни малейшего предлога уклониться от обязательств, которые та взяла на себя в Маастрихте.

Следует воздать должное духу солидарности, который под руководством канцлера Коля богатые земли Западной Германии продемонстрировали по отношению к землям Востока. Последние сперва с энтузиазмом восприняли идею обмена валюты 1 к 1 (раньше восточная марка была дешевле), но затем из-за этого оказались на положении иждивенцев, а предприятия, которые предстояло приватизировать (этим занималось специальное ведомство Treuhandanstalt), ждала жесточайшая реорганизация. Подобное «объединение-поглощение» оставило свой отпечаток в сознании восточных немцев (Ossis) и объясняет, почему в землях Востока такой популярностью пользуется die Linke – левая партия, ставшая наследницей СЕПГ и принявшая в свои ряды Оскара Лафонтена и диссидентов из СДПГ, которые за ним последовали. В Восточной Германии не удалось полностью воспроизвести «западную нормализацию» в той форме, в какой она произошла в ФРГ после 1945 г., когда нормы, заданные победителями, были покорно интериоризированы немцами. В нынешней Германии сосуществуют два исторических опыта и, надо признать, все еще сохраняется глубокий социальный и демографический разрыв: уровень безработицы в восточных землях заметно выше, и они гораздо сильнее страдают от депопуляции.

Пусть у них и не появилось «цветущих пейзажей», которые некогда обещал канцлер Коль, восточные земли были модернизированы и обустроены по западным стандартам. Берлин, вновь ставший столицей, превратился в чарующий город, где чувствуется дыхание истории. Чрезвычайно удачные архитектурные решения ясно демонстрируют, что время в нем не остановилось. Отреставрированный Дрезден и Лейпциг, где в 1989 г. зародилось движение, приведшее к краху ГДР, вновь превратились в привлекательные европейские города. Сколь бы ни был велик разрыв в доходах между различными землями (если взять среднюю по Германии величину за 100, то на Востоке они составят 80, в Гамбурге – 123, а в Северной Рейн-Вестфалии – 97,5), эта разница не выше, чем в других крупных странах Европы (Франции, Великобритании, Италии, Испании).

Триумф западной нормализации

Объединение позволило Германии завершить свою нормализацию.

Нетрудно понять, что после войны подвигло Германию превратиться в «нивелированное общество среднего класса», как его назвал Гельмут Шельски. После 1945 г. она приняла нормы победителей, вплоть до Основного закона, который был задуман англосаксонскими странами для того, чтобы ее нейтрализовать. Смена четырех поколений полностью стерла живую память о Второй мировой войне. Повышение уровня жизни, технологические трансформации и холодная война, превратившая Западную Германию, по словам Йоханнеса Вильмса, в «форпост» против Восточного блока, способствовали успеху «западной нормализации»: «Западные немцы оправдали возложенные на них ожидания. Они оказались очень хорошими учениками, сделались образцовыми демократами и могли кому угодно дать фору в своем антикоммунизме»[155].

Федеративная Республика Германия, как ее выстроили в 1949 г., действительно была новой Германией. Аденауэр – почти что уникальная фигура в бывшей Партии Центра. При нем Германия быстро развернулась на Запад: Европейское объединение угля и стали (по-немецки – Montanunion) – в 1951 г., вступление в НАТО – в 1954 г., Римский договор – в 1957 г. В 1959 г. (на съезде в Бад-Годесберге) СДПГ отказалась от каких-либо ссылок на марксизм и от идеи классовой борьбы. Ключевым стал 1963 г., когда между Францией и Германией был заключен Елисейский договор. В начале 1970-х гг. министром иностранных дел, а потом канцлером стал Вилли Брандт. Объединение Германии было подготовлено «восточной политикой» (Ostpolitik) Эгона Бара. Последний ракетный кризис («Першинги» против «СС-20») позволил Гельмуту Колю одновременно пожать плоды и продемонстрированной им твердости, и финального компромисса: по американо-советскому договору 1987 г. обе стороны отвели свои «ядерные ракеты средней дальности». Горбачев, позволив ГДР рухнуть, открыл дорогу для объединения Германии на условиях Запада.

Однако нельзя забывать и о непростой «работе над собой», которую провело немецкое общество.

Холодная война закончена. Германо-российские отношения не были лучше со времен Бисмарка, а смена поколений превратила ФРГ в образцовую демократию: что меня впечатляет больше всего, так это высокий уровень достигнутого в обществе консенсуса, благодаря которому работники могут участвовать в управлении предприятиями, а в Бундестаге при необходимости формируются «широкие коалиции». Сам ход истории помог Германия перевернуть страницу своего прошлого. С Герхардом Шрёдером в 1998 г. и Ангелой Меркель в 2005-м к власти в стране пришло поколение, которое войны не знало.

В речи, которую он произнес, впервые вступая в должность канцлера в 1998 г., Шрёдер провозгласил: «Германия должна вернуть веру в себя, подобающую зрелой нации, которая не ощущает себя не лучше и не хуже кого бы то ни было, принимает свою историю, ответственность за нее и уверенно смотрит вперед». Я тогда положительно оценил эти слова, которые до сих пор мне кажутся очень точными. Кроме того, я вижу, что, завершив свою «западную нормализацию», Германия оказалась способна освободиться от дисциплинарных рамок атлантизма (Ирак – в 2003 г., Ливия – в 2011 г., Сирия – в 2013 г.).

Взглянем на проделанный ею путь. С помощью созданного в Мюнхене в 1949 г. Института современной истории (Institut für Zeitgeschichte) ФРГ смогла подвести черту под своим прошлым. После катастрофы 1945 г., обнажившей масштаб совершенных нацистами массовых преступлений, это был трудный и смелый выбор, который требовал долгих усилий. C тех пор Германия прошла через множество «споров историков», которые позволили ей «вернуть» собственную историю и ясно понять, какое место в ней занимает нацизм. Я уже упоминал книгу Фрица Фишера о «военных целях Германской империи»[156]. Он стремится доказать, что Вторая мировая война во многом оказывается продолжением Первой и что «Гитлер лишь довел до самых чудовищных и радикальных последствий то, что другие, не подозревая о подобном исходе, подготовили до него». Этот тезис, который выводит за скобки любые разрывы преемственности, вызвал ожесточенную критику со стороны исторического истеблишмента (Герхарда Риттера, Ханса Херцфельда и др.). В двух полемических книгах, о которых я говорил выше (где Фриц Штерн беседовал с Йошкой Фишером, а Г.А. Винклер – с Х.-Д. Геншером), имя историка Фрица Фишера даже не упоминается, словно бы от его тезисов все еще разило серой. С течением времени становится ясно, что споры вокруг книги Фишера позволили преодолеть «консенсус умолчания» (Йоханнес Вильмс[157]), который после 1945 г. установился в народе, «опустившем голову, но не сломленном», как сказал Конрад Аденауэр[158].

Первый «спор» 1960-х гг. в целом сыграл оздоровляющую роль, поскольку позволил немецкому обществу провести работу траура – в обращенной в руины Германии 1945 г. эта задача могла показаться невыполнимой. Полемика, вспыхнувшая в 1986 г. вокруг тезисов Эрнста Нольте, релятивизировавших нацистские преступления, представляя их лишь как реакцию на преступления большевизма, осталась в коллективной памяти под названием «спор историков» (Histrorikerstreit). Эта дискуссия отражает тогдашнее стремление Бонна к историзации немецкого прошлого и еще в большей степени – установку канцлера Коля, благодарившего судьбу за то, что «ему повезло родиться так поздно», на нормализацию Германии. Бурные волны, поднятые в 1989–1990 гг. объединением, поглотили «спор историков». Однако единство страны, скорее, лило воду на мельницу Эрнста Нольте, представляя крах ГДР и коммунизма как своего рода приговор истории: Weltgeschichte, Weltgericht («Всемирная история – это страшный суд»).

Как воссоединение повлияло на самосознание немцев? Падение Берлинской стены, конечно, было воспринято как реванш, взятый у СССР. Объединение, свершившееся под эгидой ХДС/ХСС[159], a posteriori легитимизировало в общественном мнении не только твердость Коля в вопросе о СС-20, но и восстание рабочих Берлина 13 июня 1953 г., и, что важнее, попытки Вермахта в последний год войны сдержать наступление Советской Армии – к 1 января 1945 г. она еще не успела вступить на немецкую землю. Это ожесточенное сопротивление позволило двенадцати миллионам немецких переселенцев бежать на Запад.

Йоханнес Вильмс показал, что сразу после объединения охота за агентами Штази в Восточной Германии проводилась гораздо более решительно и методично, чем денацификация в первые годы Федеративной республики.

По мере того как проходит время, немецкие «споры историков» все чаще напоминают не исторические дискуссии в собственном смысле слова, а события медийного толка. Именно это можно сказать о привезенной в 1996 г. из США книге Даниэля Голдхагена «Палачи-добровольцы Гитлера. Простые немцы и холокост»[160], о которой историк Рейнхард Рюруп заметил: «То, что в этой книге верно, не ново, а то, что в ней ново, неверно». Однако значение этой работы заключалось прежде всего в той буре эмоций, которую она подняла, особенно среди поколений, которые не застали войну. Точно так же выставка под названием «Война на уничтожение. Преступления Вермахта, 1941–1944 гг.» обязана своим успехом, скорее, эффекту, который произвели собранные там кадры, чем поверхностным обобщениям, которые она предлагала в качестве вывода.

Последняя на сегодняшний день дискуссия вспыхнула в 2010 г., когда вышла книга, посвященная Министерству иностранных дел (Das Amt[161]) во времена Третьего Рейха и после него. Ее авторы показывают, что министерство добровольно встало на службу Рейха и, что важнее, после 1949 г. даже самые запятнанные дипломаты смогли вернуться на службу и продолжить успешный карьерный рост. Тем не менее этот тезис не должен вычеркивать из нашей памяти тех, кто сопротивлялся режиму; нельзя забывать и о том, что из всех ведомств Рейха именно МИД заплатил жизнями самую тяжкую цену: к смерти была приговорена дюжина высокопоставленных дипломатов, в том числе бывший посол в Москве фон Шуленбург.

Подобные «споры» важны потому, что позволяют Германии примириться с собственным прошлым. Благодаря исторической дистанции они помогают понять, как она тогда ответила на брошенный вызов. Хотя и тезис Фишера, и тезис Нольте поднимают проблемы европейского масштаба, попытки французов принять участие в их обсуждении не слишком приветствуются…

По сравнению с немецкой историей история Франции первой половины XX в., сколько бы она ни принесла бедствий после 1918 г., кажется довольно блеклой. Трудно отделаться от мысли, что в этот период немецкий народ продемонстрировал исключительную способность достигать вершин и в то же время многажды падал в самые бездны. Эта история, которая все еще потрясает, многое говорит нам о нас самих и вообще о душе человека. В каком-то смысле это и наша история. Харальд Вельцер, немецкий интеллектуал, родившийся в 1958 г., объясняет, что холокост – это не исключение из современности, а один из возможных сценариев, которые в нее заложены». Он продолжает: «Анализируя нацизм, я изучил трансформацию негативного свойства. Однако можно ведь поставить вопрос и в проактивном модусе [по поводу окружающей среды]. Как социальные изменения могут вести к позитивным последствиям, помогая предотвращать катастрофы?»[162] Здесь просматривается связь между исторической травмой и обостренным экологическим сознанием: ощущение приближающейся катастрофы помогает понять, насколько ограничены природные ресурсы, и заставляет задуматься об «общих благах», принадлежащих всему человечеству. В стране Декарта мы все еще воротим нос от «культа природы», но между двумя «нормальными» нациями всегда возможен аргументированный спор.

На «вершине Европы»?

Через десять лет после объединения правительства Германии, воспользовавшись преимуществами, которыми располагала немецкая экономика, попытались с помощью политики гиперконкуренции вознести страну на «вершину Европы» (как в 2005 г. выразилась Ангела Меркель). Если судить по стремительному росту внешней торговли Федеративной Республики с Восточной Европой и Азией, а также с партнерами по еврозоне, это им вполне удалось. Другие страны зоны евро не учли масштаб вызова, который им бросила Германия, а по сути – сама глобализация.

Германия в целом хорошо справилась с кризисом 2008–2009 гг. Ее производство вновь вышло на уровень 2007 г., а потом и преодолело эту планку. Профицит ее торгового баланса вновь стал расти, несмотря на то, что Китай отобрал у нее звание первого экспортера планеты. Да это и не так важно: Германия остается крупнейшей «мастерской» мира в том, что касается различного оборудования и дорогих автомобилей, обгоняя США, Японию и тем более Китай.

Если судить по дефициту ее торгового баланса и все сокращающейся доле на мировом экспортном рынке, с начала 2000-х гг. Франция вновь начала отставать. Вот уже второй раз – в первый это произошло в конце XIX в. – она стремительно теряет свои позиции.

Как это ни парадоксально, но после 2010 г. кризис евро лишь укрепил доминирующую роль Германии в Европе. Однако за это приходится расплачиваться. Общеевропейская рецессия тормозит ее рост и привносит в ее будущее изрядную долю неопределенности: до каких пор Германия сможет использовать в собственных целях валюту, которая одновременно с ней ходит еще в семнадцати странах? Может ли она воспринимать евро как простой инструмент повышения конкурентоспособности своей экономики, не обращая внимания на то, что сильный евро в сочетании с обожествлением свободного рынка и сокращением бюджетного дефицита, которое было навязано средиземноморским странам, обрекает их на равновесие неполной занятости и невыносимую хроническую безработицу?

Выбор в пользу внешней конкурентоспособности

Долгосрочные стратегические ориентиры, которые избирает Германия, все чаще лежат за пределами Европы. В 2012 г. ее основным торговым партнером стал Китай. Крупными партнерами не только в энергетической, но и в промышленной сферах для нее служат Россия, а также Украина и Казахстан. На более далеких рубежах немецкие фирмы ориентируются на рынки Южной и Юго-Восточной Азии. 43 % немецкого экспорта (т. е. 1097 миллиардов евро в 2012 г.) устремляется в страны, лежащие за пределами Евросоюза; всего 37,5 % – к партнерам по еврозоне. Что касается импорта (909 миллиардов), здесь страны еврозоны и остальной мир друг друга уравновешивают. У идеи трансатлантического партнерства, которую недавно воскресил президент Обама и тотчас же подхватил Баррозу, нет более горячего сторонника, чем Берлин. Если создать обширную зону свободного обмена товарами, услугами и капиталами, протянувшуюся по обе стороны Атлантического океана, и согласовать друг с другом действующие там нормы, немецкая промышленность получит дополнительный инструмент для мировой экспансии.

Сегодня Германия воспринимает себя как большую Швейцарию, а ее граждане больше всего озабочены тем, чтобы сохранить свою покупательную способность и пенсионные накопления. Однако она может себе позволить так жить лишь потому, что на деле, скорее, напоминает маленький Китай и, подобно ему, экспортирует около половины произведенных ею товаров. Вот почему Германии так важно сохранить свою конкурентоспособность на рынках развивающихся стран, растущих гораздо большими темпами, чем ее европейские соседи, а также на американском рынке, который тоже явно более динамичен. Немецкая дипломатия – это прежде всего дипломатия экономическая. Безопасность не является для нее одним из приоритетов. Европа кажется ей континентом, где надолго установился мир, и она полагает, что может не обращать внимания на возможные стратегические угрозы. Россия, с которой ее связывает тесное партнерство (12 % российского рынка, 3000 промышленных предприятий), больше не представляет для нее опасности. Она знает, что Москва скорее озабочена «ближним зарубежьем» (страны СНГ): подъемом радикального исламизма на Кавказе, в Центральной Азии и на ее собственной территории, а в перспективе – тенью Китая, которая ложится на российский Дальний Восток. Так что Россия, ставшая «новым рубежом» немецкой промышленности, сулит Германии лишь хорошую прибыль. Так возродилась вековая традиция германо-российского партнерства.

На экстренный случай у Германии есть «договор о подстраховке» с НАТО. Ради этого она готова регулярно «скидываться» (ее расходы на оборону едва превышают 1 % ВВП). Заверения в верности США позволяют ей свободно торговать с Китаем и Россией. Она даже может себе позволить порой взбрыкнуть (как в 2003 г. по вопросу Ирака) или самоустраниться (как в 2011 г. по поводу Ливии или в 2013 г. во время сирийского кризиса). Германия полностью отдает на откуп средиземноморских стран неблагодарную задачу охраны южной границы Европы, Америке – успокоение Ближнего Востока, а Франции с Великобританией – Африку, где они сдерживают напор радикального исламизма и, что не менее значимо, в качестве бывших колонизаторов борются с угрозой аномии[163]. Тут Германия может запоздало тешиться своей невинностью: благодаря Бисмарку она почти не успела поучаствовать в разделе колониального пирога…

Это привилегированное положение позволяет Германии, как ни парадоксально, позиционировать себя одновременно как большую Швейцарию и как маленький Китай. Лоран Фебис и Оливье Пассе обратили внимание на тот факт, что торговый профицит Германии, которым она в 2007 г. была на две трети обязана Евросоюзу, сегодня на три четверти генерируется странами, лежащими за его пределами[164]. С точки зрения конъюнктуры доля, которая во внешнеторговом профиците Германии приходится на страны, не входящие в ЕС, выросла с 35 % в 2007 г. до 74 % в 2012 г. В то же время просматривается и структурно значимый тренд: доля Евросоюза в общем экспорте Германии с 2007 по 2012 г. уменьшилась с 65 до 57 %. Снижение немецкого экспорта в другие страны Европы связано с рецессией, вызванной кризисом евро, и политикой бюджетной экономии, прописанной для того, чтобы с ним справиться. Из-за этого структурного разрыва Германия также увеличила свой импорт из Евросоюза: как из стран еврозоны, так и из своего hinterland в Центральной Европе. Так что для немецкой промышленности Европа стала трамплином, который помог ей отправиться на завоевание внешних рынков, прежде всего в развивающихся странах Азии.

Нуждается ли еще Германия в Европе?

Германия гораздо лучше поднаторела в экономических войнах, чем ее соседи. Этот вывод заставляет поднять еще один, более общий вопрос: в каких сферах Федеративная Республика сегодня все еще зависит от Европы? Та сослужила ей службу, когда дала добро на объединение. После обошедшегося недешево поглощения ГДР, выставленной на продажу по экономически невозможному, но политически целесообразному курсу 1 Deutsche Mark = 1 Ostmark (что явно противоречило немецкой валютной ортодоксии), насколько уместно навязывать жесткий реабилитационный курс «странам Юга», которых больше не называют Euromed или PIIGS[165], но порой все еще величают GIPSI[166]?

Старинная поговорка Am deutschen Wesen, die Welt genesen[167] никогда не приносила Германии ничего, кроме неприятностей. На фоне манифестаций, устроенных южноевропейскими indignados («возмущенные»), у Германии не может не возникнуть искушения «уйти из Европы»… Как замечает филолог Хайнц Вицманн, «сегодняшняя Германия, отождествив свои интересы с ростом экономики, ищет партнеров по всему миру… О Франции она вспоминает редко»[168].

В 2006 г. на вопрос: «Есть ли у нас будущее в Европе?», положительно отвечали 62 % немцев, в 2012 г. – лишь 41 %. Напротив, доля отрицательных ответов с 2007 по 2012 г. выросла с 10 до 34 %. Любовь ушла…

Германию обвиняют в том, что она не «хочет делиться своей кредитной картой». Но что в этом странного? Для нее важно сохранить ресурсы, чтобы «финансировать все возрастающие пенсионные расходы». Если вспомнить о ее демографической ситуации, этот подход более чем оправдан. Немецкие лидеры заявляют о том, что не хотят попустительствовать своим европейским партнерам, чтобы поддержать курс евро – наследника марки. Их озабоченность тоже понятна, поскольку немецкая экономика, учитывая ее специализацию, жизненно заинтересована в том, чтобы экспортировать по хорошей цене. Тем не менее интересы Германии не должны вести к тому, что из-за завышенного курса евро, полностью открытого для международной конкуренции внутреннего рынка и введенных в действие планов бюджетной экономии, ее европейские партнеры были обречены на равновесие неполной занятости, которое в долгосрочной перспективе окажется нестерпимым. Однако именно так сейчас все и складывается: в Германии уровень безработицы составляет 7 %, в среднем по еврозоне – 12 %, а в Испании и Греции – 27 %. В результате Германия сталкивается с объективно противоречащими друг другу требованиями.

Предложения Х.-В. Зинна

Летом 2012 г., в самый разгар кризиса единой валюты и еще до того, как М. Драги торжественно пообещал рынкам ее спасти, один из самых авторитетных немецких экономистов, директор Института экономических исследований (IFO) Ханс-Вернер Зинн[169] писал о том, что «существует лишь два возможных пути для того, чтобы восстановить конкурентоспособность стран Юга [не спровоцировав всплеск инфляции в основных государствах еврозоны]: они либо выходят из валютного союза и девальвируют свои новые валюты, либо остаются в еврозоне и соглашаются встать на долгий и тернистый путь снижения цен. Оба решения будут болезненны, но второй вариант («внутренняя девальвация»), конечно, опаснее (сильное снижение зарплат, политическая нестабильность, риск гражданской войны). Так что единственным надежным решением остается выход из еврозоны».

Аргументы Зинна ничуть не утратили своей силы: европейский стабилизационный механизм или даже еврооблигации, если их решат выпустить, по его мнению, лишь помогут отсрочить решения, которые следует принять без проволочек. Чем больше мы ждем, тем больше растут долги всех охваченных кризисом стран и потери крупнейших держав Европы (Зинн оценивает «потенциальные потери» Германии и Франции в 30 и 29 % от их ВВП, правда, не объясняя, как он пришел к столь впечатляющим цифрам, – очевидно, он сложил объем фондов помощи и суммы трансфертов из ЕЦБ банкам тех стран, которые оказались в затруднительном положении…). Так что, как полагает Зинн, охваченным кризисом странам следует временно выйти из еврозоны, чтобы хотя бы отчасти восстановить свою конкурентоспособность. Это стало бы «реабилитационным курсом» для их экономик, которые сегодня лежат под финансовыми капельницами.

Еврозона, как она была задумана в 1989–1992 гг. и введена в действие в 1999 г., – это бездонная пропасть, тем более после того, как было решено сблизить европейский стабилизационный механизм с единым механизмом санации проблемных банков, который Ангела Меркель и Франсуа Олланд предложили создать 30 мая 2013 г. Положение европейских банков не может не вызывать опасений. Мы точно не знаем, какую долю в их портфелях занимают сомнительные долги. Конечно, для их покрытия предусмотрены частные механизмы, которые будут профинансированы самими банками. Однако, как отмечает «Ле Монд»[170], «для того чтобы полностью развернуть этот инструмент, понадобится от 10 до 20 лет. Немцы и французы согласны на то, чтобы, пока этого не случилось, был активирован европейский стабилизационный механизм (ЕСМ), который помог бы рекапитализировать оказавшиеся в трудной ситуации банки либо напрямую, либо через кредиты соответствующим государствам». Совместная германо-французская позиция на сегодняшний день выглядит так: «В будущем мы могли бы рассмотреть возможность сближения единого механизма санации и европейского стабилизационного механизма».

Как мы знаем, политика творит чудеса. Совокупный объем банковских активов (около 40000 миллиардов евро) примерно в четыре раза превышает ВВП всей еврозоны. На этом фоне скромных средств, которыми располагает европейский механизм солидарности, вряд ли хватит на то, чтобы погасить пожар.

Маленькая пожарная машина

Ангела Меркель не без некоторых оснований отказывается вновь и вновь платить по счетам стран, которые неблагоразумно залезли в долги. Однако они оказались в плачевной ситуации в том числе оттого, что единая валюта (завышенный курс евро, последствия Договора о стабильности, координации и управлении) обрекла их на структурную безработицу. Европейский стабилизационный механизм располагает лишь ограниченными средствами. Немцы знают, что их страна обязалась выделить ему 190 миллиардов евро. Французы обычно не в курсе того, что Франция подписала гарантии на 142 миллиарда: пустяки! Если прибавить к ним займы, предоставленные Греции, и суммы, переведенные Европейскому фонду финансовой стабильности (ЕФФС), результат явно превысит 10 % от нашего долга. Величина потенциальных вливаний в ЕСМ со стороны Германии, Франции и Нидерландов, которые, скорее всего, при любом раскладе останутся платежеспособными, достигает 350 миллиардов евро. Однако государственный долг Испании (если сложить центральное правительство и «автономные области»: Каталонию, Страну Басков и др.) составляет минимум 700 миллиардов. К этому стоит добавить долг Италии (200 миллиардов), греческий долг (300 миллиардов)… и еще 300 миллиардов португальских и ирландских долгов. Размер государственных долгов, к которым еще, по-хорошему, стоит приплюсовать сомнительные активы в портфелях банков, говорит о том, что этот колоссальный лесной пожар придется тушить с помощью крошечной пожарной помпы Европейского стабилизационного механизма.

Все это немцы знают. Большинство из них поддерживают отказ А. Меркель от выпуска евробондов, которые бы соединили немецкий долг с долгами не столь финансово крепких стран, что создало бы «долговой коктейль» – одну из форм секьюритизации, к которой они уже прибегали и не испытывают особого доверия…

Философия Ханса-Вернера Зинна, призывающего вывести из еврозоны страны, которые больше всего погрязли в долгах, близка к проекту «ядра» еврозоны, выдвинутому в 1994 г. Шойбле и Ламмерсом (еврозона, ограниченная Германией и Бенилюксом, к которым из политических соображений добавили также Францию). Конечно, сегодня в это «ядро» смогли бы войти Нидерланды, Люксембург и, возможно, Эстония, Австрия и Финляндия. От Фландрии до Прибалтики и Центральной Европы просматриваются возможные контуры «жизнеспособной» еврозоны, выстроившейся вокруг Германии. Предложение Шойбле и Ламмерса также включить в нее Францию и тогда не отвечало никакой экономической логике. Сегодня оно звучит еще более иррационально. С начала 2000-х гг. конкурентоспособность нашей экономики драматически снизилась: в 2012 г. дефицит торгового баланса Франции приблизился к 70 миллиардам евро. Однако Франция все равно дала Германии необходимые «европейские гарантии». Без Франции «ядро» скорее напоминало бы не Европу, а большую Германию.

Немецкая Европа?

Ульрих Бек не без некоторой нотки провокации заявил: «Европа стала немецкой… На фоне грозящего крахом евро мощь немецкой экономики постепенно и в политическом плане стала важнейшей в Европе инстанцией принятия решений… Покорный ученик сделался наставником Европы»[171]. Это наблюдение не лишено оснований. Генри Киссинджер некогда иронически вопрошал: «А по какому номеру звонить в Европу?» Сегодня на его вопрос появился ответ: это телефон Ангелы Меркель. Именно так китайцы, русские и американцы смотрят на Европу: прежде всего через призму Германии.

Как через семьдесят лет после краха 1945 г. судьба Германии могла так радикально перемениться? Джон Адамс, второй президент США, когда-то писал: «Есть два пути, как покорить и поработить нацию. Первый – с помощью оружия, второй – с помощью долгов». Именно к этому парадоксальным образом привела единая валюта: она не только позволила немецкой промышленности окончательно захватить европейский рынок и создала Германии колоссальный торговый профицит по отношению ко всей еврозоне (за строго бухгалтерским исключением Нидерландов), но и способствовала тому, что из-за чрезвычайно низкой в начале процентной ставки, государства, фирмы и граждане по всей Европе оказались по уши в долгах.

Конечно, в словах Ульриха Бека есть доля преувеличения: Европа вовсе не стала немецкой. Разве она, как без обиняков заявил председатель фракции ХДС/ХСС в Бундестаге Фолькер Каудер, действительно «говорит по-немецки»? Европа волей-неволей подчиняется правилам бюджетной дисциплины и «культуре стабильности», которую госпожа канцлер навязала ей с помощью финансовых рынков. На фоне тех колоссальных (частных и государственных) долгов, в которые неосмотрительно залезли почти все ее европейские партнеры, Германии достаточно сохранить свою кредитоспособность, чтобы в глазах рынков стать ключевой силой в Европе (даже если она к этому не стремится). Германия оказывается главным гарантом единой валюты, проект которой она в 1989–1991 гг. согласилась принять, хотя никогда за него и не ратовала. Если бы это было в ее власти, дата введения евро была бы отложена на неопределенный срок. Конечно, именно Германия сформулировала правила, по которым работает единая валюта, но календарь ее запуска (1997 г., самое позднее – 1999 г.) был ценой, которую ей в 1990 г. пришлось заплатить за свое объединение. Французам вряд ли стоит ей это ставить в вину.

Германия не стремилась вновь вернуть себе доминирующее положение, но как только в 2009–2010 гг. финансовые рынки убедились в структурной уязвимости евро, сама экономическая стратегия заставила ФРГ взять на себя эту роль.

Ульрих Бек пишет о том, что «невозможность контролировать ход событий была изначально заложена в систему в политических целей»[172]. Таково было «пари Паскаля» о «постнациональной Европе», предложенное Франсуа Миттераном и принятое Гельмутом Колем[173]. Крах этой затеи был предсказуем. Ульрих Бек пытается нас убедить, будто структурные изъяны единой валюты можно было бы скорректировать, создав «институты, призванные вести мониторинг и эффективно координировать экономическую и финансовую политику европейских стран»[174], иначе говоря, если бы Европа превратилась в федерацию, т. е. единую нацию. Очевидно, что в 1991 г. Европа, несмотря на красивые речи, была к этому не готова. И тому есть несомненные доказательства: Маастрихтский договор запрещает ЕЦБ выделять какие-либо кредиты правительствам (пункт о «невозмещении») и не предусматривает никакой финансовой солидарности между государствами. Редактор текста договора Карл-Отто Пёль и Гельмут Коль проявили предусмотрительность: они стремились заранее обезопасить себя от того, что у некоторых государств может возникнуть искушение сыграть в «зайцев», т. е. набрать дешевых кредитов, а потом возложить тяготы по выплатам долга на самых состоятельных «подписантов», начиная с Германии.

Кризис 2008–2009 гг. привел во всех странах к обмелению налоговых поступлений и росту бюджетного дефицита. «Фанатичные европеисты»[175] не желают понять, что изначальный порок «единой валюты состоит не в рассогласованности бюджетной и даже экономической политики, а прежде всего в радикальной неоднородности экономик, которые, как порой говорят, “делят между собой евро”». Скорее, стоило бы сказать, что они «вместе несут бремя этого выбора», который как минимум был изначально рискован, поскольку основывался на магической вере в способность Европы однажды превратиться в единую нацию.

Вот к чему мы пришли: Германия, благодаря тому что ее финансовые ресурсы далеко опережают все остальные страны, сегодня принимает решения за других; однако она не готова согласиться на масштабные финансовые трансферты, которые бы потребовало превращение Европы в настоящую федерацию. А вот это Ульрих Бек, как и прочие «фанатичные федералисты», видеть отказывается.

«Европейский переворот» Ульриха Бека обречен на провал

Германия не пойдет на «бросок в федерализм», который ей предлагает Ульрих Бек, вооруженный своей «теорией катастроф». Он воспринимает угрозу краха еврозоны как спасительный риск, «воистину историческое испытание», которое позволит не считаться с ограничениями национальных демократий: «Как добрый гегемон, Германия будет вынуждена ответить на вызов, не считаясь с законодательными запретами»[176].

Само собой, подобное приложение теории Карла Шмитта о «чрезвычайной ситуации», или, если хотите, европейский переворот, за который ратует Ульрих Бек, призван служить самой возвышенной цели: переустроить Европу на основе нового «социального контракта» в духе Руссо и гарантировать «индивидам» (которые отчего-то пришли на смену гражданам) «больше свободы, больше социальных гарантий и больше безопасности». Мне кажется, что Ульрих Бек толком не читал трактата «Об общественном договоре» – абстрактную теорию республики, которая, если попытаться ее применить вплоть до мельчайших деталей, привела бы к чудовищным результатам. К счастью, этот новый «бросок в пропасть» сегодня попросту невозможен! Колоссальные финансовые трансферты, которых потребовал бы такой проект, обрушили бы конкурентоспособность немецкой экономики, а это в глазах простых немцев несопоставимо более грозный вызов, чем тот, которому призывает противостоять Бек. Да и на какую социальную базу Бек и автор предисловия к его книге могли бы опереться? На «индивидов», о которых они ведут речь? Но они не являются самостоятельной социальной силой! Может, на студентов программы «Эразмус»? Но они составляют ничтожную часть населения, «европейский» учебный профиль не защищает их от финансовых неурядиц, да и нельзя же всю жизнь быть студентом!

Бек не замечает, что «категорический императив», который он провозгласил, дабы «спасти евро», исходит из вошедшего уже в привычку отождествления между европейской идеей и единой валютой. Однако евро – это вовсе не кольцо Нибелунгов, как это ему мерещится, а простой инструмент, который требуется откалибровать.

Я не верю, что «европейский переворот», задуманный Ульрихом Беком, действительно соблазнит Ангелу Меркель. «Сумерки богов», по-моему, не в ее стиле, и она вовсе не жаждет, подобно Брунгильде, сгинуть в пламени Вальгаллы.

Дилемма Ангелы Меркель

Решение, которое Германия Ангелы Меркель пока что теоретически предлагает как ответ на стоящую перед ней дилемму (Европа или широкие просторы), – это создание Соединенных Штатов Европы на немецких условиях, которые вдобавок варьируются от одного ее заявления к следующему. В январе 2012 г. в интервью Süddeutsche Zeitung канцлер заявила: «Нам нужна двухпалатная система, при которой Европейский парламент смог бы контролировать Комиссию, ставшую настоящим европейским правительством. Нам требуется представительство государств-членов через Европейский совет, превратившийся в своего рода Бундесрат Европы. Наконец, нужен независимый Европейский суд». Однако, как замечает Генрих Август Винклер, «тут как раз и начинаются проблемы»[177].

Предполагая возможные трудности, немецкий канцлер выдвинула альтернативное предложение: избрание на всеобщем голосовании европейского президента. Однако в отсутствие «европейского народа» его легитимность будет сомнительна и едва ли признана всеми. Какова окажется его роль, кроме как служить демократической завесой для навязанных Договором о стабильности, координации и управлении мер бюджетной дисциплины, а следовательно, для политики жесткой экономии? Избрание президента Европы не выведет ее из стагнации и в нынешних обстоятельствах, скорее, рискует пробудить национальные трения.

30 мая 2013 г. Ангела Меркель и Франсуа Олланд предложили Европейскому совету ввести специальную должность председателя Еврогруппы, объединяющей министров финансов, и проводить периодические встречи министров труда, исследований и промышленности – все это, заметим, уже не ново. Канцлер и президент также заговорили о фонде, который способствовал бы росту конкурентоспособности еврозоны, и о создании специальных структур в Европарламенте. Но в чем состоит суть политики, которую они призывают воплотить в жизнь? Как гласит опубликованный документ, требуется «прежде всего координация в сфере рынка труда, социальной интеграции, пенсионной политики, доступа на рынки, эффективности государственных служб и, наконец, в инновациях и системе образования». Это «самая суть проблемы» – заявляет советник президента Республики. Меркель подводит итоги: «В мире нужно равняться на лучших. Для этого государства порой должны брать на себя жесткие обязательства». Договорившись о принципах, следует перейти к практическим упражнениям: Франсуа Олланд указывает, что «соглашения о конкурентоспособности и экономическом росте не должны быть императивны – Франция к такому рывку еще не готова»[178]. Лучше не скажешь.

Французские и немецкие лидеры не хотят знать о том, что растущий экономический дисбаланс между их странами коренится в изначальном пороке единой валюты: сама ее природа ведет к усилению сильных и ослаблению слабых. В отсутствие политического союза, который сегодня недостижим, они хотят решить проблему с помощью простого усиления «экономической координации» внутри еврозоны и «структурных реформ» – на нынешнем кодовом языке это выражение означает прямо противоположное тому, что оно значило тридцать лет назад: например, как, якобы стимулируя наем новых сотрудников, на деле упростить увольнения…

Дисциплинарная Европа

Ангела Меркель экспортировала в остальную Европу нормы, связанные с присущей Германии «культурой стабильности». Однако добрый гегемон не обратил внимания на то, что в Европе живут не только немцы: вот почему столь непохожие друг на друга люди, как Оскар Лафонтен[179], председатель партии левых (die Linke), и Ханс-Олаф Хенкель[180], бывший глава союза немецких промышленников, ратуют за отказ от единой валюты. Первый – чтобы вернуться к одной из форм европейской валютной системы; второй – дабы позволить Франции и Германии вести политику, соответствующую их собственным интересам.

Столь опытный политик, как Гельмут Шмидт, прекрасно понимает, что еще далек день, когда Европа генетически преобразится настолько, что, превратившись из кокона в бабочку, сделает «решительный шаг навстречу федерализму»: «Очевидно, что и в XXI в. Европа останется совокупностью национальных государств с собственным языком и историей. Вот почему она точно не станет федерацией»[181].

В той же речи Гельмут Шмидт остановился на том, что он называет «колоссальной иллюзией развития: огромный профицит торгового баланса – 5 % от ВНП Германии. Такой же, как у Китая… Наши лидеры должны осознать этот факт. Что для нас профицит, для других – дефицит. Наши кредиты – это их долги. Подобная ситуация едва ли совместима с идеалом равновесия, который мы некогда проповедовали… Если мы, немцы, позволим себе претендовать на роль европейского лидера […], Германия окажется в изоляции»… Те же слова мы сегодня слышим из уст Оскара Лафонтена: «Немцы еще не поняли, что страны Южной Европы, в том числе Франция, погружаясь в болото пауперизации, раньше или позже дадут отпор германской гегемонии»[182]. Гельмут Шмидт вписал это объективное противоречие в широкий исторический контекст: «Эти шестьдесят лет, когда мы, немцы, ценой таких усилий возродили страну, мы никогда не были одиноки. Ее возрождение было бы невозможно без помощи западных победителей, без поддержки со стороны Евросоюза и НАТО, без содействия наших соседей, без падения Восточного блока и краха коммунистической диктатуры. Нам, немцам, есть за что быть благодарными, отвечая солидарностью на солидарность, проявленную по отношению к нам… В поисках рецептов преодоления [нынешнего кризиса] мы не должны выставлять свой экономический и социальный уклад, нашу федеративную систему, нашу концепцию бюджета и ведения финансов как модель или пример для подражания, а лишь как один из возможных путей».

Стремясь навязать всей Европе немецкий ордолиберализм и переоцененную валюту, госпожа канцлер этим советом пренебрегла, однако, надо признать, не нарушила ни одного из договоров. «Железная канцлерин», как ее называет Ульрих Бек, – без сомнения, женщина выдающаяся. Физик по образованию, выросшая в ГДР, в той части Германии, которую некогда звали Пруссией, Ангела Меркель, по мнению всех, кто с ней общался, из тех политических лидеров, кто тщательно вникает во все досье и с кем возможен аргументированный спор. Это не мешает ей под покровом педантичного юридизма блестяще играть на меняющемся балансе сил: чтобы провести свою линию и при этом создать впечатление, что она готова на компромиссы, Меркель умеет в одних случаях опереться на текст закона, в других – на Бундестаг, чувствительный к колебаниям общественного мнения, либо на непреклонный Конституционный суд в Карлсруэ. Беспокоясь о том, как сберечь накопления немцев, она пользуется в стране искренней популярностью. Не меньше заботясь о собственном переизбрании, она почти себе его обеспечила, взяв на вооружение большую часть программы СДПГ. Соглашаясь время от времени допустить небольшие отклонения от буквы договоров, чтобы профинансировать какой-то фонд помощи или закрыть глаза на косвенную поддержку, которую ЕЦБ оказывает оказавшимся в затруднительном положении государствам, она может поставить себе в заслугу, что твердо ведет Европу по жесткому, но эффективному курсу, который привел страны-должники к покаянию. Столкнувшись со спекуляциями, их лидеры согласились на планы по сокращению бюджетных расходов, которые обрекли их экономики на рецессию или как минимум на долговременную стагнацию. Чтобы разжать тиски процентной ставки, самые уязвимые приняли программы бюджетной помощи: без гарантий со стороны Германии они были бы отданы на растерзание финансовым рынкам, как некогда христиане – хищникам, или, что еще хуже, изгнаны из мнимого рая единой валюты. На их взгляд, евро по немецким правилам (т. е. с дефляционными мерами) лучше, чем никакого евро, т. е. возвращение к национальной валюте, поскольку оно сопровождалось бы девальвацией, которую они считают неприемлемой для населения, а на деле, возможно, для банков. Поскольку им до сих пор не предложили ни одного реалистического решения и ни один альтернативный сценарий попросту серьезно не изучался, европейским лидерам остается лишь выбирать лучший вариант из худших. Так шаг за шагом была выстроена «Священная Римская империя» единой валюты.

Меркель поступает по-меркелевски

К чему стремится Германия: к продолжению «европейской интеграции» (конечно, на своих условиях) или, как предполагает один проницательный наблюдатель и как агитирует недавно созданная партия AfD (Альтернатива для Германии), к выходу из зоны евро, ответственность за который в случае необходимости можно переложить на других?

На сегодняшний день Ангела Меркель готовится к переизбранию. Даже если ей придется обойтись без либералов из Свободной демократической партии (FDP) и она решит заключить альянс с СДПГ или даже с «зелеными», это вряд ли на йоту изменит цели, которые она перед собой поставила. Предложения кандидата социал-демократов Пеера Штайнбрюка были очень умеренны, даже умереннее, чем у председателя СДПГ Зигмара Габриэля: он высказался не за мутуализацию государственных долгов, а за выпуск «проектных бондов» (project bonds), предназначенных для финансирования частных инициатив (эта идея и без того была одобрена на европейском саммите 29 июня 2012 г.). Так что этот скромный рубеж Ангела Меркель уже преодолела. Конечно, она время от времени дает понять, что однажды «бюджетный федерализм» мог бы привести к мутуализации части государственных долгов. Однако Карл Ламмерс, один из исторических лидеров ХДС и специалист по «европейским делам», призывает нас к сдержанности: «Мутуализация долгов – это вопрос времени, поскольку она завязана на общую бюджетную политику. Сегодня провести ее невозможно… Французы должны понять, что продуктивность их экономики вырастет, когда они проведут структурные реформы на рынке труда»[183].

Меркель может согласиться на возобновление роста зарплат в Германии. Она предлагает зафиксировать минимальный размер оплаты труда по регионам и по отраслям экономики. Канцлер говорит, что готова дать зеленый свет для принятия европейского инвестиционного плана, чьи базовые принципы были зафиксированы по просьбе Франсуа Олланда в июне 2012 г., однако Европейская комиссия до сих пор не спешит ввести его в действие. Я пишу эти строки летом 2013 г. и лишь для памяти хочу упомянуть о возможном макиавеллиевском плане союза с «зелеными», который оставит СДПГ и die Linke один на один друг с другом. Как известно, взаимные счеты среди левых во Франции – просто цветочки по сравнению с тем, что творится в Германии… Однако Меркель не допустит такой ошибки. Она предпочтет «большую коалицию» с СДПГ.

Сейчас, когда до выборов остался месяц, я рискну сделать следующий прогноз: Ангела Меркель поступит по-меркелевски, т. е. сделает ставку на ту Европу, которую готов принять ее электорат.

Верная этим принципам, она тем не менее не сможет закрыть глаза на тот факт, что жертвы, которые требуют от стран Юга в обмен на оказанную или обещанную помощь, не только пока не принесли никаких плодов, но обрекли всю Европу на долговременную стагнацию. Ангела Меркель, я убежден, – настоящий государственный деятель. Ей придется решить эту квадратуру круга: как одновременно сохранить конкурентоспособность Германии на внешних рынках и ее европейскую миссию?

Едва ли можно поверить в то, что немецкие лидеры до сих пор не разобрались, в каких экономических и финансовых противоречиях увязла единая валюта. Они, конечно, не собираются жертвовать конкурентоспособностью своей экономики на мировых рынках, взяв на содержание погрязших в долгах соседей. Как отметил Жан-Люк Грео, у немецкого великана не такие широкие плечи, чтобы снести всех «карликов европейской экономики», которые хотели бы за него уцепиться. Лидеры Германии, конечно, понимают, каким политическим тупиком обернулась единая валюта, и, вероятно, попробуют сбросить на других ответственность за ее крах. Они не могут не услышать предостережений, публично сделанных Йошкой Фишером: «Ангела Меркель не должна оказаться в роли третьего за этот век немца, который, подобно Вильгельму II и Гитлеру, разрушил Европу». Жан-Люк Грео продолжает свои прогнозы: «Решив, что, пройдя чистилище послевоенных лет, она восстановила свое историческое достоинство, Германия стремится занять достойное ее место в новом мире XXI в. Вместе с Европой или без нее».

Я хочу уточнить его гипотезу, вновь подчеркнув, что европейская идея и выбор единой валюты – это не просто разные, но, на мой взгляд, противоположные друг другу вещи. Германия, вероятно, захочет выпутаться из клубка проблем, в который завел евро, с минимальными потерями, например, играя на европеистских лозунгах, чтобы не поставить под угрозу ни свою экономическую мощь, ни свою демократию, на страже которой стоит Конституционный суд в Карлсруэ. Французским лидерам стоило бы учесть такую возможность как минимум для того, чтобы сохранить будущее европейской идеи в той форме, в какой она приемлема для Германии и, конечно, для самой Франции.

Глава X

Как заново выстроить франко-германские отношения

Всякий, кто задумывался о будущем Европы, поймет, что ничего не получится сделать без глубокого взаимопонимания между Францией и Германией. Однако, как своевременно напомнила посол Германии во Франции С. Вазум-Райнер, дружба – не дар небес: «Ее требуется из поколения в поколение укреплять и поддерживать […] Елисейский договор всегда имел общеевропейское значение. Сегодня европейский проект столкнулся с судьбоносными вызовами. Многие кризисы еще далеко не преодолены».

Требуется сразу признать, что ни проект генерала де Голля, ни проект Жана Монне, поддержанный Франсуа Миттераном, так на сегодняшний день и не стали реальностью.

Франция: новое отставание

Французы долго смотрели на Европу как на проект «большой» Франции. Однако, как показали геополитические потрясения 1989–1991 гг., это была ошибка: объединение Германии и расширение Европы сдвинули ее центр тяжести к Востоку. Сегодня Европа совсем не похожа на ту, которая была задумана шестьдесят лет назад в принципиально ином контексте послевоенного восстановления и холодной войны. Центром и крупнейшей экономической силой Европы стала Германия. Давно пора осознать этот факт. В 1980-х гг. Мишель Альбер и «вторые левые» расхваливали французам достоинства «рейнской модели», чтобы убедить их отказаться от французской модели, которую они называли «кольберовской». Однако, по выражению Филиппа Коэна, «наша модель сама сменила модель»: Германия стала адептом англосаксонских финансовых принципов. Банки избавились от региональных предприятий. Социальная защита была частично демонтирована, был дан зеленый свет мелким подработкам, а пенсионный возраст повышен до шестидесяти семи. Хотя средний немец и немного богаче француза, в стране появились социально-неблагополучные зоны. Сейчас в Германии около пяти миллионов «работников-бедняков».

Само собой, есть множество сфер, где мы могли бы поучиться у Германии: скажем, у них с 15 лет обучение в профессиональной школе чередуется с обучением на предприятии. Однако разве мы не знаем, что выбор между Realschulen и Gesamtschulen, «практическими» и «общими» школами, который открывает путь к подобному чередованию, нужно сделать уже в 11 лет? Конечно, Германия перебросила новые мосты между профессиональным и классическим образованием: гимназиями (Gymnasien) и университетами. Но кто во Франции согласится на то, чтобы столь важный выбор, предопределяющий профессиональную специализацию ученика, делался так рано? На моих глазах во Франции возраст, когда поступают учиться какому-то ремеслу, недавно сдвинулся к 15 годам.

Точно так же мы не смогли заимствовать у Германии модель центров промышленных исследований, «Обществ Фраунгофера». У нас, конечно, создали «Институты Карно», но они не изменили ни нравы французских предприятий, не желающих заниматься разработками, несмотря на налоговый исследовательский кредит, программу которого я разработал в 1983 г. (с тех пор возможность его получить была предоставлена и крупным фирмам), ни «фундаменталистский» настрой многих наших исследователей, которые не горят желанием заниматься прикладной наукой. Да и сами французские предприятия тоже есть в чем упрекнуть: поскольку в их отчетности все большую роль играют финансовые показатели, они часто ограничивают свой горизонт планирования краткосрочной перспективой и потому отказываются от исследований.

Нам, конечно, есть чему поучиться у Германии в том, как она использует частичную занятость и профессиональное обучение, чтобы сократить число увольнений. Впрочем, Германия тут просто не оставляет нам выбора. Восстановление конкурентоспособности французской экономики стало насущно необходимым не только из-за подъема развивающихся стран; гораздо важнее тут давление конкуренции внутри самой еврозоны.

Германия – наш крупнейший клиент и наш крупнейший поставщик. Для Германии мы – крупнейший клиент, а с недавних пор – второй по объему поставщик после Китая. В течение года (март 2012-го – февраль 2013-го) Франция импортировала из Германии товаров на 89,2 миллиарда евро (что составляет 17,3 % всего ее импорта) и экспортировала на 72 миллиарда (16,6 % общего объема экспорта). Столь значительный дефицит (17 миллиардов в 2012 г.) в торговле с Германией образовался уже давно. Он свидетельствует не только о меньшей конкурентоспособности французской промышленности, но и о проблемах с ее специализацией. Немцы не несут ответственности за дефицит всей нашей внешней торговли в сфере информатики (–7,4 миллиарда), телефонии (–4,3 миллиарда), бытовой электроники (–3,6 миллиарда) и даже в автомобильной промышленности (–6,8 миллиарда в 2012 г. против +10 миллиардов в 2006 г.). Эти цифры – плод нашей собственной индустриальной политики или, скорее, ее отсутствия (выбор в пользу «твердой валюты» в 1983 г. или идея «фирм без заводов», с которой в 1990-е гг. носился С. Чурук). Однако как при таком структурном и все увеличивающемся торговом дефиците отношения Франции и Германии могут строиться на основе «дружбы и равенства» (если воспользоваться выражением Франсуа Олланда)?

Жизненный интерес Франции

Франция все еще претендует на равенство с Германией, однако, по сути, давно оттеснена во второй ряд европейских держав. По доле обрабатывающей промышленности в ее валовой добавленной стоимости (10,1 %) она далеко отстает не только от Германии (22,6 %), но и от Италии (16 %), Испании (13,5 %) и даже от Великобритании (10,8 %)[184]. Немецкая промышленность в 2,5 раза весомей нашей. Тот же разрыв в абсолютных показателях экспорта наших стран. В условиях, когда может разразиться новый кризис евро, жизненно важно, чтобы Франция не отделяла свою судьбу от судеб Италии и Испании. Конкурентная девальвация в этих странах, за которой мы по самонадеянности не последовали бы, обрушила бы то, что осталось от французской промышленности, которая бы и так получила удар из-за предсказуемого взлета евро-марки (я так называю валюту еврозоны, сократившейся до своего «ядра», включающего и Францию). Да и во что бы превратилась Европа, если бы Франция согласилась расстаться со своими великими романскими сестрами? Нам нужно наверстать пятнадцать пунктов в рейтинге конкурентоспособности. Причины этого можно перечислять бесконечно: у Франции нет будущего, если она не восстановит свою производственную базу. Решение вернуться к реалистичному валютному курсу будет иметь смысл только при условии, если мы ясно поймем: для того чтобы справиться с вызовом, который бросают наши более методичные и конкурентоспособные соседи, а также развивающиеся страны, владеющие современными технологиями ничуть не хуже, чем мы, предстоит усердный и долгий труд. Ничего не получится без концентрации усилий, но и она окажется бесполезна, если мы не сбросим с себя валютные оковы, которые душат нашу экономику. Это решение становится неизбежным не только под давлением глобализации, но и в свете тех приоритетов, которые Германия поставила перед собой с начала 2000-х гг., а по сути – с тех пор, как она в начале XX в. стала великой торговой нацией.

Новый комиссар по вопросам планирования Ж. Пизани-Ферри предлагает, дабы справиться с кризисом единой валюты, выпустить евробонды, которые были бы гарантированы Германией, и завершает свою недавно вышедшую книгу[185] следующим выводом: «Германия сможет разделить с соседями выгоды, которые приносит ей ее репутация, и вновь обменять свою роль гегемона, которую на нее возложил сам ход вещей, на их обещание следовать определенной политике, только если будет уверена в том, что ее партнерство с Францией выдержит любые испытания. Выбор, который стоит перед Францией, прост: желает ли она стать таким партнером, или сомнения в своих силах побуждают ее уклониться от этой роли».

Однако, в чем, помимо выпуска евробондов (на который Ангела Меркель не дала добро), призванных спасти единую валюту, могло бы состоять такое «партнерство»? Что за проект, который бы действительно мобилизовал силы ее народа, Франция могла бы поддержать? Как ей не превратиться в курорт для уставших экономических вояк? Как я писал в ноябре 2011 г., когда, стремясь обновить политическую повестку дня, выставил свою кандидатуру на президентские выборы 2012 г.: «Потеряв свою производственную базу [из-за переоценки евро], Франция рискует превратиться в парк аттракционов, расположенный на окраине Евразии»[186].

Спешка с выпуском евробондов – просто новая версия старого слогана: «За все заплатит Германия». Это решение не позволит справиться с размыванием нашей производственной базы и не соответствует тяжести вызовов, которые история бросает Франции.

50 лет Елисейскому договору

22 января 2013 г. я вместе с несколькими сенаторами был в Берлине на совместном заседании немецкого Бундестага и французской Национальной ассамблеи в честь 50-летней годовщины подписания Елисейского договора. Атмосфера на этой встрече царила самая теплая. Мне тогда подумалось: по сути, Германия и Франция никогда не были, как их называли раньше, «наследственными врагами». С 843 г., когда был заключен Верденский договор, разделивший империю Карла Великого, и вплоть до Французской революции, наши народы жили бок о бок, скорее, мирно. Оттон Великий в 962 г. возложил на себя корону императора Священной Римской империи германской нации, однако эта держава была слишком обширна и на девять веков лишила германский народ единства. Франция же территориально сплотилась вокруг королевской власти. С самого начала французский монарх претендовал на то, чтобы быть «императором в своем королевстве». Само собой, между королями Франции и императорами случались военные столкновения: при Бувине и особенно при Мариньяно и при Павии во время соперничества Карла V и Франциска I. Но зачем вдруг король Франции решил выставить свою кандидатуру на престол Священной Римской империи германской нации? Немцы не хотели видеть своим повелителем этого чужеземца и предпочли ему «бургундца». Династическое соперничество в отличие от национального почти не пробуждало народные страсти. Хотя в 1525 г., получив известие о победе при Павии, в Бельфоре устроили праздничный салют (Бельфор тогда был частью Эльзаса, т. е. находился на территории империи), это было сделано, лишь чтобы порадовать наших князей и заставить их позабыть о «крестьянской войне»… Позже, догадываюсь, разорение Пфальца Людовиком XIV не слишком способствовало любви немцев XVII в. к Франции.

Тем не менее немцы долго питали к ней теплые чувства. Гёте, великий Гёте, был настолько свободен от национализма, что, услышав от Наполеона, как тот в бытность молодым генералом носил в своем мешке томик «Страданий юного Вертера», был буквально очарован французским императором. Что уж говорить о Гегеле, который, увидев из окна Наполеона, провозгласил его «мировым духом верхом на коне»? Лишь позже отношения пошли по нисходящей. 1813–1945 гг.: сто тридцать два года (ровно столько, сколько продлилась оккупация Алжира Францией) между «освободительной войной» против наполеоновской империи и разгромом нацистской Германии. За этот короткий период разразилось четыре франко-прусских или франко-германских войны. Но что в масштабе истории значат эти сто тридцать два года?

Здравое отношение к франко-германскому прошлому

Я мечтал о том, как могло бы выглядеть здравое отношение к франко-германскому прошлому, если бы у нас хватило смелости честно его обсудить. История как череда претензий, которые Франция и Германия бесконечно предъявляют друг другу (1813–1945), сегодня уже не актуальна. Потомки Хлодвига (Clovis – для французов, Chlodwig — для немцев) и Карла Великого (Charlemagne или Karl der Große), народы Франции и Германии, появившиеся на свет благодаря одному и тому же синтезу франкской аристократии и сохраненного церковью римского наследия, могут считать себя близкими родственниками, а то и попросту братьями. Для немцев история германских королевств, образовавшихся на развалинах Римской империи, – это часть их собственного прошлого. Средневековая Священная Римская империя мечтала возродить наследие Древнего Рима. Для французов, однако, крещение Хлодвига в Реймсе епископом Ремигием означает нечто большее, чем просто слияние двух начал, – само рождение Франции. Карл Великий перенес свою столицу из Лана в Аахен, однако в школах, которые учредил его сановник Алкуин, преподавали латынь. Да и чем была та «милая Франция», о которой перед гибелью в Ронсевальском ущелье помышлял франко-германский герой Роланд? В действительности разделение двух народов произошло по Верденскому договору (843 г.), заключенному через полтора года после того, как Карл Лысый и Людовик Немецкий обменялись Страсбургскими клятвами: первый на романском языке, а второй – на германском. Всякий знает, что братья могут быть совсем не похожи друг на друга (не забудем еще о том, что французы с востока страны по своей психологии и характеру вовсе не так далеки от своих германских соседей)[187].

Вот почему я считаю, что французам и немцам так важно вновь научиться вместе обсуждать свое общее прошлое, причем не только историю XX в., а события как минимум со времен Вестфальских договоров, завершивших Тридцатилетнюю войну.

Как утверждают немецкие историки, эти договоры позволили Франции разделить Германию и установить свое господство в Европе. Эммануэль Ле Руа Ладюри поведал мне об одном своем дружеском диалоге с Гюнтером Грассом: «Какая досада для франко-германских отношений, – сказал ностальгирующий французский историк, – что Бисмарк пожелал аннексировать Эльзас и Лотарингию!» На что немецкий писатель ему возразил: «Какая досада, что Людовик XIV пожелал аннексировать Страсбург!»

Могли ли до 1789 г. династические конфликты трактоваться как конфликты между народами? Не думаю: эльзасцы сохранили свои свободы, а их провинция внутри Французского королевства продолжала считаться «иноземной». Были ли они где-то, кроме Страсбурга, вообще привязаны к Священной Римской империи? Эльзасцы всего лишь поменяли сюзерена, и Париж был от них не дальше, чем Вена. Тем не менее после Вестфальских договоров французские армии впервые вступили на германскую территорию. Величественные руины Гейдельбергского замка напоминают о ранах, которые задолго до революции французы нанесли «Германиям».

Тем не менее Гюнтер Грасс, на мой взгляд, упускает один важный факт: Вестфальские договоры лишь положили конец религиозным войнам между протестантскими князьями и германским императором, который остался католиком. Пусть даже Мазарини в 1643 г. отправил Тюренна поддержать шведов, чтобы укрепить позиции протестантских князей, подобно тому, как в XVI в. Генрих II сблизился с протестантскими князьями, входившими в так называемую Шмалькальденскую лигу, французы не были зачинщиками Тридцатилетней войны, начавшейся на Белой горе в 1618 г. Франция стремилась разжать тиски, в которые ее заключил Карл V, правивший и в Испании, и в Священной Римской империи. Религиозные войны в Германии были ей лишь с руки, подобно тому, как великий курфюрст Бранденбурга, будущий король Пруссии, воспользовался отменой Нантского эдикта в 1685 г., чтобы привлечь в Берлин цвет французских гугенотов. Обсуждать историю наших стран было бы намного проще, если бы мы сосредоточились на том, в чем они были схожи. Истории отдельных наций нельзя отделить от судеб всей Европы, точно так же как невозможно рассуждать о Европе, игнорируя роль образующих ее наций.

Немецкое национальное чувство будет пробуждено Французской революцией и Наполеоном. Конечно, уже в 1784 г. мы читаем у Гердера рассуждения о том, что французская культура склонна к интеллектуализму, суха и манерна и даже, что французский язык искусствен, – этот тезис в 1807–1808 гг. будет подхвачен Фихте в его знаменитой «Речи к немецкой нации».

Однако немецкое национальное чувство действительно пробудится в 1806 г. после битвы при Йене и разгрома прусской армии, созданной великим Фридрихом. В том же году Наполеон после победы при Аустерлице распустил Священную Римскую империю германской нации. «Освободительные войны» 1813 г. помогут немецкому национальному чувству выкристаллизоваться вокруг Пруссии, возрожденной ее великими реформаторами: Штейном, Гарденбергом и Гнейзенау. Два года спустя Блюхер и его прусаки нанесут армии Наполеона смертельный удар при Ватерлоо. Когда перечитываешь Фихте, ясно видишь, что он конструирует немецкую нацию как зеркальное отражение Франции. Он противопоставляет изначальный, «первичный» язык германцев (die Ursprache) и французский – деградировавшую позднюю латынь. Отсюда недалеко до идеи Volk – для Фихте, хотя он и остается человеком Просвещения, немецкий язык оказывается самым надежным путем к постижению универсального (этот тезис в свое время развивал и Лейбниц).

Несмотря на то, что немецкое национальное движение возникло как реакция на Наполеоновскую экспансию, оно изначально было демократическим. В первой половине XIX в. Франция под влиянием мадам де Сталь продолжала видеть в Германии прежде всего нацию, не знающую равных в философии, искусствах и науках. Образ, созданный писательницей, отсылал к уже ушедшей эпохе – обществу германских князей и их придворных времен Наполеона. Гёте, умерший в 1832 г. в Веймаре, был последним, кто воплощал дух и стиль мысли, не затронутые политическими борениями того времени. Немцы дали ему прозвище «великий язычник». В своих «Беседах с Эккерманом» он замечал, что французы, конечно, народ с острым умом, но… «им недостает благочестия». Наблюдение тем более точное, что прозвучало издалека: у французов действительно нет чувства трансцендентного. Из всех народов они наименее религиозны, так, словно бы их национальный характер был сформирован картезианством и философией XVIII в. И это свойство не может не затруднять общения со столь религиозным или по крайней мере сосредоточенным на рефлексии народом, как немцы.

Рождение национального чувства, первые шаги романтизма, суть немецкой философии природы (Шеллинг) и истории (Гегель) полностью ускользнули от мадам де Сталь и французов в целом. Книга «О Германии» Генриха Гейне, опубликованная через двадцать пять лет после одноименного труда Жермены де Сталь, гораздо точнее описывает и тоньше улавливает дух романтической литературы и господствовавшее тогда в Германии настроение: «Вы, французы, в течение последних пятидесяти лет постоянно были на ногах и потому устали; мы, немцы, сидели до сих пор у письменного стола и комментировали старых классиков и хотели бы слегка поразмяться»[188]. Он продолжает: «Немецкая философия есть важное дело, касающееся всего рода человеческого»[189]. И далее в письме к издателю: «Немцы никогда не отказываются ни от одной идеи. […] В этой методичной стране все должно быть доведено до конца, сколько бы времени это ни требовало». И в заключение главы под названием «От Канта к Гегелю»: «Немецкий гром… грянет […]. В Германии будет разыграна пьеса, по сравнению с которой Французская революция покажется лишь безобидной идиллией»[190].

Французы, к которым обращался Гейне, почти что его услышали, оставшись верны картине, нарисованной мадам де Сталь. Стоило Тьеру в 1840 г. начать разглагольствовать о «возвращении» Франции к ее «естественным рубежам» на левом берегу Рейна, как в Германии появились две патриотические песни: «Die Wacht am Rhein» («Стража на Рейне») Макса фон Шнекенбургера и «Deutschland über alles» («Германия превыше всего») Гофмана фон Фаллерслебена. Франция ответила двумя поэмами: задиристым стихотворением Альфреда де Мюссе «Nous l’avons eu, votre Rhin allemand…» («Он был нашим, ваш немецкий Рейн…») и пацифистским творением Альфонса де Ламартина «La Marseillaise de la paix» («Марсельеза мира»). Тьер был отправлен в отставку и заменен на Гизо, и эта краткая песенно-поэтическая перестрелка быстро была позабыта.

Германские симпатии французской элиты и интеллигенции (Бальзак, Нерваль, Гюго, Ренан и др.) сохранялись вплоть до войны 1870–1871 гг.

Я уже говорил, цитируя Клода Дижона, о том, как потрясло Францию поражение и сколь мощный комплекс неполноценности оно породило. Именно в этот период правые и крайне правые взяли на вооружение идею нации, которая до того ассоциировалась исключительно с наследием Французской революции, только революционное прочтение истории они заменили на реакционное: землей и мертвыми у Барреса; католической и римской идентичностью, направленной против разлагающих национальный дух меньшинств (евреев, протестантов, масонов), у Шарля Морраса. Для Морраса отрицание универсалистских ценностей будет важнее, чем антигерманизм, что ярко проявится в 1940 г., когда он поддержал Петена. Парадоксальна судьба организации «Аксьон франсез», которую израильский историк Зеев Штернхал считает прародительницей фашизма. На мой взгляд, фашизм большим обязан Жоржу Сорелю, чем Шарлю Моррасу. В 1940 г. французский национализм, во второй раз столкнувшийся с поражением и, что важнее, со своими внутренними противоречиями, рухнет на взлете. Автор книги «Киль и Танжер» ясно покажет, что его ненависть к Республике была сильнее, чем обожествление Франции и германофобия.

Поражение 1940 г. стало для многих французов, которые через него прошли, таким несмываемым унижением, что простить Германию было для них почти что немыслимо. Этот крах, который нельзя понять, не учитывая тот накал социальной и идеологической борьбы, которая раздирала довоенную Францию, вызвал у переживших его поколений мощнейший приступ антигерманизма. Его истоки как в самом поражении, так и в оккупации с ее тяготами. Чувство унижения – это сила, которая многое в истории объясняет. Однако и на этом берегу Рейна временная дистанция меняет восприятие прошлого и позволяет взглянуть на крушение Франции в 1940 г. как на эпизод «европейской гражданской войны» – этот концепт гораздо лучше подходит ко Второй мировой войне, чем к Первой. Война 1914–1918 гг. была воспринята как «европейская гражданская война» лишь узким кругом интеллигенции (Стефаном Цвейгом, Роменом Ролланом). В отличие от нее Вторая мировая действительно была не только конфликтом наций, но и столкновением идеологий, опиравшихся на различные политические и социальные силы. Эта гражданская война затронула также и Францию. Как писал, сравнивая поражения 1870 и 1940 гг., американский историк Майкл Говард[191], «генералы XIX в., так же, как их преемники 1940 г., стремились во что бы то ни стало избежать социальной революции, пусть даже ценой национальной капитуляции». Францию не случайно называют «страной Революции»: как показал Анри Гильмен, ее буржуазия все так же продолжала страшиться народа, на который ей с 1792 по 1794 г. пришлось опереться, чтобы завоевать власть. Вспомним о том, как один из идеологов национал-социализма в 1940 г. заявил, что поражение Франции стало также (а возможно, и в первую очередь) поражением идей 1789 г. Для тех французов, кто сделал выбор в пользу сотрудничества с немцами, это решение было мотивировано, скорее, не классовыми, а идеологическими соображениями, пусть даже Пьер Лаваль в 1941 г. дал ему национальное обоснование: «Европа будет немецкой. Если мы хотим, чтобы Франция нашла свое место в завтрашней Европе, ей следует быть на одной стороне с Германией».

Через семьдесят лет после окончания Второй мировой войны страсти поулеглись. На обоих берегах Рейна историческая дистанция позволяет не позабыть пережитое, а вместе взглянуть на то прошлое, «которое не желает уходить в прошлое». Как и в Германии в 1933 г., во Франции Гитлер воспользовался сообщничеством консервативных классов. Он использовал Петена, как до того использовал Гинденбурга. А режим Виши, точно так же, как и нацистский, стремился стереть все следы существования Республики. У каждого народа, конечно, своя история. Однако общие рамки интерпретации позволяют отказаться от черно-белых оценок и клише.

Национальные истории Франции и Германии так давно и так тесно переплелись, что мы должны вместе понять, через что прошли в свете тех вызовов, которые, хотим мы этого или нет, вот уже целый век стоят перед миром. Ни один народ не может двигаться дальше, если не обретет разумное самоуважение. Это касается как немцев, так и французов, которые друг друга гораздо лучше поймут, если взглянут на прошлое в длительной исторической перспективе, а это требует сменить сам масштаб рассмотрения.

Асинхрония национальных историй и история Европы

Хронологическое несовпадение наших национальных историй: Германия стала нацией лишь после роспуска Священной Римской империи, в стороне от которой сформировалась Франция, не отменяет общности средневековых корней и наследия, а также параллелизма интеллектуального и художественного развития (Возрождение, кальвинистская или лютеранская Реформация, дух Просвещения [Aufklärung], индустриальная революция, либерализм и социализм). Две мировых войны – но, повторюсь, в очень разной степени – были одновременно войнами национальными и всплесками европейской гражданской войны, в которой столкнулись различные социальные системы и антагонистические течения мысли (либерализм, коммунизм, фашизм). Это напряженное идеологическое противостояние охватило всю Европу: сначала Россию и Италию, потом Германию, Испанию и Францию. Всплеск антисемитизма произошел по обе стороны Рейна почти одновременно. Публицистика Дрюмона стала французским ответом на писания немца Поля де Лагарда. Пока историк Тройчке строил в Германии свои антисемитские теории («евреи – наше несчастье»), во Франции, родине человека, был публично разжалован капитан Дрейфус – именно в этот день Теодор Герцль, основатель сионистского движения, как считается, окончательно укрепился в своих идеях. А что можно сказать о продлившемся сорок лет интеллектуальном лидерстве «Аксьон франсез» среди французских правых? Режим Виши означал нечто большее, чем покорное подчинение победителю; на его периферии возникло настоящее фашистское движение: в оккупированном Париже процветали коллаборационисты, открыто поддерживавшие нацистов. При этом нельзя забывать о том, что во Франции, где идеи 1789 г. пустили глубокие корни, антисемитизм, как отмечают Фриц Штерн и Йошка Фишер[192], встретил более активное сопротивление, чем в других странах и тем более чем в Германии.

Идеологические границы не совпадают с границами национальными. Клод Шейсон, тогда молодой фронтовик, посланный в 1948 г. в Бонн, рассказывал о том, как между ним и молодыми немцами, которые всего тремя годами раньше воевали на Восточном фронте, быстро установились доверительные отношения. «С ними, – вспоминает он показательный случай, – мне было легко найти общий язык. С чем это связано? Всех нас в юном возрасте судьба забросила на войну. Мы были победителями, мы были побежденными. Все мы отчасти стыдились того, во что за эти годы превратился наш народ, наша буржуазия. Мои немецкие товарищи – да, я называю их «товарищами» – знали, что их отцы, их дядья поддерживали национал-социализм, точно так же, как я знаю, что моя родня по отцу была из «петенистов». Просто поразительно, насколько легко мы поняли друг друга!»[193]

Я не склонен переносить на народы ответственность, которую они никогда не несли, но Клод Шейсон прекрасно показывает, как легко идеи – в том числе идеи покаяния – пересекают национальные барьеры. Тем не менее национальные идентичности никуда не исчезли, а политики, даже самого решительного толка, если и могут как-то на них повлиять, то лишь в длительной исторической перспективе. Игнорировать эти факты – значит предаваться самообману.

Итоги Елисейского договора

Пятьдесят лет прошло с момента заключения легендарного Елисейского договора, который я вновь перечитал в брошюрке, которую нам раздали в Берлине. Внешняя политика, оборона, образование и молодежь: программа, которую он наметил, была прекрасна. Единственная беда в том, что она так и не была реализована! Я приведу два примера.

– Совместная франко-германская оборона

Параграф договора, посвященный обороне, начинается следующим образом: «В области стратегии и тактики компетентные органы обеих стран приложат усилия, чтобы сблизить свои доктрины с целью выработать общие концепции. Будут созданы франко-германские институты оперативных исследований».

Этот текст не нуждается в комментариях: Лиссабонский договор (2008 г.) недвусмысленно говорит о том, что «страны, входящие в НАТО, разрабатывают и реализуют свою стратегию в его рамках [т. е. в рамках Альянса]». На деле «Европейская оборона» так навсегда и осталась пустым сотрясанием воздуха. «Франко-германская бригада», которую я, будучи министром обороны, в 1988 г. вместе с Герхардом Штольтенбергом открывал в Бёблингене, под Штутгартом, не стала более эффективным подразделением, когда в нее вошли живущие в Германии бельгийцы и испанцы и ее переименовали в «Европейский корпус». «Европейский корпус» – это политический символ, он никогда не участвовал и не будет участвовать ни в каких операциях.

Совместные франко-британские действия в Ливии в 2010 г. продемонстрировали новую американскую доктрину Lead from behind, суть которой сводится к использованию марионеток. Во имя правильных или ложных целей – другой вопрос.

Поскольку я не хочу обидеть немецких лидеров предположением, что они потеряли всякое представление о геополитике и попросту отошли в сторонку, следует сделать вывод, что они решили на некоторое время отстраниться от оборонных проблем в соответствии с пацифистскими настроениями, которые господствуют в общественном мнении их страны.

Гидо Вестервелле, министр иностранных дел ФРГ, объяснял, что Германия воздержалась при голосовании (17 марта 2011 г.) в Совете безопасности ООН по поводу резолюции № 1973, разрешающей использование военно-воздушных сил, чтобы защитить население Бенгази, дабы не навредить отношениям с Китаем, Россией, Индией и Бразилией – четырьмя развивающимися странами, с которыми Германия налаживает все более тесные коммерческие связи. Эта позиция – прекрасный пример того, что я назвал «искушением просторов».

Многие немецкие политики сразу заговорили о возвращении Германии к «особому пути» (Sonderweg) и поиску баланса между ее тремя западными союзниками и странами БРИКС[194]. Я думаю, дело совсем не в этом. Резолюция № 1973 была использована самым превратным образом. Ее смысл извратили, чтобы сменить режим в Ливии. Это ли не лучший способ государственного строительства? Сегодня страну контролируют вооруженные группировки, в основном исламистского толка. Опыт прошедших с тех пор двух лет показывает, что Германия, воздержавшись, возможно, была права. Однако дело в том, что она настороженно относится к самой идее интервенции, что вновь продемонстрировала в сентябре 2013 г., когда обсуждались военные удары по Сирии (тем более что это решение было принято вне рамок международного права, требовавших одобрения Совета безопасности ООН). Но осторожность Германии на этом не останавливается и распространяется даже на военные кампании, которые отвечают духу и букве международного права, как операция в Мали, проведенная в январе 2013 г. В результате Франции пришлось одной проводить операцию, чтобы крупное государство, расположенное в сердце Сахеля и граничащее с семью странами, не превратилось в прибежище вооруженных джихадистских группировок. Одно дело – возражать против того, чтобы Запад (т. е. США), действуя от имени законов, которые он сам же и навязал, брал на себя роль мирового жандарма и узурпировал знамя универсализма. Совсем другое – на деле отказываться от любой ответственности, даже действуя в рамках международного права и решений Совета безопасности ООН.

Контроль над Мали со стороны вооруженных группировок джихадистов представлял прямую опасность не только для государств Западной Африки и Магриба, но и для всей Европы. Сети исламистов опутывают все страны. Для тех, кто брал заложников в Сахеле, национальность их жертв значения не имела. Кроме того, многие совершенно недооценивают связь между различными зонами напряжения: африканским Сахелем – Магрибом – Машриком – странами Персидского залива – Кавказом. Следует признать, что, поддержав военные удары (пусть и ограниченного масштаба) по Сирии, вне рамок Совета безопасности ООН и несмотря на то, что они могли сыграть на руку исламистской оппозиции, Франция продемонстрировала непоследовательность своей позиции. Однако Германия склонна вовсе закрывать глаза на проблемы, связанные с безопасностью южного фланга Европы. Федеративной Республике давно пора осознать, что на ней тоже лежит своя доля ответственности, тогда как Франции стоит признать, что время односторонних западных интервенций осталось в прошлом. Пока существующую лакуну в оборонной сфере сможет заполнить сближение Франции и Великобритании. Переход Германии в 2011 г. на профессиональную армию, чей бюджет (около 30 миллиардов евро) сопоставим с бюджетом французских вооруженных сил, позволит в случае необходимости проводить совместные военные операции, само собой, в рамках международного права.

Пацифизм немцев не может не раздражать, но, учитывая их историю, его истоки вполне понятны. Как иронично замечает Ханс Старк, «что сказали бы те, кто сейчас возмущается пацифизмом наших соседей, если бы Германия активно наращивала свои вооруженные силы […], проводила военные операции по всему миру и начинала боевые действия без каких-либо предварительных обсуждений, по одному решению канцлера? Мир чувствовал бы себя спокойней?»[195] Тем не менее пришло время, чтобы Европа – прежде всего в лице трех крупнейших военных держав: Великобритании, Франции и Германии – взяла на себя долю ответственности за происходящие в мире события, но строго в рамках международного права, которое больше не может, как это происходило с 1990–1991 по 2003 г., определяться исключительно Западом. Время Америки как единственной сверхдержавы осталось в прошлом. Нужно считаться с развивающимися странами, прежде всего с Россией и Китаем, которые de facto представляют остальных в Совете безопасности ООН. Холодная война закончилась. Все заинтересованы в том, чтобы договориться о modus vivendi. Важно следовать переговорным путем и не пытаться пробудить демонов холодной войны.

Однако в ожидании того, пока Франция и Германия во имя мира во всем мире вместе попытаются построить предложенную де Голлем «Европейскую Европу», мы вынуждены признать, что через пятьдесят лет после подписания Елисейского договора заложенные в нем принципы безопасности до сих пор не воплощены в жизнь.

– Изучение языка соседа

Точно так же дело обстоит и с тем, как в «обеих странах владеют языком соседа»: прозвучали прекрасные предложения, вплоть до того, чтобы каждая из германских земель (Länder), в чьем ведении находятся такие вопросы, выработала «свой регламент, позволяющий достигнуть этой цели»…

Если судить по уровню владения языком соседа, фундаменту подлинного сближения между Францией и Германией, Елисейский договор, несмотря на работу Франко-германского бюро по делам молодежи (OFAJ), оказался полным провалом.

Стоит ли напоминать о том, что в 1913 г. 53 % французских лицеистов (конечно, менее многочисленных, чем сейчас) учили немецкий? И о том, что в 1939 г. этот показатель достигал 31 %? В 1950-х гг. во Франш-Конте, как и в других восточных регионах Франции, школьники массово выбирали немецкий в качестве основного иностранного языка начиная с шестого класса (т. е. в среднем с одиннадцати лет). Немецкий действительно был языком соседа. Отсюда – страстный интерес и странное чувство близости. В этом можно было убедиться самым наглядным образом, поскольку в те годы Франция и Германия обменивались «корреспондентами[196]». И немецкие дети были так похожи на французских! Размягчающие годы мира не оставили от прежнего чувства близости ни следа. Все принялись учить английский.

В Германии французский долго оставался языком культуры. Однако в 1937 г. Третий Рейх навязал в качестве основного иностранного языка английский. В 1955 г. конференция министров образования различных Länder (KMK) подтвердила, что изучение английского обязательно для всех западногерманских школьников. Накануне подписания Елисейского договора 41 % учеников Gymnasium (т. е. во французской системе – лицеев) изучали французский, но в основном как второй язык.

Во Франции после войны изучение немецкого пошло на спад, но позже вновь стало распространяться: в 1962 г. на уровне колледжа 15,4 % французских детей учили немецкий как первый язык и 32,16 % – как второй.

В 1964 г., через год после заключения Елисейского договора, KMK, собравшаяся в Гамбурге, подтвердила статус английского языка как первого иностранного. В 1970 г. доля немецких лицеистов, изучавших французский в качестве второго языка, упала до 35,8 %!

В 1973 г. благодаря импульсу Елисейского договора, подписанного за десять лет до того, процент французских лицеистов, изучающих немецкий, вырос с 47 до 54 (примерно для трети из них он был первым иностранным языком).

Если сравнить показатели наших стран, то в Германии в 1976 г. лишь 27 % учеников всех типов заведений (не только лицеев, но и Gesamtschulen и Realschulen[197]) изучали французский (из них лишь 2,4 % как первый язык), тогда как во Франции немецкий был первым языком для 14,2 % школьников.

Очевидно, что во Франции и Германии Елисейский договор был реализован совсем по-разному. Понятно, что на том берегу Рейна образование находится в ведении Länder. В то время, будучи министром образования, я пытался убедить своего коллегу милейшего Ханса Кошника, главу СДПГ земли и города Бремена, который тогда отвечал за франко-немецкое культурное сотрудничество, в необходимости сократить этот разрыв. Кошник не знал по-французски ни слова. Его добрая воля, которую он поначалу продемонстрировал, быстро сошла на нет перед лицом упорного сопротивления со стороны Северной Рейн-Вестфалии и Нижней Саксонии.

Объединение Германии временно снизило долю учеников, изучавших французский, поскольку в ГДР в качестве обязательных преподавали русский и английский языки.

Если в Германии демократизация образования привела к тому, что французский закрепил за собой вторую позицию среди изучаемых живых языков, во Франции она, без сомнения, подвинула немецкий, с его флером элитарности, со второго места на третье, а второе занял испанский, который, считалось, для детей из народной среды был доступней.

В 2011 г. 15,3 % французских учеников средней школы учили немецкий (во многом благодаря двуязычным, англо-немецким, классам), тогда как в Германии французский изучали 24 % школьников (правда, в Gymnasien – 41,7 %). Во французской начальной школе, где один иностранный язык с 2005 г. стал обязательным, 95 % школьников изучают английский – исключение составляет лишь Страсбургская академия, где в соответствии с планом «государство – регион» 89 % детей учат немецкий. Вот вам и доказательство того, что, если есть воля, то изменить можно многое… На уровне высшего образования французский в Германии и немецкий во Франции практически нигде не преподаются как первый язык. Тут воля проявлена не была.

Я предался фантазиям и, ничем не выдав направления своих мыслей моей приятной соседке, министру одной крупной немецкой земли от СДПГ, размышлял: «Если бы доктор Куэ воскрес, он увидел бы торжество его метода: чтобы вылечить своих больных, он предписывал им каждый день повторять: “Завтра будет лучше, чем сегодня”».

Два визионера

Сколь бы ни были скромны достигнутые результаты, это ни на йоту не уменьшает моего восхищения перед двумя великими людьми, которые инициировали и заключили договор о сближении Франции и Германии: они видели дальше линии горизонта и, возможно, догадывались, что однажды США, занятые своим «поворотом» в сторону Азиатско-Тихоокеанского региона, отвратят свой пристальный взор от Европы…

Прославленный генерал, ставший воплощением французского Сопротивления нацизму, де Голль решил помочь Германии примириться с собой, вернуть чувство собственного достоинства и, несмотря на страдания, которые испытали обе страны, восстановить между французами и немцами равноправные отношения. Это был щедрый жест, поскольку в краткосрочной перспективе де Голль не строил никаких иллюзий («Договоренности увядают так же быстро, как розы»). Однако он мыслил в категориях большой истории и понимал, что отныне судьбы мира уже не будут решаться в Европе и что Франция и Германия смогут сохранить достойное их положение, лишь действуя согласованно (в те годы я, будучи студентом Сьянс-По, отстаивал ту же мысль в своем дипломе «Правые националисты и их отношение к Германии, 1870–1960 гг.»). Тут не было какой-то моей заслуги. Нужно было просто уметь читать де Голля между строк. Он продемонстрировал, что способен довериться немцам. Идея «франко-германской дружбы» утвердилась гораздо позже, уже при Жискаре – Шмидте и Миттеране – Коле. Да и на том берегу Рейна у этого выражения не было точного перевода – немцы говорили лишь о «партнерстве»: die deutsch-französische Partnerschaft.

Второй визионер, которым я восхищаюсь, – Аденауэр. Старый рейнский католик нашел идеальный ответ на слова де Голля о «договорах, девушках и розах»: «Даже в плохую погоду на розовых кустах появятся бутоны и цветы». Аденауэр знал, о чем говорил: он был свидетелем стольких катастроф!

Несокрушимый оптимизм этих двух великих людей меня всегда поражал и не перестает поражать и сейчас, тем более что я вижу угрозы, которые таит рутина: коммеморации и исторические постановки не могут заменить общего проекта. Дружба между Францией и Германией должна подпитываться конкретными действиями. «Франко-германское бюро по делам молодежи, телеканал «Арте», Европейский аэрокосмический и оборонный концерн: дети согласия» – помню я заголовок в одной из вечерних газет. Это прекрасно, но совершенно недостаточно.

В тот день президент ФРГ Йоахим Гаук в своей замечательной речи в Берлине сказал: «Политика не может и не должна стирать историю. Однако она способна смягчать противоречия, создавать и укреплять связи, строить новые мосты».

Президент ФРГ нашел прекрасные слова. Он явно знал, о чем говорит.

Пятьдесят лет спустя: отношения остаются амбивалентными

Всякий, кто сколько-нибудь серьезно задумается о психологической составляющей франко-германских отношений, не может не обратить внимания на их неизменную амбивалентность. Никто не ставит под вопрос дружбу: 80 % граждан каждой из стран называют соседа «другом», а во Франции – даже самым близким из друзей. Эта дружба строится на чувстве близости, которое лишь усиливается благодаря сопоставимому уровню жизни, интенсивности торговли, полной свободе передвижения и, конечно, единой валюте. В 2009 г. во Францию приехали одиннадцать миллионов немецких туристов[198]. В Германию, правда, съездили лишь три миллиона французов, но их число быстро растет, поскольку их манит Берлин. Конечно, во Франции дружбу с Германией каждый день превозносят как основу нашего европейского проекта гораздо активней, чем в Германии, для которой «франко-германское партнерство» – лишь одно из многих партнерств, которые столь же для нее важны (как партнерство с Польшей), а возможно, и более значимы (как отношения с США, Россией, Китаем и др.).

Действительно, эти страны привыкли смотреть на Европу сквозь призму Германии – ее лидера. Джордж Буш-старший в 1989 г. уже предлагал Федеративной Республике «партнерство в лидерстве» (Partnership in the Leadership), о котором та вовсе его не просила. Я был в Китае, когда Ангела Меркель в конце 2012 г. по случаю выпуска сотого самолета Airbus А320 посетила завод в Тяньцзине, где их собирают. Тогдашний премьер Госсовета КНР Вэнь Цзябао отметил, что это событие «символизирует успехи сотрудничества между Германией и Китаем». Под фотографией, на которой Вэнь приветствует Меркель, одна из пекинских газет поставила подпись: «Китай протягивает руку еврозоне!» Что касается России, где немцы издавна воспринимались как инженеры и техники, Германия с большим отрывом лидирует в списке ее торговых партнеров. Ангела и Владимир общаются и по-русски, и по-немецки, поскольку прекрасно говорят на языке своего визави.

Тем не менее нельзя закрывать глаза на то, насколько во Франции считается «неполиткорректным» критиковать политические решения Германии и насколько Германия чувствительна к тому, как иностранцы, начиная с французов, трактуют немецкую историю. Очевидно, что во франко-германских отношениях до сих пор остаются обширные зоны умолчания.

Когда Меркель в 2012 г. не без некоторых на то оснований заметила, что повестка дня европейской политики уже стала внутренней повесткой дня, она, по сути, объяснила, что ее открытая поддержка кандидатуры Николя Саркози вполне допустима. Франсуа Олланд не затаил обиды и ограничился лишь упоминанием о своем политическом родстве с СДПГ. Франко-германское партнерство страдает от некоторой асимметрии, словно в семье, где один из партнеров требует отношений, а другой с ними мирится.

Психологический дисбаланс

Когда во Франции сколько-нибудь серьезно обсуждают политику немецкого правительства, малейшие сомнения встречаются в штыки. Здесь французский истеблишмент действует как безжалостный цензор: когда во внутреннем документе Социалистической партии, посвященном экономической политике, авторы, неловко выразившись, упомянули о необходимости «противостояния» с Германией (без сомнения, речь шла о «противостоянии идей»), этот невинный ляпсус спровоцировал настоящую бурю негодования. Как тотчас же, позабыв свои разногласия, заголосили господа Жюппе, Фийон, Копе, Лемер и прочие звезды Союза за народное движение (UMP), Социалистическая партия будто бы на весь мир расписалась в своей тайной германофобии. Медийный мир тоже в едином порыве принялся возмущаться.

Всякий, кто хоть немного знаком с Социалистической партией, понимает, что уж чем-чем, а германофобией она не страдает. Социалистическая традиция от Жореса до Миттерана, скорее, склонна симпатизировать Германии. Разве не Миттеран в последней речи, которую он произнес 9 мая 1995 г. в Берлине на пятидесятую годовщину победы 1945 г., открыто воздал должное «храбрости немецкого солдата, который защищал свою родину»? Если бы сегодня немецкий политик рискнул выступить с такой речью, его бы сразу обвинили в «ревизионизме»!

Вся эта полемика о мифической германофобии Социалистической партии была бы смешной, если бы не звучала так грустно. Вместо того чтобы честно признать, что политические решения консервативного правительства Германии соответствуют предпочтениям французских правых, они подняли крик о будто бы попранной франко-германской дружбе! Наши элиты вновь продемонстрировали свой «недостаток благочестия» (если выразиться в духе Гёте) и прежде всего слабую привязанность к собственной стране. Дружба между Францией и Германией вовсе не означает, что между нашими странами не может случаться расхождения интересов, а значит, и легитимных споров. Что за дружба, если мы не можем свободно поговорить и даже выразить различные точки зрения. Дружба просто требует открытого разговора[199].

Чтобы справиться с рецессией, которая оставила без работы более 12 % трудоспособных граждан Евросоюза, я думаю, левым не стоит во внутриполитических целях воскрешать призрак Базена, который, не желая служить Республике, провозглашенной в Париже 4 сентября 1870 г., сдал Мец, или взывать к духу Тьера, который в январе 1871 г. запросил перемирия, чтобы свести счеты с левыми республиканцами, либо Вейгана, который 10 июня 1940 г. был больше озабочен опасностью коммунистического восстания в Париже, чем сражением с немцами на Эне! Лидеры французских правых только выиграли бы, если бы сначала признали проблемы, существующие в отношениях Франции и Германии (слишком высокий курс евро и недостаток координации между странами в том, что касалось реформ, начатых Герхардом Шрёдером в 2003 г., внесения «золотого правила» в немецкий Основной закон в 2009 г. или решения об отказе от атомной энергетики, которое правительство Меркель приняло в 2011 г.). Только после этого у них появилось бы право топтаться на оплошностях левых, которых те совершили немало. Тогда это было бы честно! В спорах с Германией, если они опираются на аргументы, нет ничего страшного. Как еще мы сможем вместе идти вперед?

Наберемся храбрости и признаем: через семьдесят лет после окончания Второй мировой войны взгляд Франции и Германии друг на друга свелся к набору клише.

Франция глазами Германии: пожилая дама

Образ Франции, существующий в глазах немцев, давно поблек: если в XIX в. она благодаря революциям 1830 и 1848 гг., а также установлению – пусть и в муках – Третьей Республики, еще воспринималась как «страна свободы», сегодня Франция все чаще напоминает державу, стремящуюся к закату. Немецкие лидеры публично сетуют на недостаточную конкурентоспособность Франции, а то и вовсе на упадок нашей промышленности. Их озабоченность вполне искренна, так как самые компетентные из них понимают, что более сильная Франция была бы выгодна и для Германии.

Конечно, и в межвоенный период, и сегодня Франция воспринимается как страна, где «славно живется» (Эрнст Курциус назвал одну из книг, вышедших в 1930-е гг., Wie Gott in Frankreich – «Как Бог во Франции»). Нельзя не заметить, что былая зависть по отношению к «великой нации» (сегодня это выражение тоже порой звучит, но исключительно в насмешливом тоне) уступает место некоторому безразличию. Снисходительность к французским междоусобицам, сдержанный, а порой осуждающий взгляд на наши африканские «экспедиции» не всегда справедливы, но объясняют, как на нас смотрят припозднившиеся сторонники взгляда на историю как на череду взаимных претензий. Хотя все больше людей стремится в Берлин, Париж сохраняет свою притягательность. Кое-какие из наших технологических достижений – пусть они не слишком свежи – все еще впечатляют; создание Европейского аэрокосмического и оборонного концерна тому свидетельство. То же касается и корпораций мирового уровня, которые мы смогли создать. Однако наши амбиции (ядерное сдерживание, космические программы, стремление сохранить за Францией постоянное место в Совбезе ООН и т. д.) теперь воспринимаются не иначе как раздражающие претензии. Об этом прямо не говорят, но подобные мысли бродят.

Германия полагает, что поскольку ее промышленность и внешняя торговля в два с половиной раза мощнее наших, то она, а не Франция, должна заседать в клубе великих держав. Она чувствует себя более современной, более «экологичной» и т. д. Действительно, экологические движения сначала возникли на том берегу Рейна. Именно в Германии после травмы Второй мировой войны зародилась «культура предосторожности» («принцип ответственности» Ганса Йонаса) и пристальное внимание к понятию «рисков», которые множатся в ускользающем от контроля современном мире («общество риска» Ульриха Бека). По ту сторону Рейна Франция воспринимается как консервативная страна, ставшая узницей своего выбора в пользу ядерной энергетики, за которую она держится вот уже сорок лет. Однако это уже пожилая дама, и с ней следует обращаться вежливо.

Германия глазами Франции: большая Швейцария

Многие французы полагают, что сегодняшняя Германия вблизи напоминает большую Швейцарию. Она перевернула страницу своего бурного прошлого и стремится лишь к нормальности… и процветанию.

На том берегу Рейна полно велодорожек, ветряков и солнечных батарей. Однако, как ни странно, по немецким автобанам чаще всего можно ехать без ограничения скорости. Если верно, что «скука однажды родилась от единообразия», этот факт оказывается тем исключением, которое лишь подтверждает правило. Говоря о «принципе ответственности», Ганс Йонас преподал немцам нечто большее, чем просто урок умеренности: речь о принципе предосторожности, который они в отличие от нас хотя и не вписали себе в конституцию, но методично применяют в жизни. В условиях «общества риска» Меркель в 2011 г. после катастрофы на Фукусиме решила к 2022 г. закрыть все немецкие атомные электростанции. Это «суверенное» решение, которое подхватили и власти Швейцарии, потребует колоссальных – около 400 миллиардов евро – инвестиций в развитие возобновляемых источников энергии и новые электросети. В длительной перспективе подобный переворот в энергетике, вероятно, потребует усилий, сопоставимых с теми, которые пришлось приложить для объединения Германии[200]. По данным нынешнего министра окружающей среды Федеративной Республики, для этого нужно более триллиона евро. Если судить по издержкам, к которым ведет солнечная энергетика (110 миллиардов евро за 3,5 % от общего производства электричества) и установленные на суше ветрогенераторы (20 миллиардов евро), а также по их влиянию на размеры счетов за электричество, которые приходят домовладельцам Германии (они платят в два раза больше французов), немецкий энергетический поворот, скорее, напоминает идеологическое решение, чем демократический выбор, сделанный по итогам оценки всех «за» и «против». Кроме того, факты показывают, что Германия сможет закрыть свои атомные электростанции, лишь еще активней используя для производства электроэнергии каменный и бурый уголь (на уровне 50 % от общей выработки). Здравствуй CO_2! Как и дорога в ад, дорога экозащиты вымощена благими намерениями. Можно лишь надеяться, что после выборов Меркель, которая известна своим прагматизмом, сможет отложить «энергетический поворот» (Energiewende) на будущее.

Даже если Германия воспринимает себя как большую Швейцарию, нет ли угрозы, что одной своей массой и «суверенными решениями» (сильный евро, отказ от ядерной энергетики) она разбалансирует всю Европу? У географии тоже есть собственные законы: может ли Германия в долгосрочной перспективе отделить свою судьбу от судьбы континента, в центре которого она находится? Рецессия в странах Южной Европы неизбежно скажется на росте Германии, который сегодня близок к нулю. Наконец, чрезмерная зависимость от мировых рынков тоже делает ее уязвимой. Конфликт на Ближнем Востоке, разрыв торговых потоков, рецессия в Китае могут сильно ударить по ее экономической активности. Германия последовательней многих других стран сделала ставку на глобализацию, однако она, как мы видели, тоже не застрахована от экономических, а порой и геополитических потрясений.

Похоже на то, что Германия попытается уклониться от четкого выбора между «широкими просторами» и европейской интеграцией. Меркель, возможно, пойдет на некоторые уступки, но их явно будет недостаточно для того, чтобы придать новый импульс европейской экономике, попавшей в ловушку демографической стагнации и «нарастающего паралича», к которому, за неимением объединяющего народы Европы экономического и социального проекта, ведет бессилие европейских институтов. Ни на одном из европейских саммитов вопрос о завышенном курсе евро даже не ставился на повестку дня. Хотя Германия и особенно ее промышленники все еще стремятся нарастить экономические мускулы, интеллигенция увлеченно рассуждает об «антиросте». Даже если Германия пойдет своим путем, она всегда будет пытаться максимально связать руки своим партнерам. Так что у Франции есть все основания опасаться за свою автомобильную промышленность, ядерный щит, семейную политику и прочие «излишества» …

Зная швейцарцев – не слишком уступчивых граждан-солдат, которые жестко ведут дела, остается только порадоваться, что в Германии не живут 82 миллиона гельветов! Для французов Германия – это большая Швейцария, к счастью, населенная немцами, склонными к пацифизму и озабоченными экологией.

Критический порог во франко-германских отношениях был успешно пройден около полувека назад, и механизмы, заставлявшие нас вновь и вновь предъявлять друг другу претензии, остались в прошлом. Глобализация требует от нас не только более широкого взгляда на вещи, но и умения вместе отвечать на вызовы, которые она ставит.

Пятьдесят лет франко-германскому примирению

Так когда мы прошли точку невозврата, после которой наши отношения перестали напоминать вечное возвращение на круги своя? Можно спорить о том, случилось ли это во времена Аденауэра и Робера Шумана в начале 1950-х гг. или уже при де Голле в 1958–1963 гг. Каковы бы ни были различия в философии, да и в жизненной траектории этих двух государственных мужей Франции, они оба уже более пятидесяти лет назад осознали, что отношения между Францией и Германией больше не могут быть прежними. «Я благодарю Бога»[201], – таковы слова, с которыми 23 мая 1950 г. Конрад Аденауэр обратился к Жану Монне, «главному вдохновителю» Декларации Шумана (9 мая) о создании Европейского объединения угля и стали, которая восстановила юридическое равноправие между Германией и Францией. Шуман был заинтересован не столько техническими аспектами проекта Жана Монне, сколько его политической составляющей. Его собственный опыт, тесно связанный с переменчивой судьбой мозельской Лотарингии, ясно ему говорил, что французская политика контроля над Германией исчерпала себя.

В том же направлении его подталкивал американский госсекретарь Дин Ачесон – холодная война была в самом разгаре, и США хотели гарантий, что в случае необходимости смогут рассчитывать на Германию. Однако во Франции отношение к Шуману как среди коммунистов, так и среди голлистов было неоднозначным: хотя нацисты его депортировали, он успел побывать государственным секретарем по делам беженцев в первом правительстве Петена, а 10 июля 1940 г. голосовал за предоставление ему неограниченных полномочий. Шуман действовал как христианин (Франсуа Миттеран восхищался его аскетическим образом жизни) и одновременно как государственный деятель; он был убежден, что Франция должна пожертвовать временными преимуществами во имя высокой цели – длительного примирения с Германией.

По свидетельству Пьера Мэйяра, бывшего советника Генерала по дипломатическим вопросам, де Голль тоже давно планировал подобную коперниканскую революцию. В 1940-х гг. глава свободной Франции, с его любовью к историческим метафорам, тоже будто бы говорил о «пересмотре Верденского договора и объединении восточных и западных франков»[202]. В любом случае в 1958 г. он поддержал этот проект. Это был исключительно сильный жест: в сентябре 1962 г. «человек 18 июня»[203] в Людвигсбурге приветствовал «великий германский народ». Генерал де Голль начал свое обращение к немецкому юношеству следующими словами: «Молодые немцы, вы можете гордиться, что вы дети великого народа. Да, великого народа! Народа, который в своей истории совершал великие преступления и приносил колоссальные беды, достойные осуждения и осужденные». Однако он продолжал: «Но это [великий народ], который, с другой стороны, много раз озарял мир светом своих идей, наук, искусств и философии, обогатил человечество бесчисленными плодами своей изобретательности, техники и трудолюбия и как в трудах мира, так и в испытаниях войны продемонстрировал чудеса храбрости, дисциплины и собранности. Знайте, что французский народ, которому прекрасно известно, что такое концентрация сил, устремления, щедрость и страдание, без колебаний признает это». Вывод его был таков: «Фундамент, на котором должно строиться единство Европы, […] это уважение, доверие и взаимная дружба французского и немецкого народов».

Сегодня эти слова не утратили ни своей силы, ни своей актуальности. Я не уверен, что нынешние лидеры Германии все еще помнят о деяниях Робера Шумана, Шарля де Голля и, добавим, Франсуа Миттерана, который в отличие от Маргарет Тэтчер в 1989 г. признал закономерный и благотворный для всей Европы характер германского воссоединения «при условии, что оно пройдет демократически и мирным путем». Осознают ли немецкие руководители из поколения «внуков» (die Enkel), какие усилия пришлось приложить французским политикам, пусть и пятьдесят лет назад? В отличие от выходцев из прирейнских частей Германии, как Аденауэр и Коль, Герхард Шрёдер, уроженец Нижней Саксонии, и Ангела Меркель, которая выросла в ГДР, а на каникулы ездила в Чехословакию, не привыкли смотреть в сторону Франции. То, что связывало Аденауэра с Шуманом и де Голлем, осталось в другой эпохе, а для Меркель – в другой вселенной. Французы должны осознать, что Европа, о которой они мечтали в те времена, мало похожа на ту, какую мы видим сегодня.

Тем не менее следует подчеркнуть один факт: франко-германские отношения не просто «нормализовались». Мы можем говорить о действительном примирении. То, что мы научились преодолевать трудные моменты, объясняется не только тем, что перед нашими странами встают одни и те же вызовы, но и тем, что за эти пятьдесят лет мы друг с другом сблизились и возникло ясное понимание, что в отношениях между Францией и Германией существуют рамки, за которые не следует выходить. Прошлое, даже если вокруг него все еще бушуют страсти, может стать позитивным фактором, так как препятствует безразличию. Благодаря историческим исследованиям и, конечно, более широкому взгляду на вещи, который мы приобрели с течением лет, мы можем подвергнуть нашу историю психоанализу: единственный способ добиться успеха – обсуждать ее сообща. Вряд ли по одну сторону Рейна вершины и пропасти человеческой души достойны более придирчивого изучения, чем по другую.

Знание общей истории, память о страданиях, через которые пришлось пройти, и унижениях, которые выпали на долю наших народов, тоже могут подпитывать чувство близости между Францией и Германией. Лишь более глубокое понимание прошлого, а не забвение или «фанатичный европеизм» позволит нам смело шагнуть вперед. Не только память о двух мировых войнах, но и открытый взгляд на всю нашу историю заложат фундамент франко-германского взаимопонимания, свободного от прежних трений и устремленного в будущее. По выражению, которое приписывают Жану Монне, но которое он на самом деле никогда не использовал, лучшая опора для новой Европы – это культура. Общая культура, как писал Ренан, позволяет отделить то, о чем следует хранить память, от «необходимой доли забвения», без которого жизнь сообща невозможна.

Французы и немцы: пересечение идентичностей

Франция и Германия – это две старые нации, которые хорошо друг друга знают или верят, что хорошо знакомы. История придала нашим народам разные темпераменты. От Лютера, отстаивавшего власть князей перед лицом восставших крестьян, к Бисмарку, который сверху впервые объединил Германию, а затем от Бисмарка к ХДС Гельмута Коля, творца второго объединения, и вплоть до Ангелы Меркель, хранительницы ордолиберальной ортодоксии, история Германии показывает, что в ее культуре, скорее, доминируют консервативные ценности. Франция же, оплакиваем ли мы этот факт или его превозносим, остается страной Революции; ее бурная политическая жизнь – яркое тому подтверждение. Конечно, темперамент французов заключает в себе консервативные черты, а темперамент немцев – революционные. Германия – это еще и страна Томаса Мюнцера[204], Карла Маркса, Августа Бебеля, Бертольда Брехта и Гюнтера Грасса. Во Франции же было достаточно мистиков (от Паскаля до Клоделя), романтиков (от Гюго до Нерваля) и даже контрреволюционеров (от Жозефа де Местра до Шарля Морраса)… Это значит, что Ангела Меркель и Франсуа Олланд вполне могут найти общий язык…

Слишком жесткое противопоставление французской культуры, склонной делать ставку на разум, и культуры немецкой, скорее, открытой воображению, затушевывает их способность к обмену и взаимопроникновению. Идентичности наших стран на глубинном уровне переплетены.

Мы ведь действительно понимаем друг друга. Но рискну ли я сказать, что мы друг друга любим? Много раз посещая места, связанные с Гёте, во Франкфурте и в Веймаре, и с Ницше – в Базеле, Сильс-Марие и Лейпциге, я испытываю волнение, вспоминая о том, что всего лишь в часе езды от моего дома существует великая культура, одновременно столь близкая и такая далекая, которая бы столько дала нам, французам, если бы мы ею прониклись, тогда как Германия тоже бы много приобрела, если бы открылась духу французских моралистов, которых так почитал Ницше. Да и его самого сегодня больше чтут во Франции, чем в Германии.

Я верю в то, что немецкая и французская идентичности друг с другом диалектически связаны.

Мне долго казалось, что объединение Германии освободит ее от атлантического конформизма, причины которого были ясны, пока в мире, разделенном между двумя враждебными блоками, эта страна тоже была разделена. Однако ее конформизм, помимо геополитики, связан с множеством других факторов… В январе 1996 г. я заключил книгу, посвященную Германии, следующими словами[205]:

«Бояться следует не Германии, а вездесущего конформизма, который пронизывает нашу цивилизацию и может лишь усилиться оттого, что Германия вновь стала первой державой Европы; впрочем, Франция, вернее, ее правящие классы, тоже его подпитывает. В мире, где господствуют финансовые олигархии, следует особенно опасаться утраты критического духа…»

Как выразилась посол Германии С. Васум-Райнер, «несмотря на многие точки соприкосновения, Франция и Германия отличаются друг от друга в политическом, социальном и культурном плане. Цели и интересы Франции и Германии систематически не совпадают. Споры – это удел не только Евросоюза, но и франко-германского партнерства».

Нашим странам необходим устойчивый компромисс, который тем более важен, что он служит основой для компромисса в масштабе всей Европы. Даже если мы не всегда друг с другом согласны, нам очень важно поддерживать постоянный искренний диалог. Я множество раз уже говорил, что «франко-германский альянс» служит «связующим звеном» между латинской Европой и Европой германской, или, если угодно, между Южной Европой и Европой Северной. Компромисс – основа наших отношений. Мы привыкли говорить, что компромиссы – это отражение расстановки сил; однако они свидетельствуют о чем-то большем. В них, к счастью, воплощается также длительный исторический опыт и сформировавшийся с течением времени взгляд народов на других и на самих себя. Нации не сводятся к их финансовым показателям.

Глава XI

Общая валюта, чтобы выбраться из западни

Создатели единой валюты верили, что им удалось отыскать Грааль. Они полагали, что придумали идеальное средство, дабы побыстрее подтолкнуть Европу к политическому единству. Однако найденное ими средство обернулось против Европы. Она, подобно природе, не делает резких скачков…

Единая валюта – не кольцо Нибелунгов – символ всемогущества, а человеческое установление. Слишком человеческое, поскольку оно лишь усиливает гетерогенность национальных экономик, которые образуют еврозону. Мудрый подход состоял бы в том, чтобы вновь поставить на службу Европы разум и демократию.

Нам нужно срочно вывести Европу из тупика, куда ее завели во имя проекта, в котором было больше поэзии, чем политической экономии. Угроза краха евро вполне реальна, поскольку рецессионные меры, принятые в рамках Договора о стабильности, координации и управлении, в ближайшие годы не могут не вызвать сильных экономических, социальных, а в конечном счете и политических потрясений. Я знаю, что сегодня многие верят, будто рост скоро возобновится, – в 1932 г. президент Гувер тоже всех уверял, будто конец кризиса «за углом». Однако я склонен думать, что нас ждет долговременная рецессия. Вместо того чтобы ритуально взывать к Гёльдерлину[206], как это делает Ульрих Бек, стремясь оправдать свой «европейский переворот» высокой миссией по спасению евро, я предлагаю обратиться к старому доброму картезианскому методу. Сперва следует оценить технические перспективы проекта общей валюты – единственного, на мой взгляд, надежного и европейского по духу выхода из тех противоречий, в которых мы оказались: немецкая экономика лучше работает при сильной валюте, однако другие страны она обрекает на неполную занятость. Таков план, который я предлагаю обсудить в этой главе (хотя и не отвергаю в качестве временного решения идею возложить на Европейский центральный банк – по образцу других центральных банков (quantitative easing) – денежную эмиссию в пользу стран Европы). После этого мы увидим, что превращение евро из единой валюты в общую окажется гораздо более надежным методом преодолеть кризис. Однако, чтобы это решение стало политически реализуемым, важно продолжить, а вернее, снова встать на курс европейского единства с помощью общего исторического проекта, способного ответить на вызовы XXI в.

Напомним один факт: по критериям теории Манделла зона евро не жизнеспособна; она недостаточно однородна и интегрирована. У входящих в нее стран не только разный уровень производительности труда, но и в соответствии с теорией разные экономические векторы. Богатства и доходы скапливаются на одном полюсе, отставания и дефициты – на другом. В масштабе Европы воспроизводится ситуация, сложившаяся в Италии, когда после объединения там была введена лира: разрыв между севером (Padania) и югом (Mezzogiorno) лишь увеличился. Движение капитала внутри зоны единой валюты замедляется. Условия труда в разных ее концах принципиально различны. И в отличие от того, что согласно теории должно происходить между регионами в рамках интегрированной национальной экономики (итальянская экономика из-за незавершенности объединения страны этих тенденций не демонстрирует), в сегодняшней Европе масштабные трансферты капиталов между богатыми и бедными странами ни технически, ни политически не могут выйти на необходимый уровень.

Чтобы выбраться из нынешнего тупика, существует два возможных сценария:

Превратить Европейский центральный банк в такой же центральный банк, как и все остальные: результаты этого сценария рискуют оказаться недолговечны

Первый сценарий, который я назвал «планом А»[207], состоит в том, чтобы превратить ЕЦБ в обычный центральный банк, который мог бы покупать казначейские обязательства и частные ценные бумаги не только на финансовых рынках, но и у эмитентов, а значит, получил бы возможность проводить политику «количественного смягчения» (quantitative easing), т. е. денежной эмиссии в пользу государств, как это давно делает Федеральная резервная система США или с недавних пор Банк Японии. Если судить по темпам прироста, которых они добились, это единственная возможность быстро поднять Европу, погрузившуюся в рецессию.

Однако стоит лишь упомянуть такую возможность, как немецкие вкладчики встают в позу. От их имени Бундесбанк спешит выразить беспокойство, как бы активизировавшаяся инфляция не съела их сбережения.

Правда, следует задаться вопросом: есть ли у немецкого (а также французского и в целом европейского) вкладчика какой-либо иной выбор? Не придется ли ему все равно заплатить за сокращение государственного долга и долгов банков либо в качестве налогоплательщика, либо как владельца активов, пожираемых инфляцией?

Даже если она слегка разгонит инфляцию, денежная эмиссия быстро принесет свои плоды: она будет сравнительно безболезненна и позволит активизировать экономику. Она также поможет справиться с завышенным курсом евро. Однако у нее есть один крупный политический недостаток – немецкие вкладчики на это категорически не согласны! И такие меры формально запрещены Основным законом, за соблюдением которого тщательно следят судьи в красных мантиях из Карлсруэ… Ангела Меркель не может принять антиконституционного решения. Она не в силах на это пойти ни юридически, ни политически, особенно в предвыборный период. Однако даже после победы на выборах Меркель, сколь бы уверенным и блестящим ни был ее триумф, не станет поддерживать эмиссию в пользу государств, поскольку это решение прямо противоречит консенсусу, установившемуся в Германии после 1949 г. и сохраняющемуся вот уже 64 года. Она не пойдет на это не только по убеждению, но прежде всего потому, что ФРГ стремится быть безупречным правовым государством: последнее слово всегда остается за Конституционным судом в Карлсруэ. Наивно ждать, что, вдохновившись Карлом Шмиттом, госпожа канцлер введет «чрезвычайное положение», которое бы позволило обойти закон под предлогом «спасения евро». Я не могу представить, чтобы Меркель пошла против собственной партии, подавляющего большинства немцев и Конституционного суда.

Можно ли доверить эту миссию Марио Драги, председателю ЕЦБ – института, который по условиям Маастрихтского договора полностью независим от голосов избирателей? Драги мастерски владеет словом, в 2012 г. он объявил, что намерен применить «любые средства» для спасения евро. Ему не пришлось этого делать, да у него и не было для этого необходимых ресурсов. Хватило самого заявления – напряжение на рынках спало. В 2013 г. он в противоположность своему предшественнику Ж.-К. Трише заранее возвестил, что собирается в долгосрочной перспективе сохранить низкую ставку. Получив такой ободряющий знак, рынки сразу же пошли вверх.

Однако до каких пор можно подменять валютную политику в собственном смысле слова риторическими упражнениями? В случае тяжелейшего кризиса сможет ли ЕЦБ прийти на помощь государству, чье банкротство означало бы конец евро? Мы вольны представить себе, как это будет выглядеть в голове Драги: он сам, как большой, совершит «подвиг», не говоря никому… кроме разве что в самый последний момент членам Совета управляющих и дирекции ЕЦБ. Стоит вспомнить, что по удачному недосмотру К.-О. Пёля Бундесбанк – а значит, Германия – не имеет в этих институтах решающего голоса. Каждая страна назначает в совет ЕЦБ своего управляющего, подобно тому, как немецкие Länder делегируют своих представителей в Центральный банковский совет Бундесбанка.

Драги мог бы целиком возложить финансирование Европейского стабилизационного механизма (ЕСМ) на ЕЦБ. Пойдя на это, он бы действовал в логике тех заявлений, которые сделал в июле 2012 г., по крайней мере, как их истолковали СМИ (неограниченная поддержка евро). Сакральное значение евро сослужило бы ему добрую службу. Кроме того, новая валютная политика ЕЦБ снизила бы курс единой валюты и помогла странам с дефицитом торгового баланса повысить свою конкурентоспособность.

Но смогут ли смириться со столь вольной трактовкой, а в общем-то почти нарушением Маастрихтского договора немецкие экспортеры, которым вовсе не требуется девальвация, да и в целом общественное мнение Германии? Сейчас мандат ЕЦБ строго ограничен борьбой с инфляцией. Маастрихтский договор запрещает любые ссуды государствам со стороны ЕЦБ. Таков принцип невозмещения государственных долгов (no bail-out clause). Конечно, это правило уже подверглось эрозии через выкуп государственных ценных бумаг на вторичных рынках или кредиты банкам, но, как мы видели, масштаб отступлений пока невелик и они следовали устоявшейся процедуре. В случае принятия новых мер нарушение было бы вопиющим. Получится ли сослаться на 111-ю статью Маастрихтского договора, которая дает Европейскому совету право определять общий курс валютной политики (при условии, правда, что он не ставит под угрозу работу Европейской системы центральных банков (SEBC) по поддержанию стабильных цен)? Однако судьи из Карлсруэ сегодня точно не готовы одобрить столь расширительное толкование: возможно, нас еще ждет яркая политико-юридическая баталия.

Как уже было сказано, Драги мог бы воспользоваться абсолютной автономией, которой наделил ЕЦБ Маастрихтский договор, – тогда творение восстало бы против своего творца. Возможен ли такой сценарий? У Драги для этого хватит пороху. Долгие годы работы в банке «Голдман Сакс», несомненно, должны расположить его к тому, чтобы воплотить в жизнь давнюю мысль Карла Шмитта: «Суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении. […] Исключительный случай… может быть… охарактеризован как случай крайней необходимости, угрозы существованию государства или что-либо подобное…»[208]. В такой ситуации власть имеет легитимное право приостановить действие обычных юридических норм во имя общественного блага. Сможет ли эта опасная теория, которую нацисты использовали в 1933–1934 гг., быть применена Драги во имя целей, кажущихся благородными? Ему уже один раз случилось нарушить букву договоров, правда, в гораздо более скромном объеме и при молчаливом одобрении глав государств и правительств, в том числе и Ангелы Меркель. На этот раз было бы достаточно, чтобы они в тот же день объявили о пересмотре устава ЕЦБ, как он был зафиксирован Маастрихтским договором. Невозможно вообразить, чтобы Меркель не была поставлена в известность о планах, которые я приписываю Драги как минимум через представителя Бундесбанка, заседающего в Совете управляющих ЕЦБ. Так что Драги предложит внести поправки в этот важнейший пункт Маастрихтского договора, только если получит хотя бы молчаливую поддержку со стороны Меркель. Такие решения – прерогатива глав государств и правительств.

Может ли на это пойти та Германия, которую мы знаем сегодня? Будет ли этого достаточно, чтобы «спасти единую валюту»? Я не уверен. Немцы опасаются, как бы избыток денежной массы не подстегнул инфляцию и не создал «спекулятивные пузыри». Подобные опасения, которые также бытуют по ту сторону Атлантического океана, подвигли главу Федеральной резервной системы Б. Бернанке к решению с 2014 г. отказаться от «неконвенциональной политики». Это, возможно, не самый удачный момент, чтобы Европа двинулась в противоположную сторону. Хотя большинство государств, входящих в еврозону, заинтересовано в снижении курса единой валюты, немцы, с их колоссальным профицитом в торговле со странами, лежащими вне еврозоны, выступают против.

Превратив ЕЦБ в обычный центральный банк, который использует «печатный станок», чтобы стимулировать рост и создавать рабочие места, мы бы, конечно, смогли дать единой валюте новую передышку, но не справились бы с фундаментальной проблемой – экономической гетерогенностью еврозоны. Согласятся ли столь непохожие друг на друга европейские нации на контроль со стороны ЕЦБ, который во имя сплочения еврозоны неизбежно выстроил бы их в иерархию по экономической специализации, а значит, и по политическим функциям внутри Европы? Хорошо ли мы просчитали, к чему могут привести подобные дисциплинарные меры? Наконец, устоит ли единая валюта перед еще одним системным кризисом? Результаты, которые принесет реализация первого сценария, рискуют оказаться недолговечны.

Сегодня немецкое правительство из страха перед инфляцией выступает категорически против финансирования внутренней стабильности еврозоны за счет наращивания денежной массы. Для Берлина сама идея финансирования за счет повышения (пусть и незначительного) инфляции звучит как полная ересь: по убеждению правительства ФРГ, рост денежной массы в странах еврозоны «будет потворствовать безответственности» и лишь отложит «решение проблем».

Есть риск, что будущие кризисы поставят Германию перед тяжелым выбором: ей придется либо вернуться к своей валютной ортодоксии, которая после 1949 г. позволила ей восстановить мощь своей экономики, либо пойти на риск того, что еврозона, на которую все еще приходится около 40 % ее экспорта, затрещит по швам или вовсе рухнет.

Что ей следует предотвратить любой ценой, так это неконтролируемый распад еврозоны из-за какого-то внутреннего или внешнего шока. Я думаю, единую валюту можно сравнить с самолетом, который в 1999 г. (когда евро был создан) не следовало запускать в воздух, но раз уж он набрал высоту, прыгать без парашюта с него не стоит. Лучше добраться до кабины пилота и взять на себя управление судном, чтобы его – настолько мягко, насколько это возможно, – посадить на землю. Конечно, если внезапно случится какой-либо острый кризис, у Драги, возможно, появится искушение перейти Рубикон, однако за это Европе придется заплатить мощным политическим землетрясением.

Второй, более надежный, сценарий: превращение евро в общую валюту

Вместо того чтобы идти на риск стихийного распада еврозоны, лучше договориться (первыми это должны сделать Германия и Франция) о том, чтобы превратить евро из единой валюты в общую. Поскольку чувство европейской общности, которое бы убедило народы в необходимости масштабных финансовых трансфертов из богатых регионов Европы в бедные, явно недостаточно сильно, здравый смысл требует восстановить механизмы, позволявшие разным экономикам притереться друг к другу, а значит, возродить национальные валюты, при этом сохранив и усилив общеевропейские рамки. Нужно вернуться к предыдущей валютной системе в версии 2.0, но под более крепкой европейской крышей. Лишь твердо провозгласив эту политическую цель, ее удастся «продать» общественному мнению разных стран и подвигнуть политические элиты согласиться на такое решение. Эта трансформация станет неизбежной в тот день, когда Германия больше не захочет безвозмездно поддерживать систему единой валюты. Подобное повторение пройденного, возврат к решениям, которые рассматривались в конце 1980-х гг., по возможности стоит проводить в жизнь в период затишья. Это самый реалистичный из всех вариантов того, как посадить самолет еврозоны.

Выбор в пользу общей валюты соответствовал бы вполне законным интересам Германии. Он также помог бы ее европейским партнерам восстановить свою конкурентоспособность, чтобы вновь отстроить собственную производственную базу. В августе 2012 г. бывший министр финансов Бразилии Луис Карлос Брессер-Перейра тоже высказался за такое решение: «Самый разумный путь – это постепенно и в соответствии с планом демонтировать евро (единую валюту)»[209].

В статье, опубликованной в июле 2013 г. в бюллетене Фонда им. Фридриха Эберта[210], авторитетный немецкий экономист, профессор Фриц В. Шарпф, с опорой на цифры, убедительно продемонстрировал, что Европе следует «отказаться от «сверхинтеграции» слишком разнородных государств, оказавшихся в одном валютном союзе». Во имя демократии и будущего Европы профессор Шарпф предлагает «подумать о том, как пересмотреть это прискорбное решение» (создание единой валюты). Его исследование, опирающееся на более чем показательную статистику (стоимость рабочей силы в Европе, эволюция платежных балансов и фактических валютных курсов между Германией и странами GIPSI – Грецией, Италией, Португалией, Испанией и Ирландией), показывает, что «разрыв, лишь усилившийся с 1999 г. (около тридцати пунктов по шкале конкурентоспособности), привел к неконтролируемому росту долга и безработицы в большинстве стран GIPSI, за исключением Италии, чей долг на момент создания единой валюты уже был очень велик». Фонд им. Фридриха Эберта поспешил уточнить, что это исследование не является его официальной позицией, но тем не менее его опубликовал. Аналогично в журнале «Внешняя политика», который издает Французский институт международных отношений (IFRI), недавно прозвучал голос крупного французского чиновника Пьера-Анри Аржансона, который выступил «за обновление европейской валютной системы, которая бы функционировала как корзина валют, основанная на регулярном пересмотре ключевых курсов»[211].

Есть ли сейчас государственные деятели, способные рассмотреть такой вариант и осознать, что он означает вовсе не конец Европы, а начало ее реконструкции на здравом и отвечающем интересам всех основании?

Очевидно, что сегодня это время еще не пришло. Германия держится за идею, что средиземноморские члены еврозоны смогут восстановить свою конкурентоспособность с помощью внутренней дефляции. Однако этот слишком болезненный путь в действительности не отвечает ни интересам Европы, ни интересам самой Германии.

* * *

В конце 1980-х гг. идея общей валюты уже вставала на повестку дня, но была отвергнута. Она подразумевает сохранение (или восстановление) национальных валют. Их венчает общая валюта, регулирующая их колебания внутри заранее определенного коридора (+/– 2,5 %), чтобы предотвратить конкурентную девальвацию. Их обменные курсы могут периодически корректироваться. В 1988 г. идею общей валюты – решение простое и реалистичное – поддерживала Великобритания. За единую валюту – гораздо более амбициозный проект, особенно привлекательный для стран с более слабой, чем марка, валютой, – выступила Германия. Вот почему в июне 1989 г. на базе доклада Делора перед Европейским советом в Мадриде за основу был взят именно этот, второй, проект. Я не думаю, что все его возможные последствия были тогда должным образом проанализированы.

Требуется необычная политическая решимость, чтобы Франция и Германия договорились вместе инициировать проект «общей валюты», который бы вернул европейским странам механизм взаимной притирки, сохранив над ними общую валютную крышу. Нет ничего позорного в том, чтобы признать свою ошибку, – когда ты свернул не туда, стоит вернуться к развилке, чтобы пойти по правильному пути, а не упорно двигаться дальше по ложному. Это не подразумевает отказа от европейской идеи. Франция, сколь бы ни шарахались из стороны в сторону и сколь бы ни были наивны ее лидеры, может гордиться тем, что после Второй мировой войны извлекла ее на свет божий из писаний философов и чердаков истории. Она стремилась окончательно примириться с Германией, пусть даже Жан Монне, как американский банкир, кем он, собственно, и был, видел Европу как своего рода рынок, где все будет общим, за исключением обороны и внешней политики, которые в конечном счете будут доверены США.

Некоторые, как Доминик Строс-Кан в его докладе (2003 г.) Романо Проди, тогда возглавлявшему Европейскую комиссию, мечтали с помощью совершенно искусственных мер создать «европейскую нацию», которая не существует и в обозримой исторической перспективе на свет не появится. Настало время вернуться к реальности и построить конфедерацию наций, которая однажды, возможно, превратится в федерацию.

Но чтобы построить нацию, недостаточно общей валюты; для этого требуется однозначный и, можно сказать, бесповоротный консенсус, а значит, прежде всего – объединяющий политический проект, который был бы значим для всех. Нужно считаться с реальностью и различиями между странами. Сегодня важно признать, что в большинстве сфер (индустриальная политика, энергетика, внешняя политика, внешняя торговля, оборона) «общеевропейская политика» оказалась фикцией. Если бы в отношениях с остальным миром Европа в коммерческом, дипломатическом и военном планах действительно выступала как целое, тогда, возможно, имело бы смысл дальше идти по пути институционализации. Однако я не верю, что избрание президента Европы всеобщим голосованием, как однажды предложила Меркель, поможет европейцам обрести общую демократическую идентичность. На горизонте Европы не видно ни одного Джорджа Вашингтона.

* * *

В обновленной системе евро, ставший общей валютой, превратился бы в корзину валют, чей курс определяли бы рынки. Он использовался бы при международных операциях для выпуска займов. Возможно, успехи информационных технологий сделали бы возможным обращение евро наряду с национальными валютами, чтобы облегчить передвижение людей внутри еврозоны, – это один из редких примеров действительной пользы, которую принесла единая валюта. Если этого не получится, ничто не мешает выпускать номинированные в евро дорожные чеки. Обменные курсы национальных валют могли бы зависеть от того, насколько конкурентоспособность конкретных стран действительно снизилась с 1999 г., когда единая валюта была введена в оборот. Обновленная валютная система Европы была бы открыта для стран, которые сегодня не входят в еврозону (Великобритании, Польши и др.), а может, и для европейских государств, лежащих за пределами Евросоюза (Россия).

Возможно, такие громадные страны, как Россия, решат, не прося вступить в новую систему, индексировать свою валюту по отношению к евро. Не стоит забывать о том, что лидеры России и Китая высказались за создание новых международных резервных валют. Размышления о будущем евро невозможно отделить от более широкого обсуждения будущего мировой финансовой системы как таковой. В 1995 г. (когда евро еще не существовал) доллар составлял 59 % резервов центральных банков мира. В 2003 г. его доля достигла 70 %. Иначе говоря, что бы нам ни внушали в 1992 г., появление евро никак не поколебало гегемонии доллара. Евро отодвинул на второй план лишь «малые» валюты (британский фунт, йену, швейцарский франк). Само собой, сегодня Пекин и Москва больше не склонны доверять европейской единой валюте, чья доля в резервах центробанков мира вот уже как три года неуклонно снижается.

Если бы мы завтра создали общую европейскую валюту, она, вероятно, смогла бы стать ориентиром для центробанков России и, возможно, Китая, что потребовало бы выпуска займов, номинированных в евро (общей валюте).

Общая валюта наконец избавила бы Германию от преследующего ее страха, что ей придется все больше и больше тратить, дабы поддерживать на плаву давшую течь лодку. Общая валюта стала бы большой победой Европы, она бы помогла ей выйти на свои естественные географические рубежи (Россия), развернуться к близким соседям (страны Магриба, Турция), сохранить нормальные отношения между входящими в нее народами и, возможно, с помощью кредитов, номинированных в евро (общей валюте) и гарантированных Евросоюзом, позволила бы выработать действительно объединяющий всех проект развития.

Возвращение наций через национальные валюты должно сопровождаться возвращением «политики» и возрождением самой европейской идеи.

Два условия, при которых проект общей валюты окажется успешным

– Европейский план инвестиций

Успех превращения евро в общую валюту зависит от того, смогут ли ведущие европейские нации договориться об общем проекте, который бы по возможности охватывал основные стратегические сферы: промышленность, оборону, регулирование внешней торговли, экономическую и монетарную политику и даже энергетику (если Германия согласится отсрочить реализацию своих планов в этой сфере). Должен быть принят европейский инвестиционный план объемом не менее 1 триллиона евро (общей валюты), т. е. 10 % от годового ВНП Евросоюза. Эти средства пошли бы на университеты, науку, цифровые сети, самые передовые промышленные отрасли (биология и здоровье, автоматизация производства, нанотехнологии, космос, связь), энергетику, транспортную инфраструктуру, скоростные трансъевропейские поезда, обновление городской ткани, реформирование и модернизацию государственного аппарата и борьбу с различными загрязнениями. Финансирование этого плана осуществлялось бы за счет выпуска долговых обязательств, номинированных в евро (общей валюте) по его исходному курсу и гарантированных Евросоюзом, т. е. в конечном счете всеми государствами.

– Гибкий валютный курс

Успех общей валюты, конечно, потребовал бы выбора такого средневзвешенного курса, который способствовал бы восстановлению европейской экономики в целом. Курс общей валюты (т. е. корзины из восстановленных национальных валют) был бы на 20 % ниже нынешнего курса единой валюты. Это стало бы мощным стимулом для экономики Европы. В рамках новой валютной «змеи» обменные курсы новых валют определялись бы объективными критериями: снижением или повышением уровня конкурентоспособности, зафиксированного после 1999 г., а также необходимостью скорректировать самые вопиющие диспропорции в балансе торговли между странами Евросоюза.

Превращение евро в общую валюту с более низким по отношению к другим денежным единицам курсом позволило бы Европе возобновить экономический рост, без которого невозможно решение никаких проблем, прежде всего сокращение безработицы. При таком раскладе не потребовалось бы дальше следовать нынешней политике суровой экономии. Нужно будет, конечно, сократить государственный долг. Всем, как того требует любая успешная девальвация, придется затянуть пояса. Но задача не в том, чтобы начать соревнование конкурентных девальваций, а в том, чтобы на основе объективных критериев восстановить реальное соотношение конкурентоспособности разных стран. По отношению к курсу общей валюты Германия сможет ревальвировать свою марку; какие-то государства – больше или меньше девальвировать свою валюту; чья-то валюта останется на нынешнем уровне.

Каждая страна получит возможность самой решать, в каких пропорциях сочетать бюджетную и валютную политику. Государства Южной Европы перестанут страдать от слишком высокого курса евро и смогут увеличить свою конкурентоспособность. Рост, который возобновится в Европе, конечно, будет не слишком велик из-за демографической стагнации в большинстве стран, но позволит ей проводить необходимые вложения в образование, науку, жилищный фонд, инфраструктуру, энергетический поворот и т. д.

В такой системе девальвации и ревальвации вокруг центрального валютного курса (общая валюта) друг друга бы уравновешивали. Однако подобная компенсация происходила бы не на уровне каждого актора. В зависимости от портфеля своих активов то, что конкретный банк потерял бы в одном месте, он мог хотя бы частично компенсировать в другом. Потребовалось бы создать инструменты коррекции и мутуализации[212]. Вот уже в течение двух лет в таких странах, как Испания и Италия, мы наблюдаем стремительную ренационализацию долгов. Начиная с 2011 г. итальянские и испанские банки получили от ЕЦБ кредитов на 1 триллион евро в рамках LTRO (long term refinancing operation). Они поняли, что, покупая облигации собственных стран, не только повысят доходность своих инвестиций, но и смогут подстраховаться на случай возможного выхода из еврозоны. Недавно финансовый инспектор Гийом Сарла предложил «попросить банки отдельно вести свои операции в евро, чтобы можно было проверить, действительно ли кредиты, выделенные ЕЦБ, и гарантии, данные правительствами, приносят пользу зоне единой валюты»[213]. Подобная мера, за которую, как ни странно, ратует убежденный сторонник маастрихтских принципов, облегчила бы переход на общую валюту.

Ответственность государств за обретенную демократию

С введением общей валюты каждая страна вернет себе возможность самостоятельно определять свою стратегию развития и решать, как ей сбалансировать финансы. Все извлекут из перестройки системы какую-то пользу. Германия снова получила бы свою сильную марку, что наполнило бы радостью сердца немцев, любящих отдыхать за границей, и гарантировало бы сохранность их сбережений. В прошлом немецкая экономика очень хорошо приспособилась к регулярной ревальвации марки. Справится она с ней и в будущем. Страны Южной Европы смогли бы быстро вернуть себе конкурентоспособность и нарастить производственную базу. Они побороли бы безработицу и создали рабочие места для молодежи. Как только экономика ее партнеров оздоровилась бы, Германия смогла бы вновь увеличить свой экспорт внутри еврозоны. Введение общей валюты покончило бы с бесконечными склоками, на которые нынешняя система обрекает народы Европы.

Конечно, девальвация подразумевает, что придется напрячь все силы. Для кого-то это будет непросто, но для всех станет стимулом. Чтобы не зарабатывать меньше, работать придется больше. Но это единственный путь, как остановить неизбежный экономический упадок Европы и вернуть нашей молодежи надежду и планы на будущее. Когда более 12 % активного населения Евросоюза сидит без работы, а производственные мощности часто простаивают, лишь масштабная реформа валютной системы, а также выработанный всей Европой общий политический проект смогут придать ей сил. Такой поворот, само собой, требует государственного деятеля, мыслящего масштабно.

Взгляд государственного деятеля

Как мы уже убедились, сегодня в Европе важнейшие решения принимает Ангела Меркель. Может ли она стать таким «государственным деятелем»?

Мне не слишком нравится идея, дабы покончить с единой валютой, переложить всю ответственность на других. Это было бы недостойно того европейского духа, который мы должны сохранить и упрочить. Решение превратить евро из единой в общую валюту, вероятно, разрушит миф, но этот миф нам слишком дорого обходился. В конце концов оно окажется для нас спасительно. Такое решение, необходимость которого следует разъяснить, могут инициировать лишь две страны, которые были родителями единой валюты: Франция и Германия. Это будет непросто для Франсуа Олланда, который, похоже, чувствует свою ответственность за выбор, сделанный тридцать лет назад Жаком Делором и Франсуа Миттераном, когда он сам был еще молодым активистом, бороздящим дороги Корреза. Однако сегодня Олланд – президент Республики. Его долг – принимать решения в соответствии с высшими интересами Франции и, добавлю, всей Европы, к которой он, как я убежден, искренне привязан. Никто не сомневается в остром уме Олланда и не может подвергнуть сомнению его патриотизм. Подлинный государственный деятель определяется тем, что перед лицом сложнейшего выбора способен выделить главное и взять на себя ответственность перед страной и историей.

Стоит ли вслед за Ж.-Ф. Сиринелли, директором Центра истории Института политических исследований в Париже (Science Po), говорить о том, что в 1983 г. литосферная плита под названием «Франция» окончательно скрылась под плитой «Европа», а та на рубеже 2000-х гг. сама исчезла под плитой под названием «мир»?[214]. Эта модель близка теории, некогда предложенной Френсисом Фукуямой (триумф глобализации, означающий конец истории). Однако те «литосферные плиты», о которых пишет Сиринелли, в действительности принадлежат к различным пластам реальности. Франция – это нация: наша родина и наше будущее. Европа – это одновременно и континент, и цивилизация, это выбор общей судьбы, который имеет смысл лишь тогда, когда он сделан осознанно. Однако сегодня пределы европейской интеграции стали, как никогда, очевидны. Мир – это измерение, о котором мы не должны забывать, общий дом всего человечества. В действительности эти три порядка реальности не отменяют друг друга, а друг с другом сложно артикулированны. Франция, Германия, нации, сама Европа, с точки зрения этики, – это лишь производные. Их истинное величие (или ничтожность) измеряется по шкале, заданной универсальными ценностями. А универсальные ценности, конечно, не сводятся к задачам глобализации, а венчают ее. Когда принимаются политические решения, этика должна быть важнее «тектоники», которая часто оказывается лишь подчинением праву сильного.

* * *

Франсуа Олланд будет президентом Франции как минимум до 2017 г. Ангела Меркель, если ее переизберут канцлером и если она сохранит уверенное большинство в Бундестаге, будет определять судьбы немцев до 2018 г. В политике вовсе не все возможно, но критически важно, чтобы Франция и Германия вместе решились на глубокие преобразования, которых требует нынешний беспрецедентный кризис: никогда еще столько непохожих друг на друга стран не вводило единой валюты. Конечно, и раньше существовали монетные союзы: «Латинский союз» или «Скандинавский союз», однако это были лишь ограниченные по масштабу эксперименты, несопоставимые с грандиозным, но опрометчивым опытом введения евро как единой валюты. А мы ведь со времен Жореса знаем: чтобы стремиться к идеалу, требуется понять реальность!

Конечно, часто решение, которое напрашивается само собой, позволяет лишь выиграть время. Это не самый смелый, но самый естественный выбор. Возможно, Германия даст себя убедить немного ослабить вожжи ЕЦБ, но это лишь позволит передохнуть Испании, Италии, а может, и Франции, которая все еще остается главным из европейских партнеров Федеративной Республики. Однако немцы могут и отказать. Но если жесткие меры, навязанные Европе бюджетным пактом, приносят результаты, прямо противоположные ожидаемым, неужели Германия заинтересована в том, чтобы Европа под ее руководством превратилась в исправительную колонию? До каких пор европейские народы будут мириться с политикой, которая ускоряет упадок Европы, прежде всего ее Юга? Стоит ли Франции брать на себя не слишком достойную роль и потворствовать такому исходу?

Если Германия решит поставить свою конкурентоспособность на мировой арене выше, чем выживание, пусть под финансовой капельницей единой валюты, Франция должна будет принять этот выбор и не противиться ему. Психологию народов следует учитывать. Нетрудно понять, почему немцы не желают бесконечно расплачиваться за поддержание на плаву плохо спроектированного корабля. Конец единой валюты не станет концом Европы, поскольку по целому ряду географических, экономических, политических, исторических и моральных причин Германия не хочет (да и не смогла бы) превратиться в расположенный посреди Европы «офшор». Ей следует найти компромисс между требованиями конкурентоспособности своей промышленности и долгосрочными геополитическими интересами, которые она прекрасно осознает. Южная Европа – это не только рынок с 200 миллионами потребителей. Там лежат истоки великой европейской культуры: Древняя Греция, Рим, Италия эпохи Возрождения, Португалия времен Великих географических открытий, Испания Золотого века и французский классицизм. Через эти страны Европа открыта в сторону Востока, Африки и Латинской Америки, а там сосредоточены многие вызовы, которые встанут перед миром завтра. Держу пари, что Германия в конце концов сможет договориться с Францией и другими европейскими странами – важно лишь снять табу с обсуждения ключевых вопросов.

Франция должна рассчитывать прежде всего на свои силы

Франции вновь нужно будет рассчитывать на саму себя и отказаться от порочной идеи, будто Европа сможет стать рычагом, который заставит ее провести реформы, на которые она сама пойти не сумела бы. Подобное убеждение губительно для морального духа страны. В течение последних тридцати лет ни одно правительство не пользовалось устойчивой поддержкой французов. Ни с одним из них они не продлили контракт. Слишком часто в нашей истории правящие классы, стремясь защитить, а то и упрочить собственную власть и привилегии, опирались не на французский народ, а на расчет соотношения сил на мировой арене. Этот порядок приоритетов требуется перевернуть на 180 градусов: сначала возвратить доверие французского народа, научиться быть с ним честными, чтобы поднять моральный дух нации, а это позволит восстановить нашу промышленную базу, которая служит ключом ко всему. Выбор в пользу ответственности будет спасительным не только для экономики, но и для Республики в целом.

Конечно, нам придется работать и учиться работать в мире, где Франция и другие страны Европы потеряют те привилегии, которые им раньше даровала история. Теперь им предстоит конкурировать не только с развивающимися странами, но и с более методичными и работящими индустриальными государствами. Наша квазимонополия на науку и технологии осталась в прошлом.

Чтобы достичь успеха, нам придется быть лучшими. Мы должны своими силами провести важнейшие реформы, в том числе в таких трудных сферах, как школа, профессиональное образование, университеты, занятость и социальные отношения на рабочем месте. Чтобы перенастроить соотношение сил между акционерами, менеджерами и сотрудниками, потребуется выработать новый «корпоративный кодекс» – и тут нам есть чему поучиться у Германии. Скажем прямо: речь не о том, чтобы взять равнение на Китай, а о том, чтобы выстроить новую социальную модель, которая позволит нам успешно конкурировать на мировой арене, в том числе с другими европейскими странами, и прежде всего с Германией. Такие реформы требуют от Республики сделать рывок вперед: гораздо более жестких требований к себе для тех, кто принимает решения, и пробуждения чувства гражданственности для всех французов.

Способна ли Республика на такой рывок? У Франции есть множество козырей: ее история, природа, язык, культура и демография, ее богатое и разнообразное сельское хозяйство, ее предприятия, многие из которых способны играть в высшей лиге, таланты ее народа и, как я склонен верить, гордость, и чувство величия, которые не могут угаснуть. Ее гражданской модели нужно лишь придать новый импульс – так в истории уже происходило неоднократно. Призыв к возрождению гражданского патриотизма может показаться неактуальным, но на самом деле он никогда не был так своевременен. Я бы хотел убедить французские элиты, что не стоит, как сказал в 1792 г. Дантон, «уносить родину на подошвах своих сапог». Вот почему европейский дом нужно строить как продолжение наций, а не как их замену или костыль, избавляющий от любых усилий.

Франция должна положиться на собственные силы и на свои очевидные козыри. Пойдя по этому пути, она вновь обретет доверие союзников, прежде всего Германии. Выбор Европы или поворот к внешнему миру сегодня не исключают друг друга. Вместе развернувшись к «широким просторам» (вместо того, чтобы замыкаться в себе), европейские народы не удаляются от Европы, а, напротив, возродят свои лучшие традиции и получат возможность не просто защитить, а укрепить свои внутренние рынки благодаря более адекватному курсу собственных валют. Это спасительное решение поможет им не разойтись, а, наоборот, сблизиться. Нам предстоит выбор не между опасливой изоляцией и бесконтрольным открытием внешнему миру, а между рентой и промышленностью. Разнообразные виды ренты, которыми мы до сих пор пользуемся, не могут со временем не истощиться. Наше единственное спасение – это промышленность в разнообразии ее отраслей. Мы должны сочетать внутреннюю корректировку европейского механизма (оживление внутреннего рынка) с переориентацией на внешний мир. Между выбором в пользу Европы и в пользу мира, повторим, нет никакого противоречия. Франция вместе с другими европейскими странами должна это понять и продемонстрировать на практике.

* * *

Главное препятствие на пути к реформе евро имеет психологическую природу: как мы уже видели, единая валюта стала во Франции и в Европе святыней, на которую почти все политические и медийные элиты поставили свою репутацию. Глубина и давность заблуждения, в котором они пребывают, конечно, не располагает их к поиску рациональных решений. Из эгоизма и ослепления наши элиты, без сомнения, предпочтут ввергнуть нас в длительную стагнацию, лишь бы не признавать вред, который нанес большинству их соотечественников и самому делу Европы выбор, который они сами сделали и преподнесли всем как исторически значимый и бесповоротный.

Если крах единой валюты окажется неуправляемым, его последствия будут иметь планетарный характер, поскольку европейский рынок составляет более трети мирового. Нужно ли ждать внешнего шока, чтобы заставить опомниться тех, на ком лежит принятие решений: Германию, оказавшуюся в этой роли в силу обстоятельств, а не по собственному желанию, и находящуюся в тесной связке с ней Францию?

На обоих берегах Рейна мы должны спокойно и решительно приложить все усилия, чтобы эта спасительная инициатива была воплощена в жизнь. Чтобы этот план стал реальностью, он, конечно, должен стать частью масштабного исторического проекта – обновленного союза европейских народов.

Глава XII

Исторический проект нового европейского курса

Чтобы разрешить неразрешимое противоречие, в которое единая валюта загнала народы Европы, следует выйти за рамки валютных и даже экономических вопросов. Здесь недостаточно также и политического измерения, на которое сделали ставку создатели единой валюты, положившись на то, что Европа в какой-то момент сможет превратиться в единую нацию или, если хотите, в подлинную федерацию. Не стоит играть словами, рассуждая о «федерации национальных государств». Этот концепт – оксюморон: Европа либо состоит из наций, либо, превратившись в «федерацию», сама становится единой нацией.

Дабы распутать эту загадку и выйти из тупика, в который зашли народы Европы, следует – это сейчас важнее всего – рассмотреть нынешнюю политику в более широкой и менее привычной исторической перспективе. А для начала честно подвести политические итоги ушедшего века.

Неоспоримый факт: европейские нации никуда не исчезли

Могли ли две мировых войны привести к исчезновению европейских наций, о котором после 1945 г. рассуждали сторонники наднациональной Европы? Очевидно, что сегодня ответ на этот вопрос должен быть отрицательным: нации не исчезли. Они пережили те идеологии, которые стремились сбросить их с парохода истории.

Большевистская революция, верная интернационалистскому духу марксизма, вначале стремилась охватить весь мир. После смерти Ленина (1924 г.) и прихода к власти Сталина стало ясно, что это не удалось, и выбор был сделан в пользу «строительства социализма в отдельно взятой стране». Однако потребовалось больше времени, чтобы адепты «пролетарского интернационала» действительно прозрели.

Даже Гитлер считал саму идею нации устаревшей. Вскоре после прихода к власти в своих признаниях Раушнингу он сформулировал это следующим образом: «Понятие нации утратило смысл. Мне в начале пути пришлось им пользоваться по исторически обусловленным причинам. Но я всегда знал, что это лишь временное орудие. Оставьте нацию демократам и либералам. Это понятие пора отбросить. Мы заменим его новым понятием расы. Материалом для строительства будущего порядка станут вовсе не те народы, черты которых определила история…» Он продолжал: «С помощью понятия нации Франция вынесла свою великую революцию за границы страны. С помощью понятия расы национал-социалисты возглавят революцию, которая создаст новый мировой порядок… Наша революция… будет прямой противоположностью французской…»[215]. Подобно многим другим, Гитлер хотел «покончить с хаосом прошлого, утратившего всякий смысл»[216].

Точно так же, как и двум крупнейшим идеологиям XX в., коммунизму и национал-социализму, Жану Монне и его наследникам не удалось, выстроив наднациональную или «постнациональную» Европу, списать нации со счетов. Как отмечает Пьер-Анри Аржансон, «утопический замысел евро продолжает список конструктивистских идеологий, которые претендовали на то, чтобы “из национальной глины” вылепить нового постнационального европейца, способного бросить вызов самым фундаментальным законам экономики и отбросить самые древние политические институты»[217]. Сегодня строительство Европы то следует какой-то собственной логике, которая якобы является европейской, но, по сути, неподотчетна гражданам и сводится к путаной и мелочной регламентации (вплоть до доли какао в шоколаде), то служит прикрытием для защиты национальных интересов отдельных стран, то вообще для гегемонистских устремлений внешних держав. Всякий, у кого есть хоть какой-то опыт в «европейских делах», понимает, что национальная повестка дня все еще доминирует над все более эфемерными «европейскими интересами».

Постнациональные нации?

Если европейские нации продолжают жить, хотелось бы думать, что, пройдя сквозь горнило стольких испытаний, они преобразились и, достигнув стадии, которую немецкий историк Генрих Август Винклер окрестил «постнациональными нациями», получили прививку от детской болезни национализма, подобно тому, как дети, повзрослев, обычно вырабатывают иммунитет от кори.

Этот тезис, однако, не до конца подтверждается фактами.

Исторически национализм был плодом обостренного чувства унижения или мечтаний о господстве и всегда скрывал тревогу коллективного бессознательного или, если выражаться иначе, больное или раненое самосознание. Можно ли навсегда исключить, что народы, ставшие жертвами несправедливой или абсурдной политики, не отреагируют самым иррациональным образом?

Благомыслящие элиты легко списывают все грехи на народы. Когда каждый пятый итальянец отдает свои голоса за Беппе Грилло, «бывшего комика», который больше не смешит, они принимаются кричать о «популизме». Однако пироманам, изображающим из себя пожарных, не помешало бы взглянуть на самих себя: какой выбор оставили избирателю итальянские правые и левые, которые стали настолько неразличимы, что, кажется, без труда могут править вместе? Разве есть что-то странное в том, что в Италии, да и в других странах, фальшивая двухпартийность ведет к политическим кризисам, которые отчасти напоминают климат 1930-х гг.?

* * *

Европейским элитам стоило бы скорее подумать о том, как вернуть своим народам целостное историческое сознание, которое необходимо, чтобы они смогли вернуться в историю. Единую валюту – даже в краткосрочной перспективе – не спасти ни с помощью кажущегося техническим, но политически нереализуемого латания дыр (фискальный союз, банковский союз и т. д.), ни милой болтовней о «политическом союзе». Именно в этом духе Г.-Д. Геншер в недавней книге рассуждал о «новом мышлении», ставшем возможным благодаря «равенству прав» больших и малых государств внутри Евросоюза[218]. Однако он тут же добавляет, что «Веймарский треугольник», объединяющий Германию, Францию и Польшу, мог бы «стать мотором для всего Евросоюза»[219]. «Когда польский министр, выступая [в Бундестаге], утверждает, что Германия должна еще активнее играть роль лидера (Führungsrolle), он просто имеет в виду, что мы, немцы, как самая влиятельная из наций, несем самую большую ответственность за то, каким окажется облик (Gestaltung) Европы»[220].

Подобные рассуждения никого не обманут. Чтобы донести свою мысль максимально ясно, бывший министр иностранных дел Гельмута Коля говорит о функциональном разделении ролей внутри Европарламента по образцу, действовавшему в Рейхстаге Священной Римской империи[221], и самым невинным образом восклицает: «Как я могу гарантировать стабильность валюты, если в одной стране люди выходят на пенсию в шестьдесят лет, а в другой – в шестьдесят восемь?»[222]

Почтенный государственный деятель «постнационалистской» эпохи, Ганс-Дитрих Геншер, кстати, один из подписантов Маастрихтского договора, дает понять, что имперский дух, который некоторые немцы благополучно пронесли сквозь тысячу лет истории, все еще жив. Подобные речи вовсе не вызывают у меня удивления – они лишь показывают, как смотрит на вещи часть наших соседей. C этим надо смириться. Других путей нет. Европа может быть сложена лишь из наций – такова данность. Чтобы достигнуть цели, следует сменить перспективу, и, не отказываясь от европейского проекта, его откалибровать, дабы он смог ответить на вызовы XXI в.

Тот будет ознаменован возвышением Азии, прежде всего Китая, и в целом пройдет под эгидой развивающихся стран. В новом изводе двуполярного мира противостояние США и Китая рискует еще больше маргинализировать Европу, если она не сможет обзавестись собственным историческим проектом.

Если проблема неразрешима, следует изменить исходные параметры

Даже такие видные проповедники европеизма, как М. Монти и С. Гулар, вынуждены признать: крах общей валюты не помешает «сохранить курс на европейское единство». «Даже если единой валюте суждено исчезнуть […], потребность в единстве останется. Если одна попытка потерпит крах, придется перед лицом тех же проблем предпринять следующую…»[223].

Вспомним о том, что, после того, как в 1954 г. проект Европейского оборонного сообщества (ЕОС) провалился, шесть стран, которые в 1951 г. создали Европейское объединение угля и стали, спешно собрали в Мессине межправительственную конференцию (1955 г.). Отвергнув идею ЕОС, Франция отказалась жертвовать своей независимостью в сфере обороны во имя перевооружения Германии, формально в европейских рамках, а на деле под эгидой Америки. Это препятствие было обойдено с помощью Парижских соглашений 1954 г., предусматривавших вступление Германии (с некоторыми ограничениями) в НАТО. Однако в контексте холодной войны всего через шесть лет после окончания Второй мировой попытка «построить Европу» на фундаменте обороны не была политически привлекательна. Межправительственная встреча в Мессине должна была возобновить европейское строительство, но уже на иной, нежели оборона, основе. Она сохранила курс на европейское единство, но поставила его на совершенно другие рельсы: после того как в Европе закончилась послевоенная реконструкция, на повестку дня встала экономическая экспансия с помощью либерализации торговли внутри защищенного общего рынка, который был бы усилен скоординированной политикой. Вот о чем стоило думать. Эта впечатляющая смена вех, которая соответствовала проекту Жана Монне, привела к подписанию Римского договора (1957 г.), который генерал де Голль ввел в действие в 1960 г. Однако сам он, конечно, руководствовался принципиально иной философией, чем Монне. После «кризиса пустого кресла» (1965 г.) де Голль настоял на Люксембургском компромиссе (1966 г.): за странами-членами было признано право накладывать вето на всякое решение, которое, на их взгляд, противоречило их жизненным национальным интересам. Подобная корректива не помешала развитию Общего рынка и его последующему расширению.

Чтобы Европа смогла найти свое место в XXI в., ей необходим исторический проект

Сегодня перед нами стоит аналогичная задача смены ориентиров. Дабы распрощаться с единой валютой, не разрушив общеевропейское валютное пространство, мало сохранить его форму – важно вдохнуть в нее новое содержание и продемонстрировать масштабное историческое видение. Общая валюта должна служить политике, а не наоборот.

Сохранить и модернизировать социальное государство

Первый общий проект, о котором европейские народы могут и должны договориться, – это сохранение и модернизация «социального государства». Для этого им требуется укрепить свою конкурентоспособность и ускорить экономический рост. С помощью каких практических и эффективных мер этого можно достичь, мы увидим ниже.

Первое, что, конечно же, предстоит сделать, – это защитить и обновить важнейшие и наиболее ценные достижения «социального государства», выстроенного многими поколениями прежде всего в первые годы после Второй мировой войны и на протяжение тридцати лет исключительно быстрого роста, которые за ней последовали.

Мы должны любой ценой сохранить системы здравоохранения и медицинского страхования. Фактически бесплатное медицинское обслуживание – это важнейшее завоевание, несмотря на то, что неравенство между классами и территориями (а одно, как я хорошо знаю, часто накладывается на другое) все еще существует. Управление этой гигантской системой покрытия медицинских расходов требует максимальной строгости. Сам принцип государственных услуг (service public) несовместим с корпоративными интересами, которые могут быть тем опасней, что часто скрываются за вполне легитимными устремлениями.

Сохранение достойных пенсий невозможно без продления срока отчислений – это логичная мера, поскольку продолжительность жизни – причем жизни в здравии – увеличивается. Конечно, следует принимать в расчет тяжесть некоторых профессий. Будет, конечно, непросто, и оттого еще более важно утвердить здесь принцип справедливости, без которого не может существовать Республика. Я потому так предан французской республиканской модели, чьим истинным вдохновителем был теоретик «Социального договора», поскольку она так высоко ставит общественное благо, что позволяет бороться с партикулярными интересами и перед лицом либерального гипериндивидуализма помогает сохранить важнейшие институты и коллективные ценности, без которых немыслима цивилизация.

Во всех странах Европы, особенно там, где коэффициент рождаемости упал ниже двух детей на одну женщину, предстоит вдохнуть новую жизнь в семейную политику. Борьба женщин за равноправие, а значит, и за свободу не будет завершена, пока они не смогут совмещать свои профессиональные амбиции со стремлением к материнству. Французская система, конечно, несовершенна, но она может служить образцом для других европейских стран, страдающих от снижения рождаемости.

Финансовое обеспечение нетрудоспособных и интеграция инвалидов в социальную жизнь – это недавние завоевания, которые отвечают требованию солидарности.

Однако «социальное государство» – это еще и качественные государственные услуги в области школьного и университетского образования, науки, культуры, социального жилья, транспорта, т. е. в тех сферах, которые Жак Фурнье, бывший генеральный секретарь правительства (1982–1986) и крупный специалист по социальному праву, называет «экономикой потребностей»[224]. Я бы добавил еще государственные гарантии безопасности и правосудия, поскольку «защита» – важнейший долг государства по отношению к его гражданам.

Совместное развитие и конкурентоспособность

Стремительный рост в тех странах, которые долго оставались в стороне от мирового развития, не означает разрушения «социального государства» в Европе. Мы не поможем работникам из развивающихся стран, если разрушим у себя социальную систему, к которой им самим стоит стремиться. Почему народы Юга должны быть лишены хорошего образования, эффективной системы здравоохранения и качественных государственных услуг? Речи об «антиросте» бывают обманчивы. Нам следует выработать новую модель развития. Вместе с развивающимися странами мы должны найти путь устойчивого и взаимовыгодного роста. Я называю его совместным развитием. И заинтересованы в нем обе стороны.

Например, невозможно сократить выбросы газов, вызывающих парниковый эффект, и бороться против глобального потепления, если к процессу активно не подключатся США, Россия, Китай и Индия. Это проблема, которая касается не только Европы.

Одновременно доступ на европейский рынок, который составляет около 20 % мирового ВВП, необходим для развития многих бедных и беднейших стран, прежде всего африканских. В отношении тех государств, которые становятся конкурентами Европы, требуется отстаивать взаимовыгодный характер сотрудничества, защищая легитимные интересы всех сторон. Протекционизм тут не станет волшебной палочкой. Тем более не поможет идея закрыться от миграционных потоков, которые следует направлять в нужное русло, дабы они также служили задачам развития.

Сохранение и модернизация исторических завоеваний «социального государства» требуют, чтобы европейские экономики не потеряли конкурентоспособность. Европа экспортирует около трети своей продукции. Ей требуется оплачивать импорт энергоресурсов или продуктов, которые она сама прекратила выпускать: самых дешевых товаров повседневного спроса или высокотехнологичных приборов (например, бытовой электроники), производство которых она полностью отдала развитым странам Азии (Японии, Корее, а теперь и Китаю).

Европа должна задуматься о своей реиндустриализации, обратившись к цифровым технологиям[225] и покончив с политикой переоценки своей валюты, от которой она уже слишком долго страдает.

Валютная защита

Европа не может замкнуться в самой себе – это противоречило бы ее призванию. Она должна принять вызов международной конкуренции. Ее внутренний рынок – лучшее из подспорий развития, но он не может быть открыт всем ветрам. Как защитить европейский рынок, не прибегая при этом к протекционизму?

Я вовсе не хочу заниматься словесной эквилибристикой, я знаю, что многие видные умы ратуют за введение таможенных барьеров, которые бы позволили нам на равных конкурировать со странами, которые не соблюдают никаких норм социальной защиты и не защищают окружающую среду. Однако я никогда не верил в то, что Европейский союз с его двадцатью восьмью членами решится на такую политику. Большинство стран, начиная с Германии и Великобритании, ее не поддерживает.

Если представить, что Франция пожелала ей следовать, у нее бы не нашлось союзников. Попытаться переубедить Германию, которая экспортирует около половины своей продукции, – труд, достойный Сизифа. Единственное возможное решение, на которое Франция легко могла бы пойти, даже если многие из ее соседей за ней не последовали бы, – это ставка на валютные инструменты. Чтобы восстановить нормальные условия конкуренции, требуется снизить нынешний курс евро как минимум на 20 %. В большинстве стран Южной Европы девальвация должна быть еще сильнее. Лишь превращение евро в общую валюту позволит добиться этого согласованно и избежать неконтролируемого краха единой валюты. Самый разумный путь здесь – переговоры.

Как только Франция однозначно заявит о своих намерениях, у них не будет альтернативы. Конечно, лучше всего было бы предварительно заручиться согласием Германии. Однако бывают случаи, когда обстоятельства или общественное спасение требуют решительных действий. Таково нынешнее поле маневра – других вариантов нет. Интересы Европы, а также национальные интересы каждой из стран заставят их прийти к компромиссу. Его будет не так сложно достичь, поскольку он будет основан на объективном фундаменте, о котором я уже говорил: изменении уровня конкурентоспособности внутри зоны евро начиная с 1999 г.

Суть в том, чтобы, покончив с тянущей нас вниз политикой переоценки евро, помочь Европе вновь стать конкурентоспособной и возобновить экономический рост. Это ключ ко всем прочим задачам: как сократить безработицу, привести в равновесие социальные расходы и т. д. Чтобы девальвация достигла цели, все должны быть готовы напрячь свои силы. Однако призыв к собранности не может сводиться к кратковременной конъюнктуре. Народы Европы должны ясно понять, что время, когда они могут просто уповать на ренту, дарованную историей, ушло.

Двадцатипроцентная девальвация по отношению к корзине валют, в которой пропорционально доле в нашем торговом балансе были бы представлены основные торговые партнеры Франции, на столько же бы повысила цену импорта и сделала бы дешевле экспортные товары. Инфляцию удалось бы удержать на уровне 4–5 %. На этой основе можно было бы наконец начать переговоры о реформе мировой финансовой системы.

Подобный шаг, как и прочие решения, открывающие дорогу в будущее, сделать непросто. Однако в той ситуации, в которой мы оказались, если мы хотим остановить упадок Европы, других вариантов нет.

Заключение

Выиграть мир вместе

Цивилизационная миссия

Цели, которые ставит перед собой Европа, не могут сводиться к сохранению нашей социальной модели и возобновлению роста экономики. Европа должна решить задачу цивилизационной значимости: найти баланс между рыночной экономикой и экономикой коллективных потребностей, которую я, как и Жак Фурнье, не склонен называть социалистической, поскольку она лишь логически развивает саму идею государственной службы. Чтобы управлять смешанной экономической системой подобного рода, достаточно вспомнить афоризм Паскаля («Человек – не ангел и не зверь, и горе тому, кто мнит себя ангелом, ибо он становится зверем») и не забывать ни о материальном интересе, ни о смысле служения обществу. Конечно, сам я считаю второй путь более «нравственным», чем первый. Однако «истинная нравственность смеется над нравоучением», и главное, чтобы система работала.

* * *

Европа существует не во имя себя самой. Это не какое-то особое благо. «Новая Европа» Гитлера была отвратительна. Руками наций, которые ее образуют, Европа одарила мир высочайшими достижениями и одновременно совершила колоссальные злодеяния. Европа – это лишь реальность второго порядка. Она должна быть поставлена на службу ценностям, которые выше ее. У нее вовсе нет монополии на универсализм. Если она хочет оказаться достойной высокой цивилизационной миссии, ей следует ставить перед собой великие задачи. В начале XXI в. европейские нации вместе должны ответить на множество вызовов:

● Внутри Европы стоят вызовы демократии и социального сплочения. Ответ на них всегда начинается со школы, но ею не ограничивается.

● В отношении внешнего мира это вызов конкурентоспособности, который также начинается со школы и с борьбы с невежеством и за науку: следует отбросить обскурантизм, даже если он рядится в современные одежды, научиться понимать; сохранить и развивать наследие Просвещения; быть лучшими; снова научиться уважать заслуги и усердие.

● Помогать развивающимся странам, прежде всего Африке. Это, помимо прочего, в наших собственных интересах.

● Защищать мир на континенте, помогая России стать великой современной державой, поскольку именно так, а вовсе не возрождая дух холодной войны, мы лучше всего послужим интересам обеих сторон и делу демократии.

● Найти пути к примирению с мусульманскими странами, начиная с тех, которые нам ближе всего, – стран Магриба, а также со всем арабским, тюркским и персидским мирами, нашими соседями и великими цивилизациями, которые по праву стремятся вновь расправить плечи. Обращаться с ними на равных. Учитывать их устремления, чтобы, по выражению Жака Берка, помочь им соединить современность и аутентичность. Диалог культур должен следовать нескольким простым принципам: отказ от вмешательства, уважение к другому, которое, само собой, подразумевает, что другой должен уважать международное право и право той страны, которая его приняла. Дух секуляризма (laϊcité) – не что иное, как вера в естественную силу разума. Эти простые принципы приходится все время напоминать, чтобы избежать провокаций, развеять непонимание и способствовать контактам на равных. Важно осознать, что мусульманский мир тоже часто, с вескими на то основаниями чувствует себя жертвой агрессии Запада. Сближение, которому способствует глобализация, не должно ассоциироваться с бесцеремонностью. Нужно считаться с разнообразием обществ, глубиной их истории и грузом ментальных установок.

Само собой, существует еще тысяча вещей, которые предстоит сделать и которые брюссельские технократы знают намного лучше, чем я, дабы «спасти климат», ограничить использование углеводородных ресурсов, ускорить масштабные инфраструктурные проекты, в которых заинтересована вся Европа, продвинуть вперед амбициозные научные и космические проекты и т. д.

Европа на геополитической карте XXI в.

Чтобы ответить на вызовы XXI в., Европа сначала должна осознать специфику той геополитической ситуации, в которой она оказалась.

На первый взгляд может показаться, что мировой сдвиг в сторону Азиатско-Тихоокеанского региона отбрасывает нас на обочину, подобно тому, как это случилось в раннее Средневековье, когда Европа оказалась в стороне от великих цивилизаций: Византии, Дамасского халифата Омейядов, а потом Кордовского эмирата, Аббасидского халифата в Багдаде, а также Персии, Индии и Китая. Конечно, сейчас до этого не дошло, но центр мирового капитализма явно смещается в сторону Азии.

А что, если для Европы это шанс? Шанс построить более равноправное и более человечное общество, чем капитализм, за которым всегда следует запах крови? А еще шанс на мир – военные угрозы становятся все дальше, хотя, увы, и не исчезают совсем с горизонта. В XX в. Европа была в самом центре циклона. В XXI в. у нее появился шанс надолго стать мирным континентом. Шанс на то, чтобы наконец интегрировать великий русский народ не просто в семью европейских народов, к которой он и так, конечно, принадлежит, а в современный мир. Шанс на то, чтобы помочь Африке, где теперь сходятся интересы многих держав (Китая, США и т. д.), стать хозяйкой своей судьбы с помощью региональных организаций Африканского союза. Сохраним наше присутствие на континенте, но оставим в прошлом отношения господства: развитие Африки отвечает и нашим собственным интересам, прежде всего в том, что касается безопасности.

Конечно, гарантий успеха нет. Мы столкнулись с вызовом радикального исламизма, который эксплуатирует ислам в политических целях, чтобы в противостоянии Западу установить режимы, в которых республиканские ценности (демократическая сменяемость власти, равенство мужчин и женщин) едва ли найдут свое место. Нам как минимум не стоит подпитывать исламизм. Иногда он скатывается к террору, и у нас не остается другого выбора, как сражаться на тех фронтах, которые нам навязывают. Но нельзя ставить знак равенства между исламом и исламизмом и тем более между исламом и теми, кто от его имени обращается к насилию. Отделять зерна от плевел предстоит не только мусульманам, но и нам самим. Мы должны избавиться от давнего чувства превосходства. Откажемся от колониальных замашек. Взглянем на Африку как на целое. Если с помощью региональных организаций там сможет укорениться идея государства, этому континенту принадлежит будущее.

В XXI в., который пройдет под знаменем соперничества между Китаем и США, у нас есть уникальный шанс создать большую Европу от Бреста[226] до Владивостока, Европу, развернутую к Средиземноморью и Африке. На этом гигантском пространстве Франция сможет активно способствовать прогрессу и сохранению мира. Этот проект вовсе не утопичен, а вполне реален.

Откорректировать масштаб Европы

Нужно начать с того, чтобы скорректировать масштаб: Европа из двадцати восьми стран – это не слишком удачное решение. Она или слишком велика, или слишком мала. Слишком велика, чтобы мы могли в ней отстаивать свои легитимные интересы. Слишком мала для того, чтобы ее голос был действительно слышен в мире.

Дабы вновь придать Европе динамизм, требуется сначала переосмыслить ее границы. Следует наконец осознать, что СССР больше нет, и выстроить «реальное стратегическое партнерство» с Россией. Таково было решение, принятое Евросоюзом в 2003 г.: отменить краткосрочные визы и активизировать сотрудничество во всех сферах. Просто глупо ставить палки в колеса проекту газопровода «Южный поток» под предлогом того, что конкурирующий проект, «Набукко», который сегодня зашел в тупик, позволил бы обойтись без России. Европа боится попасть в зависимость от единственного поставщика? Дело не в этом. Значительную часть газа мы получаем с Ближнего Востока, а также из Северной и Западной Африки. Кроме того, поставщик зависит от клиента не меньше, чем клиент от поставщика. Мы можем затормозить разработки сланцевого газа в обмен на стабилизацию цен на природный газ. Не в наших интересах разжигать на континенте новую холодную войну: неоконсерваторам, которые только о ней и мечтают, нужно лишь разделить Европу, а значит, ее ослабить. Поэтому Украина должна стать мостом между Евросоюзом и Россией. Принятие ее в НАТО – неразумная идея. Кроме того, Россия, которую не может не беспокоить распространение радикального исламизма, играет стабилизирующую роль в Центральной Азии. В большинстве сфер наши стратегические интересы сходятся.

Русский народ – один из великих народов Европы. Без России Европа потеряла бы что-то чрезвычайно важное. Россия дает Европе стратегическую глубину, которая ей так необходима. Чтобы способствовать ее движению к демократии, важно помочь России модернизироваться и создать многочисленный средний класс. Пора покончить с распространенной ныне русофобией. Эпоха Кюстина, писавшего в 1839 г., что «Сибирь начинается за Вислой», давно осталась в прошлом. Россия, возможно, и несовершенная демократия, но совершенна ли наша? Оценим путь, который Россия прошла с 1991 г. Владимир Путин, которого наша пресса, в духе Бернара-Анри Леви, часто выставляет новым диктатором, исполнял обязанности премьер-министра и президента в соответствии с конституцией, которую Россия приняла в начале 1990-х гг. Сколько времени действовали конституции, принятые во Франции после 1789 г.? Порой кажется, что Франция, чтобы убедиться в своей правоте, просто ждет возвращения Сталина, однако эта упорная верность предрассудкам не служит ни самой Франции, ни всей Европе, ни делу мира. Нашим СМИ следовало бы взглянуть на Россию, ее институты и ее народ во всем его разнообразии более объективно, уравновешенно и без свойственных им упрощений. Это было бы и в интересах Франции, о которых сегодня мало кто считает нужным задуматься. Права человека, стоит напомнить, – это одновременно права гражданина. Сближение Западной Европы и России – задача, стоящая перед всеми европейскими народами, и основа для сближения Франции и Германии! Россия и Западная Европа во многих сферах дополняют друг друга. Лишь такое масштабное историческое видение позволило бы Германии разрешить наконец – и в том духе, какой бы ее устроил, – ее историческую дилемму: «Она слишком велика, чтобы не подавлять Европу, но слишком слаба, чтобы над ней господствовать».

* * *

Подобные планы вовсе не исключают поворота Франции и других европейских стран, которые этого пожелают, к Югу: следует установить тесное партнерство с Турцией. Лишь активное сотрудничество Европы со средиземноморскими странами, а также с Африкой поможет всем справиться с опасностью радикального исламизма. Успешное вхождение арабских и африканских стран в современный мир станет важным шансом и для Европы.

«Алжир – ворота Юга» – эта емкая формула генерала де Голля, прозвучавшая полвека назад, все еще актуальна; нужно помочь Алжиру, которому предстоит войти в число крупнейших развивающихся стран, наконец диверсифицировать свою экономику (желательно в партнерстве с Марокко). Развитие этих двух крупных стран требует их примирения. Существующее сегодня партнерство, известное как «5+5», могло бы включить и европейские страны, которые в него не входят, но понимают, сколь важно сблизить Магриб с Европой. Для стран Магриба Средиземноморье служит истинным фронтиром их развития. Их будущее лежит не только в Африке, но и в Европе, а роль моста между двумя континентами, которую они играют, важна для всех.

Необходимая стабилизация в зоне Сахеля (безопасность и развитие неразрывно связаны) поможет всей остальной Африке, у которой для этого есть ресурсы, сдвинуться с мертвой точки, как только там установится гражданский мир.

Аналогично на Ближнем и Среднем Востоке было бы очень важно, как только Иран согласится подписать дополнительный протокол МАГАТЭ[227], интегрировать его в общую систему безопасности; дать палестинцам полноценное государство; добиться признания Израиля всеми его соседями и, наконец, перевернуть страницу конфликтов, начавшихся в совсем другую эпоху.

«Изменяемая геометрия»

В большой Европе «изменяемая геометрия» будет еще более актуальна, чем в Евросоюзе из двадцати восьми членов, где она уже получила признание. В демократической Европе, базирующейся на легитимности наций и их избранных правительств, все, само собой, не могут шагать в ногу. Да это с точки зрения демократии вовсе не обязательно. Важно лишь, чтобы ключевые функции, необходимые для укрепления Европы, выполняли те, кто этого хочет и может.

Приоритет Европейского совета над другими институтами позволяет системе быть гибкой. Европейская комиссия только выиграла бы, если бы стала компактней и превратилась в эффективный орган подготовки решений Совета и наблюдения за их исполнением, вместо того чтобы служить «хранительницей договоров». Нужно, чтобы политика вновь вышла на первый план, а «эффективность рынков» отошла на подобающее ей место. Европейский парламент укрепил бы свою легитимность, если бы стал эманацией национальных парламентов.

В основе всего – тесное сотрудничество Германии и Франции

Есть один миф, от которого нужно избавиться, если мы действительно хотим заново выстроить и упрочить франко-германские отношения, – это миф об «интеграции». Франция – унитарное государство, основанное на идее гражданства. Она не может интегрироваться в структуру федерального типа, напоминающую Священную Римскую империю или Kleinstaaterei[228], не пойдя по чуждому для нее пути превращения в одну из земель (landerisation). Ей пришлось бы отвергнуть свою историю и гражданские принципы, которые служат ее фундаментом. К счастью – и тут нужно признать заслуги Ангелы Меркель, – межправительственная модель, к которой мы движемся вот уже сколько лет, гораздо более реалистична и лучше учитывает специфику каждой из наций, прежде всего французской.

Франция и Германия не должны делить между собой роли в соответствии с историческими стереотипами: Франция смотрит на Юг, Германия – в сторону России, Украины и Центральной Азии. Модернизация России и развитие Африки – задачи общеевропейской значимости. Их следует решать сообща. Наши две нации (и, само собой, не только они) должны мыслить в европейском и мировом масштабах.

Нам следовало бы активнее вовлечь Германию в решение сложных проблем, касающихся развития африканского континента. Разве нормально, что у нас нет общего подхода к тому, что называют «арабскими революциями», к безопасности в Сахеле, к равновесию сил на Среднем Востоке, столкновению шиитского и суннитского фундаментализма? По всем этим вопросам Франция и Германия слишком часто оказываются в фарватере политики США, иногда на шаг позади, иногда впереди. А это вовсе не соответствует собственным интересам Европы, если их анализировать и планировать в долгосрочной перспективе.

* * *

Ситуация на Востоке Европы кажется более ясной. Крупные страны Западной Европы (Германия, Франция, Италия, Испания и др.) убеждены, что мир и стабильность в этом регионе невозможны без тесного сотрудничества с Москвой. Со времен Вилли Брандта и Эгона Бара Германия успешно вела политику «изменений путем сближения» (Wandel durch Annäherung). Этот курс, в котором Германия далеко оставила позади Францию и Италию, соответствует очевидным интересам всей Европы. Однако его институциональная привязка к евроатлантическим структурам может затормозить его развитие. Мы зависим от переменчивого настроения США. Польша и страны Балтии смотрят на Россию с недоверием. Строительство газопровода через Балтийское море, естественно, не помогло развеять их опасения. Недавно наметившийся сдвиг в позиции польских властей и особенно премьер-министра Дональда Туска должен быть подкреплен глубокими изменениями польского общественного мнения. К счастью, иракский прецедент, кажется, убедил поляков в том, что односторонние военные вмешательства ни к чему хорошему не приводят.

«Европейская политика добрососедства» принесет свои плоды в долгосрочной перспективе. Вот почему так важно, чтобы Франция тоже к ней подключилась и поддержала этот вектор. Как бы ни складывались отношения между Россией и США при президенте Обаме, Америка прекрасно понимает, что у них с Россией и сейчас, и в будущем одни противники и что Россия, как никогда, важна для сохранения международного равновесия. Тем не менее слишком тесное сближение между Парижем, Берлином и Москвой вызвало бы настороженность Вашингтона. Вот почему такие влиятельные немецкие политики, как Мартин Шульц или бывший министр обороны социал-демократ Петер Штрук, ратовали за «равноудаленность от Вашингтона и Москвы», но это было в 2007 г., в президентство Джорджа Буша.

Сближение Западной Европы и России соответствует ключевым интересам Европы по сохранению устойчивого мира на нашем континенте. Оно помогло бы Европе ускользнуть из все более жестких тисков, в которые ее загоняет рискующее стать непереносимым напряжение между США и Китаем. Наконец, оно придало бы вес европейской дипломатии, которая бы помогла «старушке Европе», ныне обреченной на роль немой свидетельницы истории, протекающей без ее участия, расправить плечи.

Расширение Европы на Восток и Юг позволило бы ей выступить в партнерстве с США на равных. Занятая «разворотом» в сторону Азиатско-Тихоокеанского региона, Америка освобождает пространство, ответственность за которое, в том числе в оборонной сфере, может взять на себя Европа. Партнер, который не способен сам позаботиться о своей безопасности, не может надолго стать надежным союзником. Минимально необходимое сдерживание и ставка прежде всего на оборону должны быть сохранены. В долговременной перспективе в них залог равновесия и мира, к которому стремятся народы Европы. Все они народы мирные (но это не значит «пацифистские»).

Наконец, историческое пробуждение Европы освободило бы Китай и США от удушающего их противостояния друг с другом.

Французские козыри

Даже если входящие в нее страны движутся с разными скоростями, большая Европа немыслима без долгосрочного товарищества между Францией и Германией. Хотя сегодня их связка экономически разбалансирована, Франция все еще сохраняет свое влияние в мире, которому она обязана своей истории, дипломатии, военному потенциалу, а также транснациональным корпорациям, как минимум, не менее многочисленным, чем немецкие, а также привлекательности своих достопримечательностей, культуры и языка. Французский перешеек – самый западный из трех европейских перешейков (между Балтийским и Черным морями, между Северным морем и Адриатикой, между Ла-Маншем и Средиземноморьем), однако именно он определяет отношения между пятью важнейшими государствами Западной Европы. Без Франции «европейская Европа» просто немыслима – ей, главное, не забывать об этой цели, некогда поставленной генералом де Голлем.

Конечно, сегодня главной экономической силой в Европе стала Германия, однако, чтобы не быть изолированной, ей нужна дружественная и надежная Франция. История все же дает нам уроки: хотя франко-германский антагонизм, существовавший до 1914 г., и не был главной причиной мирового конфликта, он наложил на него свой отпечаток. Если бы Франкфуртский мир 1871 г. не помешал долгосрочному примирению, лик Европы мог бы оказаться совсем иным. Наши страны играют сейчас в разных лигах; у них разные козыри, но они, скорее, дополняют друг друга, чем друг другу противостоят.

Недавняя операция по спасению Республики Мали еще раз продемонстрировала, насколько эффективным может быть сочетание военных и дипломатических усилий, которое на этот раз удалось Франции. Спасение, подоспевшее в последний момент, не дает никаких гарантий, но как минимум оставляет шанс на будущее. Эта кампания никогда бы не состоялась, если бы не редко встречающееся сочетание политической маневренности, военного опыта, хорошего знания африканских реалий и дипломатического влияния. Как постоянный член Совета безопасности ООН, Франция сумела мобилизовать международное сообщество через ООН, а также Африканский союз и его региональную организацию, Экономическое сообщество стран Западной Африки (CEDEAO), и при политической, а также финансовой поддержке со стороны Европейского союза и таких крупных государств, как Алжир. Какая еще страна смогла бы и сможет в будущем справиться с такой задачей? Эта военная операция была образцовой. Она демонстрирует, как следует действовать (в рамках норм международного права) и как поступать нельзя.

Сегодня Франция страдает от своего рода коллективной депрессии, но история показывает, что изредка бывают моменты (греки называли их кайрос), которые судьба дарует тем, кого любит, когда старые нации вспоминают о своей великой миссии. Вместе европейские народы могут вновь стать творцами собственной истории: разве для наших стран (прежде всего для Франции и Германии), если им хватит мудрости, чтобы это понять, есть более вдохновляющая перспектива?

Республика как опора Франции

История знает множество примеров наций, которые когда-то были великими, а потом навсегда погрузились в дремоту. Они вышли из истории.

Франция может смириться с тем, что превратилась просто в туристическое направление. Чтобы это превращение оказалось бесповоротным, достаточно, чтобы оно произошло постепенно и почти незаметно. Сохранение status quo к этому и ведет. Однако я инстинктивно не могу смириться с такой перспективой. Конечно, сегодня общество уже почти позабыло о том, как преобразила нашу историю Французская революция, и тем более сколь высокие требования она предъявляет к своим продолжателям. Но я знаю, что есть молодые преподаватели, которые не оставляют свой героический бой и пытаются передать юношеству не только знания, но и требовательность к себе.

Эта жалкая судьба для Франции вовсе не является неизбежностью. Спустя век после того «броска в пропасть» народы Европы и Франция, само воплощение политической нации, еще могут вернуться в историю.

Из столетия в столетие Франция множество раз демонстрировала свою способность к обновлению. Перед лицом стольких победоносных наций она не только вспомнит о том, что совсем недавно тоже была великой, но и сможет создать проект по мерке наступающего века: проект «европейской Европы», о которой еще в начале 1960-х гг., когда условия для нее еще не были созданы, прозорливо заговорил генерал де Голль. Сильная Франция необходима для равновесия – во множестве разных сфер – всего европейского континента. Если она сможет это понять, значит, ей еще есть что взять от судьбы. Я полагаю, что смог это убедительно продемонстрировать. И если Франции суждено вернуться в число народов, которые вершат историю, она должна будет за это вновь поблагодарить Республику. Ведь Франция – это не этнос, не культура или какая-то «идентичность», которая по определению изменчива и нестабильна. Ее фундамент – это политика, т. е. активность граждан, – объединяющий всех проект.

Сто лет назад Франция чуть не погибла во время войны, чей глубинный смысл от нее тогда ускользнул: как мы видели, этот конфликт вовсе не сводился к франко-германскому противостоянию. Франция не сломалась благодаря Республике. Те, кто сражался за Республику на фронтах, как им тогда казалось, «последней из войн» (Шарль Пеги), не позволили Франции сгинуть.

Сможет ли Республика и сейчас возродить Францию, чтобы помочь Европе не забыть о ценностях равенства, гражданственности и права? Не для того, чтобы вернуть себе мировое господство, которое она уже утеряла, и тем более не для того, чтобы поднять знамя дискредитировавшего себя оксидентализма, а дабы в мире, поляризованном между США и Китаем, создать обширную конфедерацию свободных народов, верных наследию Просвещения.

Вновь став хозяевами своей судьбы, европейские народы смогут почувствовать, что наконец, не изменив себе и сообща, они «выиграли мир», остановили свое падение в историческое небытие и преодолели последствия исторической драмы, начавшейся в августе 1914 г.

Примечания

1

Prost A., Winter J. Penser la Grande Guerre. P.: Seuil, 2004.

2

Ingrao Chr. Violence de guerre, violence génocide: les Einsatzgruppen // La Violence de guerre 1914–1946 (Approches comparées des deux conflits mondiaux). P.: Complexe, 2002. P. 228–239.

3

Mosse G. Fallen Soldiers. Reshaping the Memory of the World Wars. N.Y., Oxford: Oxford University Press, 1990.

4

См.: Lindemann Th. Les Doctrines darwiniennes et la guerre de 1914. P.: Economica, 2001.

5

См.: Berger S. Notre première mondialisation. P.: Seuil, La République des idées, 2003.

6

Judt T. Retour sur le XXe siècle, une histoire de la pensée contemporaine. P.: Éditions Héloïse d’Ormesson, 2007.

7

Ibid. P. 17.

8

Отметим, что недавно в Париже, на бульваре Альберта I, была воздвигнута статуя русского кавалериста 1914 г., держащего под уздцы своего коня.

9

Глава Генерального штаба немецкой армии до 1906 г. и предшественник Гельмута фон Мольтке, известного как Мольтке Младший, граф Альфред фон Шлиффен в 1905 г. разработал план подавления французской обороны с помощью вторжения в Бельгию, который Германия применила в 1914 г.

10

Le Naour J. – Y. Le Champ de bataille des historiens: www.laviedesidees.fr (P. 1, 2).

11

Fischer F. Les Buts de guerre de l’Allemagne impériale, 1914–1918, préface de J. Droz. P.: Éditions de Trévise, 1970. P. 623 (оригинальное немецкое издание вышло в 1961 г.).

12

Rousseau F. La Guerre censurée. P.: Seuil, 1999.

13

Имеется в виду второй год Республики.

14

Becker J.-J., Becker A., Audoin-Rouzeau S. 14–18, retrouver la guerre. P.: Gallimard, 2000.

15

CRID 14–18, Collectif de recherche international et de débat sur la guerre de 1914–1918.

16

Fischer J. – Stern F. Gegen den Strom, Ein Gespräch über Geschichte und Politik. München: C. H. Beck, 2013. P. 33, 38–40.

17

Genscher H.-D. – Winkler H. A. Europas Zukunft, in bester Verfassung? Freiburg: Herder Verlag Gmbh, 2013.

18

Ibid. P. 26.

19

Judt T. Retour sur le XXe siècle…

20

Chevènement J.-P. La France est-elle finie? P.: Fayard, 2011. P. 38–44.

21

В 1897 г. канцлер фон Бюлов заявил: «Мы не хотим никого лишать света, но мы требуем свое место под солнцем».

22

Marjolin R. Le Travail d’une vie. P.: Robert Laffont, 1986. P. 365.

23

Chevènement J.-P. La Faute de M. Monnet. P.: Fayard, 2006. P. 23–26.

24

Министр иностранных дел, а затем премьер-министр Итальянской республики, уроженец провинции Тренто, которую Италия отобрала у Австрии в 1919 г.

25

Интервью с Клодом Шейсоном, взятое Жераром Боссюэ, профессором Университета Сержи-Понтуаз, 10 октября 1997 г.

26

Решение Суда европейских сообществ по делу «Коста против ЭНЕЛ», 1964 г.

27

После вступления в еврозону Латвии их станет 18.

28

Раймон Обрак и его жена Люси были важными фигурами французского Сопротивления.

29

Fischer J. – Stern F. Gegen den Storm… P. 33, 40.

30

Berger S. Notre première mondialisation… P. 5.

31

Ленин В. И. Империализм как высшая стадия капитализма // Ленин В. И. Полн. собран. соч. 5-е изд. Т. 27. М., 1969.

32

«Сегодня налицо все условия, чтобы угроза третьей мировой войны стала вполне реальной» (Attali J. Urgences françaises. P.: Fayard, 2013. P. 35).

33

Гонщики едва успели зачехлить свои велосипеды, как их отправили на фронт…

34

Sokoloff G. La Puissance pauvre. P.: Fayard, 1993. P. 251.

35

Becker J.-J., Krumeich G. La Grande Guerre, une histoire franco-allemande. P.: Texto, 2012. P. 69.

36

Ibid. P. 67.

37

Sokoloff G. La Puissance pauvre… P. 251.

38

Becker J.-J., Krumeich G. La Grande Guerre… P. 65.

39

См. главу V «От краха Версальского договора к западной нормализации Германии».

40

Prost A., Winter J. Penser la Grande Guerre… P. 53.

41

Fischer F. Les Buts de guerre de l’Allemagne impériale, 1914–1918…

42

Ibid. P. 8, 12 (предисловие Жака Дроза).

43

Becker J.-J., Krumeich G. La Grande Guerre… P. 63.

44

Канцлер Гельмут Шмидт – его внук.

45

HAPAG – Hamburg-Amerikanische Packetfahrt-Actien-Gesellschaft.

46

Becker J.-J., Krumeich G. La Grande Guerre… P. 59.

47

Ayache G. Une guerre par accident. P.: Éditions Pygmalion, 2012.

48

Fischer F. Les Buts de guerre de l’Allemagne impériale… P. 102.

49

Ibid. P. 95.

50

Ibid. P. 96.

51

См. британские документы об истоках войны: Becker J.-J., Krumeich G. La Grande Guerre… P. 41.

52

Manuel pour les classes de première L/ES/S. P., Leipzig: Éditions Klett et Nathan, 2008.

53

Ibid. P. 231.

54

Ibid. P. 192.

55

См.: Péan P. Une jeunesse française. P.: Fayard, 1994. P. 112 (статья Франсуа Миттерана «Паломничество в Тюрингию», опубликованная в 1942 г. и переизданная в: Politique 1. P.: Fayard, 1977).

56

Fischer J. – Stern F. Op. cit. P. 43.

57

De Stäel J. De l’Allemagne [1810]. P.: Flammarion, 2 t., 1968.

58

Heine H. De l’Allemagne [1834]. P.: Gallimard, 1998.

59

Digeon Cl. La Crise allemande de la pensée française (1870–1914). P.: PUF, 1959.

60

О Германии, 1800–1939. От Фридриха до Бекмана.

61

Tagesspiegel, 14 апреля 2013 г.

62

Bogdan H. Histoire de l’Allemagne. P.: Éditions Perrin, 2003. P. 295.

63

Korinman M. Deutschland über alles, le pangermanisme 1890–1945. P.: Fayard, 1999. P. 26.

64

Ibid. P. 391.

65

Ludwig E. Bismarck. P.: Éditions Payot, 1929. P. 494–495.

66

Ibid. P. 547.

67

Lindemann Th. Les Doctrines darwiniennes… P. 301.

68

Andler Ch. Le Pangermanisme – Ses plans d’expansion allemande dans le monde. P.: Armand Colin, 1915. P. 9.

69

Ibid. P. 12.

70

Andler Ch. Le Pangermanisme continental sous Guillaume II de 1888 à 1914. P.: Louis Conard, libraire-éditeur, 1915. P. XV–XVIII.

71

Lindemann Th. Les Doctrines darwiniennes… P. 312.

72

Andler Ch. Le Pangermanisme continental sous Guillaume II… P. LXXXIII.

73

См.: Stern F. Politique et Désespoir. Les ressentiments contre la modernité dans l’Allemagne d’avant Hitler. P.: Armand Colin, 1990.

74

P. 12–13.

75

Péguy Ch. Œuvres poétiques complètes. P.: Gallimard, 1941. P. 1028.

76

В оригинале: terre charnelle. – Прим. пер.

77

Пеги Ш. Избранное. Проза, мистерии, поэзия. М., 2006. С. 389. – Прим. пер.

78

Fisher F. Griff nach der Weltmacht. Die Kriegszielpolitik des kaiserlichen Deutschlands 1914/1918. Düsseldorf: Droste, 1961.

79

Германии не хватало железной руды.

80

Soutou G.-H. L’Or et le sang. Les buts de guerre économiques de la Première Guerre mondiale. P.: Fayard, 1989.

81

4-й пункт программы, сформулированной 9 сентября (Soutou G.-H. L’Or et le sang… P. 28).

82

Ibid. P. 44.

83

4-й пункт программы, сформулированной 9 сентября (Soutou G.-H. L’Or et le sang… P. 39.

84

Soutou G.-H. L’Or et le sang… P. 19.

85

Poidevin R. Les origines de la Première Guerre mondiale. P.: PUF, 1975.

86

Lindemann Th. Les Doctrines darwiniennes… P. 297.

87

Ibid. P. 308.

88

Andler Ch. Le Pangermanisme continental sous Guillaume II…

89

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 27. М., 1969. С. 109.

90

Becker J.-J., Krumeich G. La Grande Guerre… P. 37–38.

91

De Gaulle Ch. La Discorde chez l’ennemi. P.: Berger-Levrault, 1924.

92

Как пишет Карл Фридрих Новак (Nowak K. F. Versailles. London, 1928. P. 280), об этом говорил генерал Грёнер.

93

Рапалльский договор был подписан между Германией и СССР в 1922 г.

94

Soutou G.-H. L’Or et le sang… P. 536.

95

Keynes J. M. Les Conséquences économiques de la paix [1919]. P.: Gallimard, 1929. P. 72–73.

96

Soutou G.-H. L’Or et le sang… P. 341.

97

Keynes J. M. Les Conséquences économiques… P. 120–222.

98

Ibid. P. 226.

99

Soutou G.-H. L’Or et le sang… P. 410–411.

100

Keynes J. M. Les Conséquences économiques…; Bainville J. Les Conséquences politiques de la paix / Préface d’Édouard Husson. P.: Gallimard, 2002. P. LX.

101

Keynes J. M. Les Conséquences économiques…; Bainville J. Les Conséquences politiques de la paix / Préface d’Édouard Husson. P.: Gallimard, 2002. P. VI.

102

Badia G. Les Spartakistes, 1918: l’Allemagne en révolution. P.: Julliard, 1966. P. 40.

103

Название «министр Рейхсвера» было сохранено и при Веймарской республике.

104

Bodgan H. Histoire de l’Allemagne… P. 373.

105

Fischer J. – Stern F. Gegen den Strom. P. 36.

106

Ibid. P. 41–42.

107

Часть Австрийской империи, расположенная на другом (если смотреть из Австрии) берегу реки Лейты. Ее столицей с 1867 г. стал Будапешт. Вена осталась одновременно столицей Цислейтании и всей Габсбургской империи.

108

Только с оливковой ветвью в руках.

109

Mein Kаmpf (1925). Полный французский перевод текста был опубликован в мюнхенском издательстве Franz Eher в 1933 г. Ж. Годфруа-Демомбином и А. Кальметтом.

110

Enzensberger H. M. Hammerstein ou l’intransigeance. Une histoire allemande. P.: Gallimard, 2010, 2011.

111

Ясперс К. Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии. М., 1999. С. 27, 29.

112

Berger S. Notre première mondialisation… P. 67–68.

113

CEPII. Économie mondiale 2013. P.: La Découverte, 2012 (статистические данные 2011 г.).

114

Berger S. Notre première mondialisation… P. 38.

115

Leroy-Beaulieu P. L’Art de placer et de gérer sa fortune. P.: Delagrave, 1905. P. 50.

116

Berger S. Notre première mondialisation… P. 42.

117

Ibid. P. 48.

118

Заседание 8 февраля 1907 г. (Journal officiel. P. 339).

119

Источник: Всемирный банк. ВВП за 2011 г. выражается в миллиардах долларов по ценам 2010 г. (CEPII. Économie mondiale 2013…).

120

ААА, или tripleA – наивысший рейтинг надежности финансовых обязательств (англ.).

121

Это немецкое выражение означает ликование при виде катастрофы.

122

CEPII. Économie mondiale 2013… P. 123.

123

Judt T. Retour sur le XXe siècle… P. 39–40.

124

Thery É. Le Péril jaune. P.: Félix Juven, 1901. P. 308.

125

Juvin H. Le Renversement du monde. P.: Gallimard, 2010.

126

12 сентября 2013 г.

127

Kissinger H. De la Chine. P.: Fayard, 2012. P. 500.

128

CEPII. L’Économie mondiale 2013…

129

Quatrepoint J. – M. L’Allemagne a gagné la paix // Le Débat, 2012, № 168.

130

Berger S. Notre première mondialisation…

131

Domenach J.-L. Mao, sa cour et ses complots. Derrière les murs rouges. P.: Fayard, 2013. P. 476.

132

Kissinger H. De la Chine… P. 492.

133

Ibid. P. 595.

134

Aglietta M., Baï G. La Voie chinoise – Capitalisme et Empire. P.: Odile Jacob, 2012.

135

Godement F. Que veut la Chine? De Mao au capitalisme. P.: Odile Jacob, 2012. P. 231.

136

См. доклад Ж.-П. Шевенмана (24 февраля 2010 г.), который был одобрен Сенатом (Désarmement – non-prolifération nucléaire, sécurité de la France. Librairie du Sénat, 2010).

137

Richard D. Le Renouvellement de la Comission militaire centrale chinoise // Politique étrangère, été 2013. P. 153.

138

Xuetong Y. Ancient Chinese Thought, Modern Chinese Power. Princeton: Princeton University Press, 2012. P. 219.

139

Решение Суда европейских сообществ по делу «Коста против ЭНЕЛ».

140

Le Débat, janvier-février 2013.

141

Les tensions financières peuvent revenir // Le Monde, 7–8 juillet 2013.

142

Artus P. Recherche économique // Flash économie, 11 juillet 2013, № 532.

143

Chevènement J.-P. Le Bétisier de Maastricht. P.: Arléa, 1997. P. 9–19.

144

Ирнерио Семинаторе – президент и основатель Европейского института международных отношений в Брюсселе. См. его статью «Агония мультилатерализма» (Le Monde, 10 мая 2013 г.).

145

Fayes A. L’épine grecque du FMI // Le Monde, 14 juin 2013.

146

Goulard S., Monti M. De la démocratie en Europe. P.: Flammarion, 2012. P. 192.

147

Delors J., Clisthène. La France par l’Europe. P.: Grasset, 1988.

148

Свободное государство Бавария (Freistaat Bayern), как минимум, согласилось на то, чтобы немецкие законы применялись на его территории!

149

См. ее интервью «Моя программа – это политический союз» (Le Monde, 25 января 2012 г.).

150

Genscher H.-D. – H. A. Winkler. Europas Zukunft, in bester Verfassung?.. P. 41.

151

От греческого слова psitakkos – попугай. Словарь Robert дает ему следующее определение: «Механическое повторение услышанных слов или фраз, смысл которых говорящий не понимает (феномен, обычно встречающийся у детей, частый у умственно отсталых)».

152

Leparmentier A. Ces Français, fossoyeurs de l’euro. P.: Plon, 2013.

153

Sarlat G. Douze ans après, le vrai bilan de l’euro est globalement positif // Les Échos, 6 août 2013.

154

Beck U. Non à l’Europe allemande / Préface de Daniel Cohn-Bendit. P.: Éditions Autrement, 2013.

155

Wilms J. La Maladie allemande. P.: Gallimard, 2005. P. 177.

156

Fischer F. Le Buts de guerre de l’Allemagne impériale…

157

Wilms J. La Maladie allemande… P. 13.

158

Adenauer K. Mémoires. T. 1. P.: Hachette, 1965. P. 13.

159

Христианско-демократический союз и Христианско-социальный союз.

160

Goldhagen D. Hitler’s Willing Executioners: Ordinary Germans and the Holocaust. N.Y., L. 1996 (французское издание, 1997).

161

Das Amt. Marburg: Jonas Verlag, 2010.

162

Le Monde, 31 mai 2013.

163

От греческого слова nomos – закон. Я понимаю под аномией отсутствие общепризнанных правил.

164

L’Allemagne prend le large // Les Échos, 13 mai 2013.

165

PIIGS – милый акроним (созвучный английскому слову «свиньи». – Прим. пер.), обозначающий Португалию, Ирландию, Италию, Грецию и Испанию (по-английски – Spain).

166

GIPSI – Греция, Италия, Португалия, Испания, Ирландия (акроним GIPSI созвучен английскому слову «gipsy» (бродяга, цыган). – Прим. пер.).

167

Приблизительный перевод: «Немецкий дух излечит мир».

168

Wizmann H. // Libération, 5 avril 2013.

169

Zinn H.-W. Sinn // Le Monde, 1er août 2012.

170

Berlin se rallie à un gouvernement de la zone euro // Le Monde, 1er juin 2013.

171

Beck U. Non à l’Europe allemande!..

172

Beck U. Non à l’Europe allemande!.. P. 56.

173

Chevènement J.-P. Le France est-elle finie? P.: Fayard, 2011. P. 49, 59.

174

Beck U. Non à l’Europe allemande!..

175

Я заимствую это выражение у Даниэля Кон-Бендита, который использовал его в предисловии к книге Бека.

176

Beck U. Non à l’Europe allemande!.. P. 96.

177

Genscher H.-D. – Winkler H.– A. Europas Zukunft, in bester Verfassung?.. P. 54.

178

Berlin se rallie à un gouvernement de la zone euro…

179

Lafontaine O. Nous avons besoin d’un nouveau système monétaire européen // Neues Deutschland, 30 avril 2013.

180

Henkel H. O. Si on veut sauver l’amitié franco-allemande, renonçons à la monnaie unique // Le Monde, 15 juin 2013.

181

Гельмут Шмидт, речь, произнесенная 4 декабря 2011 г. на съезде СДПГ в Берлине.

182

Lafontaine O. Nous avons besoin…

183

Lammers K. Il nous faut être clairs avec nos amis français // L’Express, 19 juin 2013.

184

Rapport Gallois. P. 65. Источник: Eurostat, 2011 г.

185

Pisani-Ferry J. La Crise de l’euro et comment nous en sortir. P.: Fayard, 2013.

186

Chevènement J.-P. Crise de l’euro: la fin de la France? // Les Échos, 16 novembre 2011.

187

Моя фамилия долго писалась с «S». Она происходит от названия деревни, расположенной в германоязычной части швейцарского кантона Фрибур (Фрайбург): Schwendi – отсюда фамилия Schwendimann, позже – благодаря случившемуся триста лет назад переезду в Верхний Ду (Haut-Doubs) – превратившаяся в Schevènement.

188

Гейне Г. Собрание сочинений. В 10 т. М., 1958. Т. 6. С. 243. См. прежде всего главу «От Канта до Гёте».

189

Там же. С. 136.

190

Там же. С. 138.

191

См.: Judt T. Retour sur le XXe siècle… Глава X «Катастрофа».

192

Fischer J. – Stern F. Gegen den Strom… P. 47–78.

193

См. интервью Жерара Боссюэ с Клодом Шейсоном, которое уже упоминалось выше.

194

Stark H. La Politique internationale de l’Allemagne. Pas-de-Calais: Presses universitaires du Septentrion, 2011. P. 288–293.

195

Stark H. La Politique internationale de l’Allemagne. Pas-de-Calais: Presses universitaires du Septentrion, 2011. P. 306.

196

Французские и немецкие родители брали на выходные и праздничные дни детей из другой страны.

197

Выбор между «общей» и «реальной» школой происходит в 11 лет, когда ученики решают, что они планируют делать после 15-ти: совмещать обучение в профессиональной школе и на предприятии либо продолжить учиться в лицее (так поступает примерно половина всех учеников), который затем открывает дорогу в университет.

198

Stark H., Koopman M. Les Relations franco-allemandes dans une Europe unifiée. Bordeaux: Presses universitaires de Bordeaux, 2013. P. 217.

199

Chevènement J. – P. France-Allemagne, parlons franc. P.: Plon, 1996.

200

La transition énergétique allemande est-elle soutenable? (Доклад Центра стратегического анализа, сентябрь 2012 г.).

201

Roussel É. Jean Monnet. P.: Fayard, 1996. P. 539.

202

Maillard P. // L’Éspoir, 2013, № 172.

203

Знаменитая Лондонская речь де Голля, произнесенная им 18 июня 1940 года. Включена в 2005 г. ЮНЕСКО в реестр «Память мира».

204

Томас Мюнцер – вдохновитель и лидер Крестьянской войны 1525 г.

205

Chevènement J.-P. France-Allemagne, parlons franc… P. 269.

206

«Там, где опасность, там и спасение» (Цит. по: Beck U. Op. cit. P. 144).

207

Chevènement J.-P. La France est-elle finie?… P. 159; Idem. Sortir la France de l’impasse… P. 53. Эти тексты вышли в издательстве Fayard в январе и октябре 2011 г.

208

Шмитт К. Политическая теология. М.: Канон-пресс-Ц, Кучково поле, 2000. C. 15–16.

209

Le Monde, 7 août 2012.

210

Фонд им. Фридриха Эберта, июль 2013 г., Париж. Фриц Шарпф – профессор и почетный директор Института социальных исследований им. Макса Планка.

211

Argenson P.-H., de. L’euro, une «utopie monétaire» // Politique étrangère, été 2013. P. 179.

212

Распределение потерь от дефолта между добросовестными участниками.

213

Sarlat G. Douze ans après, le vrai bilan de l’euro est globalement positif…

214

Sirinelli J.-F. Quelques jours en mars // Le Débat, март-апрель 2013 г. P. 26 (номер, посвященный «Повороту к экономии» (tournant de la rigueur), март 1983 – март 2013 г.).

215

Rauschning H. Hitler m’a dit. P.: Hachette Littératures (Репринт издания, вышедшего в Швейцарии в начале 1940 г.). P. 310.

216

Ibid. P. 311.

217

Argenson P.-H. L’euro, une «utopie monétaire»… P. 179.

218

Genscher H.-D. – Winkler H.-A. Europas Zukunft, in bester Verfassung?.. P. 38.

219

Ibid. P. 30.

220

Ibid. P. 31.

221

Genscher H.-D. – Winkler H.-A. Europas Zukunft, in bester Verfassung?.. P. 56.

222

Ibid. P. 66.

223

Monti M., Goulard S. De la démocratie en Europe… P. 214.

224

Fournier J. L’Économie des besoins. P.: Odile Jacob, 2013.

225

См. исследования Института Ксерфи (Institut Xerfi) о цифровой экономике: Faibis L., Volle M. et alii, www.institutxerfi.org.

226

Брест – город во французском регионе Бретань.

227

«Дополнительный протокол» Международного агентства по атомной энергии позволяет проводить внезапные инспекции на иранских объектах, а значит, гарантирует прозрачность их деятельности и позволит проконтролировать, действительно ли Иран соблюдает обязательства, взятые им в рамках Договора о нераспространении ядерного оружия.

228

Kleinstaaterei – характерная для Германии XVII–XVIII вв. форма организации малых государств, которую используют как аргумент в пользу «принципа субсидиарности».

Content

Жан-Пьер Шевенман
1914–2014. Европа выходит из истории?

Введение От одного броска к следующему, или Инструментализация истории

1914: все еще загадка

Память расплывчатая… и избирательная

Провал в памяти: русский фронт

Последняя схватка

Роль США в завершении войны

Неизвестные Восточные фронты

Противоречивое перемирие

Забытый патриотизм

Открытие «Зла»

Когда настоящее подчиняет себе интерпретацию прошлого

Кризис неолиберальной Европы

Оправдать переход к «постдемократической Европе»

От одного броска к следующему

Вопрос о гегемоне глобализации

1914 год и истоки нынешнего европейского строительства

«Потребность в Европе»

Во имя Европы – новый «просвещенный абсолютизм»

Показательный нонсенс – единая валюта

Европа и ее нации выходят из истории

Можно ли понять Первую мировую войну вне рамок национальных историй?

Никакой телеологии

Первая часть Как Европа бросилась в бездну

Глава I Непосредственные виновники Первой мировой войны

Первая волна глобализации – фактор мира?

Ставка на войну

«Франко-немецкий учебник», или Искусство экивока

Глава II Германия в XIX веке: страна в поисках идентичности

Вопрос об особом пути (Sonderweg)

Поворот 1890 года

Глава III Роль пангерманизма в развязывании войны и во время хода военных действий

Проект Центральноевропейского таможенного союза

Идеология пангерманизма

Отторжение современности: европейский феномен

Какие «военные цели» Германия ставила в 1914 году

Глава IV Можно ли было избежать Первой мировой войны? Глубинные причины конфликта

Проблема ответственности

Разрушение старой иерархии держав

Мог ли проект общего рынка предотвратить катастрофу?

От одной гегемонии к другой: отсутствие общего видения по обе стороны Атлантики

Глава V От краха Версальского договора к западной нормализации Германии

От перемирия к миру

Вердикт Кейнса

Могли ли страны Антанты сделать ставку на немецкую социал-демократию?

Экономический кризис и конец Веймарской республики

Версальский мир век спустя

Дискредитация наций – препятствие для возрождения Европы

Вторая часть От одной волны глобализации к следующей

Глава VI Первая волна глобализации как лаборатория для второй?

Технические факторы и политическая воля

Глобализация в финансовой сфере

Новые игроки

Глобализация и распространение кризисов

Иллюзии и тревоги

Взрывной рост финансовой сферы

Стратегические колебания

«Перевернутый мир»

Валютные войны

Энергетическая проблема

Искусство войны: между мощью и точностью

Новый двуполярный мир на пороге

Судьба Европы

Будущее демократии

Глава VII Вопрос о гегемоне в XXI веке

КПК – наследница всей истории Китая

Деяния Дэн Сяопина

Встреча США и Китая

Осталось ли в прошлом понятие гегемонии?

Экономическое соперничество

Интернационализация юаня

Военный аспект соревнования

Поворот в американской политике

Мы снова на пороге 1914 года?

От оксидентализма к гуманизму

Третья часть Как Европе вернуться на историческую арену?

Глава VIII Европа в западне

Европа на автопилоте

«Обессиленные» нации

Европейская политика à la Лаваль

Как мы дошли до жизни такой?

Медовый месяц

Реванш рынков и банков

Принцип ответственности государств и пределы «солидарной интеграции»

К постдемократической Европе

Чувство общности, тайна демократии

Ответственность французских правящих классов

Растерянная Франция

Глава IX Германия и искушение широких просторов

Успешное объединение

Триумф западной нормализации

На «вершине Европы»?

Выбор в пользу внешней конкурентоспособности

Нуждается ли еще Германия в Европе?

Предложения Х.-В. Зинна

Маленькая пожарная машина

Немецкая Европа?

«Европейский переворот» Ульриха Бека обречен на провал

Дилемма Ангелы Меркель

Дисциплинарная Европа

Меркель поступает по-меркелевски

Глава X Как заново выстроить франко-германские отношения

Франция: новое отставание

Жизненный интерес Франции

50 лет Елисейскому договору

Здравое отношение к франко-германскому прошлому

Асинхрония национальных историй и история Европы

Итоги Елисейского договора

– Совместная франко-германская оборона

– Изучение языка соседа

Два визионера

Пятьдесят лет спустя: отношения остаются амбивалентными

Психологический дисбаланс

Франция глазами Германии: пожилая дама

Германия глазами Франции: большая Швейцария

Пятьдесят лет франко-германскому примирению

Французы и немцы: пересечение идентичностей

Глава XI Общая валюта, чтобы выбраться из западни

Превратить Европейский центральный банк в такой же центральный банк, как и все остальные: результаты этого сценария рискуют оказаться недолговечны

Второй, более надежный, сценарий: превращение евро в общую валюту

Два условия, при которых проект общей валюты окажется успешным

– Европейский план инвестиций

– Гибкий валютный курс

Ответственность государств за обретенную демократию

Взгляд государственного деятеля

Франция должна рассчитывать прежде всего на свои силы

Глава XII Исторический проект нового европейского курса

Неоспоримый факт: европейские нации никуда не исчезли

Постнациональные нации?

Если проблема неразрешима, следует изменить исходные параметры

Чтобы Европа смогла найти свое место в XXI в., ей необходим исторический проект

Сохранить и модернизировать социальное государство

Совместное развитие и конкурентоспособность

Валютная защита

Заключение Выиграть мир вместе

Цивилизационная миссия

Европа на геополитической карте XXI в.

Откорректировать масштаб Европы

«Изменяемая геометрия»

В основе всего – тесное сотрудничество Германии и Франции

Французские козыри

Республика как опора Франции

Примечания