Книга Государя. Антология политической мысли

сост. Р. Светлов, И. Гончаров

Защиту интеллектуальной собственности и прав издательской группы «Амфора» осуществляет юридическая компания «Усков и Партнеры»

© Светлов Р., комментарии, 2004

© Гончаров И., комментарии, 2004

© Оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2004

Государь жив?

Владыка, чье прорицалище в Дельфах, и не говорит, и не указывает, а подает знаки.

Гераклит

Тысячелетия истории учат нас, что самая эффективная форма власти – та, что осуществляется втайне. Тайный властелин неуязвим для общественного негодования, ибо, восставая против какого-либо решения властей, мы обращаем свое возмущение не против скрытого владыки, а против подставных фигур. Самыми могущественными оказываются идеи, которые возникают как будто бы ниоткуда, хотя охватывают миллионы людей – мы все переживали это явление полтора десятилетия назад. Цели общественного развития в таком случае становятся понятны, лишь когда Властитель завершает свой труд – оставаясь все тем же Анонимом, Великим Никем.

О том, что именно такая форма правления самая эффективная, знали уже давно. «Лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует…» – писал великий китайский мудрец Лао-цзы. Древнеиндийские мудрецы полагали, что происхождение царской власти – тайна даже для богов. В исламе до сих пор существует идея «скрытого имама», и те, кто ее исповедует, сами являются великими конспираторами. В христианстве еще в Средние века возникло активно оспариваемое Церковью учение о тайных потомках Христа, которые являются подлинными владыками мира, и об избранных династиях, в чьих жилах течет кровь Богочеловека.

Всем показалось, что в XIX веке началась эпоха кризиса единоличной власти. Фигура Государя скрылась за фасадом конституционных норм, раздробилась в разделении властей. Право древней крови на власть сменилось вначале идеей национальной гордости, а затем – системами ценностей, имевшими необычайно широкий «социальный» спектр – от большевизма до «Американской мечты». Общество стало открытым, жизнь государя – публичной. Особенно это заметно по представителям королевских династий, которые восседают на престолах в некоторых европейских странах. Будучи «олицетворением нации», неся исключительно представительские функции, они превратились в напоминание о чем-то, что давно уже забыто, в картинку с поздравительной открытки. Скандальное внимание к их личной жизни свидетельствует не об отождествлении с этими людьми целых наций, как нас пытаются убедить, а о здоровом обывательском желании покопаться в грязном белье соседа. Тем более что в данном случае белье выставлено на всеобщее обозрение.

В наше время расхожая ученая точка зрения состоит в растворении правителя в обществе – подобно тому как у модных современных литературоведов автор растворяется и умирает в тексте. Власть стала для современных европейских социологов, политологов, философов всего лишь функцией общественного организма. Соответственно, ее носители превратились в выражение этой функции – не более чем.

Государь умер?

Не в большей степени, чем Бог, которого «умертвили» еще в XIX веке, или Писатель, буквально-таки заталкиваемый в склеп в течение всего ХХ столетия. Прошлый век дает нам массу примеров возвращения единоличного правления: Сталин, Гитлер, Мао Цзэдун, Саддам Хусейн были столь могущественны еще и потому, что они взяли в свои руки власть над информацией. Закрывшись от подданных, они стали священными существами, подобно царям-божествам Древнего Египта или Вавилона. Информационные потоки обеспечили миф о них – по крайней мере на время жизни этих правителей.

Ни власть, ни те, кто ее воплощает, не исчезли – и не исчезнут. Меняются только способ подачи и форма закрепления ее в человеческом сознании. Реальность же власти остается неизменной. Государство как деликатный «ночной почтальон» – наивная мечта, которую давно пора забыть. В эпоху информационного общества власть приобретает новые, более утонченные и оттого более действенные формы.

Сейчас модно утверждать, что «основной инстинкт», сидящий в нас, – это смерть или секс. Пожалуй, это не так. Еще древние греки, назвавшие человека «политическим животным», понимали, что основной инстинкт – стремление к власти, которое не стоит считать примитивным желанием командовать и подчинять. Власть по глубинной своей природе сродни творчеству. Она – высшая форма самоутверждения; никто в такой степени не переживает каждое мгновение своей жизни, как тот, кто ощущает бремя власти на своих плечах. И нет больших соблазнов, чем те, которые дарует власть. Государь творит – во благо ли, во зло ли. Иначе он не государь, а лишь видимость, призрачный силуэт в исторических анналах.

Как вода, власть везде пробивает себе дорогу. Там, где ей путь преграждает плотина в виде либерально-демократических или социалистических ценностей, она идет глубже. Воздействует на низменные инстинкты толпы – как это было в обществах ХХ века, с легкостью становившихся тоталитарными. Или же формирует скрытый центр силы, существующий под пологом мифа о смерти Государя.

Будем честны перед самими собой: много ли руководителей государств в наше время похожи на тот образ Государя, который нам знаком из исторических преданий? Дело ведь не только в конституционных рамках, которые ограничивают их власть. Когда вспоминаешь примеры из нашего недавнего прошлого или глядишь на нынешних «Больших Друзей» России, в голову приходят самые разные мысли об избирателях. А может быть, дело в другом: в современном обществе намеренно создается карикатурное представление о власти. Мол, занятие политикой – дело грязное и смешное одновременно. Но ведь кто-то ею занимается, и занимается успешно…

Государь жив?

Уверены, что так и есть. Может быть, он (они) не похож на Цезаря или Наполеона. Но властные отношения никуда ни исчезли, как не исчезли их центры. Сохранились утопические представления о благом государственном строе, но никуда не исчез совсем не благой облик «реальной политики». Если политика для нас останется родом телевизионного или театрального шоу, то мы останемся в роли зрителя и даже не заметим того момента, когда телевизионная и интернет-реальность начнут править нами.

Грандиозная дистанция между временем, в которое мы живем, и эпохой создания платоновского «Государства» или индийской «Артхашастры» иллюзорна. Изменяются людские мнения о Государе, ученые представления о его функциях и отношениях с обществом, усложняется информационное поле, в котором он пребывает. Но базисные вещи остаются столь же простыми, как и во времена Цинь Шихуанди или Александра Македонского. Есть инстинкт власти и есть обязанности, которые за собой эта власть несет. Существуют правила игры, которые варьируются от эпохи к эпохе и от культуры к культуры, однако в основании своем остаются одними и теми же.

При составлении «Книги Государя» мы стремились решить две задачи. Во-первых, дать сводку самых важных мыслей, посвященных природе Государя. Во-вторых же, не превратить антологию в череду исключительно теоретических сочинений, делающих честь остроте ума их создателей, но являющихся предметом интеллектуального удовольствия – и не более того. Читатель должен войти в сферу политического опыта, прикоснуться к технике принятия решений.

Именно поэтому нами отобраны важнейшие тексты, посвященные феномену власти и представляющие основные исторические эпохи – от индийского трактата «Артхашастра» («Искусство пользы») до мемуаров Бисмарка, величайшего политика Новой Европы. Как и любая антология, настоящее издание не имеет целью охватить вообще всю государственную теорию и весь политический опыт. Однако нами отбиралось самое важное и показательное: то, что позволит оценить происходящее в современном мире более трезво.

Именно поэтому мы оставили за скобками сочинения XX столетия: они слишком «ангажированы» современными социальными и политическими теориями, чтобы стать беспристрастным источником опыта. Средние века с их концепциями божественного предназначения царской власти также остались за пределами нашей антологии. В сущности Средние века лишь повторяли на свой лад утопические рассуждения античного мира, следуя «реальной» практике эллинистических царей и римских императоров.

Особую роль в сюжетной структуре антологии имеет перекличка «знаковых» произведений мировой политической мысли: древнеиндийской «Артхашастры», «Государства» Платона, «Князя» Никколо Макиавелли и «Анти-Макиавелли», принадлежащего перу великого прусского государя Фридриха II[1]. Небольшой диалог Ксенофонта «Гиерон» дополняет образ человека, обладающего абсолютной властью. Фрагмент из мемуаров Бисмарка показывает нам «реальную политику» на пороге Новейшего времени.

Р. Светлов, И. Гончаров

Древний Восток

Искусство наказания

Восточные традиции искусства государственного управления настолько разнообразны, что рассмотреть их все в кратком обзоре попросту невозможно. Китай, Индия, Ближний Восток развивались в собственных религиозных, этнических, политических ситуациях, а история их государственности насчитывает многие тысячелетия.

Поэтому нам остается только говорить об уроках, которые современный человек может извлечь из той эпохи, когда впервые был поставлен вопрос об искусстве государя, его природе и предназначении.

Строго говоря, нашу антологию следовало начинать с Китая. В философских и политических школах, которые возникали в Китае начиная с VI века до н. э., были открыто сформулированы требования, которые современные политики даже не рискуют произносить вслух.

Так, с одной стороны, Конфуций предлагал бороться с невежеством населения, полагая, что образованный народ, сознательно исполняющий требования государственного этикета и морали, будет счастливо жить под руководством государей-мудрецов. Для Конфуция правление было исправлением нравов, поведения, суммы знаний, которым обладал народ.

Наоборот, Лао-цзы, легендарный основатель даосизма, считал, что образованный человек несчастен: «Если не ценить мудрецов, то в народе не будет ссор. Если не ценить редких предметов, то не будет воров. Если не показывать того, что может вызвать зависть, то сердца народа не станут волноваться. Поэтому, управляя, совершенномудрый делает сердца подданных пустыми, а их желудки – полными. Он ослабляет их волю, зато укрепляет кости. Он всегда стремится к тому, чтобы у народа не было знаний и страстей, а имеющие знания не смели бы действовать…»

Абсолютная простота жизни, к которой призывали даосы (в III в. н. э. даже пытавшиеся создать на территории Китая теократическое государство), была связана с идеей Дао-Пути – ей были чужды усложненные и искусственные нормы жизни тогдашнего китайского общества.

Используя схожие идеи, еще одна школа, школа «законников», предложила использовать необразованность подданных не для их счастья, а для поддержания порядка и процветания государства. «Законники» предлагали использовать ради государственных идеалов даже самые низменные инстинкты людей. Один из самых знаменитых ее представителей, Шан Ян, так формулировал метод управления: «Надлежит во всех делах следовать закону, а награждать согласно личным заслугам. Стремление заполучить ранг знатности или жалованье толкает людей на безрассудную храбрость в бою. Управляя государством, умный правитель должен: по отношению к воинам – награждать заслуженных за обезглавленных или плененных ими противников достойным рангом знатности, назначать им жалованье, достаточное для жизни; по отношению к земледельцам – сделать так, чтобы они не покидали своих земель, чтобы они могли прокормить своих родителей и управляться со всеми семейными делами. И тогда воины будут сражаться, презрев смерть, а земледельцы перестанут лениться».

Однако в выдающемся древнеиндийском сочинении «Артхашастра» мы видим, как идеи, схожие с теми, что проповедовали китайские философы, соединяются в гармоничную и непротиворечивую картину искусства государственного управления.

Мы подобрали для публикации наиболее характерные разделы из этого сочинения. Создание «Артхашастры», энциклопедического памятника древнеиндийской политической мысли, обычно приписывается мудрецу Каутилье, являвшемуся советником при легендарном царе Чандрагупте, основателе империи Маурьев (318–291 до н. э.).

Хотя традиция, приведшая к появлению «Артхашастры», могла действительно возникнуть в эпоху Маурьев, данный текст сложился окончательно, думаем, лишь в III–IV веках н. э. Во всяком случае те политические комбинации, о которых идет речь в книге, были возможны лишь во времена отсутствия не только единодержавия, но и гегемона хотя бы на севере Индостана. Именно такое положение характерно для III–IV веков[2], и именно на него рассчитано искусство лавирования и создания коалиций, проповедуемое в разделах «Артхашастры», которые посвящены внешней политике.

Название «Артхашастра» может быть переведено на русский язык как «Искусство пользы (выгоды)». Избрание пользы как центрального понятия для политического труда дает представление о понимании феномена власти в древней Индии. Дело политика по сути не отличается от дела обычного человека. И тот и другой стремятся к соблюдению божественного закона (дхармы) – что ведет к улучшению их кармы, к любовным наслаждениям, естественность природы которых в Индии не подвергалась сомнению, а также к достижению выгоды: то есть к накоплению средств существования, получению авторитета, возможности быть хозяином, а не подданным.

Ни любовные удовольствия, ни соблюдение мирового закона-дхармы невозможны без достатка и влиятельного положения. Богач, в распоряжении которого гарем и казна, служащая неисчерпаемым источником для даров, вручаемых брахманам, находится в куда лучшем положении, чем банкрот, чье семейство продают в рабство за долги.

Это же верно и относительно царей («раджей»). Только накопивший богатства, одолевший врагов, заключивший выгодные союзы государь способен жить счастливо и соблюдать закон на всей территории, которой он владеет. Подобного царя в Индии могли считать богоподобным, а порой и земным воплощением какого-либо из богов индуистского пантеона.

В великом индийском эпосе «Махабхарата» утверждается, что царская власть существует ради направления людей к дхарме. Поскольку, по мнению большинства индийских религиозных школ, современный человек живет в век, именуемый «Кали-юга» (то есть «Черный»), для которого характерны нравственное разложение человечества, утрата праведности, рост гордыни, лживости, зависти и прочих низких душевных качеств, верховный бог Брахма создал институт царской власти. Цари исполняют роль праведных судей, обладающих священным по своей природе положением. Как говорит мудрец Бхишма в той же «Махабхарате»: «К дхарме людей ведет наказание; говоря по-иному, наказание правит всем. Именно поэтому наука управления известна в трех мирах как наука о наказании».

Царские роды – особенно в индоарийских государствах – возводили свои корни к божественным предкам. Наибольшим почтением пользовались так называемые Солнечная и Лунная династии. Первая происходила от бога Солнца (Вивасвата), а вторая – от владыки Луны (Сомы). К первой причисляли знаменитого героя Раму, ко второй принадлежал прославленный той же «Махабхаратой» род Пандавов. Обладая благодаря своим божественным предкам особым статусом, цари, происходившие из варны кшатриев, могли утверждать, что кровь, текущая в их жилах, делает их выше брахманов.

Отсюда понятно, что проповедуемый брахманами или буддийскими вероучителями закон-дхарма для правителя является только лишь одной из сторон его жизни. В результате в «Артхашастре» мы видим требование не нарушать дхарму лишь в пределах своей страны. Во всех других отношениях дхармой становится польза.

Люди, создавшие «Артхашастру», были не мечтателями-утопистами, а вполне здравыми людьми. Политика имеет определенный набор инструментов, и царь обязан пользоваться ими всеми – хотя бы потому, что враждебный монарх обладает тем же набором возможностей. Сюда входят и дипломатическая игра, и составление коалиций, и война, и шпионские операции, и создание раздора в семействе соседнего правителя, и отравления, и изощренная магия.

Пожалуй, самое лучшее объяснение столь странной для европейского читателя вещи, как совмещение верности закону-дхарме и одновременно откровенный рассказ о методах, которыми возможно достижение успеха в политической деятельности, содержится в знаменитой «Бхагаватгите», описании беседы царевича Арджуны и Кришны, воплощения верховного божества. Кришна призывает Арджуну, засомневавшегося в правильности своего выбора перед апокалиптическим сражением на поле Куру, не расценивать происходящее исходя из человеческих представлений о добре и зле. Полководцы, ведущие армии в бой, и государи, отправляющие в стан врага шпионов-отравителей, – все это люди, вершащие промысел богов, ближайшие действия которых человеку не ясны, зато конечным их результатом станет утверждение воли Небес. Именно поэтому сомнение в сфере государственной или военной является бо́льшим грехом перед богами, чем использование всех подручных средств ради достижения успеха.

В «Артхашастре» речь идет о том же самом. Лишь поднявшийся до высшей степени отрешенности от собственных, личных оценок происходящего, от привычного понимания дхармы правитель способен беспристрастно избирать средства для получения пользы и достигать результатов, угодных богам и выгодных его державе.

Пожалуй, во всей западной культуре столь же откровенным будет только Никколо Макиавелли.

Р. Светлов

Артхашастра[3]

Первый отдел

О правилах поведения

Раздел 1. Определение наук

Глава 3. Установление места учению о трех ведах

Самаведа, Ригведа, Яджурведа составляют троицу (вед). Атхарваведа и Итихасаведа тоже веды[4]. Учение о произношении, обрядовый ритуал, грамматика, этимология, метрика, астрономия – это вспомогательные науки.

Этот закон троицы вед полезен тем, что устанавливает свои законы для каждой из четырех каст и для каждой из четырех ступеней жизни[5].

Закон для брахмана – учение, обучение, жертвоприношения для себя и для других, раздача даров и их получение. Закон для кшатрия – учение, жертвоприношение, раздача даров, добывание средств к жизни военным делом и охрана живых существ. Закон для вайшьи – учение, жертвоприношение, раздача даров, земледелие, скотоводство и торговля. Закон для шудры – послушание и ведение хозяйства в повиновении у дваждырожденных[6], ремесло и актерство.

Закон для домохозяина – добывание средств к жизни соответствующей ему работою, брак в равной семье, но с разными предками, (после брака) половые сношения в установленное время, раздача даров богам, предкам, гостям, слугам и поедание остатков от жертвоприношений.

Закон для ученика – учение, поддерживание священного огня, омовения, обет нищенства, служение учителю до конца жизни, после его смерти сыну учителя или соученику. Закон для удалившегося в лес – половое воздержание, ложе на земле, ношение косы, одевание в антилоповую шкуру, поддержание жертвенного огня, омовения, почитание божеств, предков, гостей и лесная пища. Закон для странствующего отшельника – обуздание чувств, прекращение (всяких) действий, отсутствие собственности, прекращение общения с людьми, принятие милостыни, жизнь в лесу в разных местах, чистота внешняя и внутренняя. Закон для всех – отсутствие насилия, правдивость, чистота, независтливость, незлобивость, прощение и терпение. Соблюдение (каждым) своего закона ведет на небо и к вечности. При его нарушении мир погибает от смешения каст. Поэтому пусть царь не допускает нарушения своего закона живыми существами, ибо соблюдающий свой закон радуется здесь и после смерти. Ведь мир с твердо установленными разграничениями между ариями, при установлении каст и ступеней жизни, охраняемый тремя ведами, процветает и не гибнет.

Глава 4. Установление места учению о хозяйстве и учению о государственном управлении

Учение о земледелии, о скотоводстве, о торговле составляет учение о хозяйстве. Оно приносит пользу доставлением зерна, скота, золота, лесного товара и обязательного труда. При помощи его царь подчиняет себе сторонников и врагов через казну и войско.

То, что обеспечивает сохранение и благополучие философии, троицы вед и учения о хозяйстве, есть жезл, управление им есть наука о государственном управлении, она – средство для обладания тем, чем не обладали, для сохранения приобретенного, для увеличения сохраненного, и она распределяет среди достойных приращенное добро. С нею связаны мирские дела, поэтому тот, кто хочет (успеха) в мирских делах, пусть всегда будет с поднятым жезлом. Нет ведь подобного средства удержания в своей власти живых существ, как жезл, так говорят учителя.

Нет, говорит Каутилья, ибо царь с грозным жезлом вызывает страх у существ, а у кого жезл мягкий, тем пренебрегают. Тот, кто владеет жезлом надлежащим образом, чтится. Ибо жезл, употребляемый с истинным пониманием, приносит людям чувство законности, пользу и наслаждение. Плохо употребляемый от неведения, страсти и гнева, он вызывает гнев даже у удалившихся в лес и странствующих отшельников, тем более у домохозяев. Не примененный к делу жезл создает положение как у рыб, то есть ввиду отсутствия держателя жезла более сильный поедает слабого. А охраненный жезлом преуспевает.

Люди, принадлежащие к четырем кастам и к четырем ступеням жизни, охраняются царем при помощи жезла (наказания); преданные своим обязанностям и занятиям, они благополучно живут в своих обиталищах.

Раздел 2. Общение с учеными

Глава 5

Потому три науки[7] корнем своим имеют науку о государственном управлении. Применение жезла (наказание), основывающееся на истинном поведении, приносит живым существам благополучие. Истинное поведение бывает добытое работою над самим собою и природное. Ведь работа над самим собою воспитывает только подходящего к тому человека, но не воспитывает неподходящего. Наука воспитывает того, чей ум направлен на сущность вещей при помощи желания слушать, слушания, воспринимания, удержания (воспринятого), познавания, рассуждения за и против, но не воспитывает другого человека.

Воспитание и дисциплина являются результатом авторитетности учителей, каждого в своей науке. После того как над ребенком совершен обряд обрезания волос, пусть он приобщится к письму и счету. После совершения обряда приведения ребенка к учителю пусть он (обучится) троице вед и философии у выдающихся учителей, науке о хозяйстве – у чиновников, науке о государственном управлении – у теоретиков и практиков.

Целомудрие пусть блюдется до 16 лет, после того – обряд дара коровы при обрезании волос и брак. У сочетавшегося браком пусть будет постоянное общение с учеными для роста истинного воспитания, ибо в этом общении корень истинного воспитания.

Первую часть дня пусть обучается наукам, относящимся к слонам, коням, колесницам, оружию. Последнюю часть дня пусть посвящает слушанию итихасы. Итихаса это: пураны, итивритта, акхьяйика, удахарана, дхармашастра и артхашастра[8]. Остальную часть дня и ночи пусть усвояет прежде не усвоенное и повторяет усвоенное.

И недостаточно усвоенное пусть повторно слушает. От слушания ведь появляется понимание, от понимания – приложение к практике, от приложения к практике – полное самосознание. В этом сила науки.

Ведь царь, воспитанный науками, заботящийся о воспитании своих подданных, владеет землею безраздельно, радуясь благу всех существ.

Раздел 3. Победа над чувствами

Глава 6. Отвержение объединения шести врагов

Победа над чувствами, основанием которой являются наука и воспитание, достигается отвержением страсти, гнева, стяжания, гордости, безумства, высокомерия. Совпадение между чувствами уха, кожи, глаза, языка, носа и звуком, осязанием, формою, вкусом, запахом – это победа над чувствами или выполнение существа руководства. Ведь все это руководство – победа над чувствами. Царь, поступающий в противоположность этому руководству (политики), не обуздывающий своих чувств, немедленно гибнет, хотя бы он был владыкой четырех стран света.

<…>[9]

Глава 7. Поведение царя-мудреца

Поэтому пусть он достигает победы над чувствами отвержением шести врагов, общением с учеными пусть достигает разума, при помощи шпионов – зрения, напряжением – устойчивости обладания, через указание того, что надлежит делать, – установления соответствующих законов, истинного поведения – через обучение наукам, любовь у людей – умножением их имущества, содеянием добра – благополучной жизни.

Таким образом, с обузданными чувствами, пусть он отклоняет от себя [действия, связанные с] оскорблением чужих жен и похищением имущества, сонливость, похоть, неправду, надменную манеру, вредные влечения, дела, соединенные с беззакониями или пагубные. Пусть он отдается любви, не нарушая закона и пользы; пусть не будет лишен наслаждения или пусть в равной мере отдается трем целям, части которых связаны друг с другом. Ибо одно из трех – закона, пользы и любви[10], – чрезмерно чтимое, вредит себе и двум другим.

Каутилья считает, что главное – польза, ибо закон и любовь основаны на пользе.

[Для указания] границы дозволенного пусть он ставит себе учителей или министров, которые пусть отвращают его от опасных положений или, когда он тайно предается увлечениям, пусть они отвлекают его от этого указанием на меру времени, измеряемую тенью.

Управление царством выполняется с помощниками; одно колесо не вертится, пусть поэтому он создает себе советников и слушает их советы.

Раздел 4. Назначение министров

Глава 8

Пусть царь делает министрами своих соучеников, так как он узнал их честность и пригодность к делу, так говорит Бхарадваджа, они ведь будут пользоваться его доверием. Нет, говорит Вишалакша: ведь, как его прежние соучастники игр, они будут пренебрежительно относиться к нему. Пусть он делает министрами тех, у которых с ним общие тайные дела, потому что у них с ним общие добродетели и пороки. Они ведь не предадут его из боязни, что он знает их слабые стороны.

Этот недостаток – общий у царя и у министров, говорит Парашара. Боясь того, что они знают его слабые стороны, он станет следовать им в правильных и неправильных поступках.

Скольким людям царь обнаружит свои тайны, от стольких он будет в зависимости, потеряв власть из-за этого поступка.

Пусть он делает министрами тех, кто в опасностях, угрожающих его жизни, помогут ему, потому что так обнаруживается их преданность.

Нет, говорит Пишуна, это преданность, но не проявление ума. Он должен назначить министрами тех, кому поручены дела по счетной части и по доходам и которые их выполнили, как им было указано или с избытком, ибо на этом выявилась их пригодность.

Нет, говорит Каунападанта. Ибо эти люди не обладают другими нужными для министров свойствами. Пусть он назначает министрами людей, отцы и деды которых были министрами, так как ему известны их дела. Они его не покинут, даже в случае ошибок с его стороны, благодаря близкому знакомству. Подобное явление наблюдается и у животных: ведь коровы, минуя чужое стадо коров, остаются со своими.

Нет, говорит Ватавьядхи. Ибо эти люди, забрав все, станут поступать как господа. Поэтому пусть он назначает министрами новых людей, опытных в политике. Новые люди будут смотреть на держателя жезла как на Яму[11] и не совершат против него проступков.

Нет, говорит Бахудантипутра[12], знающий историю, но не знающий практики потерпит неудачу в делах. Пусть царь министрами назначает людей благородного происхождения, обладающих умом, честностью, мужеством, преданностью, так как достоинства стоят на первом месте.

Все это вполне подходит, говорит Каутилья, так как пригодность человека создается из пригодности его к делу вообще и из его специальной пригодности.

После того как распределили министерские полномочия, место, время и дело, все (с указанными свойствами) люди должны быть сделаны министрами, но не советниками.

Раздел 5. Назначение главного советника и домашнего жреца

Глава 9

Местный уроженец, развитый, легко руководимый, искусный в ремеслах, прозорливый, умный, с хорошей памятью, ловкий, красноречивый, уверенный в себе, искусный в ответах, одаренный предприимчивостью и храбростью, выносливый, честный, дружественно расположенный, устойчивый в преданности, доброжелательный, сильный, здоровый, стойкий, не упрямый и не легкомысленный, с приятным обращением, не ссорящийся – это совершенный министр. Лишенные четверти и половины этих достоинств – это средний и плохой министры.

Их родину и способность к руководству пусть (царь) выяснит через доверенных людей; их искусство в ремесле и остроту в научном знании – от людей одних с ними занятий; пусть выяснит ум, память и ловкость – по тому, как они приступают к работе; красноречие, самоуверенность, искусство в ответах – в разговоре; в бедствии пусть выяснит предприимчивость, храбрость, выносливость; из общения – честность, доброту, устойчивость в преданности; от сожителей пусть выяснит добродетель, силу, здоровье, стойкость, отсутствие упрямства и легкомыслия, лично – приветливость и неспособность вызывать ссоры.

Действия царя бывают явные, тайные и подлежащие выяснению. То, что видишь сам, – то явное; то, что указывается другими, – это тайное. То, что следует из рассмотрения исполненного и не исполненного в делах, – это подлежащее выяснению. В силу неодновременности дел, их многообразия и того, что они происходят в разных местах, царь должен, чтобы не пропустить места и времени, поручать исполнение тайного министрам. Это дело министров.

Домашним жрецом пусть царь назначает человека высокой нравственности, ученого рода, основательно изучившего веды и шесть вспомогательных наук, божеские предзнаменования и приметы и науку государственного управления, умеющего противостоять бедствиям, происходящим от богов и людей, при помощи заклинаний и соответствующих средств. Пусть он следует ему как учителю ученик, как отцу сын, как слуга господину.

Власть кшатриев, укрепляемая брахманством, получающая совет советников, непобедима и побеждает на вечность, вооруженная в соответствии с науками.

Раздел 6. Испытание честности и нечестности министров посредством хитростей

Глава 10

Совместно с главным советником и домашним жрецом царь, назначив министров на должности, пусть испытывает их хитростями.

Пусть царь (для вида) сменит домашнего жреца, который, получив приказ принести жертву для недостойного лица или обучить его ведам, проявит (для вида) неудовольствие. Пусть домашний жрец через шпионов, дающих клятву, подговаривает одного за другим министров следующим образом: «Этот царь беззаконен, поставим же на его место другого царя, справедливого или из его родных, заключенного (в темницу), родовитого, чтимого, или вассала, или вождя лесного племени[13], или правителя нагорной страны. Все с этим согласны, а ты как?» В случае отказа он чист. Это хитрость закона.

Военачальник, (для вида) отставленный за покровительство недостойным людям, пусть через шпионов подговаривает министров одного за другим на убийство царя предложением подкупа, причем говорится: «Все на это согласны, а как ты?» Отказавшийся чист. Это хитрость выгоды.

Отшельница, приобретшая доверие в царском тереме, чтимая, пусть подговаривает главных сановников одного за другим такими словами: «Главная жена царя любит тебя, она приняла меры для свидания с тобой. Предстоит тебе и большая материальная выгода». Отказавшийся чист. Это хитрость любви.

Пусть один из министров под предлогом увеселительной поездки пригласит всех министров. (Для вида) смущенный этим, царь пусть заключит их в темницу. Шпион под видом ученика[14], перед тем заключенного в тюрьму, пусть этих министров, лишенных имущества и почести, одного за другим подговаривает: «Нехорошо поступает этот царь, убьем же его немедленно и поставим (на его место) другого. Все с этим согласны, а как ты?» Отказавшийся чист. Это хитрость страха.

Из испытанных таким образом министров пусть он чистых по хитрости закона поставит на дела судебные и уголовные, чистых по хитрости выгоды пусть ставит на дела сбора поступлений, на должности сборов податей и счетные, чистых по хитрости любви пусть ставит на дела по охране увеселений внутри дворца и вне его; чистых по хитрости страха пусть ставит на дела в непосредственной близости царя. Чистых по всем хитростям пусть сделает советниками; нечистых во всем пусть пошлет в рудники, в строевые леса, в леса – заповедники слонов и в мастерские.

Министров, очищенных по отношению к трем разделам [закон, материальная выгода, любовь] и страху, пусть ставит во главе дел, относящихся к их занятиям, в соответствии с результатами проверки их честности – таково мнение учителей.

Пусть царь не делает себя или царицу предметом испытаний честности министров – таково мнение Каутильи.

Пусть он не причиняет осквернения чистому, подобно отравлению воды ядом, а то может никогда не найтись лекарства для оскверненного.

Ум, помутненный четырьмя видами хитростей, не дойдя до своей гибели, восстановится, опираясь на устойчивость достойных людей.

Поэтому царь, поставив внешнюю цель при четверном испытании, пусть узнает честность и нечестность своих министров при помощи шпионов.

Раздел 7. Назначение тайных агентов

Глава 11. (Составление групп шпионов)

После того как группа министров проверена при помощи испытаний, пусть царь назначит тайных агентов, принявших вид странствующих учеников, отрекшихся от обетов монахов, домохозяев, купцов, отшельников, соглядатаев, разбойников, отравителей, монахинь.

Знающий слабые места других, решительный ученик – это и есть странствующий ученик. Привлекши его деньгами и оказанием внимания, советник пусть скажет ему: «Руководствуясь (указаниями) царя и моими, что у кого увидишь дурного, тотчас сообщай».

Бросивший отшельничество, умный и честный – это и есть отрекшийся от обетов монах. Пусть он ведет свое дело на участке, отведенном ему для хозяйства, имея (в распоряжении) много золота и учеников. Из доходов с этого дела пусть он снабжает всех отшельников пищей, одеждой и жилищем. Ищущих добывания средств к жизни пусть он так подговаривает: «В такой-то одежде надо исполнять дела царя и являться за получением еды и содержания в определенное для того время». И все отшельники пусть каждый так же подговаривают свою группу.

Земледелец, лишенный своих средств к жизни, умный и честный, будет шпионом, принявшим вид домохозяина. Он пусть ведет свое дело на участке, ему отведенном. Дальше как раньше.

Купец, лишившийся средств к жизни, умный и честный, будет шпионом, принявшим вид купца. Дальше как раньше.

Человек, бритый или с заплетенной косой, ищущий средств к жизни, будет шпионом под видом отшельника. Он, поселившись вблизи города со многими учениками – монахами с бритыми головами или с заплетенной косой, – пусть ест на людях только овощи или горсть травы раз в месяц или раз в два месяца, тайно он может есть пищу, какую пожелает. Купцы и ученики пусть его чтят заклинаниями, дающими богатство. И пусть ученики его заявляют: «Это волшебник, заклинатель». Пришедшим с пожеланиями узнать [будущее] путем волшебства он, благодаря знанию хиромантии и по условным знакам учеников, пусть расскажет о событиях, совершающихся в их семье: малый доход, пожар, опасность от воров, казнь злодеев, раздача даров (верноподданным), или о значении иноземных событий. «Это будет сегодня или завтра» или «это сделает царь», так он должен говорить. И пусть его тайные агенты это подтвердят.

Одаренным энергией, мудростью, красноречием, способностями пусть он обещает царские щедроты и близость к старшему советнику. Пусть советник заботится о их содержании и работе. Гневающихся обоснованно пусть он успокоит дарами и почестями, гневающихся без (достаточной) причины и заговорщиков против царя пусть казнит тайно.

Почтенные царем материальными дарами и почестями, пусть (шпионы) выясняют чистоту царских слуг. Здесь указаны пять групп шпионов.

Раздел 8. Применение тайных агентов

Глава 12. (Назначение странствующих шпионов. Применение тайных агентов)

Безродные, которых надо содержать, изучившие счастливые признаки (у человека), хиромантию, уменье околдовывать людей, волшебство, законы о четырех ступенях человеческой жизни, приметы, приметы птичьего полета, – это соглядатаи и люди, знающие человеческий обиход.

Храбрецы в стране, которые за вознаграждение, не жалея жизни, могут сражаться со слоном или тигром, – это наемные убийцы.

Лишенные любви к родным, жестокие, изменчивые – это отравители.

Странствующая монахиня, ищущая пропитания, бедная вдова, самоуверенная брахманка, чтимая в [царском] тереме, пусть посещает семьи главных сановников. Этим сказано и о бритых монахинях и женщинах-шудрах. Это бродячие шпионы.

Царь должен их направить каждого в своей стране к советнику, домашнему жрецу, полководцу, наследнику престола, главному стражу ворот, охранителю терема, начальнику лагеря, главному сборщику податей, хранителю государственной казны, главному судье, военачальнику, градоначальнику, астрологу, надзирателю за собранием советников, блюстителю наказаний, охранителю крепости, охранителю границ, начальнику лесных племен; шпионы должны иметь вызывающие к ним доверие признаки – страны, одежды, ремесла, языка, семьи – и должны удостовериться [в отношении указанных лиц] в их преданности, пригодности к делу и усердии.

Публичным поведением [указанных лиц] пусть ведают [переодетые] наемные убийцы, которые обслуживают [царский] зонт, чашу, опахало, обувь, сидение, носилки, коней. О своих наблюдениях шпионы должны передавать в [свои] группы.

Отравители, переодетые поварами и кулинарами, банщиками, массажистами, постельниками, брадобреями, ведающими туалетом, водоносами, скрывающиеся под видом горбунов, карликов, горцев[15], немых, глухих, идиотов, слепых; актеры, танцоры, певцы, рассказчики, сказители, акробаты и женщины – пусть они ведают наблюдением за внутренним [домашним] обиходом. О нем монахини должны сообщать в [шпионские] группы.

Ученики, принадлежащие к определенным [шпионским] группам, знаками и на письме пусть передают сообщения шпионов, и пусть те группы не знают друг о друге.

В случае отказа во входе [в жилище] монахиням привратники один за другим, шпионы, переодетые отцами и матерями, ремесленники, акробаты, рабыни при помощи пения, чтения, музыки, тайнописи, скрытой в ящичках, или знаков должны вывести наружу [сообщение] шпионов. Или же происходит их выход тайком под предлогом долгой болезни или сумасшествия, поджога или отравления, или необходимости испражниться.

В случае если показания трех [шпионов] сойдутся, то им доверяют. В случае повторного несовпадения показаний применяется тайное наказание или устранение шпиона.

Шпионы, упомянутые в отделе «Об очищении от шипов»[16], должны жить у врагов, на их содержании, передвигающиеся же с целью шпионажа получают содержание от обеих сторон.

Взяв их жен и детей в [заложники], пусть [царь] устроит, чтобы они сами получали содержание с обеих сторон. Пусть [царь] считает, что они посланы врагом, и пусть проверяет их чистоту подобными же людьми.

Таким образом пусть он сеет шпионов у врага, друга и владетеля смежной [с ним и с врагом] страны и у нейтральных, а также среди их должностных лиц.

Шпионы в их внутренних покоях – горбатые, карлики, евнухи, женщины, искусные в ремеслах, немые и разного рода млеччхи[17].

В крепостях группа шпионов – купцы, вблизи крепости – святые и отшельники. В царстве – земледельцы и отрекшиеся отшельники, на границе государства – живущие в пастушеских стоянках.

В лесу должны быть сделаны шпионами лесные жители, отшельники, представители лесных племен и т. д. Все они, быстрые, составляют цепь шпионов для того, чтобы знать происходящее у врагов.

И такие шпионы, поставленные врагом, должны быть опознаны подобными им – как группы, сообщающие узнанное, и тайные, только тайно признаваемые.

Пусть он селит у границ, для распознавания шпионов врага, – [своих] главных шпионов, заслуживающих доверия, выявленных на основании их действий через предателей.

Раздел 9. Наблюдение в своей стране за партиями людей преданных и людей, предательски настроенных

Глава 13

Учредив надзор за главными должностными лицами, пусть царь устроит надзор за горожанами и сельскими жителями. Шпионы, разделившись на две стороны, пусть вступят в препирательство в местах священных омовений, в залах собраний, в [ремесленных] корпорациях, среди сборищ людей, говоря: «Слышно, что этот царь одарен всеми добродетелями, между тем у него не видно ни одной добродетели, он мучит горожан и сельских жителей наказаниями и налогами».

Тут другой пусть возразит и вторящим [говорящему], и ему самому: «Люди, одолеваемые обычаем рыб [когда большие рыбы пожирают малых], сделали Maнy, сына Вивасвана, царем[18] и определили шестую долю зерна и десятую долю товаров и золота как его [царя] долю. Этим поддерживаемые цари доставляют подданным безопасность обладания имуществом. Налагая на подданных наказания, цари устраняют [совершение] ими злодеяний, чем и доставляют им безопасность обладания имуществом. Поэтому даже лесные отшельники отдают шестую долю собранных ими колосьев, говоря: «Это доля того, кто нас охраняет. Цари – это наместники Индры[19] и Ямы, они олицетворение гнева и милости. Кто ими пренебрегает, того касается божеское наказание. Поэтому нельзя пренебрегать царями». Такими словами пусть он возражает мелким людям.

И [шпионы] должны знать все, что говорится [в толпе]. И о тех, кто живет за счет царского зерна, скота, золота, и кто ему помогает [всем] этим во время бедствия или благополучия, и кто возвращает [к повиновению] разгневавшегося родственника царя, кто оказывает противодействие врагу или вождю лесного племени. Пусть шпионы, переодетые отшельниками, бритыми или с заплетенной косой, узнают их довольство и недовольство.

Довольных пусть царь еще больше почтит, недовольных пусть он ублажает для их удовлетворения щедротами и приветливым обращением. Или пусть он разъединяет их между собой и с пограничными правителями, вождями лесных племен, родственниками царя или подавленными им. Если они все-таки будут недовольны, пусть царь поручением им применения наказаний и взысканий вызовет ненависть населения к ним. Вызвав к ним ненависть, пусть он с ними покончит или тайной казнью, или возмущением населения. Или, скрыв их жен и детей, пусть поселит их [недовольных] в рудниках или мастерских из боязни, что они окажут поддержку врагам. Разгневанные, жадные, перепуганные, относящиеся с горделивым пренебрежением – это люди, которые способны на предательство врагам. За их взаимными сношениями и сношениями с врагами и лесными племенами пусть следят [шпионы], принявшие вид прорицателей, астрологов и знающих приметы людей.

Довольных пусть [царь] чтит материальными дарами и знаками внимания. Недовольных пусть покоряет приветливостью, дарами, ссорами и наказаниями.

Мудрый царь в своей стране пусть охраняет преданных людей и людей, склонных к предательству, больших и малых, от подговоров врагов.

Раздел 10. Привлечение во вражеской стране партий людей преданных и людей, склонных к предательству

Глава 14

Привлечение партий людей преданных и людей, склонных к предательству, в своей стране объяснено. Надо сказать [о том же] в стране врага.

Обманутый после того, как ему были обещаны материальные выгоды, тот, кому оказано пренебрежение из двух людей, одинаково хороших работников, или по отношению к его ремеслу или работе вообще, тот, кому любимцами царя воспрепятствован к нему доступ, кто сперва был призван, а затем отвергнут, кто огорчен изгнанием, кто истратился на взятки и не получил службы, тот, кому помешали в осуществлении его прав или получении наследства, кто лишился почестей и должности, кто оттеснен [царскими] родственниками, тот, чья жена изнасилована, кто брошен в тюрьму или другие [места заключения], кто наказан по вражескому оговору, тот, кому помешали поступить дурно, тот, кого лишили имущества, кто истомлен заключением, тот, у кого сослали родных, – это разряд разгневанных.

Кто по своей вине обижен, кто оскорблен, тот, чьи дурные дела стали известны, кто смущен наказанием, назначенным человеку, совершившему один с ним поступок, тот, у кого отобрана земля, кто сражен наказанием, кто находится на любом служебном посту, кто награбил себе состояние, кто имеет виды на наследство родных царя, тот, кого ненавидит царь и кто ненавидит царя, – это разряд запуганных.

Кто низко опустился, кто набрал слишком много добра, кто скуп, кто порочен и кто пускается в слишком рискованные предприятия – это разряд жадных.

Кто мнит о себе, кто жаждет, чтобы его чтили, кто не переносит оказания почестей его врагам, кто общается с низкими людьми, кто жесток, кто насильник, кто недоволен получаемым содержанием – это разряд надменных.

Из всех этих, кто принадлежит к готовым на предательство, тех пусть царь подговаривает через шпионов, принявших вид бритых или с косой монахов, – в соответствии со степенью их преданности.

Разряд разгневанных пусть он так подговаривает: «Как слепой от похоти слон, руководимый пьяным погонщиком, все, к чему приближается, то растаптывает, так и этот не обладающий оком знания слепой царь [подучиваемый слепым советником] собрался уничтожить горожан и поселян. Возможно убрать его возбуждением против него соперничающего с ним слона, не надлежит его терпеть».

Разряд запуганных пусть подговаривает так: «Как прячущаяся змея испускает яд на того, от кого видит страшное для себя, так и этот царь, боящийся из-за причиненного тебе вреда, скоро испустит на тебя яд [своего] гнева, – уйди в другое место».

Разряд жадных пусть подговаривает так: «Как корова, принадлежащая стражам собак, дает молоко собакам, а не брахманам, так и этот царь расточает милости лишенным добродетели, разума и силы, а не одаренным достоинствами характера. А тот царь знает отличия людей, служи ему».

Разряд надменных пусть подговаривает так: «Как колодцем чандалов пользуются только чандалы[20], не другие, так низкий царь полезен только низким, а не подобным тебе благородным. А тот царь знает отличия людей, иди туда».

Тех, кто обещал, сказав «да», и заключил договор, пусть он [царь] вместе со шпионами приобщает их по возможности к своим делам.

Пусть он приобретает во вражеских странах лаской и дарами тех, кто может предать, не идущих на предательство – ссорой и силой, и пусть указывает им на ошибки вражеского царя.

Раздел 11. Значение совещания

Глава 15

Привлекши свои и вражеские партии, пусть он [царь] думает о начале дел. Всякое начало [дела] предваряется совещанием.

Место совещания должно быть закрыто, из которого не истекают разговоры, куда не могут заглянуть и птицы. Ибо известно, что совещания были выданы попугаями и сороками, собаками и другими животными[21]. Поэтому к месту совещания пусть никто непричастный не подходит. Пусть будет уничтожен предающий совещание.

Совещание может быть предано жестом и выражением лица посла, министра, царя. Жест – это измененное движение. Выражение лица – это принимание определенного вида.

Совещание должно быть скрыто, следует наблюдать за причастными к нему людьми до выполнения намеченного на совещании. Ибо если они проговорятся при опьянении, страсти, болтовне во время сна, при любовных отношениях и т. п. и это будет скрыто или этим пренебрегут, то будет нарушена тайна совещания. Нарушение тайны совещания мешает приобретению и сохранению имущества царя и связанных с ним людей. Поэтому, говорит Бхарадваджа, тайное пусть царь обсуждает один. Ибо и у советников бывают также советники, а у них – другие. Эта цепь советников разрушает совещание.

Поэтому пусть другие не знают ничего о том, что он намеревается сделать, а исполнители пусть знают о деле только тогда, когда к нему приступлено или когда оно завершено.

Нет успеха в совещании одного, говорит Вишалакша. Ведь поступки царя – явные, тайные и выясняемые на основании заключений. Знание того, что еще не стало известным; разбор того, что стало известным, и придание ему силы, разрешение сомнения при возможности двоякого понимания; по одной стороне дела, ставшей известной, понимание остального – все это достигается с помощью советников. Поэтому царь пусть совещается со старцами, преуспевшими в знании.

Никем не должен он пренебрегать и должен слушать мнение каждого. Мудрый должен как следует воспринять речь даже ребенка.

В этом знание совещания, но несохранение тайны совещания, говорят последователи Парашары. О подобном тому, что нужно для его дела, пусть он спросит советников: «Это дело было так или так? если оно будет так, то как поступить?» Как они скажут, пусть то и делает. Таким образом будет и восприятие совещания, и сохранение тайны.

Нет, говорит Пишуна, советники по отношению к тайному делу, сделано оно или не сделано, если их спросят, говорят невнимательно или выдают его. В этом ошибка. Поэтому пусть царь совещается с ними о делах, в которых они искусны [но не в иных]. Ведь, совещаясь с ними, он приобретает и мудрость в совещаниях, и их собственную тайну.

Нет, говорит Каутилья, так создается неопределенность. Пусть царь совещается с тремя-четырьмя советниками. Ибо, совещаясь с одним, он не достигнет решения при трудности дела. И один советник поступает как хочет, бесконтрольно. Если царь совещается с двумя, то, если они сходятся, он попадает в их власть, если расходятся, то он гибнет. При трех или четырех, наверное, не произойдет большой ошибки даже в трудных обстоятельствах и [отдельные] недостатки исправляются. При большем числе трудно достигается решение дела и сохранение [тайны] совещания. При необходимости сообразно с местом, временем и делом пусть советуется с одним или двумя или с самим собой, как окажется подходящим.

Способ приступа к делам, наличие достаточного числа людей и материалов, определение времени и места, противодействие неудачам, счастливое завершение дела – это пять элементов совещания. О них пусть царь спрашивает каждого [советника] отдельно или всех вместе. Мудрый, пусть он вникает в суждения каждого в отдельности, [продумывая их] доводы. Восприяв суть дела, пусть не медлит. Пусть долго не совещается и не защищает тех, кому собирается нанести вред.

Пусть собранием советников он сделает двенадцать министров, говорит школа Манава.

Шестнадцать, говорит школа Брихаспати. Двадцать, говорит школа Ушанаса. По потребности, говорит Каутилья.

Пусть они принимают в расчет и партию, сочувствующую царю, и враждебную ему. Пусть они по отношению к делам делают так, чтобы неначатое было начато, чтобы в деле, уже предпринятом, были выполнены все частности и чтобы все распоряжения были выполнены как следует. С присутствующими пусть царь наблюдает за делами непосредственно, с отсутствующими пусть совещается путем посылки писем.

Ведь собрание советников Индры – это тысяча мудрецов[22]. Это его око. Поэтому его, хотя у него два глаза, зовут «тысячеокий». В срочном деле пусть созовет советников или совещание советников и с ними совещается. Что здесь одобрит большинство или что признает полезным для успешного завершения дела, то пусть царь исполняет. И когда он это будет делать, пусть другие не знают его тайны, но пусть сам он видит слабые места других. Подобно тому как черепаха скрывает свои члены, так пусть царь скрывает все, что у него открыто.

Подобно тому как неученый брахман не может вкушать от погребальной трапезы благочестивых[23], так и тот, кто не прошел по сути науку, не может слушать совещаний совета.

Раздел 12. Правила для послов

Глава 16

После того как в совете приняты решения, происходит отправление послов. Кто обладает полнотой качеств министра, тот посол, которому поручено ведение дела. Кто лишен четверти этих качеств, тот имеет ограниченные полномочия, кто лишен их половины, тот [только] передатчик царского послания.

Имея обоз, хорошо обеспеченный людьми, верховыми животными и перевозочными средствами, пусть он выступит в путь. «Царское послание должно быть изложено врагу так; он ответит так; ему должно на это возразить; таким образом надо над ним взять верх». Пусть посол отправляется, изучая эти указания. Пусть он общается с хранителями лесов и границ и главными лицами в городах и во [всей] стране. Места для расположения своих войск и войск врага, для сражений и для отступления пусть он наблюдает. Пусть он узнает размеры государства и крепостей и пусть собирает сведения о драгоценностях, средствах к пропитанию, об охране и слабых местах. Допущенный в чужую резиденцию, пусть войдет в нее. Пусть произнесет царское послание, как оно ему было сказано, даже если предвидит опасность для жизни. Пусть он замечает, есть ли в речи, лице, взгляде врага благожелательность к нему, уважение к его речам, благожелательные по отношению к царю вопросы, есть ли проявление внимания к перечислению достоинств царя, сажает ли он [посланца] вблизи себя, оказывает ли ему честь, считается ли с его желаниями, проявляет ли доверие к нему – [все это], если враг удовлетворен [царским посланием], и пусть замечает противоположное, если враг недоволен. Пусть он скажет ему: «Ведь цари – ты и другие – говорят устами послов. Поэтому даже при поднятом оружии послы говорят так, как им было сказано. Из послов даже люди низших каст не могут быть убиваемы, тем более брахманы. Речь, мною сказанная, – речь другого. Это закон для послов».

Пусть живет [в чужой стране], пока не будет отпущен. Пусть не возгордится от оказанного ему почета. Пусть не хвастает силой перед врагами. Пусть [терпеливо] сносит неприятную речь. Пусть избегает женщин и опьяняющих напитков. Пусть спит один, ибо от пьяных и спящих узнавались их намерения. Пусть при помощи [шпионов], переодетых отшельниками и купцами, он узнает о подговорах тех, кто склонен к предательству, и о тайных убийствах тех, кто не согласен на предательство, о благожелательном и неблагожелательном настроении по отношению к царю и о слабых местах в устоях государства[24]. Или пусть осведомляется через их учеников, переодетых врачами или иноверцами, или через подкупленных обеими сторонами. При невозможности беседовать с ними пусть он осведомляется о происходящем у врага из речей нищих, пьяных, сумасшедших, спящих или из условных знаков, надписей, рисунков в храмах и местах паломничества. В связи с узнанным пусть вступает в тайные переговоры. Опрошенный врагом об основах своего государства, пусть не сообщает о их значении. Пусть скажет: «Ты все сам знаешь, владыка» или что-либо, обеспечивающее успех его дела.

Если его посольство не имеет успеха и он [все-таки] задержан [врагом], то пусть размыслит: «Что он задерживает меня, потому ли, что видит, что приблизилась беда для моего владыки, или потому, что хочет противодействовать [приближающейся к нему] самому беде, или он хочет вызвать [выступление] находящегося у [моего царя] в тылу его союзника или войска другого государя, отделенного от него другими владениями, или вызвать внутреннее возмущение или восстание вождя лесного племени, или он хочет уничтожить союзника моего владыки спереди или в тылу, или же он хочет противодействовать направленному против него походу со стороны, или внутреннему возмущению, или восстанию вождя лесного племени, или он хочет помешать приготовлениям к походу моего владыки, или он желает собрать жатву, металлы, товары, построить крепость, снарядить войско, или же он выжидает подходящего времени и места для действий своих войск, или же он это делает из пренебрежения и небрежности, или же он ищет союза и связей».

Узнав [истинную причину], пусть живет или уезжает или пусть высматривает подходящий образ действий. Передав нежеланное [для врага] послание, даже не отпущенный, из страха заключения или убиения пусть отъедет, иначе он может подвергнуться насилию.

Итак, дело посла: исполнение посольства, соблюдение заключенных договоров, поддержание престижа, приобретение друзей, подговор, ссоры союзников, тайная перевозка войск, похищение родственников и драгоценностей [врага], сведения, приобретенные от шпионов, храбрость, расторжение соглашений, а также применение тайных средств.

Пусть царь велит все это исполнять через своих послов и велит наблюдать за послами врагов через встречных послов и шпионов и через явных и тайных наблюдателей.

Раздел 13. Наблюдение за царскими сыновьями

Глава 17

Царь, если сам охранен, охраняет царство от близких и врагов, прежде всего от жен своих и детей.

О наблюдении за женами скажем [в главе] «Предписания для царского жилища».

Наблюдение за сыновьями. Со [дня] их рождения должен царь наблюдать за своими сыновьями, ибо царские сыновья подобны ракам: они пожирают своего родителя. Если у них не появится любовь к отцу, то лучше их тайно убить – так говорит Бхарадваджа.

Тайное убийство – жестокость, и оно ведет к гибели рода кшатриев, говорит Вишалакша, поэтому лучше заключение сына в том же дворце.

Это страх перед змеей, говорит Парашара, ибо царевич, поняв: «отец держит меня в заключении из страха перед моей силой», овладеет им самим. Поэтому лучше поселение [царевича] в крепости хранителя границ.

Это будет бараний страх, говорит Пишуна, ибо, узнав ту же причину отвращения к нему отца, он заключит союз с хранителем границ. Поэтому лучше поселить царевича в крепости вассала, удаленной от владений царя.

Это похоже на положение теленка, говорит Каунападанта. Ведь вассал станет доить его отца, как при помощи теленка доят корову. Поэтому лучше поселение царевича у родных матери.

Это было бы подобным знамени, говорит Ватавьядхи. Ибо с этим [предлогом] как знаменем родные его матери будут просить подачек, подобно тому как это было с Адити и Каушикой[25]. Поэтому пусть они предоставят его деревенским потехам[26]: опутанные удовольствиями, сыновья не будут строить козней против отца.

Это смерть в жизни, говорит Каутилья, ибо, как дерево, поедаемое червем, ломается царская семья с невоспитанными сыновьями, как только ее коснутся. Поэтому, когда у царской старшей жены только что кончатся месячные, пусть жрецы раскидают жертвенный рис Индре и Брихаспати[27].

Когда она забеременеет, пусть врач-повивальщик приложит все старания во время беременности и при родах. Когда царица родит, пусть домашний жрец совершит необходимые обряды над сыном. Когда он будет для того готов, пусть его воспитывают опытные в воспитании [руководители].

Из шпионов пусть один сманивает его охотой, игрой, питьем опьяняющих напитков, женщинами и говорит: «Напав на отца, отними у него царство», другой шпион пусть его удерживает – так говорит школа Амбхи[28].

Великий грех пробуждать непробудившегося, говорит Каугилья, ведь если новый предмет чем-нибудь смазать, то он это в себя впитывает, таким же образом и этот свежий ум, что ему ни скажут, воспринимает как учение науки, поэтому пусть учат царского сына доброму и полезному, но не дурному и неполезному.

Шпионы должны его охранять, говоря: «мы твои». Если он от избытка юношеских сил направляет ум на чужих женщин, пусть они отвадят его, [устраивая встречи] в пустых домах с нечистыми женщинами, переодетыми в благородных женщин. Если у него явится страсть к опьяняющим напиткам, пусть они его запугают отравленными напитками[29]. Если он увлекается игрой, то пусть его запугают обманщиками. Если он увлекается охотой, то пусть его устрашат переодетыми разбойниками. Если он хочет напасть на отца, пусть они, соглашаясь, скажут, «да» и [затем] отговорят его:

«Не надлежит замышлять ничего против царя, при неудаче – казнь, при удаче – падение в ад, негодование и смерть от подданных, которые закидают комьями земли».

Сына, который его не любит, или любимого, но единственного сына пусть царь заключит в оковы. Если у царя много сыновей, то пусть он пошлет [такого сына] на границу или в другую страну, где не будет пищи, товаров и где [при царевиче] не возникнет волнений. Если он будет умен, пусть царь назначит его военачальником или наследником престола.

Разновидностей царских сыновей [три]: умный, ограниченного ума, глупый. Умный, обучаемый, понимает закон и пользу и соответственно поступает. Ограниченный понимает, но не поступает соответственно. Глупый всегда поступает дурно и ненавидит закон и пользу.

Если он у царя единственный сын, то пусть [царь] стремится к тому, чтобы у этого сына был сын. Или пусть добьется рождения сыновей у дочерей.

Если царь стар или болен, то пусть побудит произвести семя на своем поле родных матери или достойного вассала. Пусть царь не возводит на престол даже единственного сына, если он беспутен.

Отец, имеющий много сыновей и одного из них – беспутного – держащий в заключении, проявляет этим любовь к сыновьям. Но власть почитается принадлежащей старшему, [кроме особых случаев] бедствия. Или царство принадлежит роду, ибо родовое объединение трудно победить[30]. Свободное от бедствий безвластия, оно живет вечно на земле.

Разделы 14 и 15. Поведение находящегося в удалении [царевича] и поведение [царя] по отношению к удаленному [царскому сыну]

Глава 18

Царевич, [даже] живущий в стесненных обстоятельствах, которому поручено не подходящее для него дело, должен [все же] повиноваться отцу, кроме случаев, ведущих к опасности для жизни, народному возмущению, тяжкому греху. Если ему поручено добродетельное дело, пусть он просит о назначении руководителя себе. С помощью руководителя пусть он отменно исполняет порученное ему дело. Пусть он преподносит отцу соответствующую прибыль от дела и полученное приношениями.

Если [отец] и этим не удовлетворится и проявит свою любовь к другому сыну или к другой жене, кроме его матери, пусть он отпросится [у отца] в лес, [чтобы стать отшельником]. Или в случае боязни заключения или убийства [со стороны отца] пусть он прибегнет к какому-нибудь соседнему царю, добродетельному, законнику, правдивому, честному, ласково принимающему и почитающему прибегающих к нему за помощью. Находясь там, имея войско и казну, пусть он заключает брачные союзы с дочерьми выдающихся людей и союзы с лесными племенами или оказывает поддержку склонным к измене [подданным отца].

Если он живет один, то пусть добывает себе средства к жизни выплавкой золота, продажей драгоценных камней, красок, золота, серебра и работой в копях и мастерских. Или пусть, пробравшись тайком, присвоит себе имущество общин еретиков, или имущество храмов, кроме случаев, когда оно находится в пользовании брахманских жрецов, или имущество богатой вдовы и пусть ограбит караваны и корабли, обманув [людей] при помощи опьяняющих и ядовитых напитков. Или пусть прибегнет к способу, которым овладевают вражескими поселениями. Или пусть в своих действиях пользуется поддержкой окружающих матери. Или, изменив свой вид переодеванием в ремесленника, художника, певца, врача, рассказчика, еретика, со спутниками, точно так же переодетыми, воспользовавшись лазейкой, проникнув к царю, пусть приступит к нему с оружием или ядом и скажет: «Я такой-то царевич. Царство это должно быть нашим общим владением, не подобает, чтобы над ним властвовал один. Тех, кто захочет нести при мне какие-либо обязанности, я удовлетворю двойным пропитанием и жалованьем». Таково поведение находящегося в удалении [царевича].

Находящегося в удалении [царевича], если он законный наследник, пусть шпионы, задобрив, приведут [к царю], или пусть мать его это сделает, если она будет допущена. Если царевич будет покинут [своим отцом], пусть шпионы умертвят его оружием или ядом. Если он не покинут [им, из-за любви к сыну], то, присоединившись к нему, при помощи подобных [им] женщин или опьяняющих напитков или на охоте пусть, схватив его ночью, приведут его [к царю].

Когда он предстанет [перед ним], то пусть [царь] его успокоит видами на царство, говоря: «после меня [ты получишь его]». Если он единственный сын, пусть заключит его в тюрьму, если у царя несколько сыновей, пусть его сошлет[31].

Раздел 16. Обязанности царя

Глава 19

Когда царь деятелен, то вслед за ним деятельны его слуги. Если царь бездеятелен, то вслед за ним бездеятельны и его слуги, которые и уничтожают его дела, и он одолевается ненавидящими его. Поэтому пусть царь проявляет свою деятельность. Пусть он делит трубочками [водяных часов] день на восемь частей, так же и ночь, или же по счету длины тени в три пуруша, в один пуруша, в четыре ангула[32] и бестенный полдень; это первые четыре восьмушки дня, и этими же [делениями] объяснены и деления после полудня.

Здесь царь в первую восьмушку дня пусть выслушивает [доклады] о мерах безопасности государства, о доходах и расходах; во вторую – пусть рассматривает дела горожан и поселян; в третью пусть займется купаньем и приемом пищи и пусть изучает веды; в четвертую пусть он принимает золото и определяет надзирателей; в пятую пусть совещается с собранием советников при помощи письменных сообщений и пусть рассматривает тайные извещения шпионов; в шестую пусть занимается чем хочет или совещается; в седьмую пусть делает смотр слонам, коням, колесницам и воинам; в восьмую вместе с военачальником пусть обсуждает военные дела. По окончании дня пусть займется вечерними молитвами.

В первую часть ночи пусть принимает тайных агентов; во вторую пусть займется купаньем и приемом пищи и пусть изучает веды; в третью, легши отдыхать при звуках труб, пусть спит четвертую и пятую; в шестую, пробужденный звуком труб, пусть размышляет о науке и о том, что должен делать; в седьмую пусть заседает в совете и рассылает тайных агентов; в восьмую пусть он в сопровождении жертвенного жреца, духовного учителя, домашнего жреца принимает благопожелания и пусть видится с врачом, поваром, предсказателем. Обойдя с правой стороны корову с теленком и быка[33], пусть он идет затем в зал собраний; или же, распределив в соответствии со своими силами части дня и ночи, пусть ведет [свои] дела.

Придя в зал собраний, пусть не заставляет дожидаться у дверей тех, кто имеет к нему дела. Ибо когда трудно видеть царя, то он своими приближенными приводится к тому, что смешивает то, что надо и чего не надо делать.

Вследствие этого бывают возмущения подданных, и царь попадает во власть врага. Поэтому пусть царь по порядку рассматривает дела: божеств, отшельнических обителей, еретиков, жрецов-брахманов, скота, священных мест, детей, стариков, больных, попавших в беду, беззащитных и женщин. Или же пусть рассматривает дела в порядке их важности или срочности.

Всякое срочное дело пусть выслушивает и не откладывает. Дело пренебреженное становится или трудноисполнимым, или неисполнимым.

Прибыв в помещение, где находится священный огонь, пусть он рассматривает дела знатоков вед и отшельников вместе с домашним жрецом и духовным учителем, после того как привстанет и поклонится.

Дела отшельников и знающих применение волшебства пусть [царь] рассматривает вместе со знатоками трех вед. Пусть один он их не рассматривает, опасаясь вызвать гнев [отшельников и знающих применение волшебства].

Ведь обет царя – это его деятельность, его жертвоприношения, его повеления по делам, священные дары и выдержанность поведения, окропление посвященного.

Счастье царя в счастии подданных, в пользе подданных – его польза. Польза для царя – не то, что ему приятно, но что приятно подданным – в том польза царю.

Поэтому царь, всегда напряженный в работе, пусть то велит делать, что нужно. Корень того, что нужно, – это напряженность в работе, противоположное – корень вреда.

При отсутствии напряженности в работе несомненна гибель как того, что уже достигнуто, так и того, что еще предстоит сделать. Напряженностью в работе достигается ее плод и полнота материальных благ.

Раздел 17. Предписания для царского жилища

Глава 20

В месте, предусмотренном наукой о постройке, пусть [царь] велит построить царский дворец с валами, рвом, воротами, окруженный несколькими дворами. Соответственно расположению сокровищницы пусть он велит построить спальню, или обиталище с обманами, с тайными проходами в стенах и среди него спальню, или подземное обиталище с дверями, на которых деревянные изображения божеств или чайтья[34], со многими подземными ходами и выходами, или верхний ярус с потайными лестницами в стенах или с пустым для входа и выхода столбом. Пусть на случай защиты от беды сделает спальню, где посредством машины опускается пол. Или пусть царь велит все это сделать в случае бедствия. Или же иначе велит сделать из боязни перед товарищами молодости.

Внутренние покои, если их обойти, имея их справа, трижды, держа человеческий огонь[35], не подвергаются опасности от другого огня, и там не горит никакой другой огонь. То же имеет место, если стены обмазаны пеплом, образовавшимся при ударе молнии, смешанным с глиной и водою от града. Змеи и яды бессильны по отношению к внутренним покоям, которые защищены растениями дживанти, швета, мушкака, пушпавандака или веткою фигового дерева, выросшего близ растения акшива[36]. Отпусканием на волю кошек, павлинов, ихневмонов и пятнистых антилоп уничтожаются змеи. Попугай, сорока и птица-вилохвостка кричат, когда есть подозрение на [присутствие] змей и яда. Цапля бесится вблизи яда, фазан млеет, опьяненная кукушка умирает, глаза куропатки обесцвечиваются. Таким образом пусть оказывается противодействие огню, яду, змеям.

За царским жилищем в отделении двора должно находиться обиталище женщин и местопребывание тех [женщин], которые отделены врачами из-за болезней, связанных с беременностью, и место для деревьев и воды. Вне этого – помещение для царевен и царевичей. Впереди помещение для украшений, место для совещаний, помещение для приемов, помещение для наследника престола и чиновников. В промежутках между дворами должны находиться охранные войска, надзирающие за женскими покоями.

Пусть царь видится с царицей во внутренних покоях только после того, как она осмотрена старухами. Ни к одной из женщин он не должен идти в ее покои. Ведь спрятавшись в покоях царицы, брат убил Бхадрасену, сын убил Карушу, спрятавшись в постели матери. Одна царица убила царя Каши, смазав зерно ядом под видом меда, другая убила Вайрантью кольцом с ноги, смазанным ядом, [еще другая] – владыку Саувиры драгоценным камнем пояса, [еще другая] – Джалутху зеркалом, а Видуратху царица убила, скрыв оружие в косе[37]. Поэтому пусть царь избегает подобных положений.

Пусть царь запрещает [своим женам] общение с бритыми и носящими косу отшельниками, фокусниками и чужими служанками. И пусть их не посещают родственницы, кроме как в случаях беременности или болезни. Гетеры могут их посещать только после того, как очистят тело мытьем и обтиранием, и после того, как их платье и украшения будут перебраны. Мужчины восьмидесяти лет или женщины пятидесяти под видом отцов и матерей, старые евнухи и домашние служители должны проверять честность и нечестность женщин терема и должны направлять их к пользе владыки.

Пусть все живут каждый на своем участке и не посещают чужих, и пусть никто из живущих внутри дворца не общается с живущими вне его. И всякий отмеченный при вносе и выносе предмет, проверенный, должен уходить или приходить во дворец снабженным печатью с указанием места назначения.

Раздел 18. Охрана особы [царя]

Глава 21

Как только царь встанет, пусть он будет окружен отрядами женщин с луками, во втором дворе – носящими тюрбаны слугами, евнухами, домашними слугами, в третьем – горбатыми, карликами, горцами, в четвертом – советниками, родственниками и привратниками-копьеносцами.

Приближенными пусть он делает тех, кто был еще у его отца и деда, имеет знатное родство и связи, образован, предан и опытен в деле. Пусть не делает приближенными иностранцев, или тех, кому не были даны награды или не оказано было внимания, или даже людей из своей страны, если они были приняты вновь на службу, после того как провинились. Царя и дворец должен охранять отряд, надзирающий за теремом.

В скрытом месте главный повар должен делать свое дело при частом пробовании на вкус всего. Пусть царь, также [пробуя], вкушает, принеся сперва жертву пищей огню и птицам. Если в пище яд, то пламя и дым огня темно-синие и раздается треск, а птицы умирают. Пар от пищи с ядом подобен цветом горлу павлина, быстро наступает ее охлаждение, она обесцвечивается как порченая, становится водянистой и недоваривается; соуса быстро высыхают, навар их получает разорванный налет из черной пены, и исчезает их [обычный] запах, ощущение от прикосновения, вкус. У супов цвет становится или слишком ярким, или слабым, на налете пены вверху по краям отделяется полоса. У топленого масла посредине полоса темно-синяя, у молока – медно-красная, у опьяняющих напитков и воды – черная, у кислого молока – коричневая, у меда – белая. Сочные предметы становятся вялыми и переваренными, их навар становится темно-синим или темно-коричневым. Сухие [предметы] быстро распадаются и обесцвечиваются. Жесткие [предметы] становятся мягкими и мягкие – жесткими. Вблизи их мелкие существа погибают. На коврах и одеждах [от яда] появляются темные круги и выпадают волокна у ниток и волос.

Предметы из металла и драгоценных камней покрываются [как бы] пятнами грязи, и уничтожаются их гладкость, цвет, тяжесть, блеск, форма, и [пропадает] обычное ощущение от прикосновения к ним. Это признаки наличия яда.

У подносящего яд лицо высыхает и становится темным, появляются остановка речи, пот, зевота, чрезмерная дрожь, спотыкание, смотрение в сторону при разговоре, погружение в работу, неспособность оставаться на месте. Поэтому пусть вблизи царя будут знатоки ядов и врачи.

Врач должен давать царю лекарство, взяв его из помещения для лекарств [аптеки], испытанием определив его чистоту и попробовав его через посредство варящего и растирающего лекарства и лично.

То, что надо сделать с питьем и водою, объяснено по отношению к лекарствам.

Брадобрей и прислужники с платьем и руками, чистыми после купанья, должны прислуживать царю, взяв из рук служителей терема нужные приборы, снабженные печатями.

Рабыни пусть исполняют обязанности банщиков, массажистов, приготавливающих ложе, прачек и изготовителей гирлянд, или же [пусть этим занимаются] находящиеся под их наблюдением искусные в этих занятиях лица. Пусть они подают платья и гирлянды, приложив их сперва к своим глазам, а мази, употребляемые при купании, порошки для натирания, благовония и предметы, употребляемые для купания, пусть прикладывают к своей груди и рукам. Этим объяснено и обращение с предметами, поступающими от чужих.

Лицедеи должны увеселять царя, не употребляя оружия, огня и яда. Их музыкальные инструменты должны находиться внутри [дворца], так же как и украшения коней, колесниц, слонов.

Царь пусть садится в повозки и на верховых животных, [только] если за ними смотрят слуги, перешедшие к нему по наследству; на корабль пусть садится, только если его обслуживает опытный корабельщик. Пусть он не садится на корабль, который привязан к другому или находится во власти ветра. При этом на берегу пусть находится отряд воинов. В воду пусть он входит, только если в ней нет рыб и крокодилов. В рощу пусть [царь] входит, только если она очищена от диких зверей и змей. Для того чтобы упражняться в стрельбе по двигающейся цели, пусть царь отправляется в лес для антилоп, из которого охотниками со сворами собак устранена опасность нападения со стороны воров, диких зверей и врагов. Пусть [царь] принимает святых отшельников, [только] если при нем находятся опытные вооруженные люди. Посла соседнего царя пусть принимает только окруженный собранием советников. К [своему] вооруженному войску пусть отправляется только вооруженный или на коне, слоне или колеснице.

При выезде и въезде царь пусть двигается по главной улице, с обеих сторон охраняемый людьми с палками, причем [с улицы должны быть] удалены вооруженные, отшельники и калеки. Пусть царь не выходит на улицу, где скопился народ. На религиозные процессии, собрания, празднества, увеселительные поездки пусть он отправляется, только если на них несут охрану люди, возглавляющие группы телохранителей из десяти воинов.

Подобно тому как царь через агентов наблюдает за другими, так пусть он охраняет себя от нападений других, если он рассудителен.

Шестой отдел

Об основах государства

Раздел 96. О совершенстве основ государства

Глава 1

Основными элементами государства являются: государь, министр, сельская местность, укрепленные города, казна, войско и союзники.

При этом идеал государя является следующим: он должен быть высокого рода, со счастливой судьбой, обладающим умом и положительными качествами, обращающим внимание на [совет] старых и опытных людей, справедливым, правдивым, не изменяющим своему слову, благодарным, щедрым, в высшей степени энергичным, не имеющим обыкновения медлить, господином своих вассалов, с сильной волей, не имеющим в своем окружении лиц негодных и охотно принимающим наставления. Вот качества, которыми он привлекает к себе людей.

[Он должен обладать] любознательностью, способностью учиться, воспринимать, удерживать в памяти, познавать, размышлять по поводу познанного, отвергать негодное и проникать в истину. Вот качества ума [которые должны быть свойственны ему].

[Он должен обладать] храбростью, настойчивостью, быстротой и ловкостью. Это суть качества, характеризующие его деятельность.

Он должен быть красноречивым, находчивым, обладающим памятью, сметливостью и физической силой, быть высокого образа мыслей, легко обуздываемым, искусным, действующим военной силой в случае притеснения [со стороны врагов], видимым образом воздающим за добро и зло, стыдливым, принимающим меры против бедствий или для охраны подданных, дальновидным, обращающим главное внимание на правильное применение людей в надлежащее время и в подобающем месте, искусным при выборе мира, войны, послаблений, крутых мер, верности договорам или использовании слабых мест врагов, сдерживающимся, веселым, смеющимся, имеющим прямой и нехмурый взгляд, свободным от страстей, гнева, жадности, надменности, рассеянности, вспыльчивости и наклонности к клевете. Он должен говорить приятное, в разговоре улыбаться и вместе с тем держать себя достойно и поступать согласно наставлениям опытных людей. Вот положительные качества государя как личности.

Раздел 97. О мире и труде

Глава 2

Мир и труд являются основами благополучия. Трудом мы называем напряжение сил для доведения до конца предпринятого дела. Наслаждение благополучием, заключающимся в использовании плодов работы, мы называем миром [или мирным благосостоянием].

Основами для мира и труда являются шесть методов политики.

Результатом [применения] этих методов являются упадок, застой и развитие.

При этом человеческими [возможностями] являются правильная или неправильная политика. Успех же или неуспех являются посланными божеством.

Ибо действия божественные и человеческие приводят в движение мир. То, что совершается невидимым образом, есть действие божества. Если же при этом действии происходит достижение желанного результата, то это будет успех. В обратном же случае – это неудача.

Человеческое [действие] есть то, что совершается видимым образом. Если при этом достигается благополучие, то это правильная политика. Если же вызывается несчастие – это неправильная. Эти [человеческие действия] могут быть объектом мысли [т. е. они постижимы]. Действия же божественные непостижимы.

Государь, обладающий личными качествами, богатством и совершенными основами государства, является основой правильной политики и называется тем, кто имеет основание победить. Вокруг него, образуя окружение, непосредственно прилегающее к его земле, находится тот фактор, который представляют собой враги. Подобным же образом мы имеем фактор [или основу], которую представляют собою союзники, отделенные другой землей.

Соседний государь, обладающий отличительными чертами врага, есть противник. Если он попадает в беду, то он является таким, против которого выгодно идти войной. Если он не имеет опоры или же средства защиты его слабы, то он является таким, которого можно уничтожить. В противном случае он является таким, которого следует теснить или ослабить. Вот различные виды противников.

После них [имеющий основание победить] должен принимать в расчет в непрерывной последовательности земли собственного союзника, союзника врага, союзника собственного союзника и союзника союзника врага.

За собою он имеет: [враждебного государя, который] может напасть на него сзади, и дружественно настроенного, который нападает на первого. Также имеются сообщник нападающего с тыла и сообщник находящегося в тылу дружественного государя.

[Государь], земля которого непосредственно граничит [с владением того, кто имеет намерение победить], есть основной враг. Если он принадлежит к тому же роду, то его называют природным врагом. Тот же, с которым возникла вражда или который предпринимает агрессивные действия, есть враг благоприобретенный.

[Государь], земля которого отделена другой землею, есть основной союзник. Если он приходится родственником его с отцовской или материнской стороны, то он называется природным союзником. Если же он примыкает [к государю, намеревающемуся победить], так как получает от него деньги или средства к существованию [или так как он обязан ему получением денег и жизнью], то он называется благоприобретенным союзником.

Есть, кроме того, иной государь, земля которого граничит с владениями желающего победить и его врага, который способен помочь тому и другому, находятся ли они в соприкосновении или нет, а также способен справиться с каждым из них в отдельности. Это есть государь «срединный».

Далее, имеется иной, «стоящий особняком», в стороне от врага, желающего победить, и «срединного». Он по основам своего государства является более сильным, чем [другие трое]. Он способен оказать помощь врагу, желающему победить, и «срединному» вне зависимости от того, находятся ли они в соприкосновении или нет, а также справиться с каждым из них, если они разобщены.

Вот основы политики.

У желающего победить три основных фактора: он сам, его союзник и союзник этого союзника. Каждый из этих факторов находится в связи со своими пятью факторами, то есть министрами, сельскими местностями, укрепленными городами, казною и войском. Таким образом, весь круг [факторов для победы] состоит из 18 таких факторов.

Этим самым указывается круг факторов по отношению к врагу «срединному» и «безразличному» в отдельности.

Вот вкратце четыре круга факторов. Имеются 12 факторов в виде государей и 60 вспомогательных факторов, а всех вместе взятых 72.

Каждый из этих факторов имеет [как указано было] определенные идеальные качества [которых следует достигнуть].

[Далее, принимаются во внимание] возможности и достижения. Возможности заключаются в силах, а достижение есть счастье [победы].

Силы бывают трех видов: сила знания, то есть возможности, представляющиеся в виде совета; силы, состоящие в казне и в войске, – это возможности, которыми располагает государь; и сила героизма – возможность, заключающаяся в энергии [войска].

Подобным же образом достижение бывает трех родов: достижение благодаря возможности, заключающейся в совете, – достижение посредством совета; достижение посредством возможностей, которыми располагает государь, – достижение властью, и, наконец, достижение благодаря возможности, заключающейся в энергии, – достижение посредством энергии.

[Государь], у которого [эти возможности] имеются в превосходной степени, считается преобладающим. Тот, у которого они имеются в более слабой степени, считается малосильным, а располагающий одинаковыми силами – равным. Поэтому [государь] должен стараться, чтобы силы и достижения стали его достоянием. Или же, если он равен другим, [то должен укреплять свои силы] путем приведения в надлежащее состояние своих вспомогательных факторов в их последовательности и путем правильного, честного образа действия. Или же он должен стараться отнять силу у врагов и своих собственных недоброжелателей.

Далее, он может заметить следующее: враг мой обладает силой, но тем не менее в будущем [по гордости своей] погубит свои же собственные государственные факторы путем оскорблений словами, действием и притеснениями. Или же, достигнув своей цели, он [враг] станет беспечным, предаваясь удовольствиям охоты, игре, вину и женщинам. Его подданные будут враждебно относиться к нему, он будет ослаблен или пребывать в беспечности, и, таким образом, я смогу справиться с ним. Или же: враг, подвергшийся нападению, должен будет находиться со всеми своими силами в одном месте или укрепленном городе. Его войско будет стеснено, и он, лишенный союзников и укреплений, легко попадет в мои руки. Или же: [вражеский] государь, обладая значительными силами, имеет намерение уничтожить [моего иного] врага в другом месте. Уничтожив этого врага, он не будет стараться сокрушить меня. Если я буду тесним сильным или если мои начинания потерпят неудачу, то он окажет мне поддержку, равно как и в случае, если на меня посягает «срединный» владетель. На основании таких и подобных соображений [желающий победить] будет [временно] желать усиления и успеха хотя бы врагу.

Сделав государей, отделенных другой землей [т. е. союзников], как бы ободом колеса, а непосредственно граничащих [т. е. врагов] – спицами [этого колеса] и себя самого – ступицей, [желающий победить] должен располагать своим кругом факторов [для победы][38].

Враг, находящийся между предводительствующим [т. е. желающим победить] и его союзником, будет уничтожен или тесним, хотя бы он и обладал значительной силой.

Разделы 101 и 102. Применение методов политики [царем], равным [врагу], более сильным и более слабым. Заключение мира более слабым

Глава 3

Желающий победить должен применять шесть методов политики сообразно со своими силами. С равными ему по силам и с более сильным он должен пребывать в мире. С более слабым он может воевать. Ведь тот, на которого более сильный идет войной, становится подобным пехотинцу, сражающемуся со слоном. Если же он воюет с равным, то это приводит лишь к потерям с обеих сторон, подобно тому как разбиваются два необожженных горшка, если их столкнуть. Только тот, кто воюет с более слабым, имеет успех, будучи подобным камню, разбивающему глиняный сосуд.

Если более сильный не желает мира, то следует вести себя, как будто покоряешься силе, или же применять хитрые методы, пока не представятся возможности усилиться самому.

Если равный не желает мира, то нужно причинять ему вред в той самой мере, в какой тот вредит [данному государю].

Ибо огонь сплавляет [металлы] и не может незакаленное железо соединиться с другим железом.

Если более слабый во всех отношениях показывает свое подчинение, то следует заключить с ним мир. Ибо как следствие желания мести за причиненное страдание может явиться сила [или боевой жар], равный лесному пожару, который может привести к победе [хотя бы и более слабого]. Кроме того, такой [государь] может найти поддержку в своем круге государств.

[Государь], заключивший мирный договор, может иметь следующие соображения: подданные врага, жадные, истощенные и неудовлетворенные, не переходят на мою сторону только потому, что боятся вновь попасть под власть [своего притеснителя]. В таком случае он может начать войну, хотя бы он и был более слабым.

Более сильный, находясь в состоянии войны, может стремиться к миру, если видит, что подданные врага, жадные, истощенные и неудовлетворенные, не переходят к нему только потому, что боятся войны. Он может, следовательно, заключить мир или успокоить [устранить] боязнь войны. Далее, более сильный также может стремиться к миру, если видит, что при несчастьях, постигающих одновременно и его и врага, он сам терпит большие лишения, а враг – только незначительные и что поэтому [враг], легко устранив свои недочеты, будет теснить его.

Более сильный должен пребывать в выжидательном положении, если он видит, что одинаково, как в состоянии войны, так и в состоянии мира, не будет ни ущерба для врага, ни преуспеяния для него самого.

С другой стороны, и более слабый может переходить в наступление, если предвидит, что возникающие у врага затруднения неустранимы.

Более сильный должен искать союза, если [он видит], что ему вскоре угрожают затруднения, которые невозможно предотвратить.

Более сильный должен прибегать к двойной политике, если он видит, что может достигнуть успеха при помощи мира, с одной стороны, и [при помощи] войны – с другой.

Вот вкратце что касается применения шести методов политики. В отдельных чертах мы имеем следующее:

Если более слабый [государь] подвергся нападению со стороны сильнейшего, который двинул свои войска, то он должен немедленно уступить силе, заключив мир и жертвуя своею казной, войском, самим собою и землею. Он может предоставить [в распоряжение более сильного] самого себя с некоторым количеством войска или со всей военной силой. Такого рода мир называется купленным своею собственною личностью.

Возможна передача [в распоряжение более сильного в качестве заложников] военачальника и наследника-соправителя [или вообще царевича]. В таком случае это будет «мир с предоставлением других лиц» [в качестве заложников]. Такой мир обеспечивает безопасность для собственной особы.

Далее, может быть мир такой, при котором или сам [государь], или войско его должны удалиться в другое место. Это называется «миром без особых заложников», охраняющим самого государя и начальников войска. В первых двух случаях [государь] может отдать заложниками своих начальствующих лиц или жен, а при третьем виде он может тайным образом одолеть врага. Вот виды мира, когда [государю] приходится уступать силе.

Путем отдачи казны можно достичь освобождения других государственных факторов. Это есть «мир-выкуп». Он может быть заключен, когда это признается выгодным.

Далее, известен «мир с поборами», при котором возлагаются на плечи [данного государя] многочисленные [платежи]. Заключение такого мира там, где время и место не подходят, является ошибкой.

Имеется иной род мира – так называемый «золотой мир», который возможен на основании платежей в будущем, а также посредством заложников в виде женщин. Такой основан на доверии и заключается по договору.

Обратный ему есть «мир нищенский», продиктованный с чрезмерными требованиями платежей. При первых двух видах следует платить сырым материалом или же слонами и конями, которые потом принесут вред [врагу][39].

При третьем следует отдавать деньги. При четвертом, говоря о гибели всех своих начинаний, [заключающий мир] должен оттягивать время. Вот виды мира, достигаемого отдачей казны.

Далее, имеется «мир с уступками», при котором путем отдачи части земель представляется возможным сохранить основные владения и подданных. При этом такой вид мира является желательным [для государя], стремящегося к уничтожению мошенников и воров.

Существует также «мир того, кто совершенно истощен». Он состоит в уступке земель, с которых [предварительно] собраны принесенные ими плоды. В эти земли не входят те, которые образуют коренную основу владений. Такой мир заключается в расчете на [последующие] затруднения врага.

Еще имеется «мир с отдачей внаем», при котором обретается свобода путем отдачи плодов земель. Кроме того, есть «мир, вредящий врагу», заключаемый с обещанием дать больше, чем приносят земли.

Первые два из этих видов такие, при которых [желающий победить] занимает выжидательное положение. Вторые два заключаются до тех пор, пока [заключающий их] не усилится.

Вот виды мира, сопряженные с уступкой земель и с отдачей плодов.

Эти виды мира заключаются в силу обстоятельств и в соответствии с временем и местом. Мир, заключенный более слабым, в его трех видах длится, пока заключивший его не станет сильным.

Античность

Честолюбцы и «первые среди равных»

Античное восприятие политики неоднократно ставило в тупик даже самых тонких ученых. После окончания греко-персидских войн великий греческий историк Геродот заявил, что главное различие между эллинами и варварами состоит в том, что у последних свободен только один царь (в первую очередь он имел в виду персидского царя, захватившего бо́льшую часть известной грекам варварской ойкумены), у эллинов же свободен каждый. Между тем ни одна другая средиземноморская цивилизация эпохи древности не знает такого количества тиранов и столь частых восхвалений царской власти. «Приложили руку» к этому не только поэты, подобные Симониду или Вакхилиду, но и историки (Ксенофонт, Полибий), а особенно философы.

Можно было бы списать это на пресловутый кризис полиса, о котором нередко говорят историки-антиковеды. При этом, правда, получается странная вещь: почти весь период своего существования полис оказывается в состоянии кризиса: начиная с VII века до н. э. вплоть до завоевания Греции Римом. И каждое столетие знает великих тиранов и царей, которых называют не просто славными, но богоравными!

Грекам принадлежит определение человека как политического животного. Обычно это понимают следующим образом: от животного человек отличается способностью создавать политический организм, невозможностью существовать вне и помимо него.

Однако превращение человека в подобие муравьев или пчел, которые, как известно, также живут исключительно совместно, выглядит как-то странно. «Политическое» на самом деле в Греции, а потом в Риме было обозначением способности заниматься гражданскими делами, управлять, обладать властью.

Здесь и кроется источник преклонения свободолюбивых греков перед царями и тиранами. В основе существования и первых, и вторых была власть. Эллины участвовали в управлении своим государством, заседали в оплачиваемых из общественной казны судах, делегировали своим представителям право голосовать на общегреческих собраниях. Поскольку численность населения древнегреческих полисов была относительно небольшой, был слышен голос каждого – даже в тех государствах, где у власти находились аристократия или какой-то род олигархов. Так или иначе, они принимали участие в принятии решений – а это делало эллина эллином.

Когда греческим мистикам было нужно показать, насколько душа превосходит тело, они писали, что души, пока они не родились на этой земле, правили всем Космосом, будучи божественными сущностями. Даже когда после походов Александра Великого греческое сознание стало космополитическим, самые радикальные философы все равно говорили о государстве – весь мир, по их мнению, являлся единым полисом, населенным душами людей и бессмертных богов.

Цари и тираны были носителями той же идеи – идеи власти. Единственное, но коренное отличие от рядового эллина заключалось в том, что в своей власти они не давали отчет никому. Монарх до такой степени сосредотачивал в себе политическую природу человека, что в глазах эллинов оказывался выше рода людского.

Греки, эти законченные честолюбцы, не скрывали своего почтения перед теми, кто добился славы. В случае политического успеха слава была почти абсолютной. Баловни судьбы – вроде великого самосского тирана Поликрата – считались настолько вознесенными над людьми, что боги, ради сохранения в мироздании гармонии, обрушивали на таких свою ревность. Поликрата распяли персы, но жизнь его, однако, не стала менее завидной. Грек рассуждал так: слава – знак богоизбранности, пусть сами боги и кладут предел судьбе выдающегося человека! От этого герой, осмелившийся пройти до конца по уготованному ему пути, становился только еще более почитаем. В Коринфе существовал даже культ Сизифа, мифического персонажа, чей бессмысленный труд в Аиде вошел в поговорку. Однако предшествовавшее наказанию его успешное соперничество с богом преисподней возвышало этого легендарного человека настолько, что он был удостоен почестей героя-полубога.

Конечно, монархия в греческих городах-государствах имела различные формы. Аристотель в своем сочинении «Политика» дает нам достаточно полный их обзор. Крайними вариантами являлись, с одной стороны, законная царская власть, полученная в соответствии с записанными или неписаными законами данного города (то есть по наследству, в результате избрания «лучшими людьми» и т. д.), с другой же – тирания, власть приобретенная вопреки обычаю и справедливости. Многие из древних греков напрямую связывали желание стать тираном со стремлением к удовольствиям. Чтобы удовлетворить все свои, даже самые прихотливые, потребности, нужно было добиться положения, при котором в руках монарха оказывались все ресурсы государства – и финансы, и жизнь, и честь самих горожан.

Но не стоит считать, что стремление к удовольствиям в массе греков воспринималось как что-то низменное. Наоборот, многие из них полагали, что это и есть счастье, подобие богам, которые также обладают абсолютной властью.

Греческие философы и моралисты прилагали немало усилий для того, чтобы развенчать мнение о совершенном счастье тирана. В их сочинениях узурпаторы выступают загнанными одинокими волками, которые пожирают собственных родственников и насилуют подвластный им город из страха, что кто-либо отнимет у них власть, а вместе с ней и безнаказанность. На самом деле тиран – несчастнейший из смертных: вот что они хотят втолковать читателям.

Нет сомнений, что в этом взгляде на тиранов было много правильного. Однако вот еще один парадокс, встречающийся во всех культурах и во все времена: именно при дворах Периандра, Писистрата, Гиерона, Дионисия Старшего эллинские художники, поэты, философы находили и приют, и условия для творчества, и, как ни парадоксально, возможность «говорить свободно»! Присутствие рядом неограниченного властителя только и могло сделать колкости Платона или киника Диогена проявлениями свободомыслия. В иных ситуациях они просто «не звучали».

Может быть, поэтому у большинства греческих авторов в их рассуждениях встречается неожиданный на первый взгляд поворот: тиран, конечно, неправедным путем и с неправедной целью приходит к власти, но если он мудр, а еще лучше, если рядом с ним находится мудрец, которому этот тиран доверяет, то его правление совсем не будет злом для подданных.

Теоретические рассуждения о политической сфере, которые появляются в Греции в эпоху расцвета философской мысли, выводят власть из сущности человека. Люди, чья душа, в отличие от душ животных, разумна, могут построить свою жизнь на рациональных основаниях. Таким образом, власть – это естественная для человека организация жизни, которая достигается благодаря закону (nomos) и разумной речи (logos). Речь – вообще определяющая черта человеческого сообщества: она позволяет продемонстрировать степень справедливости, здравомыслия и благоразумия человека, благодаря ей можно договориться об образе жизни, который устроил бы всех граждан полиса. Речь, в идеале, приводит к власти самых достойных.

Именно поэтому античный человек – публичное существо. Он живет в ауре речей, бесед, судебных споров. Один из самых крайних примеров особого отношения даже к звуку человеческого голоса – голосование в Спарте, которое происходило путем оценки того, за какое предложение собрание кричало громче.

Поскольку власть есть организация жизни и распределение прав, осуществляемая ради блага либо всех (к чему призывали философы), либо тирана, она опирается на искусство, которому можно научиться. Особенностью греческого подхода к технике власти является подчеркивание необходимости знать, кем правишь. Речь идет не столько об обычаях или языке подданных, сколько о состоянии их души. Человек, живущий в олигархическом обществе, отличается от человека, привыкшего к демократическому режиму, и потому методы управления во втором случае должны быть иными, чем в первом. Различные виды правления связаны с различными состояниями души подданных и, в сущности, рождены ими. «Аристократичность» или «тоталитарность» – это не случайные умонастроения, а глубинные состояния души, которые невозможно сменить простым благопожеланием правителя.

Платон, первым связавший метафизическую психологию и политическую теорию, служит несомненным уроком для современных отечественных реформаторов: невозможно совершать скачок через склад души, который когда-то привел к тоталитарной власти. Необходимо постепенное и поступенное освобождение от стереотипов, которые не просто были навязаны извне российским гражданам, но соответствовали состоянию их «внутреннего человека». В ином случае любая идея и идеология «нагружаются» чуждым им содержанием и становятся орудием в руках все того же глубинного желания земного и посюстороннего царства Божия – в отдельно взятой стране или в отдельно взятой судьбе. Что мы и наблюдали в течение десяти лет, когда идеология демократизма или либерализма служила прикрытием для совсем других жизненных целей, выражаемых простой формулой: «кто смел – тот и съел».

После походов Александра Македонского и складывания эллинистических государств в античной культуре начинают бороться две идеологии. С одной стороны, в условиях войны всех против всех сильная царская власть казалась гарантией по крайней мере жизни, если уж не свобод. Греческое преклонение перед выдающимся человеком здесь соединилось с восточным культом царя как человекобога, результатом чего стало отношение ко всевозможным Птолемеям, Антиохам, Деметриям как к мессиям.

С другой стороны, начинаются поиски такой системы управления, которая в наибольшей степени уравновешивала бы разнообразные склады души, присутствующие среди жителей полиса. Самый известный «проект» принадлежит историку Полибию (II в. н. э.), который считал, что такого рода систему смог создать Рим. Консулы являются выражением царской власти, сенат – аристократической, а голосование по трибам – демократии. Таким образом римское «дело народа» (республика) было истолковано Полибием как достижение того идеала, к которому безуспешно стремилась Греция.

Римское государство в действительности шло по тому же пути, что и греческие полисы. И здесь публичность и честолюбие были двигателями развития общества. Правда, со времен республиканского переворота, сбросившего последнего римского царя, честолюбие оказалось направлено в определенное русло: служения Риму и идеалам республиканского строя. В III–II веках до н. э. римляне, одолевшие и вооруженной силой, и экономически всех соперников в Средиземноморье, узнали (от греков, подобных Полибию), что их строй – действительно наилучший. В I веке до н. э. это стало основным положением их идеологов, подобных Цицерону, отстаивавшему исключительность римского гения и римской системы ценностей с не меньшим пылом, чем современные американские политики ставят всем в пример США.

Республиканская идея оказалась настолько сильна, что даже после установления монархической власти императоров-принцепсов римское государство официально именовалось республикой, а его граждане, все более начинавшие походить на подданных восточных монархий, именовали себя римлянами с той же гордостью, что и поколение победителей Ганнибала и Филиппа Македонского.

Впрочем, античное отношение к власти позволило найти в идее республики лазейку, благодаря которой в римской идеологии смогли утвердиться начала авторитаризма. Речь идет об убеждении, что политическая сфера рациональна и здрава. А если так, то разве не здраво будет передать власть в руки человека, который зарекомендовал себя с наилучшей стороны – и как администратор, и как воин, и как харизматическая фигура?

Такого рода «наилучшими» и стали принцепсы, «первые среди равных». Вначале Юлий Цезарь, а затем Октавиан Август идеологически подкрепляли свой режим тем, что экстраординарность сосредоточенной в одних руках власти базировалась на экстраординарности личности правителя. Тем более что апологет республики Цицерон, действуя в духе эпохи, проповедовал, что спасители государства, подобные победителю Ганнибала Сципиону Африканскому, являются божественными посланниками, занимающими после смерти место среди богов[40]. И Цезарь, и Август, и их преемники с удовольствием восприняли эту концепцию, а большинство римлян действительно поверило по крайней мере в богоизбранность этих республиканских монархов.

Так мессианство восточное слилось с западным (римским и греческим) представлением о богоизбранности монарха. Отсюда вырос римский универсализм, который стал мостиком к средневековому представлению о власти и о государе.

Для публикации отобрано два древнегреческих текста, в которых речь идет о фигуре государя, о природе политического управления, а также о соответствии склада души и формы власти:

1. Небольшое сочинение Ксенофонта «Гиерон», посвященное вымышленной беседе между сиракузским тираном Гиероном (ок. 530–466 до н. э.; правил Сиракузами с 478 г.) и поэтом Симонидом, который некоторое время жил при его дворе.

КСЕНОФОНТ АФИНСКИЙ (ок. 430–355 до н. э.), ученик Сократа, один из выдающихся античных писателей и военных деятелей, оставил после себя значительное литературное наследие. Ему принадлежит знаменитая «Греческая история», являющаяся продолжением труда Фукидида, «Анабасис» – описание возвращения десяти тысяч греческих наемников, участвовавших в неудачном походе на Вавилон Кира Младшего, из Месопотамии в метрополию, воспоминания о Сократе, небольшие трактаты, посвященные обучению конницы и охоте… Особое место в его творчестве занимают сочинения, посвященные фигуре государя: известная воспитательная утопия «Киропедия», жизнеописание спартанского царя Агесилая, вместе с которым Ксенофонт совершил несколько военных кампаний в Малой Азии и в Греции, а также публикуемый ниже «Гиерон».

Гиерон из рода Диноменидов – один из братьев сиракузского тирана Гелона, – после смерти последнего объединил под своей властью обширные территории на Сицилии и на побережье Италии (в Кампании). С его именем связывают создание в Сиракузах, главном городе западных греков, тайной полиции, уничтожение свободы слова и подчеркнутую опору на наемников. Успешная внешняя политика, подкрепленная браками его семейства с тиранами других западногреческих городов, и победа на рейде италийского города Кумы над этрусским флотом (474 г. до н. э.) сделали Гиерона одним из самых известных монархов в истории Эллады. Неудивительно, что Ксенофонт выбрал для своего произведения именно этого человека, впервые в Греции установившего продуманный режим правления.

Двор Гиерона являлся одним из самых блестящих в первой половине V века до н. э. В Сиракузах некоторое время жили и писали оды по заказу монарха такие знаменитые поэты, как Пиндар, Вакхилид, Симонид. Эсхил ставил в Сиракузах своих знаменитых «Персов», а также создал пьесу в честь основания Гиероном города Этна. При дворе Гиерона на старости лет побывал Ксенофан из Колофона, а сиракузец Коракс, один из зачинателей искусства риторики, привлекался тираном для участия в управлении державой.

Гиерон был интересен для Ксенофонта еще и потому, что не принадлежал к числу баловней судьбы. Бо́льшую часть своего одиннадцатилетнего правления он мучился от камней в мочевом пузыре и болезней желудка, которые, конечно, были вызваны вовсе не невоздержанностью правителя. Отношения в семье Диноменидов не были безоблачными, тем не менее Гиерон сумел удержать ее от распада, и после смерти правителя власть мирно перешла в руки его младшего брата, Фрасибула.

Сочинение Ксенофонта обладает четким внутренним сюжетом: вначале Гиерон сам перечисляет традиционные обвинения против тиранов. Из его слов можно сделать вывод, что тираническое правление является ловушкой, от чего страдает прежде всего сам узурпатор. Однако затем инициативу берет в свои руки Симонид, начинающий призывать Гиерона воспользоваться своим положением ради общего блага. Получается тот самый поворот в рассуждениях, о котором шла речь выше: исключительность положения тирана ставит его в ситуацию, когда возможен выбор противоположных направлений пути – к общему благу или собственной выгоде. Там, где возможно наивысшее зло, лежит основа и для совершенного блага. Монарх-тиран оказывается перед выбором и только от его воли зависит, какой избрать путь.

2. Восьмая книга «Государства» Платона, посвященная отношениям между видами государственного устройства и складами души.

ПЛАТОН (428–347 до н. э.) – великий античный мыслитель, создавший оригинальную политическую философию, до настоящего момента являющуюся предметом бурной полемики. Из Платона выводят и коммунистическую идеологию, и фашизм, ибо уже традиционно идею политической организации полиса, которая излагается в диалоге «Государство», расценивают как тоталитаристскую утопию. Более того, путешествия Платона в Сиракузы, которые тот предпринял в 60-х годах IV века, будучи приглашен тираном Дионисием Младшим, а позже правителем-реформатором Дионом, иногда пытаются расценить как попытку построить на базе этого сицилийского города государство по собственному образцу.

Подобная оценка, конечно, крайне поверхностна. Нужно напомнить, что в целом настоящий диалог посвящен идее справедливости. В первой книге этого сочинения Сократ и софист Фрасимах пытаются рассмотреть ее на примере отдельного человека. Поскольку сделать этого им не удается, Сократ предлагает совершить акт идеации – то есть посмотреть на более общий предмет, где также проявляется данная идея. Таким общим предметом становится полис. Следовательно, государство, выведенное с почти математической точностью в данном диалоге, есть не проект политических преобразований, но идея справедливости! Как идея она существует вечно и присутствует во всех государствах – настолько, насколько те ей причастны.

Политический организм трактуется Сократом как «большой человек»: отдельным сторонам человеческой души соответствуют различные сословия. Всего Сократ усматривает три такие стороны: вожделеющую (ей соответствуют земледельцы и ремесленники), благородные страсти (воины-стражи) и мудрость (философы, являющиеся правителями). Для того чтобы управлять низшими частями души, нужна сдерживающая сила совести и стыда. Точно так же для неразумных земледельцев и ремесленников необходимы направляемые разумными правителями воины, которые исполняют в первую очередь полицейские функции. Платон не отрицает возможности воспитания низших сословий в особой мифологической среде – чтобы им даже не могло прийти в голову изменить существующий строй.

Трехсословное деление вовсе не является умозрительной конструкцией Платона. Оно достаточно традиционно для архаического греческого полиса, где царский род правил, опираясь на сословие аристократов-воинов. Аналогию изображенной в «Государстве» структуре полиса можно найти и на античном Крите, и в Спарте, и в Египте.

Тот факт, что большинство граждан записаны в низшее сословие, лишенное доступа к власти над городом, может, конечно, вызвать протест у современного читателя. Однако нужно помнить, что Платон не причислял их при этом к какой-либо низшей расе, но просто говорил об уровне развития их душ в этой жизни. Признавая теорию реинкарнации, автор «Государства» оценивал человека с точки зрения того, насколько созрела его душа во время предшествующего круга рождений к тому, чтобы править – если не Вселенной, то хотя бы своей родиной. В последней, десятой книге «Государства» Платон пишет об этом прямо, рассказывая миф о загробном путешествии «Эра, памфилийца», наблюдавшего в момент восхищения богами на небеса, как происходит распределение будущих судеб среди душ, для которых пришел срок возвращения на землю.

Такого же рода эволюция рассматривается и в публикуемой книге «Государства». Только это эволюция «со знаком минус». Здесь рассказывается о том, как от аристократического состояния душа ниспадает до тиранического, теряя способность владеть собой, а значит, и быть властителем полиса.

Заметим, что и в данном случае мы оказываемся перед «человеком тираническим» – перед тем, кто может узурпировать свою собственную природу, а может и развернуться на 180 градусов – к Благу.

Р. Светлов

Ксенофонт

Гиерон, или О единовластии

Однажды к сиракузскому властителю – тирану Гиерону – прибыл поэт Симонид. На досуге, за беседой, Симонид спросил Гиерона:

– Гиерон, не можешь ли ты рассказать мне то, что, по всей вероятности, знаешь лучше меня?

ГИЕРОН. Что же я могу знать лучше тебя, известного мудреца?

СИМОНИД. Я знаю, что ты прежде был частным человеком, а теперь – владыка Сиракуз. Поэтому естественно, что, испытав положение частного человека и единовластного владыки, ты более меня знаешь, чем отличается то и другое в отношении человеческих радостей и горестей.

ГИЕРОН. Если так, то ты, как частный человек, должен сперва напомнить мне то, что бывает в частной жизни. В таком случае, полагаю, я лучше покажу тебе различие той и другой жизни.

СИМОНИД. Изволь. Насколько я заметил, частные лица испытывают приятные и неприятные ощущения, а именно: от предметов зрения – посредством глаз, от предметов слуха – посредством ушей, от предметов обоняния – посредством носа, от кушаний и напитков – посредством рта. От чувственных удовольствий – известно, посредством чего. Холод и теплоту, жесткое и мягкое, легкое и тяжелое мы различаем всем телом, то же происходит с приятными или неприятными ощущениями. Хорошее и дурное доставляет нам приятное или неприятное ощущение иной раз лишь посредством души, иной раз посредством души и тела вместе. Сон также доставляет нам приятное ощущение, но как, посредством чего и когда, это я еще менее понимаю, хотя само собою ясно, что в состоянии бодствования предметы производят на нас более ясное впечатление, чем в состоянии сна.

ГИЕРОН. Что касается ощущений, я не могу сказать, чтобы властитель испытывал их иначе, а не так, как ты говоришь, так я не знаю, отличается ли с этой стороны жизнь властителя от жизни простого человека.

СИМОНИД. Отличие состоит вот в чем. От каждого предмета властитель получает во много раз больше радостей и во много раз меньше горестей.

ГИЕРОН. Нет, Симонид, далеко не так. Знай, что властители испытывают радостей куда меньше, чем частные лица даже среднего состояния, а горестей у них гораздо больше, и они чаще.

СИМОНИД. Невероятно! Если бы так было на самом деле, то почему столь многие жаждут вашей власти, притом люди, считающиеся совершеннейшими? Отчего все завидуют властителям?

ГИЕРОН. Оттого, без сомнения, что смотрят на владыку, не зная его положения. Я постараюсь доказать тебе истину моих слов и начну со зрения, так как, помнится, и ты начал оттуда. Итак, рассуждая о предметах, на которые мы смотрим, я нахожу, что в этом отношении властители лишаются очень многого. Во всякой стране есть свои достойные внимания места. Частные лица посещают и эти места, и красивейшие города, и те общественные собрания, где находится все, достойное особенного внимания человека. Но властителям-тиранам далеко не до зрелищ. Они не могут безопасно отправиться туда, где их сила будет уступать силе собравшихся там; дома же они не имеют таких надежных мест, куда положить свои богатства и, вверив их известным лицам, выехать из города. Им грозит опасность одновременно лишиться власти и остаться в невозможности наказать обидчиков. Ты можешь сказать, что все эти зрелища сами идут к властителям, и притом тогда, когда они остаются дома. Это так. Но, во-первых, это бывает редко; во-вторых, [артисты,] показывающие их, даже какой-нибудь пустяк продают царям так дорого и за короткое время желают получить столько денег от тирана, сколько от прочих людей получают за всю свою жизнь.

СИМОНИД. Но если вы терпите лишения в том, от чего получает удовольствие зрение, то выигрываете в удовольствии от слуха, потому что у вас не бывает недостатка в самом приятном для слуха – похвале: все ваши слова и действия присутствующими всегда восхваляются; того же, что наиболее тяжело слушать – порицания, вы никогда не слышите, потому что никто не захочет бранить тирана прямо в глаза.

ГИЕРОН. Какую же радость могут доставить те, кто молчит и не говорит худого, но о ком известно, что они замышляют злое? И разве может порадовать похвала тех, кого можно подозревать, что они хвалят лишь ради лести?

СИМОНИД. С этим я совершенно согласен. Самая приятная похвала приходит от человека совершенно независимого. Но ты никого не убедишь, что вы не получаете больше удовольствий от того, чем люди питаются.

ГИЕРОН. Да, Симонид; и в этом отношении многие думают, что мы пьем и едим слаще, чем простые люди. Для них наш обед кажется приятнее. Конечно, то, что отличается от обыкновенного порядка, доставляет нам удовольствие. Вот почему все люди с удовольствием встречают праздники, кроме тиранов. Столы тиранов, всегда полные, в праздник не имеют никакого прибавления, а потому лишены первого приятного ощущения простых людей – ожидания. Затем, думаю, и ты это заметил: чем более у кого ставится на стол лишних кушаний, тем скорее является пресыщение; а потому человек, имеющий избыток кушаний, уступает в продолжительности наслаждения человеку, живущему умеренно.

СИМОНИД. Но во всяком случае, на все то время, когда душа принимает кушанья, больше удовольствий у имеющих дорогие блюда, чем у тех, кто ставит перед собой простые.

ГИЕРОН. Так ты думаешь, Симонид, что, если кто-то особенно чем наслаждается, тот любит этим заниматься в наибольшей степени?

СИМОНИД. Непременно.

ГИЕРОН. Разве ты видел, чтобы тираны шли на свой обед охотнее, чем частные люди на свой?

СИМОНИД. Напротив, гораздо с большей неохотой; по крайней мере, как многие находят.

ГИЕРОН. А обратил ли ты внимание на то множество приправ, которые ставятся пред тиранами – острых, едких, горьких и родственных им.

СИМОНИД. О да! На мой взгляд, все это противно природе человека.

ГИЕРОН. Но можно ли иначе смотреть на эти приправы, как не на прихоти изнеженной и обессиленной роскошью души? Потому что мы с тобой прекрасно знаем, что люди с хорошим аппетитом вовсе не нуждаются в этих ухищрениях.

СИМОНИД. Пожалуй, и теми роскошными благовониями, которыми вы мажетесь, более пользуются окружающие вас, чем вы; вроде того как наевшийся чего-либо с неприятным запахом сам не чувствует этого, а чувствуют окружающие.

ГИЕРОН. То же самое бывает, когда кто постоянно ест различные кушанья: сам он уже ничего не берет с жадностью; но если кто редко пользуется каким-либо лакомством, тот, действительно, отдается ему с радостью.

СИМОНИД. В таком случае удовольствия любви должны внушать желание быть тираном, потому что в этом отношении вы можете пользоваться обществом любого лица, какое только находите красивым.

ГИЕРОН. Позволь же сказать тебе, что в этом мы особенно терпим больше лишений, чем частные люди. Во-первых, что касается брака, то самым лучшим считается брак с женщиной из сословия высшего по богатству и по силе. Такой брак доставляет вместе с удовольствием известного рода славу. Второе место занимает брак с женщиной из одинакового с тобой сословия. Брак с женщиной низшего сословия навлекает бесславие и не ведет к пользе. Таким образом тирану, если тот не женат на иностранке, приходится вступать в брак с женщиной из низшего сословия, и, значит, счастья он получает немного. Ведь ухаживания благороднейших женщин нам особенно приятны, тогда как любовь рабынь, пребывающих в нашей власти, не имеет никакой цены. Опять же, в любви к мальчикам цари терпят еще бо́льшие лишения, чем в любви первого рода; потому что, как всем известно, удовлетворение этого чувства тогда только доставляет нам радость, когда соединено с любовью. Но опять-таки и любовь менее всего дается тиранам, потому что любовь стремится не к тому, что легко дается, но к тому, чего добиваешься. Как человек, не имеющий жажды, не воспринимает удовольствия, когда пьет, так и человек, не чувствующий любви, не воспринимает ее восторгов.

СИМОНИД (смеясь). Как так, Гиерон? У тиранов не бывает любви к мальчикам? Каким же образом ты любишь Даилоха, прозванного красавцем?

ГИЕРОН. Да, люблю, потому что желаю получить от него вовсе не то, что думают, но то, достижения чего менее всего можно ожидать от тирана. Быть может, человеческая природа заставляет требовать этого от прекрасных юношей, но своих желаний я хочу достигнуть с любовью и получить ответ от любящего, а насилия к нему я допускаю столько же, как к самому себе. Я считаю, что от врагов нам особенно приятно брать что-либо, когда они не дают, а от любимых – когда они сами выказывают свою любовь. От любящего же любимого нам все приятно: его взор, вопросы, ответы, шутливые споры и драки. Но воздействовать на любимого насилием, по моему мнению, будет не любовью, но грабежом. Положим, грабителю доставляет известное удовольствие, с одной стороны, прибыль, с другой – ущерб врага, но радоваться ущербу для любимого, сделаться ненавистным и прикасаться к обиженному – это проступок тяжелый и достойный сожаления. Кроме того, частный человек, при податливости любимого, сразу может увидеть в нем расположение, так как знает, что никакое принуждение здесь не имеет значения, но тиран никогда не может быть уверен, что его любят. Мы знаем, что повинующиеся из страха всячески притворяются перед теми, кто любит их. Поэтому-то ни от кого не бывает столько покушений, как от тех, кто притворяется особенно любящим.

СИМОНИД. Все, что ты говоришь, еще не особенно важно, потому что я видел, что многие из всеми признанных мужей по своей воле соблюдают воздержание в кушаньях, напитках, приправах, половом влечении и т. п. Но вот в чем вы имеете преимущества перед простыми людьми: вы замышляете великие дела и скоро совершаете их; вы имеете великие богатства, приобретаете лошадей отличных качеств, замечательной красоты оружие, редкие украшения для женщин, великолепные дома с драгоценным убранством, у вас множество образованной челяди; наконец, вы именно в силах покарать врагов, принести пользу друзьям.

ГИЕРОН. Что толпа пленяется положением тирана, этому я нисколько не удивляюсь; ведь она обычно судит о счастье и несчастье по внешнему виду. Но тираны, показывая всем то, что считается драгоценными благами, показывают только наружную сторону своего благополучия, а тяжести свои они скрывают в душе, в которой и пребывают счастье человеческое и его несчастье. Повторяю, для меня не удивительно, что толпа ничего этого не знает; но как вы этого не понимаете, вы, которые, по-видимому, более видите умом, чем глазами? Я сужу по опыту и говорю тебе, что тиранам меньше всех достается счастья, но больше всех несчастья. Например, мир считается великим благом для всех людей, но тираны очень мало пользуются миром, война же, которая считается величайшим злом, дается им в самой большей мере. Частные граждане, если их город не принимает участия в войне, могут отправляться куда угодно, нисколько не опасаясь, что их убьют; но тираны повсюду ходят как будто в неприятельской стране; по крайней мере, они считают необходимым быть всегда при оружии и водить за собой оруженосцев. Затем, частные граждане, если и отправляются на войну, по возвращении домой считают себя в безопасности; но тираны, оказавшись в собственном городе, видят себя среди самого многочисленного неприятеля. Если сильный враг идет на город, то слабые граждане вне стен считают себя в опасности, зато внутри укреплений находят полную безопасность; но тиран даже по возвращении домой не считает себя в безопасности; здесь-то он и считает нужным быть как можно более осторожным.

Далее, для частных граждан наступает отдых от войны и благодаря перемирию, [во время заключения которого происходит] возлияние богам, и благодаря миру, но у тирана никогда не бывает мира с притесненными им гражданами и он не может положиться на возлияние богам. Затем, самые войны бывают двоякие: войны полисов с полисами и войны тиранов с притесненными горожанами. Тирану в своей войне приходится не менее тяжело, чем полисам: одинаково нужно находиться под оружием, остерегаться, подвергаться опасностям и т. п.; и если побежденным грозит тяжелая участь, то от этого все страдают одинаково. Война предъявляет равные требования в обоих случаях. Но если город получает в итоге блага, то этого тираны никак не имеют. Трудно описать, какая бывает радость граждан, когда они одолеют врагов, когда опрокинут их, гонят, убивают; как они гордятся этим делом, сколько приписывают себе славы, какая у них радость от этого возвеличивания города. Каждый хвастается своей ролью в совете перед сражением и большим числом убитых неприятелей; редко бывает, чтобы не прихвастнули, потому что, если верить их словам, они убили гораздо больше врагов, чем тех погибло на самом деле. Насколько граждане считают славным для себя делом победу над неприятелем! Между тем, если тиран заподозрит горожан и узнает, что они затевают против него заговор, он хотя и казнит их, но понимает, что этим не возвысит всего города, а просто будет править меньшим числом подданных. Он не может быть веселым или гордиться своим поступком; напротив, всячески скрывает свою радость и своими действиями оправдывает себя, как будто сделал это вовсе не из стремления к насилию. Таким образом, он сам не одобряет своего поступка. А когда будут убиты те, кого он боялся, он не только не может успокоиться, но еще более чем прежде принимает предосторожности. И такая война продолжается у тирана непрерывно.

Посмотри теперь, как достается им дружба. Но мы сперва взглянем, великое ли благо – дружба. Известно, что, когда некто пользуется нашей любовью, на него приятно смотреть, когда он пред нами, приятно делать ему добро; о нем тоскуют, когда он уходит, и с радостью встречают, когда возвращается; сочувствуют его благополучию и содействуют, когда видят неудачи. Что дружба есть величайшее и прекраснейшее благо, это знают и города. По крайней мере, во многих городах действует закон, что одних только прелюбодеев можно убивать безнаказанно – на том основании, очевидно, что такие люди считаются разрушителями дружбы супругов; между тем жена если и подвергается насилию, но, коль скоро ее дружба осталась непорванной, продолжает пользоваться уважением мужа. Быть любимым я признаю таким великим благом, что, на мой взгляд, любимому человеку все само собой дается и от богов, и от людей. И этого-то сокровища властители лишены более, чем все другие люди. Если ты, Симонид, хочешь знать, насколько истинны мои слова, обрати внимание на следующее обстоятельство. Как известно, самая прочная дружба бывает у отцов с сыновьями или у сыновей с отцами, у братьев с братьями, у жен с мужьями, у товарищей с товарищами. Если захочешь подумать об этом, и ты найдешь, что в частной жизни наибольшей бывает дружба именно между этими лицами; но что касается тиранов, то здесь одни убили своих сыновей, другие сами убиты сыновьями, третьи оказались убийцами родных братьев, четвертые погибли от рук своих жен, пятые – от считавшихся наиболее близкими друзей. Следовательно, если известные лица подвергаются такой ненависти от тех, кто по самой природе должен бы любить их, то возможно ли надеяться, чтобы они пользовались любовью кого-либо другого?

Не есть ли также великое лишение – не иметь ни к кому доверия? В самом деле, какое будет удовольствие для общества, если нет взаимного доверия лиц, входящих в него? Возможно ли без доверия удовольствие при обращении мужа с женой? Приятен ли тот слуга, которому не доверяют? А между тем тиран менее всего может доверчиво относиться к другим. Он даже кушаньям и напиткам не доверяет, и прежде чем начатки от них принести богам, приказывает слугам отведать самим, ибо боится, что съест или выпьет чего-то дурного.

Для прочих людей их отчий город в высшей степени дорог. Горожане без всякой платы стерегут друг друга против рабов и против злодеев, чтобы никто из сограждан не погиб насильственной смертью. Эта охрана имеет такое значение, что многие полисы постановили считать оскверняющим само общение с человекоубийцей. Поэтому каждый гражданин безопасно живет в своем городе. Но для тиранов и в этом случае все присходит наоборот: вместо того, чтобы мстить за смерть тирана, граждане высоко награждают убийцу, и вместо отлучения от святыни[41], как бывает с губителями частных граждан, в священных местах ставят статуи тех, кто сделал что-либо подобное.

Если ты, Симонид, думаешь, что тиран, имея больше сокровищ, получает от них и больше радости, то знай, что и это не так. Подобно тому, как атлеты бывают довольны не тогда, когда окажутся выше простых людей, зато мучаются, если оказываются слабее своих соперников; точно так же и тиран не тогда бывает доволен, когда имеет больше простых людей, но для него больно, что он имеет меньше, чем другой тиран. Вот кого он считает соперником в богатстве. Наконец, тиран не может так скоро достигнуть своих желаний, как простой человек. Простой человек желает дома, поля, раба и т. п.; а тиран – городов, большой страны, пристаней, укреплений и так далее, достигнуть чего гораздо труднее, чем желаний частного человека. Даже бедняков ты увидишь гораздо реже между частными людьми, чем между тиранами. Дело в том, что «много» или «достаточно» определяется не числом, но отношением: если превышает достаточное – будет много, если недостает – мало. Но для тирана его много раз большее, чем у частного человека, богатство менее достаточно для его нужд и трат, чем для нужд частного человека. Последний может сократить свои ежедневные расходы как хочет, но тиран не может этого сделать, ибо главная и неизбежная его забота касается сохранения жизни; но сокращение расходов на охрану равняется собственной гибели. Следовательно, можно ли жалеть бедного человека, если тот справедливым путем может иметь сколько нужно? И наоборот, возможно ли не назвать несчастными и истинно бедными тех, кого нужда побуждает на порок и преступление? Между тем именно постоянная нужда в деньгах на неизбежные расходы весьма часто приводит тиранов к тому, что они без всяких прав обирают и богов, и людей. У них как будто продолжается постоянная война, и они должны всегда содержать войско или погибнуть.

Я назову тебе, Симонид, еще другую беду тиранов. Они не хуже частных лиц знают граждан мужественных, умных, справедливых. Но вместо того чтобы ценить, боятся их: мужественных – как бы те не решились на что-либо ради свободы, умных – как бы не измыслили чего-либо, справедливых – как бы народ не захотел управляться ими. Когда же они из-за страха удалят таковых граждан, то перед ними останутся преступные и распутные подданные и презренные рабы, которые и пользуются их доверием: преступные – потому что, как и тираны, боятся, как бы город, став свободным, не взял их в свою власть; распутные – из-за данной им теперь власти, презренные рабы – потому что сами не желают быть свободными. Таким образом им приходится считать добрыми гражданами одних, но общаться с другими.

Конечно, и тиран должен любить свой город, потому что без города он не может ни жить, ни пользоваться благополучием. Но положение заставляет его осуждать свой город. Для тиранов неприятно видеть граждан храбрыми и хорошо вооруженными; они рады, когда их наемное войско сильнее граждан, и отсюда они берут телохранителей. Наконец, тиран не сочувствует гражданам и тогда, когда в хорошее лето бывает обилие всякого добра[42]: он думает, что, когда граждане беднее, тогда и покорнее.

Я желаю указать тебе, Симонид, и на те удовольствия, которыми пользовался, когда был простым человеком, но которых лишился, став тираном. Я с удовольствием бывал в обществе сочувствующих мне сверстников, с удовольствием, когда желал, оставался один, на пирушках часто засиживался до забвения всех неприятностей человеческой жизни, нередко сам себя забывал в песнях, забавах и плясках, порой мы предавались полному наслаждению. Но теперь, имея товарищами вместо друзей рабов, я лишился этого сочувствия, лишился приятного общества, потому что нигде не вижу преданности; а попойки и сна боюсь как засады. Страшиться толпы, страшиться уединения, неосторожности и опасаться самих стерегущих, желать иметь при себе безоружных и без удовольствия глядеть на вооруженных, не есть ли это мучение? Еще: верить более наемникам, чем гражданам, варварам более эллинов, стремиться иметь свободных рабами, а рабов быть вынужденным делать свободными, не кажется ли тебе все это признаком души, растерявшейся от страха? А этот страх не только находится лишь в душе и тяготит только душу, но он сопровождает и отравляет все удовольствия. Если ты, Симонид, бывал на войне и стоял вблизи неприятельских рядов, то припомни, как ты брался тогда за хлеб и каким спал сном. Что тогда было для тебя мучительно, то теперь для тиранов еще мучительнее, потому что тираны видят врагов не только в противной стороне, но повсюду.

СИМОНИД. Некоторые твои слова, Гиерон, прекрасны. Действительно, война ужасное явление, но все-таки в походе мы можем поставить стражу и спокойно вкушать обед или сон.

ГИЕРОН. Конечно, это так; потому что там еще за вас бодрствуют законы, так что стража боится и за себя, и за вас; но у тиранов стража по найму – все равно как жнецы на поле. От стражей можно требовать только одного – чтобы были верны; но найти между ними одного верного гораздо труднее, чем множество работников на какое угодно дело, особенно из-за того, что они живут ради денег и им предоставляется возможность, убив тирана, за короткое время получить их гораздо больше, чем за продолжительную службу. А если ты завидуешь, будто мы особенно можем благодетельствовать друзьям и карать врагов, то и это далеко не так. В самом деле, можно ли делать добро друзьям, когда знаешь, что тот, кто больше от тебя получит, с большей охотой старается скорее уйти с твоих глаз; потому что, пока он находится под властью тирана, он ничего не считает своим. С другой стороны, каким образом тиран может карать врагов, если он хорошо знает, что его враги – горожане, угнетенные им, которых нельзя ни перебить всех, ни заключить в оковы; иначе ведь некем будет управлять. Мало того, приходится сознавать их враждебность и в то же время остерегаться их и иметь с ними сношения. Знай, Симонид, что насколько тяжело для тиранов смотреть на опасных для них граждан, когда те живы, настолько же тяжело и убивать их; точно так же как тяжело убивать хорошую, но норовистую лошадь, чтобы та не наделала больших бед, так тяжело и пользоваться ею, всегда ожидая крайней опасности. Так же бывает и с другими ценными вещами, которыми тяжело владеть, но тяжело и потерять.

СИМОНИД. Должно быть, самая честь имеет в себе нечто особенное, если люди так жаждут ее, что выносят тяжкие труды и подвергаются всякой опасности. Вот и вы, несмотря на описанные тобой тягости, несетесь к ней сломя голову, для того чтобы вас уважали, беспрекословно исполняли все ваши приказания, чтобы все смотрели на вас, вставали со своих мест, уступали дорогу, оказывали предпочтение словами и делами. Так обыкновенно поступают подданные со своими тиранами и с другими лицами, пользующимися уважением. По моему мнению, Гиерон, именно этим и отличается человек от других животных – стремлением к славе. Наслаждение кушаньями, напитками, сном и любовными утехами одинаково принадлежит всем животным; но честолюбие не свойственно ни неразумным животным, ни всем людям вообще; кому же дана любовь к славе и похвалам, именно тот и отличается от животных и уже называется не человек, но муж! Так что мне кажется, что все, выносимое вами ради власти, совершенно естественно, коль скоро вы уважением превосходите прочих людей. Действительно, никакое наслаждение не приближает нас так к божеству, как наслаждение от почестей.

ГИЕРОН. Симонид, на мой взгляд, почести тиранов похожи на то, что я сказал тебе о любовных утехах. Известно, что для нас не имеет никакой прелести услужливость того, кто нас не любит, как неприятны и взятые силой любовные удовольствия. Точно так же и услужливость, оказываемая из страха, вовсе не есть честь. Разве можно сказать, что встающие со своих мест по принуждению встают из уважения к притеснителям? Или что уступающие дорогу сильнейшему уступают вследствие почтения к нему? Многие и подарки дают тем, кого ненавидят, особенно когда боятся, чтобы те не причинили им какой-либо беды. Но, положим, все это рабские действия. Слава имеет другие основания, и вот какие. Когда люди, считая, что они в силах облагодетельствовать и усладить добром известного человека, могут хвалить его прямо в лицо, и каждый видит в нем свое счастье, когда перед ним охотно уступают дорогу и встают без страха и с любовью, когда его покрывают венком за общественные благодеяния и заслуги и добровольно приносят дары, такое уважение я признаю истинным; удостоившийся его действительно получает почтение. Подобного человека я признаю счастливым, потому что вижу: на него направлены не злые умыслы, но забота о его безопасности. Такой проводит жизнь вне страха, вне опасностей, вне зависти и в благополучии. Но тиран – знай, Симонид, – тиран дни и ночи проводит так, как будто он за свои злодеяния осужден всеми людьми на смерть.

СИМОНИД. Но если тирания такое зло и ты это сознаешь, то отчего ты не откажешься? Ведь ни ты, ни кто другой – раз достигнув ее – более никогда не отказываетесь по доброй воле.

ГИЕРОН. Симонид, причина та, что и с этой стороны единодержавие представляет величайшее несчастье: избавиться от него нет возможности. Разве может тиран выплатить все те деньги, которые он отнял, или наложить на себя узы за тех, кого он заковывал? Разве он может возвратить души убитых? Нет, Симонид. Если кому и полезно удушить себя, то более всего – тирану. Он один не может ни продолжить, ни прекратить всех бедствий.

СИМОНИД. Гиерон, я удивляюсь, что ты так мрачно смотришь на тиранию. Ты желаешь пользоваться всеобщей любовью и считаешь свою власть препятствием для этого. Но я могу доказать тебе, что единовластие не только не мешает быть любимым, но даже больше способствует этому, чем положение частного человека. Мы не будем рассуждать о том, что властитель, как имеющий больше возможности, должен совершать более хороших дел. Мы возьмем одинаковые дела тирана и частного человека и посмотрим, кто больше получает признательности. Начну с самых простых случаев.

Если при встрече ласково заговорит властитель и простой человек, чей привет более обрадует тебя? Если они оба хвалят кого-либо, чья похвала оказывает большее влияние? Если они зовут тебя на закланную дома жертву, чье приглашение заслуживает большей признательности? Если они навещают больного, не ясно ли, что уход за больным со стороны могущественнейших лиц внушает тем бо́льшую радость? Пусть они дадут равные подарки; не ясно ли и здесь, что половинный подарок от могущественного лица больше значит, чем полный от простого человека? Я думаю даже, что мужа-властителя сами боги сопровождают почетом и благодатью, не потому что власть делает человека красивее, но потому что мы сами видим в нем бо́льшую красоту, когда он властвует, чем когда он держит себя частным человеком; и для нас гораздо приятнее вести беседы с лицами почтенными, чем с лицами, стоящими наравне с нами. Даже любимые – в этом случае ты особенно порицал тиранию, – менее всего жалуются на старость [любящего], и это ничуть не считается зазорным для того, с кем они обращаются, потому что здесь высота положения все скрашивает, так что неприятную сторону делает незаметной, а хорошей тем более придает блеска. Наконец, возможно ли, чтобы вы не пользовались большей любовью, чем частные лица, когда вы за такие же услуги получаете бо́льшую признательность и в то же время имеете возможность больше помогать и больше дарить?

ГИЕРОН. Это так; но мы больше, чем частные люди, вынуждены совершать такие поступки, которые пробуждают ненависть. Чтобы иметь средства на необходимое нам, мы должны изыскивать деньги, мы должны оберегать то, что требует охраны, наказывать преступников, удерживать склонных к насилию, а когда потребуется быстро выступить сушей или морем, мы не можем поручить это дело людям небрежным. Более того, тиран нуждается в наемниках, а это самый тягостный налог для граждан, потому что, по их мнению, наемники содержатся не для охраны свободы, но ради увеличения самовластия.

СИМОНИД. Гиерон, я не говорю, что обо всем этом не следует заботиться, но я полагаю, что одни заботы прямо ведут к ненависти, другие же сопровождаются признательностью. Например, похвала и награда хорошо исполнившему дело всегда сопровождается признательностью, но порицание того, кто поступает неправильно, его принуждение, взыскание, наказание – все это ведет к ненависти. Я полагаю, что того, кто требует принуждения, нужно передавать другим для наказания, а раздавать награды самому. Это подтверждается самим ходом дел. Так, когда мы назначаем состязания хоров, награды раздает начальник, но собирать хоры и взыскивать с тех, кто действует неверно, поручается хорегам и другим[43]. Таким образом и здесь приятное проходит через руки начальника, а противоположное – через руки других. Что же мешает сделать так и в политической жизни? Ведь все города разделены – одни по филам, другие по морам, третьи по лохам[44], и в каждой части поставлены свои начальники. Следовательно, если в государственном деле, как и в хорах, назначить награды за вооружение, порядок, верховую езду, храбрость на войне, справедливость на советах, то естественно, что и здесь будут усердные занятия и соревнование. Клянусь Зевсом, желая славы, они и собирались бы куда нужно гораздо скорее, и в свое время вносили бы деньги; тогда и то, что наиболее полезно, но в чем менее всего выказывается дух соревнования – земледелие, – давало бы много прибыли, а именно в том случае, если бы для тех хозяев, которые лучше обрабатывают землю, назначались награды, по участкам или по деревням, и если бы усердно предавшиеся этому делу граждане получали хороший прибыток. Тогда увеличились бы доходы, заботы сопровождались добродетелью и люди деятельные менее причастны были преступлениям. Так как торговля приносит пользу городу, то уважение к тому, кто ведет большие дела, увеличило бы число торговцев. Если бы все знали, что изыскивающий без отягчения других доходы награждается городом, то и это не осталось бы без внимания. Одним словом, если бы всем было ясно, что человек, доставляющий другим пользу, не останется без почтения, то это побудило бы многих думать об общем благе. А когда многие будут заботиться об общей пользе, тогда больше последует рвения и исполнительности.

Если же ты, Гиерон, боишься, что с назначением многих наград последует много трат, то ты должен помнить, что нет прибыли более дешевой, чем та, которая покупается наградой. На состязаниях конских, гимнастических, хоров и т. п. ты можешь видеть, что малая награда вызывает большие траты, много трудов, много забот.

ГИЕРОН. Все это хорошо, Симонид; но что ты можешь сказать о наемном войске, как из-за него не навлечь на себя ненависти? Или ты думаешь, что снискавшему любовь властителю не понадобится наемное войско?

СИМОНИД. Без сомнения, понадобится; потому что известно: между людьми бывает то же, что между лошадьми. Чем более они имеют всего вдосталь, тем более у них проявляется своенравие; а в таком случае лучше всего может проучить страх перед твоими телохранителями. Но и хорошим гражданам, как я полагаю, ты ничем столь не поможешь, как этими же телохранителями. Конечно, ты кормишь их для своей охраны; но ведь многие хозяева погибли из-за насилия своих рабов. Поэтому, если ты прикажешь своим наемникам, чтобы они были хранителями всех граждан и в случае надобности ко всем являлись на помощь – известно, что злодеи бывают и в городах, – тогда граждане будут знать, что и в этом случае телохранители принесут им пользу. Кроме того, они более смогут сообщить бодрость и чувство безопасности по отношению к деревенским работникам и рабочим животным – одинаково, как своим, так и другим, разбросанным по участку; и, заняв соответствующие места, могут предоставить горожанам досуг заниматься своими делами. Сверх того, они, всегда вооруженные и находящиеся начеку, наиболее готовы будут заблаговременно узнать о тайных и явных нападениях врагов и не допустить их. И в войске такие наемники принесут особенную пользу гражданам, будучи готовыми раньше всех перенести труды, опасности, бдение. Поэтому, естественно, соседние города, видя постоянно находящихся под оружием врагов, предпочтут мир, так что готовые к бою наемники могут сохранить благополучие друзей и потрясти благополучие врагов. А когда горожане узнают, что эти люди ничего не делают дурного тому, кто ни в чем не виновен, но обуздывают желающих совершить преступление, что они помогают обиженным и предохраняют горожан своими заботами и опасностями, то почему бы им не потратиться на содержание этих воинов? Содержат же они сторожей частным образом, и притом для целей гораздо менее важных.

Ты, Гиерон, не должен колебаться потратить даже собственные средства на общее благо; и я думаю, что потраченное тираном на город тратится с гораздо большей пользой, чем истраченное на собственные надобности. Рассмотрим это подробнее. Что доставит тебе больше славы? Твой украшенный благодаря громадным вложениям дом или целый город, снабженный стенами, храмами, колоннадами, площадями, гаванями и всем прочим? Когда ты будешь более грозен для врагов: когда сам украсишь себя сверкающим оружием или когда хорошо будет вооружен целый город? В каком случае будет у тебя больше доходов: когда только твое будет давать тебе прибыль или же когда ты придумаешь меры, чтобы и у горожан прибыль получалась со всего? В каком случае ты более украсил бы себя этим общепризнанным благороднейшим и величественнейшим украшением – содержанием колесничных коней: когда сам будешь содержать их больше всех эллинов и посылать на всегреческие собрания или когда явится более всего таких хозяев из твоего города и в состязания вступят более всего твоих сограждан?[45] Лучше ли для тебя победа колесницы или счастье управляемого тобой города? Я утверждаю, что тирану даже не следует состязаться с частными гражданами, потому что в случае победы ты встретишь не удивление, но зависть, как будто твои расходы берутся из многих домов; в случае же поражения над тобой будут смеяться все.

Но я говорю тебе, Гиерон, ты – в состязании со всеми властителями городов; и если ты свой город сделаешь самым счастливым, то знай, что ты одержал благороднейшую и величественнейшую победу в мире. Тогда ты, во-первых, достигнешь любви своих подданных, чего теперь так сильно желаешь; а во-вторых, твою победу будет объявлять не один кто-нибудь[46], но весь мир будет воспевать твои добродетели. На тебя будут смотреть и тобой будут восхищаться не только частные граждане, но многие города, и тебе будут дивиться публично. Тогда тебе можно будет безопасно ехать куда хочешь и осматривать что хочешь; можешь там оставаться и смотреть, потому что при тебе всегда будет толпа желающих показать, кто что имеет умного, красивого, доброго, и толпа старающихся услужить. Всякий присутствующий станет твоим соратником, а всякий отсутствующий захочет видеть тебя. Так что ты будешь не любим, но обожаем всеми; не ты будешь обращаться к красавцам, но они будут к тебе обращаться; не ты будешь бояться, но за тебя будут бояться, как бы с тобою чего не случилось. Ты будешь иметь готовых слуг, охотно заботящихся о тебе; а в случае опасности увидишь не только соратников, но и храбрецов, защищающих тебя грудью; удостоенный многих даров, ты не будешь затрудняться отблагодарить по своему желанию. Все будут сочувствовать твоему благополучию, все будут сражаться за твое добро, как за собственное, и твоими сокровищами будут все богатства твоих друзей.

Итак, Гиерон, мужайся. Обогащай своих друзей и этим себя обогатишь; умножай город и себе доставишь силу; приобретай соратников и считай отеческий город своим домом, горожан – товарищами, друзей – детьми, детей – своей жизнью, и всех старайся победить, делая добро. Если ты друзей обяжешь благодеяниями, враги против тебя не устоят; и знай, что если ты будешь делать это, то получишь приобретение благороднейшее и высочайшее в мире: ты будешь счастлив и твоему счастью никто не позавидует.

Платон

Государство

Книга восьмая[47]

<543>[48] [49] Пусть так; в этом мы согласились, Главкон: в желающем превосходно устроиться городе будут общие жены, общие дети и все воспитание их, равно как и общие занятия во время войны и мира; а царями всех будут мужи, оказавшиеся лучшими в философии и в делах военных.

– Согласились, – сказал Главкон.

– Сошлись мы и в том, что, когда правители уже поставлены, они поведут воинов и поселят их в домах, которые нами описаны; потому что у них нет ничего собственного, но все общее. Помимо этих домов – помнишь ли? – мы согласились, кажется, какое будет у них имущество.

– Да, помню, – сказал он. – Мы полагали, что никто из них не должен ничего приобретать, подобно иным теперь; но, как подвижники на войне и стражи, получая в вознаграждение за караул ежегодную пищу от других, сами они должны заботиться о всем городе.

– Правильно говоришь, – сказал я. – Но далее, кончив это, припомним, к чему обратились мы отсюда, чтобы идти нам теперь тем же путем.

– Нетрудно, – сказал он. – Тогда, почти как и теперь, рассудив о городе, ты прибавил, что город, подобный тому, что изображен тобою, почитаешь хорошим. Равно как и подобного ему человека; хотя, по-видимому, мог говорить еще о лучшем – и городе, и человеке; а другие-то города, если этот правилен, называл ты недостаточными <544> и формы правления их, сколько помню, делил на четыре вида, о которых стоит поговорить, чтобы видеть их недостатки, – равно как опять и о подобных им людях, чтобы, зная все это и согласившись между собою в том, кто человек самый хороший и кто самый дурной, мы могли исследовать, правда ли, что самый хороший есть самый счастливый, а самый дурной – самый несчастный, или это неправда. После того я спросил: какие ты имеешь в виду четыре вида правления? Но тут вступили в разговор Полемарх и Адимант, и ты, начав с ними разговор, вел ее до этой минуты.

– Весьма верно напомнил, – сказал я. – Итак, подобно борцу, повтори прежнюю схватку[50] и на тот же самый вопрос попытайся сказать, что хотел говорить тогда.

– Если буду в состоянии, – промолвил я.

– По крайней мере желательно слышать, – сказал он, – какие четыре государственных правления ты имеешь в виду.

– Нетрудно, – ответил я, – услышишь. Правления, о которых я говорю, приобрели известность. Первое из них, восхваляемое многими, есть критское и лакедемонское; второе и, судя по похвале, стоящее на втором месте, называется олигархией – правление, уже наполненное множеством зол; от него отличается и за ним следует демократия; хуже же всех их – «прославленная тирания»: это четвертая и последняя болезнь города. Или ты имеешь иную идею правления, проявляющуюся в какой-нибудь замечательной форме? Ведь власти наследственные и приобретаемые за деньги, равно как и другие подобные виды правления, составляют середину между теми и могут быть найдены в не меньшей степени у варваров, как и у эллинов.

– Да, рассказывают о многих и странных видах правления, – сказал он.

– А знаешь ли, – спросил я, – что и виды людей необходимо бывают теми же и в таком же количестве, каковы формы правления? Или думаешь, что правления произошли из дуба либо из камня какого-нибудь, а не из нравов города, которые куда идут сами, туда и всех увлекают?

– Не откуда более, как отсюда, – сказал он.

– Поэтому если бы правлений в городах было пять, то пять было бы и душевных расположений в частных лицах.

– Как же иначе!

– Но того-то человека, который подобен аристократии, мы уже рассмотрели и правильно назвали его добрым и справедливым. <545>

– Рассмотрели.

– После этого не описать ли нам худших – спорщика и честолюбца, живущих при гражданском правлении, а затем опять – гражданина олигархического, демократического и тиранического, чтобы несправедливейшего сознательно противопоставить справедливейшему, и окончательно исследовать, каково отношение между чистой справедливостью и чистой несправедливостью, по отношению к счастью или несчастью человека, претерпевающего то или другое. В итоге мы, либо, поверив Тразимаху, будем совершать несправедливое[51], либо, согласно с предложенной теперь речью – справедливое.

– Без сомнения, так и надобно сделать, – сказал он.

– Стало быть, не поступить ли нам, как мы начали, то есть не рассмотреть ли нравы прежде в видах правления, чем в частных людях, так как это предмет более ясный? Исследуем-ка теперь сперва правление честолюбивое (не могу дать ему другого имени, как разве назвать его тимократией или тимархией), за которым рассмотрим и такого же человека; потом возьмем олигархию и человека олигархического; далее взглянем на демократию и на гражданина демократического; и, наконец, перейдя к четвертому городу – тираническому – и изучив его, обратим опять взор на душу тираническую и постараемся стать достаточными судьями предположенных предметов.

– Такое рассмотрение было бы основательным, – сказал он.

– Пусть так, – начал я. – Постараемся же разобрать, каким образом из аристократии может возникнуть тимократия. Не оттого ли, что всякое правление меняется по причине самого правительства, коль скоро в нем возникают возмущения? А если последнее единодушно, то хотя бы оно было и очень невелико, изменение в нем невозможно.

<…>[52]

– Когда возмущение произошло, – отвечал я, – два рода, железный и медный[53], повлекли людей к обогащению и приобретению земли, домов, золота и серебра; а роды золотой и серебряный, как не скудные, но по природе богатые, повели душу к добродетели и к древнему состоянию. Совершая насилия и противодействуя одни другим, они наконец согласились выделенные им земли и дома обратить в свою собственность, а прежних своих хранителей, людей свободных, друзей и кормильцев, поработить, посадить в домах и занять домашними делами, об охране же и о войне стали заботиться сами.

– Отсюда, кажется мне, и произошла эта перемена, – сказал он.

– Такое правление не будет ли средним между аристократиею и олигархией? – спросил я.

– Конечно.

– Перемена-то произошла таким образом, но каким будет новый государственный строй? Не ясно ли, что он возникнет по подражанию отчасти прежнему правлению, отчасти олигархии, так как стоит посередине между обоими и потому будет иметь нечто свое собственное?

– Конечно, – сказал он.

– Не станет ли оно почитать правителей, устранять войско от земледелия, от ремесел и других прибыльных работ, учреждать общественные столы, заботиться о гимнастических упражнениях и воинских подвигах и во всем этом подражать правлению прежнему?

– Да.

– Но вот на правительственные места оно побоится возводить мудрецов, так как еще не привязало к себе этих простых и твердых стражей, а будет любить смешанных, склоняться на сторону людей горячих и суровых, способных <548> больше к войне, чем к миру, и потому уважать обман, уловки и все время проводить в войне. Из множества таких особенностей не сложатся ли собственные его свойства?

– Да.

– А жадные до денег, – спросил я, – не будут ли такими, каковы бывают в олигархиях? Они, омраченные, станут неистово чтить свое золото и серебро, строить хранилища и особые сокровищницы, чтобы складывать и прятать в них свое богатство, и постараются воздвигнуть себе стены домов, точно гнезда, чтобы там расточать огромное свое имущество на жен и на других, на кого захотят.

– Весьма справедливо, – сказал он.

– Поэтому они будут трястись над собственными деньгами, так как чтут их и собирают скрыто, чужие же тратить им понравится. Тайно предаваясь удовольствиям, они станут бегать от закона, как дети от отца, ибо воспитало их не убеждение, а насилие, ибо истинной музой, то есть логосом и философией, они пренебрегли и гимнастику поставили выше музыки.

– Ты говоришь, в самом деле, о правлении, смешанном из зла и добра, – заметил он.

– Да, оно имеет смешанный характер, – произнес я. – Из правления воинственного духа очевиднейшая черта в нем только одна – соперничество и честолюбие.

– Без сомнения, – сказал он.

– Так не таково ли это правление по своему происхождению и свойствам? – спросил я. – Впрочем, начертав образ его словом, мы не со всей точностью совершили это начертание, а лишь настолько, чтобы из него можно было нам увидеть, кто является самым справедливым и несправедливым человеком. Ведь слишком долго было бы подробно рассматривать все правления и все нравы.

– Правда, – сказал он.

– Каков же человек, соответствующий этому правлению? Как оно сложится и каким бывает?

– Я думаю, – сказал Адимант, – что по стремлению выделиться он близко подходит к Главкону[54].

– Это-то может быть, – произнес я, – но мне кажется, что в другом он не таков, как Главкон.

– Что ты имеешь в виду?

– Он должен быть своенравнее, – отвечал я, – не подчиняться музам, хотя и любить их, и быть охочим до всяческих рассказов – но только не владеть красноречием. Да такой и с слугами жесток, хотя и <549> не презирает их, так как достаточно воспитан; с людьми же свободными он кроток, правителям очень послушен, хотя властолюбив и честолюбив и домогается власти не красноречием и не чем-нибудь тому подобным, а делами как воинскими, так и относящимися к воинским; поэтому любит гимнастику и охоту.

– Таков, в самом деле, характер людей при этом правлении, – сказал он.

– Но такой, пока молод, не презирает ли денег, а сделавшись старше, не тем ли более всегда любит их и, выйдя из-под влияния наилучшего стража, не обнаруживает ли природы сребролюбивой и неискренности к добродетели?

– Какого стража? – спросил Адимант.

– Настроенного музами слова, – отвечал я. – Оно одно во всю жизнь бывает внутренним хранителем добродетели в том, кто имеет ее.

– Ты хорошо говоришь, – сказал он.

– И этот-то юноша-тимократ, – добавил я, – конечно, походит на тот город.

– Без сомнения.

– А характер его, – сказал я, – образуется следующим образом: он иногда бывает сыном доброго отца, который, живя в худо управляемом городе, убегает и от почестей, и от властей, и от судебных мест, и от всякой подобной деятельности, а старается жить в неизвестности, чтобы не иметь хлопот.

– И как же это образует его характер? – спросил Адимант.

– Он выслушивает, – продолжал я, – досаду своей матери, что, во-первых, муж ее – не в числе правителей и что по этой причине она между прочими женщинами унижена; потом, что она видит, как мало отец его заботится о деньгах и, когда злословят его, не отбивается ни частным образом – в судах, ни публично, но переносит все это с беспечностью; наконец, что она замечает, что он внимателен только к самому себе, а ее и не слишком уважает, и не бесчестит. Досадуя на все это, она говорит сыну, что отец у него – человек слабый, крайне вялый, и все прочее, что жены обыкновенно поют о таких мужьях.

– Верно, – сказал Адимант, – они говорят много подобного, что свойственно им.

– Ты знаешь также, – прибавил я, – что подобные вещи сыновьям таких господ иногда потихоньку сообщают и самые слуги, думая тем выразить им свою преданность, и если видят, что на ком-нибудь есть долг, а отец не нападает на него судом за деньги или за иную обиду, то сыну его делают такие внушения: ты, когда будешь большой, – наказывай всех подобных людей и явишься бо́льшим мужем, чем твой отец. <550> Вступив же в общество, сын слышит другие такие же речи и видит, что люди, занимающиеся своим делом, в городе называются глупыми и мало уважаются; напротив, не делающие своего пользуются славой и бывают превозносимы похвалами. Слыша и видя все такое, а потом опять внимая словам отца и входя ближе в его занятия, отличные от занятий, принятых другими, он разрывается тогда обеими сторонами – и стороною своего отца, которая питает и взращивает разумность его души, и стороной других, которая действует на вожделеющую и яростную его силу, – и, будучи неплохим человеком по природе, но попав под влияние худых речей других, влечется дорогой средней между обеими этими крайностями и, власть над собою вверив силе средней – соперничества и ярости, таким образом становится человеком заносчивым и честолюбивым.

– Ты раскрыл его свойства, мне кажется, весьма хорошо.

– Возьмемся же теперь, – добавил я, – за второе правление и за другого человека.

– Возьмемся, – сказал он.

– Прежде всего, не вспомнить ли нам слов Эсхила: «Иной над иным поставлен и градом»[55], или же, согласно прежнему нашему предположению, рассмотрим само правление?

– Лучше так, – сказал он.

– А за таким правлением следовать должна, думаю, олигархия.

– Какую же форму называешь ты олигархией? – спросил он.

– Олигархия, – отвечал я, – есть правление, основывающееся на переписи и оценке собственности, так что в нем управляют богатые, бедные же не имеют участия в этом правлении.

– Понимаю.

– Так не сказать ли сперва, как совершается переход из тимархии в олигархию?

– Да.

– Хотя этот переход виден даже и для слепого, – заметил я.

– Каков же он?

– Кладовая, – отвечал я, – у каждого полная золота, губит это правление; ибо богатые изобретают, на что его потратить, и для того изменяют законы, которым не повинуются ни сами они, ни жены их.

– Вероятно, так.

– Потом, по склонности смотреть друг на друга и подражать таким же, как все они, делается и простой народ.

– Вероятно.

– А отсюда, – продолжал я, – простираясь далее в стяжательстве, граждане чем выше ставят деньги, тем ниже – добродетель. Разве не такое отношение между богатством и добродетелью, что если оба эти предмета положить на двух тарелках весов, то они потянут в противоположные стороны? <551>

– Именно такое, – согласился он.

– Итак, когда в городе уважаются богатство и богатые, тогда добродетель и люди добродетельные находятся в унижении.

– Ясное дело.

– А что уважается большинством, то бывает предметом стремления; напротив, неуважаемое остается в пренебрежении.

– Именно так.

– Стало быть, на месте людей, желающих выдвинуться и честолюбивых, теперь являются любостяжатели и любители денег; в городе начинают расточать похвалы, удивляться и вверять власть богатому, а бедного унижают.

– Это так.

– Не тогда-то ли установляют закон олигархического правления, определяя форму его наличием денег? Так что чем больше их у кого, тем выше его олигархия, а чем меньше, тем ниже; у кого же богатства, требуемого цензом, не имеется, те, как уже сказано, и не допускаются к власти. Такое правление или осуществляется силой оружия, или, еще прежде, устанавливается страхом. Не так ли?

– Именно так.

– Можно сказать, так оно и устанавливается.

– Да. Но каков образ этого правления? И какие, как было выше замечено, имеет оно недостатки?

– Во-первых, вот каково может быть его определение, – сказал я. – Суди сам, что случилось бы, если управление кораблями кто-нибудь подчинил бы цензу, а бедному, хотя бы он был и очень искусен в кораблевождении, не вверил этого дела.

– Худое это было бы мореплавание, – ответил он.

– Но не то же ли нужно сказать и о всякой другой власти?

– Я думаю, то же.

– Кроме власти в городе? Или верно наше суждение и по поводу городской власти?

– Даже в большей степени, – сказал он. – Ведь дело этой власти куда сложнее.

– Это было бы первым величайшим недостатком олигархии.

– Видимо, так.

– А другой недостаток разве меньше этого?

– Какой же?

– Тот, что в подобном городе был бы по необходимости не один город, а два: один из людей бедных, другой – из богатых, и оба они, живя в том же самом месте, злоумышляли ли бы друг против друга.

– Да и не малый недостаток, клянусь Зевсом, – сказал он.

– Но, может быть, хорошо то, что они не в состоянии будут вести войну; ибо, принужденные пользоваться вооруженною чернью, будут бояться ее больше, чем неприятелей, либо, не пользуясь ею, сами в военное время окажутся поистине олигархами и, будучи сребролюбивы, не захотят вносить деньги.

– Это нехорошо.

– А помнишь ли, мы прежде порицали, что в таком правлении одни и те же лица занимаются многими делами – и возделывают землю, и собирают деньги, и воюют; правильно <552> ли это, по твоему мнению?

– Отнюдь нет.

– Смотри же – из всех этих зол разбираемое правление не примет ли первое следующего, величайшего?

– Какого?

– Всякому в нем позволено свое продать либо приобрести то, что продает другой; и продавший живет в городе, не будучи никаким его членом: ни делец он, ни ремесленник, ни всадник, ни тяжеловооруженный воин, но называется бедняком и бобылем.

– Несомненное зло, – сказал он.

– Ведь при олигархическом-то правлении это не возбраняется; а иначе из-за него преизобилие богатств у одних не вело бы других в крайнюю бедность.

– Правильно.

– Рассмотри же и следующее: вот некто, будучи богачем, промотал свое достояние; велика ли от этого была польза городу? или он только казался правителем, а на самом деле был и не правитель, и не подчиненный, но расточал имеющееся уже богатство?

– Только казался, – отвечал он, – а был не кем иным, как расточителем.

– Хочешь ли, мы скажем, – спросил я, – что как в сотах трутень составляет болезнь пчелиного роя, так и этот в жизни, подобно трутню, есть болезнь города?

– И очень, Сократ, – сказал он.

– Не правда ли, Адимант, что всех пернатых трутней Бог сотворил без жала, а между пешими – одних тоже без жала, иных же с сильными жалами? И не правда ли, что те – без жала, – доживают до старости бедняками, а из снабженных жалом все, какие только есть, зовутся злыми?

– Это весьма справедливо, – сказал он.

– Стало быть, ясно, – продолжал я, – что бедные, каких видишь в городе, суть не что иное, как спрятавшиеся в этом месте воры, отрезыватели кошельков, святотатцы и мастера на всякое подобное зло.

– Ясно, – сказал он.

– Так что же? В городах олигархических ты не видишь бедняков?

– Да там бедны почти все, кроме правителей, – отвечал он.

– А не думаем ли мы, – спросил я, – что между ними много и таких, которые снабжены жалами злодеев и которых старательно, не без насилия, обуздывают правительства?

– Конечно, – отвечал он.

– И не скажем ли, что такие люди появляются там от необразованности и дурного воспитания?

– Скажем.

– Вот таким и бывает олигархический город, и такие, а может быть еще большие, заключает он в себе недостатки!

– Похоже на то, – сказал он.

– Значит, мы рассмотрели, – добавил я, – и тот вид правления, <553> которое мы называем олигархией, избирающей правителей по цензу. После этого не рассмотреть ли и подобного ему человека, как он появляется и, появившись, существует?

– Конечно, – сказал он.

– Не нижеследующим ли образом из тимократического становится он олигархическим?

– Каким?

– Рождается от него сын и сперва подражает отцу, идет по его следам; но потом видит, что отец вдруг пал, наткнувшись на город, будто корабль на песчаную мель, и растратив как свое состояние, так и самого себя, либо являясь стратегом, либо отправляя какую-нибудь другую важную правительственную должность, а затем попал под суд, где ему навредили доносчики, где он присужден был к смерти, или изгнанию, или бесчестию, и погубил тем все свое достояние.

– Очень может быть, – сказал он.

– Видя же это, друг мой, и страдая, что потерял состояние, да боясь, думаю, и за саму свою голову, сын в душе своей свергает с престола честолюбие и тягу к соперничеству и, униженный бедностью, обращается к стяжательству, скряжничает и понемногу сберегает деньги, скапливая их своими трудами. Как ты думаешь, не возведет ли этот человек свою алчность и стремление к стяжательству на престол и не будет ли почитать их как великого царя[56], не будет ли украшать их тиарой и ожерельями и не препояшет ли мечом?

– Думаю, да, – сказал он.

– А разумеется-то, и ярость, кажется мне, он бросит наземь, к ногам алчности, и поработит ей, и не позволит себе никакого другого умствования или исследования, кроме того, каким бы образом из небольших денег составить большие, равно как не станет ничему другому удивляться и ничего другого уважать, кроме богатства и богатых. Не станет ничем иным гордиться, как приобретением денег и тем, что способствует к этому.

– Никакая другая перемена, – сказал он, – не будет столь быстрой и сильной, как переход юноши от честолюбия к сребролюбию.

– Не пример ли это, – спросил я, – олигархического человека?

– По крайней мере он – вырождение человека, жившего при строе, от которого произошла олигархия.

– Посмотрим, соответствует ли он ей? <554>

– Посмотрим.

– Во-первых, не подобен ли в том отношении, что весьма высоко ценит деньги?

– Как же иначе!

– И еще в том, что скуп и деятельно суетлив, а других издержек не делает и над другими желаниями господствует, как над пустыми.

– Без сомнения.

– Это – человек какой-то грязный, – продолжал я. – Из всего он выжимает прибыль, выковывает сокровище; а таких-то и хвалит чернь. Так не походит ли он на олигархическое правление?

– Так мне по крайней мере кажется, – отвечал он. – В городе великою честью пользуются деньги – и у него тоже.

– Потому, думаю, – добавил я, – он не заботился об образовании.

– Вероятно, – сказал он, – иначе над хором своих страстей он не поставил бы слепого вождя[57].

– Хорошо, – сказал я. – Но смотри вот еще на что: не говорим ли мы, что в нем от необразованности появились наклонности трутня – одни нищенские, а другие злодейские, обуздываемые только одной предосторожностью?

– Появились, – сказал он.

– А знаешь ли, – спросил я, – на что взирая, ты увидишь их злодейство?

– На что?

– На то, как они пекутся о сиротах, и на что-нибудь, если случится, подобное, что давало бы им полную власть наносить обиды.

– Твоя правда.

– Не ясно ли и то, что такой человек при иных обстоятельствах, когда ему надобно казаться справедливым, сдерживает прочие дурные свои стремления при помощи усилия остатков добронравия, – но не потому, что они нехороши, и подчиняясь не уму, а необходимости и страху, так как дрожит за свое имущество.

– Так и есть, – сказал он.

– Клянусь Зевсом, друг мой, – продолжал я, – что ведь во многих из них, когда надобно потратиться за чужой счет, ты найдешь стремления, сродные трутню.

– И очень во многих, – сказал он.

– Следовательно, этот человек раздираем в самом себе тревогами; он – не един, а раздвоен, одни стремления обуздываются другими, по большей части худшие – лучшими.

– Так.

– Посему-то он будет, думаю, иметь наружность благовиднее, чем у многих, тогда как истинная добродетель согласной с собой и благонамеренной души будет вдалеке от него.

– Мне кажется, так.

– Кроме того, скупец – худой товарищ и в случае, если в городе организовано состязание ради победы, либо в случае другого, требуемого честолюбием похвального дела. Он не хочет ради славы и всего подобного тратить деньги, боясь пробудить в себе страсть расточительности и сделать <555> ее союзником в честолюбивых устремлениях. Поэтому и войну он ведет по-олигархически, жертвуя на нее немного, поэтому с одной стороны чаще всего терпит поражение, зато с другой – богатеет.

– И даже очень, – сказал он.

– Так будем ли еще сомневаться, – спросил я, – что скупец и алчный получает эти свойства по подобию города олигархического?

– Не будем, – отвечал он.

– После этого, как видим, надобно рассмотреть демократию, каким образом она происходит и, произойдя, какого взращивает в себе гражданина, чтобы, узнав его свойства, и о нем также произнести нам свое суждение.

– Этот ход, – сказал он, – по крайней мере был бы у нас подобен прежнему.

– Не таким ли образом, – спросил я, – совершится изменение правления из олигархического в демократическое, если оно будет происходить при посредстве убеждения в том, что благо – быть сколько можно богаче?

– Каким образом ты это понимаешь?

– Думаю, что действующие в городе правители с целью приобрести больше не хотят юношей, живущих распутно, обуздывать законом и не запрещают им расточать и губить свое состояние, имея намерение забирать в залог их имущество и потом под проценты давать им ссуду, чтобы сделаться еще богаче и почитаемее[58].

– Конечно, именно так!

– А отсюда не ясно ли уже, что в таком городе граждане не могут вместе и уважать богатство, и заботиться о своей рассудительности, но по необходимости не будут радеть либо о том, либо о другом?

– Конечно, – сказал он.

– От нерадения же об этом и от поблажки распутству при олигархическом правлении иногда принуждены бывают вести жизнь в бедности не только неблагородные люди.

– Да и часто.

– Так вот, думаю, и сидят они в городе, вооруженные жалами – одни как обремененные долгами, другие как лишенные чести, а иные угнетаемые обоими видами зла, – и, питая ненависть и строя козни против людей, завладевших их имением, да и против всех остальных, задумывают восстание.

– Правда.

– Между тем ростовщики-то, погрузившись в свои расчеты, по-видимому, и не замечают этого, но, всегдашнею ссудою нанося раны тому, кто приходит просить денег, и обременяя должников увеличенными процентами, будто порождением капитала-отца разводят в городе множество <556> трутней и нищих.

– И еще какое множество! – сказал он.

– Да и тут-то не хотят они погасить такое жгучее зло – не запрещают всякому употреблять свое имущество, на что он хочет; и это опять-таки не решается особым законом, который устранит эту беду иным законом…

– Каким это законом?

– Тем, который после первого второй, а именно – законом, принуждающим граждан заботиться о добродетели. Ведь если бы тому, кто совершает с кем-либо сделки произвольно, предписывалось совершать их на свой страх и риск, то стремление к наживе в городе происходило бы с меньшим бесстыдством и меньше было бы в нем таких зол, о каких мы сейчас говорили.

– Именно так! – сказал он.

– А теперь-то, – продолжал я, – городские правители не так ли настроили и подвластных им, и самих себя со своими детьми, что юноши у них ведут разгульную жизнь и не трудятся ни для тела, ни для души. Они стали слабы и ленивы и не имеют выдержки ни в удовольствиях, ни в скорби.

– Как же иначе?

– Сами же они, занимаясь только наживой, вовсе не радеют о других и не больше заботятся о добродетели, чем бедняки.

– Конечно не больше.

– Если так настроенные правители и управляемые сходятся между собой или во время путешествий, или при других случаях общения, например по случаю народных игр либо военных походов, или в совместном плавании, или будучи соратниками на войне, или наблюдая друг за другом среди опасностей – ни в каком подобном случае бедные не презираются бедными: напротив, когда изможденный и загорелый нищий, нередко стоя в сражении подле богача, вскормленного под тенью и носящего много чужой плоти[59], видит, как этот богач задыхается и чувствует затруднительность своего положения; тогда не приходит ли, думаешь, на мысль ему, что эти люди богатеют только по причине дурных своих качеств и, находясь один на один с другим, не говорит ли о нем: наши господа ничего не стоят.

– Я-то хорошо знаю, – сказал Адимант, – что они так и делают.

– Но как болезненное тело страдает, едва лишь слегка дотронешься до него, а иногда возмущается и без внешних причин, не так ли болеет и борется сам с собой подобный ему город. Тогда, по малейшему поводу, являются извне союзники: для одних – из олигархического, для других – из демократического полиса. Нередко возмущение возникает даже без внешних побуждений.

– Да и часто.

– Итак, демократия <557> происходит, думаю, когда бедные, одержав победу, одних убивают, других изгоняют, а прочим вверяют власть поровну. Притом начальствование в ней раздается большей частию по жребию[60].

– Да, именно так и устанавливается демократия, – сказал он, – происходит ли это силой оружия или путем удаления противоположной партии, гонимой страхом.

– Каким же образом живут эти города? – спросил я. – И в чем опять же состоит такой государственный строй? Ведь ясно, что человек, соответствующий ему, окажется демократическим.

– Ясно, – согласился он.

– Не правда ли, что, во-первых, они свободны, что город их пользуется полной свободой и открытостью и всякий в нем имеет волю делать что хочет.

– Говорят, что так, – сказал он.

– А где это дозволено, там, очевидно, каждый может устраивать свою жизнь по-своему, как ему нравится.

– Очевидно.

– Но при таком государственном устройстве люди, думаю, будут очень различны.

– Как же иначе!

– Оно, должно быть, прекраснейшее из видов устройства полиса, – добавил я. – Как пестрое платье, испещренное всевозможными цветами, так и оно, разукрашенное всеми нравами, будет казаться прекраснейшим.

– Почему бы и не так, – сказал он.

– Может быть, и толпа тоже, – продолжал я, – равно как дети и женщины, засматривающиеся на пестроту, будет находить его прекраснейшим.

– Конечно, – сказал он.

– И при нем-то, почтеннейший, – заметил я, – можно избрать пригодный государственный строй.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что оно, благодаря произволу, заключает в себе все роды правлений, и кто желает устроить город, как это теперь делали мы, тому, должно быть, необходимо, прийдя в демократический полис, будто в магазин, где торгуют видами государственного строя, выбрать форму, какая ему нравится, и, выбрав, ввести ее у себя.

– В самом деле, в образчиках там недостатка не будет.

– В таком городе, – продолжал я, – нет тебе никакой надобности управлять, хотя бы ты был и способен к этому, равно как и быть управляемым, если не хочешь: нет тебе надобности ни воевать, когда другие воюют, ни хранить мир, когда другие хранят, как скоро сам не желаешь мира; и если бы опять какой-нибудь закон препятствовал тебе управлять или заседать в суде, ты тем не менее можешь управлять и судить, <558> когда это пришло тебе в голову. Такой образ на первый взгляд не есть ли это образ жизни богоподобной и приятной?

– На первый взгляд да, – сказал он.

– Что еще? Не удивительна ли в нем и кротость с некоторыми осужденными? Не видел ли ты, как при таком правлении люди, приговоренные к смерти или к изгнанию, тем не менее остаются и ходят открыто, и никто не заботится об этом, никто и не смотрит, какими выступают они героями?

– Да и многих видел, – сказал он.

– И это снисхождение есть никак не мелкая черта такого рода правления, а презрение к тому, что мы, как было у нас говорено при основании нашего государства, считали важным. Если некто, говорили мы, не имеет необыкновенно высокой природы, тот не может быть добрым человеком; ведь он в детстве не упражнялся с прекрасным и не занимался всем подобным. Между тем демократия величественно попирает подобные правила и нисколько не заботится, от каких занятий некто перешел к делам политическим, но удостаивает его выбора, лишь бы только доказал он, что пользуется благосклонностью народа.

– Да уж, действительно благородная снисходительность! – сказал он.

– Такие-то и другие подобные этим преимущества, – добавил я, – может иметь демократия: государственный строй, как видно, приятный, не имеющий надлежащей власти и пестрый, но сообщающий равенство людям равным и неравным.

– Именно так, – сказал он. – Это – дело известное.

– Рассуди же, – продолжал я, – как этот характер отражается в отдельном лице. Не рассмотреть ли нам его сперва, как рассматривали мы само государственное устройство, то есть каким образом оно возникает?

– Да, – сказал он.

– А не происходит ли оно вот каким образом? Некто мог быть сыном того скупца и олигарха, воспитанным в согласии с нравом своего отца.

– Почему бы и нет?

– Стало быть, и этот насилием господствовал над всеми своими стремлениями, которые расточают, а не собирают, и также не считал их необходимыми.

– Явно, – сказал он.

– А хочешь ли, – спросил я, – чтобы не разговаривать впотьмах, мы сперва определим стремления необходимые и не необходимые?

– Хочу, – отвечал он.

– Не те ли стремления по справедливости называются необходимыми, которые мы отвратить не в состоянии и, во-вторых, удовлетворение которых полезно для нас? Ибо первые и последние внушаются нашей природе необходимостью. Не так ли?

– Конечно.

– Стало быть, мы по отношению их скажем правду, что они <559> необходимы.

– Правду.

– И что же? А те, от которых человек может избавиться, одумавшись с молодых лет, тем более что они не делают ничего доброго, а некоторые из них делают даже дурное: если все эти мы назовем лишенными необходимости, не верное ли дадим им название?

– Верное.

– Так возьмем какой-нибудь пример тех и других, чтобы дать им общий образец, каковы они.

– Да, это надобно сделать.

– Потребность есть, сколько требуют того здоровье и рост, – потребность в хлебе и вареве не необходима ли?

– Думаю, да.

– Потребность в хлебе необходима по обеим причинам: он и полезен, и не может прекратиться, пока человек жив.

– Да.

– Вторая же [потребность в вареве] по крайней мере доставляет некоторую пользу для роста.

– Без сомнения.

– Но что, если желание простирается далее этих кушаний – к другим, разнообразнейшим; будучи с детства очищаемо и воспитываемо, оно у многих может пройти; если же этого не случилось, то оно бывает вредно как для тела, так и для души, особенно по отношению к ее разумности и рассудительности. Не правильно ли будет назвать такую потребность его не необходимой?

– Весьма правильно.

– Так не назвать ли нам желания этого рода разорительными, а те, коль они полезны для дел, сберегающими?

– Почему бы не назвать!

– Не то же ли скажем о желаниях любовных и о других?

– То же.

– Стало быть, и о том, кого недавно назвали трутнем? Ведь мы говорили, что он водится именно с такими удовольствиями и находится под властью стремлений не необходимых, тогда как человек бережливый и олигархический удовлетворяется одним необходимым.

– Конечно.

– Теперь скажем опять, – продолжал я, – как из олигархического человека происходит человек демократический. Рождение его большей частью совершается, по-видимому, следующим образом.

– Каким?

– Когда юноша, вскормленный, как мы недавно говорили, без воспитания и в скупости, попробует меду трутней и сроднится с нравами зверскими и дикими, способными возбуждать в нем разнообразные, разнородные и всячески проявляющиеся удовольствия; тогда-то, почитай, в нем начинается изменение из олигархического состояния в демократическое.

– Весьма похоже на то, – сказал он.

– Как в городе происходит переворот, когда приходит к нему помощь с другой, внешней стороны – помощь со стороны единомышленников, – не так ли изменяется и юноша, если помогают ему известного рода стремления, привзошедшие извне: от другого, но сродные и подобные стремлениям его собственным?

– Без сомнения, так.

– А коль скоро этой помощи, думаю, противопоставляется другая – со стороны олигархической его части, например со стороны его отца или иных родственников, что обнаруживается внушениями и выговорами, <560> то, конечно, происходит в нем восстание и противоборство – сражение с самим собою.

– Именно так!

– И демократическое расположение иногда, думаю, отступает от олигархического; так что из вожделений одни расстраиваются, а другие, после возбуждения стыда в душе юноши, изгоняются.

– Да, иногда бывает и так, – сказал он.

– Потом, однако же, из изгнанных стремлений иные, родственные с невежественным воспитанием отца, будучи подкармливаемы последним, снова, думаю, растут и становятся сильными.

– В самом деле, – сказал он.

– Тогда они увлекают юношу к прежнему сообществу и, лелеемые тайно, размножаются.

– Несомненно.

– А наконец, почуяв, что в акрополе юношеской души[61] нет ни наук, ни похвальных занятий, ни истинных рассуждений, которые бывают наилучшими стражами и хранителями лишь в рассудке людей, любезных богам, – овладевают им.

– Несомненно.

– И место всего этого занимают, думаю, сбежавшиеся туда лживые и надменные речи да мнения.

– Непременно, – сказал он.

– Поэтому не пойдет ли он снова к тем лотофагам[62] и не будет ли жить между ними открыто? А если к бережливой стороне души его придет помощь от родных, то надменные те речи, заперши в нем ворота царской стены, даже не допустят этой союзной силы и не примут посланнических слов, произносимых старейшими частными людьми, но при помощи многих бесполезных вожделений сами одержат верх в борьбе и, стыд называя глупостью, с бесчестием вытолкают его вон и обратят в бегство, а рассудительность, именуя слабостью и закидывая грязью, изгонят, равно как умеренность и благоприличную трату удалят, будто деревенщину и низость.

– Непременно.

– Отрешив же и очистив от этого плененную ими и посвящаемую в их великие таинства душу, после сего они уже торжественно, с большим хором, вводят в нее наглость, своеволие, распутство и бесстыдство. И все это у них удостоено почитания, все это они нахваливают и называют прекрасными именами: наглость – образованностью, своеволие – свободой, распутство – великолепием, бесстыдство – мужеством. Не таким ли образом, – спросил я, – юноша из вскормленного <561> в необходимых желаниях изменяется в освобожденного и отпущенного под власть удовольствий не необходимых и бесполезных?

– Именно таким, – сказал он. – Это очевидно.

– После этого он расстрачивает и деньги, и труды, и занятия уже не столько для удовольствий необходимых, сколько для не необходимых. Но если, к счастью, вакхический разгул его не дошел до крайности, если, дожив до лет более зрелых, когда смятение стихает, он принимает сторону желаний изгнанных и не всецело предался тем, которые вошли в него, то жизнь его будет проходить среди желаний, не нарушая определенного равновесия: он будет отдавать над собою власть удовольствию, полученному как бы по жребию, пока не насытится, а потом – другому, и не станет пренебрегать некоторым, но постарается питать все одинаково.

– Конечно.

– Когда же сказали бы, – продолжал я, – что одни удовольствия проистекают из желаний похвальных и добрых, а другие – из дурных, и что первые надобно принимать и уважать, а вторые – очищать и обуздывать, – этого истинного слова он не принял и не пустил бы в свою крепость, но при таких рассуждениях, отрицательно покачивая головою, говорил бы, что все удовольствия равны и должны быть равно уважаемы.

– Непременно, – сказал он. – Кто так настроен, тот так и делает.

– Не так ли он и живет, – продолжал я, – что каждый день удовлетворяет случайные стремления? То пьянствует и услаждается игрою на флейте, а потом опять довольствуется одной водою и измождает себя; то упражняется, а в другое время предается лености и ни о чем не радеет; то будто занимается философией, но чаще вдается в политику и, вдруг вскакивая, говорит и делает, что ему придет в голову. Завидуя людям военным, – он идет туда; а как скоро загляделся на ростовщиков, – является между ними. В его жизни нет ни порядка, ни закона: называя ее приятной, свободной и блаженной, он пользуется ею всячески.

– Без сомнения, – сказал он, – ты описываешь жизнь человека, живущего при равенстве законов.

– Думаю, – продолжал я, – что этот человек разнообразен и исполнен чертами весьма многих характеров; он прекрасен и пестр, как тот город: иные мужчины и женщины позавидовали бы его жизни, имеющей в себе многочисленные образцы государственных устройств и нравов. <562>

– Конечно.

– Предположим ли, что такой человек, описанный нами по образцу демократии, может действительно быть назван демократическим?

– Предположим, – сказал он.

– Теперь остается нам исследовать превосходнейший государственный строй и превосходнейшего человека: это – тирания и тиран.

– Точно, – сказал он.

– Хорошо; так каким же образом, любезный друг, возникает тирания? Что она рождается из демократической – это почти очевидно.

– Очевидно.

– Не так же ли тирания происходит из демократии, как демократия из олигархии?

– То есть как?

– Там предполагалось некоторое благо, – сказал я, – и благом, на котором основалась олигархия, было чрезвычайное богатство. Не так ли?

– Так.

– И вот ненасытная жажда богатства и нерадение о прочем погубили, из-за стяжательства, олигархию.

– Правда, – сказал он.

– Не находит ли своего блага и демократия, и не ненасытное ли его желание разрушает и эту форму правления?

– Какое же, говоришь, находит она благо?

– Свободу, – отвечал я. – Ибо в демократическом городе ты услышишь, что она – дело превосходнейшее и что только в этом городе стоит жить тому, кто по природе свободен.

– Да, действительно, так говорят, – сказал он, – и это повторяется часто.

– Так не справедливо ли, – добавил я, – что ненасытная жажда сего блага и нерадение о прочем, как я сейчас сказал, изменяют этот государственный строй и готовят ему потребность в тирании?

– Каким образом? – спросил он.

– Когда демократический город, горя жаждой свободы, попадает в руки дурных виночерпиев и, наливаемый свободой без меры, упивается ею слишком очищенной, без надлежащей примеси, тогда он наказывает, думаю, этих правителей (кроме тех только, которые были не очень кротки и не давали большой свободы), обвиняя их как преступников и олигархов.

– Да, так бывает, – сказал он.

– А тех, – заметил я, – которые были послушны правителям, он преследует оскорблениями как людей, по собственной воле ставших рабами и потому ничего не стоящих. Напротив, правителей, подобных подданным, а подданных – правителям, хвалит и удостаивает почестей и частным образом, и всенародно. В таком городе свобода не необходимо ли имеет всеобщий характер?

– Как же иначе?

– Она проникает, друг мой, даже в частные дома, и такое безначалие привьется наконец самим животным.

– Как это понимать? – спросил он.

– Так, – отвечал я, – что отец привыкает уподобляться дитяти и бояться сыновей, а сын делается подобным отцу и, чтобы быть свободным, не имеет ни уважения, ни страха к родителям. Переселенец у него все равно что коренной житель, а коренной житель <563> все равно что переселенец; то же самое касается иностранца.

– Да, так бывает, – согласился он.

– Ты увидишь там и это, – продолжал я, – и подобные тому подробности. Учитель в таком городе боится учеников и льстит им, а ученики унижают учителя и воспитателей. Вообще – юноши принимают роль стариков и состязаются с ними словом и делом, а старики, снисходя к юношам и подражая им, отличаются вежливостью и лаской, чтобы не показаться людьми неприятными и деспотами.

– Конечно.

– Последнее же дело свободы у этого народа, сколько бы ни было ее в таком городе, друг мой, состоит в том, что купленные мужчины и женщины нисколько не меньше свободны, как и купившие их. А какое бывает равенство и какая свобода жен в отношении к мужьям и мужей в отношении к женам – о том мы почти и забыли сказать.

– Не выразиться ли нам словами Эсхила: «Мы скажем то, что на устах теперь»?[63]

– Конечно, я тоже так говорю. Даже животные, находящиеся под властью людей, в том городе гораздо свободнее, нежели где-нибудь: этому никто не поверит, не познав на собственном опыте; ибо и собаки, по пословице, там бывают таковы, каковы их госпожи, и лошади и ослы привыкают ходить весьма свободно и важно и на дорогах всегда оттесняют встречного, если он не посторонится. Да и все другое таким же образом переполнено свободою.

– Ты как в воду смотришь, – согласился он. – Я терплю от них именно это, когда езжу в деревню.

– Поразмыслив над всем этим, – сказал я, – не согласишься ли ты и с главным – с тем, сколь чувствительной становится душа тех граждан: как скоро кто-нибудь обнаруживает хоть крошечку услужливости – она досадует и не может терпеть этого, ибо, в итоге, те граждане не обращают никакого внимания и на законы – как писаные, так и неписаные, чтобы никто не был над ними деспотом.

– И очень соглашусь, – сказал он.

– Так вот какова, друг мой, та прекрасная и дерзкая власть, из которой, по моему мнению, рождается тирания.

– Да, она дерзка! Что же, однако, дальше?

– Та же болезнь, – отвечал я, – которая заразила и погубила олигархию, еще более и сильнее заражает и порабощает демократию. И действительно, то, что делается чрезмерно, оборачивается великой переменой в противоположную сторону: так бывает и при смене времен года, и в растениях, и в телах – ничуть не менее и в государственных строях.

– Вероятно, – сказал он.

– Ведь излишняя свобода естественно должна приводить как частного человека, так и город не к чему другому, как к рабству.

– Вероятно.

– Поэтому естественно, – продолжал я, – чтобы тирания происходила не из другого правления, а именно из демократии; то есть из высочайшей свободы, думаю, проистекает сильнейшее и жесточайшее рабство.

– Это основательно, – сказал он.

– Но не об этом, полагаю, спрашивал ты, а о том, какая болезнь, зародившись в олигархии, порабощает город и в демократии.

– Ты справедливо это заметил, – сказал он.

– Такой болезнью, – продолжал я, – я считал появление класса праздных и расточительных людей, из которых одни, мужественные, идут впереди, а другие, слабые, следуют за ними. Мы уподобляем их трутням, первых – вооруженными жалами, а последних – тем, которые не имеют жал.

– Это справедливо.

– Эти два рода людей, распространяясь по всему государству, возмущают его: так от жара и желчи возмущается тело. И для них-то нужен добрый врач и законодатель города, чтобы он заранее принимал меры предосторожности, не менее, чем мудрый пчеловод для улья, который особенно смотрит, как бы не появились на пасеке трутни, – если же появятся, то как бы поскорее вырезать их вместе с сотами.

– Да, клянусь Зевсом, все именно так, – сказал он.

– Итак, чтобы лучше рассмотреть, что хотим, вот каким образом примемся за дело.

– Каким же?

– Демократический город разделим на три части, – да так оно и есть на самом деле. Ведь в нем, равно как и в олигархическом городе, первый класс, трутней, зародился благодаря своеволию.

– Так.

– И в этом он гораздо сильнее, чем в том.

– Почему?

– Там он, будучи не в почете, но убегая от правительства, бывает недеятелен и бессилен. Напротив, при демократии ему, за немногими исключениями, предоставлено быть во главе всех. Здесь сильнейшая часть трутней говорит и действует, а другая, сидя возле трибуны, жужжит и не позволяет, чтобы кто-нибудь говорил иначе; так что при подобном государственном строе всем распоряжается только эта сторона, и исключений немного.

– Конечно, – сказал он.

– Но из народа всегда выделяется и следующая часть.

– Какая же?

– Из всех дельцов благонравнейшие по природе бывают по большей части и самыми богатыми.

– Вероятно.

– Поэтому трутни более всего меду собирают, думаю, у них.

– Да откуда же взять мед у тех, у кого его мало?

– Таких богачей называют, думаю, пастбищем трутней.

– Да, пожалуй, – согласился он.

– Наконец, третий род – чернь, люди рабочие, <565> чуждые сделок и мало приобретающие. Но они многочисленны и, когда соберутся вместе, при демократическом правлении могущественнее всех.

– Именно так, – сказал он. – Впрочем, чернь делает это редко, если не попробует немного меду.

– А не тогда ли она всякий раз пробует его, когда вожди народа отнимают имущество у владельцев и раздают его черни, оставив бо́льшую часть себе?

– Да, именно так и пробуют они, – сказал он.

– Поэтому ограбленные принуждены бывают защищаться, принародно жалуясь на насильников и делая, что можно.

– Как же иначе?

– Между тем, хотя они вовсе не стремились к перевороту, другие подали донос, будто те злоумышляют против народа и намерены стать олигархами.

– И что происходит далее?

– Наконец, видя, что чернь решается обидеть их не по своей воле, а по незнанию, поскольку ее вводят в обман наветы клеветников, ограбленные и на самом деле становятся олигархами и тут уже оказываются движимы не собственной волей, но подстрекаются к этому злу жалом трутня.

– Так и происходит.

– В этом случае начинаются обвинения, судебные препирательства, тяжбы.

– Конечно.

– Тогда ясно, что, когда появляется тиран, он взращен именно из этого корня, являясь человеком, выдвинутым народом.

– Да, это в обычае.

– Но каково начало перехода от такого ставленника к тирану? Не ясно ли, впрочем, что этот переход открывается, как скоро ставленник начнет делать то же, что в мифе говорится об аркадском храме ликейского Зевса.

– А что там говорится?

– То, что попробовавший человеческих внутренностей, мелко нарезанных вместе с внутренностями прочих жертв, необходимо становится волком. Или ты не слышал этого сказания?[64]

– Как же, слышал.

– Таким же образом и ставленник черни, пользуясь совершенным повиновением народа, не будет воздерживаться от единоплеменной крови, но по ложным доносам, как это вообще бывает, приводя обвиняемого в суд, станет оскверняться убийством, отнимать у человека жизнь, языком и нечестивыми устами пробовать родственной жертвы, изгонять в ссылку, убивать – и вместе с тем обещать снятие чужих долгов и передел земли. После этого такому человеку не предписывает ли необходимость и сама судьба либо погибнуть от врагов, либо тиранствовать и из человека сделаться волком?

– Да, это ему неизбежно суждено.

– И этот человек, – добавил я, – не будет ли восставать на всех, у кого есть имущество?

– Будет.

– А лишенный власти, изгнанный, но вернувшийся вопреки желанию врагов, не станет ли на своей родине тираном?

– Очевидно станет.

– И если враги бессильны будут низвергнуть его или, очернив в глазах города, умертвить, то не задумают ли они приготовить ему смерть тайно?

– Так и в самом деле бывает часто, – сказал он.

– Посему достигшие подобной степени повторяют известнейшее тираническое требование – требуют от черни нескольких телохранителей, чтобы ее заступник оставался невредимым.

– Так и происходит, – сказал он.

– И народ дает телохранителей, боясь, думаю, за него и нисколько не опасаясь за себя.

– Конечно.

– Видя же это, друг мой, человек, имеющий деньги, вместе с деньгами приобретает причину быть ненавистником народа – по оракулу, который дан был Крезу: «к обильному галькою Герму тут-то бежать торопись, не стыдись малодушным казаться»[65].

– Иначе во второй раз стыдиться ему не пришлось бы, – сказал он.

– А если, думаю, схватят его, то предадут смерти.

– Несомненно.

– Между тем тот самый ставленник оказывается столь великим, что в своем величии не лежит на земле, но, низвергнув многих других, стоит на колеснице своего города и, вместо чужого ставленника, превращается в тирана.

– Еще бы.

– Так рассматривать ли нам, – спросил я, – счастье и этого человека, и города, в котором находится такой смертный?

– Конечно, нужно рассмотреть, – отвечал он.

– Не правда ли, в первые дни и в первое время он улыбается и обнимает всех, с кем встречается, не называет себя тираном, обещает многое в частном и общем, освобождает от долгов, народу и близким к себе раздает земли и притворяется милостивым и кротким в отношении ко всем?

– Именно так.

– Затем он с одними своими неприятелями мирится, а других разоряет. Однако ему все-таки хочется возбуждать войны, чтобы простой народ чувствовал нужду в военном вожде.

– Так и есть.

– Внося на войну деньги, граждане не оказываются ли в бедности и каждый день, занятые пропитанием себя, не злоумышляют ли тем меньше против него?

– Очевидно.

– А если только начинает он подозревать, что кто-нибудь имеет вольные мысли и не позволяет ему властвовать, то, по какому-нибудь поводу, не погубит ли таких – например, сказав, что они предались неприятелю? И для всего этого не необходимо ли тирану непрестанно вести войну?

– Необходимо.

– Делая же это, не тем ли более подвергается он ненависти граждан?

– Как же не подвергаться?

– Тогда граждане, способствовавшие его возвышению и имеющие силу, не будут ли смело говорить и с ним, и между собою и, если случатся особенно мужественные, не решатся ли осуждать текущие события?

– Вероятно, будут.

– Поэтому тиран, если хочет удержать власть, должен незаметно уничтожать всех их, пока не останется у него ни друзей, ни врагов, от которых можно было бы ожидать хоть чего-либо.

– Ясно.

– Стало быть, ему надобно видеть, кто мужествен, кто великодушен, кто умен, кто богат. Ну и счастлив же тиран: хочет он или нет, но должен ко всем этим людям находиться во враждебном отношении и злоумышлять против них, пока не очистит от них города.

– Прекрасное же очищение, нечего сказать!

– Да, противоположное тому, какое предписывают врачи относительно тела, – добавил я. – Последние изгоняют самое худое и оставляют самое хорошее; а он – наоборот.

– Впрочем, это, видно, ему необходимо, если он хочет властвовать.

– Стало быть, той блаженною связан он необходимостью, – продолжал я, – которая повелевает ему или жить с толпою негодных да еще и ненавидящих его людей, или вовсе не жить.

– Именно той, – согласился он.

– А не правда ли, что, действуя подобным образом, чем бо́льшую будет он навлекать ненависть со стороны граждан, тем бо́льшая и разнообразнейшая понадобится ему стража?

– Как же иначе.

– Кто же эти верные? Откуда созвать их?

– Сами сбегутся во множестве, – сказал он, – если даст требуемое жалованье.

– Мне кажется, ты, клянусь собакой, опять говоришь о трутнях, – добавил я, – то есть о каком-нибудь иностранном сброде.

– И справедливо кажется тебе.

– А сограждан разве не захочет?

– Каким образом?

– Отнимет у граждан рабов и, сделав их свободными, образует себе стражу.

– Непременно, – сказал он. – К тому же они будут ему самыми верными телохранителями.

– И каким блаженным существом назовешь ты тирана, если, погубив тех, прежних, он будет пользоваться этими друзьями и верными людьми!

– Что же ему делать? Он принужден пользоваться хотя бы такими.

– И восхищаются им эти друзья, – продолжал я, – и его общество состоит из этих новых граждан, а добрые ненавидят его и бегут.

– Как не бежать!

– Недаром, видно, мудрое дело – сочинение трагедий, в чем отличился Еврипид.

– Что ты имеешь в виду?

– Ту, в которой, между прочим, он произнес глубокую мысль: «Тираны мудры ведь, общаясь с мудрыми…» Под этим, очевидно, разумел он, что те мудры, с которыми тиран короток.

– Да он, равно как и другие поэты, тиранию превозносит, будто нечто богоподобное, и во многих иных отношениях.

– Потому-то, как ни мудры творцы трагедий, пусть они извинят и нас, и всех тех, кто о власти судит подобно нам, что мы не принимаем их в свое государство именно за похвалы тирании.

– Думаю, что они нас извинят, особенно те, кто поучтивее.

– А прочие-то, думаю, ходят по городам, собирают народ и, получив известную плату, прекрасными, громкими и трогательными возгласами привлекают правительства к тирании и демократии.

– Да, и при этом всячески усердствуют.

– Сверх того, они получают награды и почести – во-первых, как и следует, от тиранов, а во-вторых, от демократии. Но чем выше восходят они к вершинам государства, тем слабее становится их почет; так что, как бы запыхавшись, он не может идти далее.

– Действительно.

– Но мы с тобой ушли в сторону. Поговорим теперь о том войске тирана, как оно прекрасно, многочисленно, разнообразно и никогда не принадлежит той стране, которая питает его.

– Ясно, – сказал он, – что если в городе есть храмовые деньги, то тиран будет тратить их и, пока этих богатств достаточно, будет облагать народ меньшими налогами.

– А что, если он не сумеет достать их?

– Ясно, что и сам он, и сподвижники его, и друзья, и подруги будут кормиться за счет отечества.

– Понимаю, – сказал я. – Значит, чернь, создавшая себе тирана, будет и кормить его с друзьями?

– Это совершенно необходимо, – согласился он.

– Что ты говоришь? А если чернь рассердится и скажет, что взрослому сыну несправедливо получать пищу от отца, а напротив, отец должен получать от сына, что отец родил его и поставил на ноги – не для того, чтобы, когда он будет большой, поработившись его рабам, кормить и его самого, и рабов его, и другое отребье, но чтобы, под его предстоятельством, освободиться ему от находящихся в городе богачей и от людей так называемых благородных? Ведь тогда она прикажет ему выйти из города вместе с друзьями, как отец выгоняет из дому сына вместе с буйными его собутыльниками.

– Узнает же тогда чернь, клянусь Зевсом, какое животное породила она, взлелеяла и возрастила и которое, слабейшая, она пытается изгнать.

– Что ты говоришь? – спросил я. – Тиран осмелится совершать насилие над отцом и, если последний не послушается, будет бить его?

– Да, он обезоружит отца, – сказал Адимант.

– Итак, тирана ты назовешь отцеубийцей и скверным кормильцем для старости; по общему мнению, это и есть тирания. Получается по пословице: чернь, убегая от дыма рабства, налагаемого людьми свободными, попадает в огонь рабов, служащих деспотизму[66], и вместо той излишней и необузданной свободы подчиняется тягчайшему и самому горькому рабству.

– Действительно, так и бывает, – сказал он.

– Что же, – спросил я, – не справедливо ли будет заключить, что мы достаточно исследовали, как тирания происходит из демократии и каковы ее черты?

– И очень достаточно, – сказал он.

Возрождение

«Князь» Макиавелли: идеал целесообразности

Никколо Макиавелли родился во Флоренции 3 мая 1469 года. Эпоха его юности совпала со временем правления во Флоренции Лоренцо Медичи, прозванного Великолепным. В год рождения Макиавелли Лоренцо стал фактическим хозяином Тосканы. В историю этот правитель вошел как человек, поощряющий развитие философии, живописи, литературы. Его поддержкой пользовались такие деятели Высокого Возрождения, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Ботичелли, Марсилио Фичино. При нем во Флоренции существовала знаменитая Платоновская академия. Можно сказать, что блеск двора Медичи стал в глазах потомков ассоциироваться с расцветом итальянского искусства и философии в эпоху Возрождения.

Отношение Макиавелли к этому славному периоду в истории его родины было неоднозначным. Может быть, это произошло потому, что он не получил образования в том объеме, который мог бы ему позволить на равных войти в сообщество гуманистов. Как отмечал А. К. Дживелегов: «В семье не было избытка, и образование Макиавелли получил самое суммарное. Греческого он, по-видимому, так и не знал, а в латинском не мог угнаться за матерыми гуманистами. На юридическом факультете, перенесенном во Флоренцию из Пизанского Студио, где учился Гвиччардини, ему побывать не пришлось. Он не имел даже нотариального стажа. Его учитель и друг Адриани носил классическое имя – Марчелло Вирджилио, но совсем не был тем, чем для Данте его Вергилий, он лишь слегка учил его латыни и помог потом устроиться на службу»[67]. Факт отсутствия образования не позволил Макиавелли занять хорошую должность в правительстве Пьетро Содерини в 1498 году. Однако его связей оказалось достаточно для того, чтобы занять место секретаря Совета Десяти, место, которое позволило ему впоследствии (в 1506 г.) выступить с инициативой создания флорентийской милиции.

Больше всего удивляет в биографии Макиавелли то, что он всю жизнь находился в некоем маргинальном положении. Его род был дворянским – но лишь до тех пор, пока его предки добровольно не отказались от своего титула, что было условием получения ими статуса граждан Флоренции. Его образование не позволяло претендовать на причастность к высшей части флорентийских граждан, однако дружеские связи и неуемная энергия позволили ему войти в эту группу горожан. Его должность была связана с исполнением дипломатических функций, которые неудобно было поручать официально назначенным посланникам, однако его инициативы поддерживались непосредственно Пьетро Содерини – правителем Флоренции.

Флорентийская республика приобрела свою славу и могущество за счет деятельности «popolo», пополанов, граждан, не имевших дворянского титула. К этому сословию относились купцы, ремесленники, достаточно зажиточные для того, чтобы определять политику Флорентийской коммуны. Эта группа противостояла дворянству, выступавшему за привилегии, которые ей обеспечивал императорский порядок, то есть отношения, существовавшие в Священной Римской империи. В середине XIII века борьба между этими политическими силами закончилась победой пополанов. Победившее сословие опиралось на мощь капитала, принадлежавшего торговым семействам Флоренции. К XIII столетию не только Тоскана, но и весь север Италии оказался в благоприятной экономической ситуации. Товары с Леванта, торговля с которым оживилась после крестовых походов, устремлялись через итальянские города в другие страны Европы. Из Франции, Англии, Германии шел встречный поток товаров. По суше торговый маршрут проходил через север Италии, а затем – через Шампань с ее знаменитыми ярмарками. Постепенно флорентийские ремесленники начали специализироваться на окраске суровых сукон с Севера. Эта ремесленная монополия явилась причиной монополии торговой, и в результате, благодаря удачной конъюнктуре, флорентийские купцы наряду с венецианцами и генуэзцами стали полноправными участниками рынка, сложившегося на севере Италии.

До XV века Флоренция была одним из самых развитых городов Европы. Несчастья посыпались, лишь когда пал Константинополь и прекратился приток английской шерсти на итальянские рынки, когда Испания и Португалия стали искать новые пути в Левант, в обход Средиземного моря. Господство пополанов стало подвергаться серьезным испытаниям. Купеческие семьи стали приобретать имения, спасая тем самым свои капиталы и незаметно меняя свой статус. Семейство Медичи пришло к власти в 1434 году. Поначалу оно традиционно отстаивало интересы купечества и ремесленников, но уже при Лоренцо Великолепном начало напоминать типичную феодальную династию, могущество которой основывается на землевладении. Надежды рода Макиавелли не сбылись: поддержав пополанов, дворянская семья не стала процветающей. Но зато разбогатевшие popolo приобрели статус дворян-землевладельцев и вернули итальянскую коммуну в рамки средневекового социума.

Итак, Никколо Макиавелли добивался дружбы с теми людьми, которых смело можно было причислить к флорентийской «золотой молодежи». Дружба эта основывалась отнюдь не на изучении древнегреческого и латыни. Эпоха Высокого Возрождения снискала себе славу и уникальными творениями человеческого гения, и разнузданностью нравов. Что касается второго момента, то для Макиавелли и его друзей отступления от общепринятой морали стали своего рода нормой, соблюдая которую можно было надеяться на пребывание в этом кругу избранных.

Сущность возрожденческой проповеди свободы заключалась в идее универсальности человеческой личности. Прежде всего эта универсальность позволяла гуманистам преодолевать тот исторический барьер, который отделял их от античной классики – безусловного образца для подражания. Они изучали через классические языки образ поведения древних и тип общества давно ушедшей эпохи и следовали этому идеалу в повседневной жизни. Можно сказать, гуманисты жили в рамках коллективно созданного образа реальности. Подобная практика убеждала в том, что от воли и энергии человека могут зависеть не только условия его жизни, но и важнейшие ее нормы. Гуманисты не боялись проектировать города и создавать утопические общественные проекты. Несомненно, что эта свобода лежала в основании политических и социальных изысканий Макиавелли.

Мысль о свободе человека, вкупе с недостатками образования Макиавелли, не позволившими ему заняться эстетической игрой, свойственной гуманистам, а именно игрой, связанной с искусством перевода, определяла поступки автора «Князя» и как политика, и как писателя. Уже после отставки Макиавелли, описывая свой день в деревне, пишет о том, что, входя в библиотеку, он преображается в человека, общающегося на равных с древними. Однако в его устах это не более чем дань уже уходящей в прошлое моде на гуманистическую образованность. О том же свидетельствует и рвение, с которым Макиавелли стал вновь служить Флоренции в 1526 году, забросив все свои литературные занятия[68]. Литературное творчество и в юности, и в зрелые годы не было для него чем-то самодостаточным. Свобода и ее преимущества, воспетые гуманистами, не представляли безусловной ценности в его глазах. Свобода бесцельная, не используемая для чего-либо, по его мнению, несла в себе разрушительный заряд.

Сам Ренессанс понимался современниками двояким образом. Возрождение античного искусства и древних языков было Возрождением, но и приход к власти во Флоренции в 1494 году Джироламо Савонаролы[69] тоже был Возрождением, но Возрождением религиозным, означавшим торжество внутреннего, нравственного человека над внешним, погрязшем во страсти и грехе. Начало правления Савонаролы было ознаменовано огромным костром, в котором горели картины, плавились дорогие украшения. Ренессансная Флоренция каялась в грехе светского Возрождения, меняя тем самым его на Возрождение сакральное. Свобода была невыносимым бременем для многих. Купеческая верхушка меняла свободу купца на кодекс чести лендлорда, художники и писатели стремились заручиться поддержкой сильных мира сего и обрести стабильность своего положения. Флорентийская коммуна распадалась. Она уже не могла быть оплотом ренессансной свободы, ее государственное устройство подвергалось серьезным испытаниям. Политическое господство Лоренцо Великолепного превращалось в господство лендлордов, которые уже не были заинтересованы в коммуне, то есть в той форме политического института, с которой связывалось само существование флорентийской государственности.

Чем являлась служба во флорентийском правительстве для Макиавелли? В первую очередь тем, что оправдывало и двусмысленное положение его рода, и неопределенность его образования, а также образа жизни. Кто был наиболее преданным сторонником флорентийского независимого государства? Макиавелли, человек, который не обладал ни способностью к гуманистическим штудиям, ни ремеслом, ни капиталом, достаточным для того, чтобы обеспечить процветание и безопасность себе и своим близким. Что могло дать стабильность и безопасность Макиавелли и его семье? Только государственность Флоренции. Свобода автора «Князя» могла реализоваться лишь в том, что позволяло ей существовать, то есть в идее единой государственной власти, обеспечивавшей возможность полноправного существования в обществе людей, подобных ему. При этом для Макиавелли форма правления не всегда была принципиальна. В «Рассуждениях на первую декаду Тита Ливия» он выступает как последовательный сторонник демократического режима. В «Князе» дается описание методов единоличного правления. Главное в государстве – это сильная власть. Если она отсутствует, то уже не принципиальна форма правления, поскольку отсутствует и сама государственность. Если же государственная власть сильна, то форма правления, опять же, является делом второстепенным. Наличие большого числа свободных людей предполагает демократическую форму правления, при отсутствии таковых целесообразна тирания.

Когда в июле 1498 года Макиавелли стал секретарем Совета Десяти, правившего Флоренцией, которая была освобождена и от власти Медичи, и от религиозного фанатизма Савонаролы, он уже исповедовал эти принципы. По крайней мере, об этом можно судить по его письмам и коротким трактатам-наброскам, ставшим основой для будущих развернутых сочинений. С 1506 года он начал создавать милицию, причем в качестве образца взял римские легионы, с принципом комплектования которых был знаком прежде всего по Титу Ливию.

Однако граждане Флоренции не смогли отстоять коммуну. В 1512 году милиция, созданная Макиавелли, практически без борьбы уступила наемникам папы римского Юлия II, результатом чего стала реставрация правления Медичи. Это был болезненный удар – ведь, по расчетам самого Макиавелли, именно свободные граждане способны к рациональному ведению войны, способны отбросить все то, что мешает завершить боевые действия в пользу государства. У граждан нет кодекса личной чести, который препятствует рыцарям пользоваться плодами победы, они не превращают войну в частный промысел, как это делают наемники.

Однако все эти рассуждения, заставившие Макиавелли создать милицию из граждан Флоренции, были верны для свободных швейцарских кантонов, но не для Флоренции. Граждане уступили власть Медичи не только из-за своей неспособности воевать, но и по причине неспособности властвовать. Угроза потери имущества и стабильного существования оказалась сильнее угрозы потери свободы. К началу XVI века свобода стала для многих итальянских коммун абстрактным понятием или же с легкостью превращалась в звонкую монету. Так, свободные швейцарцы реализовывали свою свободу, продавая свое воинское искусство, служа «пушечным мясом» – то для французского короля, то для германского императора, то для италийских князей. В отличие от них, гражданам Флоренции – после изменений в международной конъюнктуре – уже нечего было продавать. И они пытались приобрести стабильность, вкладывая деньги в землю и возрождая принцип монархической легитимности.

Понимал ли скромный секретарь Совета Десяти эту историческую логику? Он видел падение республиканских нравов и понимал неизбежность этого процесса. Свобода сузилась до минимума. Может, ее хватило бы на то, чтобы один свободный человек, князь, обеспечил стабильность и целостность государства? В результате работа над «Рассуждениями на первую декаду Тита Ливия», за которую Никколо взялся сразу после отставки, была прервана. Макиавелли сел за «Князя», свое самое знаменитое произведение, завершенное уже в следующем, 1513 году. Оно стало трактатом, посвященным рациональным основаниям власти, плавно перетекающим в проект устройства единоличного правления Лоренцо Медичи, восстановившего господство своего рода над Флоренцией (Макиавелли отчаянно хотел вернуться в стихию политической жизни, поэтому без особых усилий отказался от своих республиканских пристрастий).

По его мнению, монарх должен быть свободен в первую очередь от принципа сословной чести, ибо государство – это не власть одного сословия, но власть, осуществляемая в интересах всех сословий. Поэтому государь не должен воплощать добродетели конкретных сословий: честь дворянства, бережливость и честность третьего сословия и т. п. Он свободен от нравственности потому, что она не является всеобщей. Нрав государя – прагматизм, опирающийся на возможность и приемлемость любого действия, которое будет оправданно, если послужит всеобщей пользе. Макиавелли создает тип идеального монарха при помощи серии отрицаний, ибо нрав государя – это отрицание всякой конкретной сословной нравственности.

Этот принцип, простой и понятный, и стал своего рода визитной карточкой Макиавелли. Если нравственность, связывающая государя с его сословием, является препятствием для осуществления управления в рамках всего общества, то от нее необходимо отказаться. Политик должен быть безнравственен. Положение ясное, но небесспорное по отношению к модели Макиавелли уже потому, что оно слишком абстрактно. В крайнем случае отсюда следуют выводы, превращающие Макиавелли в поистине демоническую фигуру, что и было сделано последующими поколениями. Однако если понятие безнравственности совместить с идеей всесословности, то здесь мы видим возможность несколько иной трактовки образа государя. Монарх несет личную ответственность за все, что происходит в обществе. Нравственный же сословный кодекс принципиально выделяет то, за что человек несет ответственность, а за что нет. Рыцарь способен отступить от осажденной крепости, посчитав, что его сословная гордость удовлетворена тем, что соперник от него спрятался. Когда же этот противник вновь становится опасен для государства, рыцарь не поставит себе в вину то, что он когда-то не добил неприятеля окончательно.

Прототип государя Макиавелли, герцог Валентино (Цезарь Борджиа), сын папы римского Александра VI, управлявший папскими землями в Романье, никогда не упускал возможности избавиться от противника раз и навсегда. Его последовательность и рационализм при достижении конкретной цели очаровывают Макиавелли, который находится при его дворе с дипломатической миссией в 1502 году. Если такой правитель, как Борджиа, добивается власти, причем власти абсолютной, то она является чем-то бо́льшим, чем его личное приобретение. Наоборот, она подчиняет личность себе и использует ее в своих интересах. Чем меньше чисто человеческого, сословного остается в государе, тем на большее может подвигнуть его власть, им обретенная. В принципе, речь здесь о том, почему в разное время от правителя требуется проявление совершенно различных качеств, почему бывают времена мягкого правления и почему они вдруг сменяются жесточайшим политическим режимом. Макиавелли считал, что история находится в особом «ведомстве», в «ведомстве судьбы» – силы, скрытой от человека и не поддающейся рациональному изучению. Изменяя принципы существования социума, судьба испытывает человека – но не абстрактное лицо, а политика, стоящего во главе государства. Внезапно меняя правила игры, она обнаруживает недостаточную готовность человека соответствовать всеобщим законам. Безнадежность положения политика перед лицом неотвратимой судьбы могла быть смягчена верой в правильность своих поступков, опирающуюся на религиозную традицию провиденциализма. Однако вера служит для государя и источником заблуждений, поскольку заставляет его остановиться на каком-то одном типе поведения и способе принятия решений. Она не гарантирует его от неудачи и выполняет функцию компенсации только по отношению к нему самому, но обществу, ввергнутому в хаос по причине невежества и непредусмотрительности политика, от этого не легче.

Модель государя Макиавелли принципиально иная. Для того чтобы соответствовать судьбе, политик не должен питать иллюзий относительно правильности своего поведения. Всякий тип политической практики относителен. Именно поэтому наиболее разумной и рациональной формулой политического действия может быть формула всеобщего поступка, то есть готовность стать тем, кого судьба сейчас предпочитает в качестве правителя: в добрые времена нравственного и справедливого, в злые – жестокого и неумолимого. Для роли политика не подходит ни праведник, ни злодей. Макиавелли изображает своего Князя как существо универсальное, но не лишает его всяких конкретных человеческих качеств. Наоборот, его универсальность представляет собой конкретное единство разнородных поведенческих типов. Поэтому можно сказать, что государь Макиавелли – это не идеализированный образ хрестоматийного ренессансного злодея, каковым, например, был тот же Цезарь Борджиа, а определенная утопическая модель, способы воплощения в реальность которой еще не могли быть обнаружены в эпоху, когда отошедший от дел секретарь Совета Десяти Флорентийской республики занимал свой досуг написанием политических трактатов[70].

И. Гончаров

Никколо Макиавелли

Князь

Никколо Макиавелли – Лоренцо Медичи Великолепному, сыну Пьетро Медичи

Люди, желающие снискать благосклонность Князя[71], обычно приносят ему вещи наиболее для них дорогие или приходят к нему с дарами, которые, очевидно, всего больше его радуют; поэтому часто можно видеть, что князьям дарят коней, оружие, парчу, драгоценные камни и другие подобные украшения, достойные княжеского величия. Желая точно так же представить вашей светлости некоторое свидетельство моей преданности, я не нашел во всем своем имуществе вещи, которая была бы для меня дороже или ценилась так высоко, как знание дел великих людей, приобретенное мной долгим опытом дел нашего времени и постоянным чтением древних. Я с большой тщательностью продумал свои знания, долго проверял их и теперь подвел им итог в маленькой книжке, которую преподношу вашей светлости. И хотя я считаю этот труд недостойным предстать перед вами, но все же я твердо верю, что вы по доброте своей удостоите принять его, так как знаете, что с моей стороны нельзя сделать вам больший дар, чем предоставить возможность в самое короткое время узнать то, что я постиг за столько лет, с такими лишениями и опасностями.

Я не приукрасил этот труд и не наполнил его ни пространными рассуждениями, ни широковещательными и пышными словами, ни другими приманками и украшениями, которыми многие обычно расцвечивают и украшают свои сочинения, так как я хотел, чтобы вся работа или прошла незаметно, или привлекла внимание единственно многообразием содержимого и важностью предмета. Я просил бы не считать за самомнение, что человек такого низкого и незаметного состояния позволяет себе рассуждать о правлении князей и устанавливать для них правила, ибо, как люди, рисующие какой-нибудь вид, спускаются в долину, чтобы видеть очертания гор и возвышенностей, и высоко поднимаются на горы, чтобы видеть долины, так и для того, чтобы хорошо познать сущность народа, надо быть Князем, а чтобы правильно постичь природу Князя, нужно быть из народа. Пусть же ваша светлость примет этот малый дар с теми же мыслями, с какими я его ей посвящаю; если вы внимательно его прочтете и обдумаете, то увидите в нем выражение самого большого моего желания: чтобы ваша светлость достигли того величия, которое обещают вам судьба и другие ваши качества. И если ваша светлость с вершин своей высоты обратит когда-нибудь взор на эти низины, она поймет, как незаслуженно переношу я тяжкую и непрестанную враждебность судьбы.

Глава I

Сколько существует видов княжеств и каким образом они приобретаются

Все государства, все власти, которые господствовали и господствуют над людьми, были и суть или республики, или княжества. Княжества бывают или наследственные, где много лет правил род их государя, или новые. Новые княжества или создаются совсем заново, как Милан под властью Франческо Сфорца[72], или они, как отдельные части, присоединяются к наследственному государству Князя, который их приобретает, как королевство Неаполитанское под властью короля Испании[73]. Эти покоренные таким образом земли привыкли или жить под властью Князя, или издавна быть свободными; приобретаются они чужим или своим оружием, милостью судьбы или собственной силой.

Глава II

О княжествах наследственных

Я не буду здесь рассматривать республики, так как много говорил о них в другом месте. Я обращаюсь только к княжествам и, придерживаясь описанного выше порядка, буду обсуждать, как можно этими княжествами управлять и как их удерживать. Итак, я скажу, что значительно менее трудно сохранить за собой государства наследственные и привыкшие к роду своего Князя, чем новые; достаточно Князю не нарушать строй, установленный его предками, и затем править, сообразуясь с обстоятельствами; такой Князь, даже при среднем искусстве, всегда удержится в своем государстве, если только какая-нибудь необычайная и особенная сила не лишит его владений; однако, даже лишенный государства, Князь при первой неудаче захватчика вернет его вновь.

Мы видим в Италии пример герцога Феррарского, который выдержал все нападения венецианцев в 1484 году и папы Юлия в 1510-м[74] единственно потому, что издавна управлял этим владением; дело в том, что у исконного государя меньше оснований, и он реже бывает поставлен в необходимость угнетать; поэтому его должны больше любить, и если особенные пороки не сделают его ненавистным, то вполне в порядке вещей, что подданные естественно будут желать ему добра.

За давностью и непрерывностью господства исчезает даже воспоминание о бывших когда-то переворотах и об их причинах; всякая же перемена, раз происшедшая, всегда и неизбежно влечет за собой другую.

Глава III

О княжествах смешанных

Трудности начинаются именно в новом княжестве. Прежде всего, если оно не создано заново, а является частью наследственного, так что княжество в целом может быть названо как бы смешанным, то перевороты в нем вызываются прежде всего одной естественной трудностью, встречающейся во всех новых княжествах: люди охотно меняют господина, веря, что им будет лучше, и эта уверенность заставляет их браться за оружие против правителя; они обманывают себя, так как потом видят на опыте, что им стало хуже. Ухудшение же связано с другой неизбежностью, столь же естественной и повседневной, – именно: Князю приходится беспрестанно угнетать новых своих подвластных военными постоями и бесконечными другими насилиями, неотделимыми от новых приобретений. Таким образом, твоими врагами становятся все, кого ты обидел при овладении этим княжеством, но ты также не можешь сохранить дружбу тех, кто тебя призвал, потому что удовлетворить их в меру их ожиданий нельзя, а пользоваться против них сильно действующими средствами невозможно, так как ты им обязан; поэтому если кто-нибудь располагает даже самыми могучими войсками, то все же для вступления в какую-нибудь страну ему всегда необходимо сочувствие ее жителей.

По этим причинам Людовик XII, король Франции, быстро занял Милан и быстро потерял его. Чтобы в первый раз отнять у него город, оказалось достаточно собственных сил Лодовико Сфорца[75], так как тот же народ, который открыл королю ворота, убедившись, что он обманулся в своих ожиданиях и надеждах на хорошее будущее, не мог выдержать гнета нового Князя.

Несомненно, что если вторично завоевать взбунтовавшуюся страну, то потерять ее уже труднее, так как господин под предлогом восстания меньше стесняется в средствах укрепления своей власти, карая виновных, выслеживая подозрительных и укрепляя более слабые местности. Таким образом, чтобы отобрать у Франции Милан в первый раз, достаточно было герцогу Лодовико поднять шум на границах своего герцогства; чтобы вырвать его у Франции второй раз, пришлось двинуть против нее всех, уничтожить ее войска и выгнать их из Италии. Случилось это по причинам, указанным выше. Тем не менее Милан был отнят у Франции и в первый, и во второй раз. Об общих причинах первого поражения уже говорилось, остается теперь объяснить вторую неудачу и рассмотреть, какие средства были у короля и что при таких же обстоятельствах мог бы сделать всякий, дабы оказаться в состоянии лучше удержать свое завоевание, чем это сделал король Франции.

Итак, я скажу следующее: государства, которые при завоевании присоединяются к исконному государству покорителя, либо принадлежат к одной с ним стране и языку, либо нет. Если принадлежат, то удерживать их очень легко, особенно если они не привыкли жить свободными; чтобы уверенно владеть ими, достаточно истребить род правившего Князя; если во всем прочем оставить им старые порядки, то при отсутствии различий в нравах люди спокойны, как это видно на примере Бретани, Бургундии, Гаскони и Нормандии, которые так давно объединены с Францией; несмотря на известную разницу в языке, обычаи все же схожи и легко могут уживаться друг с другом; завоеватель таких государств, если хочет их удержать, должен позаботиться о двух вещах: первая – это истребить род прежнего правителя, вторая – не трогать ни их законов, ни налогов их; этим путем завоеванное княжество в самое короткое время сливается в одно целое со старым.

Наоборот, при завоевании государств в земле, чужой по языку, обычаям и порядкам, возникают трудности, и для сохранения приобретений надо иметь большое счастье и показать большое умение. Одним из самых действенных и верных средств было бы водворение там на жительство самого завоевателя. Это сделало бы его господство крепче и прочнее. Так поступил турецкий султан с Грецией, и никакими другими мерами не удалось бы ему удержать это государство, если бы он сам там не поселился. Живя на месте, видишь, как зарождаются волнения, и можно действовать быстро. Если же не быть на месте, то о них узнаешь только, когда они разрослись, и помочь больше нельзя. Кроме того, страна не будет разграблена твоими чиновниками, а подданные будут довольны возможностью обращаться прямо к Князю. Поэтому они имеют больше причин любить его, если хотят быть ему верными, и бояться его, если замышляют иное. Тому, кто извне захотел бы напасть на это государство, придется быть осторожнее, так что если жить в стране, то лишиться ее необычайно трудно.

Другое очень хорошее средство – это основать в одном или двух местах военные колонии, которые являются как бы ключом той страны; необходимо или поступить так, или держать там много конных людей и пехоты. Колонии обходятся Князю недорого; он основывает и содержит их без всяких расходов или с очень небольшими и угнетает этим только тех, у кого отнимает поля и дома, чтобы отдать их новым поселенцам, то есть ничтожную часть жителей этого государства; к тому же пострадавшие разрознены и бедны, вредить Князю они никак не могут. Все остальные, с одной стороны, не тронуты и поэтому легко успокоятся, а с другой – они боятся провиниться, опасаясь, как бы с ними не случилось того же, что и с ограбленными. Итак, повторяю, что эти колонии денег не стоят, они надежнее, обид от них меньше, а потерпевшие не могут вредить, потому что, как сказано, они бедны и разбросаны.

Вообще надо усвоить, что людей следует или ласкать, или истреблять, так как они мстят за легкие обиды, а за тяжелые мстить не могут; поэтому оскорбление, которое наносится человеку, должно быть таково, чтобы уже не бояться его мести.

Если же вместо военных колоний держать в стране войска, то это обходится гораздо дороже, так как охрана поглощает все доходы этого государства; таким образом, приобретенное идет Князю в ущерб и угнетает гораздо больше, потому что все государство страдает от передвижений и постоев княжеского войска; эту тяготу каждый чувствует на себе, и каждый становится врагом Князя, а это враги, которые могут вредить, потому что они хоть и повержены, но остаются у себя дома.

Итак, эта охрана во всяком случае настолько же бесполезна, насколько полезно основание колоний.

Тот, кто властвует в чуждой стране, должен, как уже говорилось, стать главой и защитником маленьких соседних князей, всячески постараться ослабить в ней сильных людей и остерегаться, чтобы под каким-нибудь предлогом в страну не вступил иноземный государь, столь же сильный, как он сам; такого чужеземца всегда призовут недовольные из-за непомерного честолюбия или из страха. Так, известно, что этолийцы призвали римлян в Грецию. Вообще какую бы страну римляне ни занимали, они делали это по призыву туземцев.

Обычный ход вещей таков, что не успеет могущественный иноземец вступить в страну, как все наименее в ней сильные присоединяются к нему из зависти к тем, кто раньше был сильнее их.

Что касается этих слабейших, то привлечь их на свою сторону не стоит никакого труда, так как все они вместе сейчас же спешат слиться с государством завоевателя. Ему надо только следить, чтобы они не захватили слишком много силы и значения. С их помощью он собственными средствами легко может унизить сильных и остаться полным хозяином страны. Кто не устроит это дело как следует, быстро лишится приобретенных владений, а пока они еще в его руках, ему предстоят бесконечные внутренние трудности и заботы.

Римляне в захваченных ими странах хорошо соблюдали эти правила, основывали военные колонии, покровительствовали менее сильным, не расширяя их власти, унижали сильных и не допускали влияния иноземных государей. Я хочу ограничиться только примером одной страны – Греции. Римляне поддерживали ахейцев и этолийцев, унизили македонское царство, выгнали Антиоха[76]. Никогда, однако, заслуги ахейцев или этолийцев не побудили римлян допустить какое бы то ни было расширение этих государств, точно так же никакие уговоры Филиппа не склонили их войти с ним в дружбу, не умаляя его значения, а могущество Антиоха не могло заставить римлян согласиться на то, чтобы он получил в этой стране какое-нибудь владение. Римляне в этих случаях действовали, как должны действовать все умные правители, – которые обязаны считаться не только с волнениями, уже происходящими, но и с возможными в будущем, предупреждая их самым тщательным образом: ведь легко помочь, когда видишь издалека, но если выжидать, пока события подойдут близко, то давать лекарства будет уже поздно, так как недуг стал неизлечим. Здесь происходит то же, что, по словам врачей, бывает при чахотке, которую вначале легко излечить, но трудно распознать; с течением же времени, если ее сразу не раскрыли и не лечили, болезнь становится легко распознаваемой, но трудно исцелимой. То же бывает и в делах государства: различая издали наступающие беды, что дано, конечно, только мудрому, можно быстро помочь, но если, не поняв их вовремя, позволить злу разрастись до того, что его узнает всякий, тогда средств больше нет. Поэтому римляне, умевшие предвидеть осложнения заранее, всегда с ними справлялись и никогда не давали им накопляться, лишь бы избежать войны. Они знали, что война не устраняется, а только откладывается к выгоде противника; по той же причине они хотели вести с Филиппом и Антиохом войну в Греции, чтобы не пришлось воевать с ними в Италии; они могли тогда уклониться от той и от другой войны, но не пожелали. Им никогда не нравились слова, которые не сходят с уст мудрецов наших дней, – «пользоваться благом выигранного времени»; наоборот, они ожидали этого блага только от своей доблести и предусмотрительности: время гонит все перед собой и может принести добро, как и зло, зло, как и добро.

Однако вернемся к Франции и посмотрим, приняла ли она хоть одну какую-нибудь меру из всех указанных выше. Я буду говорить о Людовике, а не о Карле[77], потому что он дольше удерживал свои владения в Италии и ход его действий поэтому яснее: вы увидите, как он делал обратное тому, что надо было делать, для удержания чуждого ему государства.

Король Людовик был призван в Италию честолюбием венецианцев, которые хотели благодаря его вторжению захватить половину Ломбардии. Я не собираюсь осуждать это решение короля; раз он стремился утвердиться в Италии, а друзей в этой стране у него не было, и, наоборот, все двери были для него закрыты из-за поведения короля Карла, – Людовик был вынужден брать себе союзников где только мог, и, наверно, задуманное предприятие удалось бы, не наделай король ошибок в других своих мероприятиях. Заняв Ломбардию, король сразу вернул себе значение, потерянное Францией из-за Карла. Генуя сдалась; флорентинцы стали его союзниками, маркиз Мантуанский, герцог Феррарский, дом Бонтиволио, графиня Форли, правители Фаэнцы, Пезаро, Римини, Камерино, Пьомбино[78], города Лукка, Пиза, Сиена – все наперерыв предлагали ему свою дружбу. Теперь венецианцы могли наконец увидеть безрассудство принятого ими решения: желая захватить две местности в Ломбардии, сделали короля властелином двух третей Италии. Посмотрите же, как легко было королю сохранить свое значение в Италии, если бы он соблюдал установленные выше правила, именно: обеспечил бы защиту и безопасность всем своим союзникам, многочисленным, но слабым; они трепетали – кто перед папой, кто перед венецианцами – и поэтому вынуждены были всегда идти с ним; с такой помощью король легко мог обезопасить себя ото всех, кто еще оставался в силе. Но не успел король вступить в Милан, как он сделал прямо обратное и помог папе Александру занять Романью[79]. Решаясь на это, он не сообразил, что таким путем ослаблял себя, отталкивая друзей и тех, кто искал у него убежища, и еще больше укреплял церковь, присоединяя к власти духовной, дающей ей столько влияния, еще и такую большую светскую власть. Сделав первую ошибку, король был уже вынужден идти в том же направлении дальше, и в конце концов ему пришлось лично явиться в Италию, чтобы положить предел властолюбию Александра и помешать ему сделаться повелителем Тосканы. Мало того что король возвысил церковь и сам лишил себя друзей, но, желая приобрести королевство Неаполитанское, он поделил его с королем Испании[80]. До того он был вершителем судеб Италии, а теперь ввел туда соперника, к которому могли обратиться все честолюбцы и недовольные в этой стране; наконец, он мог оставить в Неаполе короля, как своего данника[81], но он его удалил, чтобы посадить такого, который был в силах прогнать самого Людовика.

Стремление к завоеваниям – вещь, конечно, очень естественная и обыкновенная; когда люди делают для этого все, что могут, их всегда будут хвалить, а не осуждать; но когда у них нет на это сил, а они хотят завоевывать во что бы то ни стало, то это уже ошибка, которую надо осудить. Поэтому, если Франция с имевшимися у нее силами могла напасть на Неаполь, она должна была это сделать; если она этого не могла, не надо было его делить. И если дележ Ломбардии с венецианцами еще можно извинить, потому что Франция благодаря этому утвердилась в Италии, то раздел Неаполя заслуживает осуждения, так как он не оправдывался такой же необходимостью. Итак, Людовик сделал следующие пять ошибок: он уничтожил малых правителей, увеличил в Италии мощь того, кто был могуч, ввел в нее сильнейшего иностранного государя, не поселился в ней, не основал там военных колоний.

Пока он был жив, даже эти ошибки, быть может, не повредили бы ему, если бы он не сделал шестой – не начал отнимать государство у венецианцев[82]. Дело в том, что было вполне разумно и необходимо их ослабить, если бы он не создал могущества церкви и не призвал в Италию испанцев, но раз он уже сделал то и другое, ему ни в каком случае не следовало допускать развала Венеции. Ведь пока венецианцы были сильны, они всегда удержали бы других от захвата Ломбардии, потому что согласиться на это они могли бы, только сделавшись господами захвативших; никто другой со своей стороны не захотел бы отнимать Ломбардию у Франции, чтобы отдать ее венецианцам, а идти на столкновение с ними двумя ни у кого бы не хватило смелости. И если бы кто-нибудь сказал: король Людовик уступил Романью Александру и Неаполь Испании, чтобы избежать войны, то я, опираясь на уже сказанное выше, отвечу: никогда не следует допускать развиться беспорядку из желания избегнуть войны – она не устраняется и только во вред тебе же откладывается. И если кто-нибудь еще стал бы ссылаться на обещание, данное папе, устроить ему это дело в благодарность за расторжение брака короля и за кардинальскую шапку, пожалованную архиепископу Руанскому, ответом моим будет сказанное дальше о том, что́ такое слово Князя и как его надо держать. Итак, король Людовик лишился Ломбардии, потому что не считался ни с одним правилом, которым следовали другие люди, покорявшие страны и хотевшие их удержать. В этом нет ничего удивительного, – напротив, все совершенно понятно и обыкновенно.

Об этом предмете я говорил в Нанте с архиепископом Руанским, когда Валентино, как называли в просторечии Цезаря Борджиа, сына папы Александра, занимал Романью. Когда кардинал сказал мне, что итальянцы ничего не понимают в военном искусстве, я ответил, что французы ничего не смыслят в государственном деле, потому что если бы они в этом разбирались, то никогда бы не допустили такого усиления церкви. Опыт показал, что могущество папы и испанцев в Италии было создано Францией, а сокрушение в Италии французов устроено ими. Отсюда вытекает общее правило, которое никогда или редко оказывается ошибочным: кто помогает могуществу другого, тот погибает, ибо могущество это создано или искусством, или силой, а то и другое вызывает подозрительность того, кто могущество приобрел.

Глава IV

Почему царство Дария, завоеванное Александром, не восстало против наследников Александра после его смерти

Если обдумать, как трудно удержать вновь приобретенное государство, можно было бы удивиться тому, что случилось после смерти Александра Великого, ставшего в несколько лет властелином Азии и скончавшегося почти сейчас же после ее завоевания; казалось естественным, что все это государство восстанет; тем не менее преемники Александра удержались там, не встретив при этом иных трудностей, кроме тех, которые из-за собственного их властолюбия создались в их же среде. Я отвечу, что все княжества, память о которых сохранилась, управлялись двояко: или одним Князем, и тогда все остальные только рабы, которые помогают ему управлять государством, как слуги, единственно по его милости и порученью, или Князем и баронами, получающими это достоинство не по милости господина, а по древности рода. У таких баронов есть собственные владения и подданные, которые признают их своими господами и питают к ним естественную привязанность. В государствах, управляемых Князем и слугами, власть князя больше, так как люди во всей стране никого, кроме него, над собой не признают, и если повинуются кому-нибудь еще, то только как слуге Князя, или чиновнику, не чувствуя к нему никакого особого расположения. В наше время примерами этих двух образов правления являются турецкий султан и король Франции. Вся монархия турецкого султана управляется одним владыкой, остальные его рабы; разделив свое царство на санджаки, он посылает туда различных правителей, меняет и смещает их, как ему угодно. Наоборот, король Франции окружен многочисленной родовой знатью, признанной и любимой своими подданными, у нее есть особые права, и король без опасности для себя отнять их не может. Поэтому кто изучит то и другое государство, найдет, что очень трудно покорить царство турецкого султана, но раз оно побеждено, то удерживать его совсем легко. Причины трудности завоевания турецкого царства состоят в том, что нападающий не может быть ни призван высокопоставленными в этом царстве людьми, ни рассчитывать облегчить себе дело бунтом приближенных султана. Выше уже было сказано, почему это так. Раз все рабы и обязаны ему, то подкупить их труднее, а если бы это даже и удалось, толку можно ожидать мало, потому что по указанным причинам такие люди не могут увлечь за собой народ. Значит, нападающему на султана надо приготовиться встретить единую силу, и ему следует больше надеяться на собственные средства, чем на смуты у противника. Но когда тот уже побежден, разбит в бою и не может вновь собрать войска, то опасаться можно разве только рода прежнего властителя; когда он будет уничтожен, некого больше бояться, так как народ другим не доверяет. Если до своего торжества победитель не мог надеяться на подданных султана, то после победы ему совершенно не приходится их страшиться. Обратное происходит в государствах, управляемых как Франция, потому что ты легко можешь туда вступить, заручившись помощью кого-нибудь из баронов королевства; ведь среди них всегда найдутся люди недовольные и охотники до перемен. Они по причинам, уже указанным, могут открыть тебе дорогу в эту страну и облегчить победу; но если ты потом захочешь ее закрепить, то пойдут нескончаемые затруднения как с теми, кто тебе помогал, так и с теми, кого ты обидел. Недостаточно будет тебе истребить род Князя: ведь уцелеет та родовая знать, которая будет во главе новых переворотов, и, не имея возможности ни удовлетворить ее, ни уничтожить, ты потеряешь это государство, как только представится случай. Теперь, если вы посмотрите, какова была природа правления в государстве Дария[83], то найдете, что оно похоже на царство турецкого султана; поэтому Александру необходимо было прежде всего ударить по всем его силам, окончательно вывести их из строя; но после победы и гибели Дария это государство по причинам, уже рассмотренным выше, спокойно осталось под властью Александра. И преемники его, будь они только в согласии, могли бы наслаждаться властью совершенно беззаботно. В царстве этом не бывало никаких волнений, кроме тех, которые они возбуждали сами. Но государствами, устроенными как Франция, невозможно владеть с такой же беспечностью. Потому и поднимались частые восстания против римлян в Испании, Галлии и Греции, что в этих странах много княжеств, и пока память о них сохранялась, римляне никогда не были уверены в крепости своего господства; лишь когда воспоминание о них исчезло и установились могущество и прочность римского владычества, только тогда римляне стали безусловными властителями этих земель. А позднее, когда римляне воевали друг с другом, каждая сторона могла уже опираться на эти провинции, смотря по тому, где она приобрела влияние; в провинциях же, вследствие исчезновения рода исконного господина, не признавали никого, кроме римлян. Вдумайтесь теперь в эти обстоятельства, и никто не станет удивляться ни той легкости, с которой Александр удерживал власть в Азии, ни тому, как трудно было иным, например Пирру и многим другим, сохранять приобретенное[84]. Произошло это не от большей или меньшей мощи победителя, а от разницы условий в подвластных государствах.

Глава V

Как надо управлять городами и княжествами, которые до завоевания жили по своим законам

Когда города, приобретенные описанным выше путем, привыкли жить по своим законам и в свободе, то есть три способа их удержать. Первый – это их разрушить, второй – переехать туда и лично в них поселиться, третий – предоставить им по-прежнему жить по собственным законам, собирая с них дань и установив правление немногих, которые сохранили бы их за тобой. Дело в том, что, раз правительство создано завоевателем, оно знает, что не может существовать без его дружбы и мощи, и должно сделать все, чтобы он удержался. Если хотеть оставить в целости город, привыкший жить свободно, то удержать его легче при помощи его собственных граждан, чем каким-нибудь другим путем. Примером являются спартанцы и римляне. Спартанцы властвовали в Афинах и Фивах, учредив там правление немногих, и тем не менее снова потеряли оба города. Римляне, чтобы удержать Капую, Карфаген и Нуманцию, разрушили их и не потеряли[85]. Они хотели владеть Грецией более или менее по примеру спартанцев, предоставляя ей свободу и собственные законы. Это им не удалось, так что для удержания страны они были вынуждены разрушить в ней много городов, потому что действительно не было другого верного средства владеть этими городами, кроме разрушения. Вообще, кто становится властителем города, привыкшего жить свободно, и не уничтожает его, должен ждать, что его самого уничтожат, потому что восстание всегда будет оправданно во имя свободы и старых учреждений, которые никогда не забываются ни от течения времени, ни от благодеяний Князя. Поэтому, что бы ни делать и ни предусматривать, если только не разъединить и не рассеять жителей, они не забудут ни имени свободы, ни своих учреждений, но внезапно, при первом удобном случае, вернут их, как сделала Пиза после ста лет рабства у флорентинцев[86]. Напротив, когда города или страны привыкли жить под властью Князя и род его прекратится, то, с одной стороны, все привыкли к повиновению, с другой, не имея исконного государя, не могут сойтись на выборе нового из своей среды, а жить свободными не умеют; поэтому они не торопятся браться за оружие, и какому-нибудь Князю легче склонить их и заручиться их поддержкой. Но в республиках больше жизни, больше ненависти, острее жажда мщения; память о древней свободе не позволяет и не может позволить им успокоиться; так что самое верное средство – это уничтожить их вовсе или самому там поселиться.

Глава VI

О новых княжествах, приобретаемых своим оружием и собственной доблестью

Пусть не удивляются, если я, собираясь говорить о княжествах совсем новых, о Князе и государстве, буду приводить самые великие примеры; дело в том, что люди почти всегда ходят по путям, уже проложенным другими, и совершают свои поступки из подражания. Однако, не имея возможности ни идти во всем по следам другого, ни сравняться в доблести со своими образцами, человек мудрый должен всегда выбирать дороги, испытанные великими людьми, и подражать самым замечательным, так что если он и не достигнет их величия, то воспримет хоть некоторый его отблеск; надо поступать как опытные стрелки: если цель, в которую они хотят попасть, кажется слишком отдаленной, то, зная предельную силу своего лука, они берут прицел еще гораздо выше намеченной точки – не для того, чтобы пустить свою стрелу на такую высоту, но чтобы именно благодаря высокому прицелу попасть верно. Итак, я скажу, что в совершенно новых княжествах, где является новый Князь, трудность удержаться бывает больше или меньше, смотря по тому, насколько мужествен сам завоеватель. Ведь такое событие, как возвышение простого человека в князья, предполагает или доблесть, или счастье; и то, и другое: как будто во многом облегчает борьбу с трудностями. Однако крепче держался тот, кто меньше полагался на счастье. Дело еще облегчается, если Князь, не имея других владений, вынужден сам поселиться в новом государстве. Обращаясь теперь к людям, ставшим властителями силою своей доблести, а не игрой счастья, я скажу, что самые замечательные – это Моисей, Кир, Ромул, Тесей и им подобные. Хоть и не подобает рассуждать о Моисее, который был только исполнителем дел, порученных ему Богом, все же до́лжно поклоняться хотя бы ради той благодати, которая делала его достойным говорить с Господом. Но, глядя на Кира и других, кто завоевывал или основывал царства, вы найдете, что всем им надо удивляться; и если рассмотреть их дела и учреждения, то окажется, что они не отличаются от дел Моисея, имевшего столь великого наставника. Изучая их жизнь и деяния, видишь, что они не обязаны судьбе ничем другим, кроме представившегося случая. Он дал материал, которому они могли сообщить форму, какую нашли годной. Без этого случая их духовная мощь пропала бы даром, а не будь этой мощи, случай представился бы напрасно. Необходимо было Моисею найти народ израильский в Египте рабом и угнетенным египтянами, чтобы ради избавления от неволи люди решились за ним следовать. Надо было Ромулу не найти себе места в Альбе и быть брошенным при рождении, чтобы стать царем Рима и основателем этого государства. Неизбежно было Киру застать персов озлобленными властью мидян, а самих мидян ослабевшими и изнеженными от долгого мира. Не мог бы Тесей проявить свою доблесть, если бы афиняне не были рассеяны. Итак, случай привел этих людей к успеху, а высокая доблесть позволила им постигнуть все значение этого случая. Так прославилось и достигло величайшего процветания их отечество. Люди, подобные названным, которые становятся князьями собственной силой, добиваются власти с трудом, но удерживают ее легко. Самые трудности, с какими они добиваются власти, происходят отчасти из-за новых учреждений и порядков, которые они вынуждены вводить, чтобы основать свое государство и обеспечить себе безопасность. При этом надо иметь в виду, что нет дела более трудного по замыслу, более сомнительного по успеху, более опасного при осуществлении, чем вводить новые учреждения. Ведь при этом врагами преобразователя будут все, кому выгоден прежний порядок, и он найдет лишь прохладных защитников во всех, кому могло бы стать хорошо при новом строе. Вялость эта происходит частью от страха перед врагами, имеющими на своей стороне закон, частью же – от свойственного людям неверия, так как они не верят в новое дело, пока не увидят, что образовался уже прочный опыт. Отсюда получается, что каждый раз, когда противникам нового строя представляется случай выступить, они делают это со всей страстностью вражеской партии, а другие защищаются слабо, так что Князю с ними становится опасно. Все же, если хотите правильно рассуждать об этом предмете, необходимо различать, могут ли такие преобразователи держаться собственной силой или они зависят от других, то есть надо ли им для исполнения своей задачи просить или же они могут принуждать. В первом случае им всегда приходится плохо, и ничего из их дела не выходит, но если они зависят только от себя и могут заставлять других, то редко попадают в очень опасное положение. Вот почему вооруженные пророки победили, а безоружные погибли. Ко всему сказанному надо прибавить, что народ по природе своей непостоянен, легко убедить его в чем-нибудь, но трудно утвердить в этом убеждении. Поэтому нужно поставить дело так, что, когда люди больше не верят, можно было бы заставить их верить силой. Моисей, Кир, Тесей и Ромул не были бы в состоянии надолго обеспечить повиновение установленному ими строю, будь они безоружны, как это случилось в наше время с братом Джироламо Савонарола[87], который погиб со своими новыми учреждениями, как только толпа начала терять веру в него, а у него не было средств ни удержать веривших в него раньше, ни заставить уверовать неверующих. Итак, людям этого рода вообще приходится бороться с огромными трудностями, на пути им грозят всевозможные опасности, и надо пробиться силой своей воли, но раз они уже победили и начинают делаться предметом поклонения, то, избавившись от высокопоставленных людей, которые им завидовали, они остаются в обладании власти, уверенные, почитаемые и счастливые. К этим высоким примерам я хочу прибавить пример менее значительный, но все же до известной степени им соответствующий, которым я и полагаю ограничиться для всех подобных случаев. Это пример Гиерона Сиракузского[88]. Он из частного человека стал властителем Сиракуз, причем и ему счастье только указало подходящий случай. Дело в том, что теснимые сиракузцы избрали его своим полководцем, а по заслугам своим он был затем возведен ими в правители. Еще в частной жизни он выделился такой доблестью, что, по словам писавшего о нем, только царства недоставало ему, чтобы стать царем. Он истребил старое войско и образовал новое, уничтожил прежние союзы и заключил новые, а затем, располагая собственными союзниками и войсками, он мог на этой основе строить любое здание; таким образом, приобретение власти стоило ему очень больших усилий, а удержал он ее легко.

Глава VII

О новых княжествах, приобретаемых Чужим оружием и милостью судьбы

Люди, которые из частной жизни, единственно по милости судьбы, становятся князьями, возвышаются легко, но держатся у власти лишь с большими усилиями. В пути для них нет трудностей, они точно летят, но все препятствия появляются, когда они уже дошли до цели. Таковы те, кому государство досталось за деньги или по воле уступивших. Это случилось со многими в Греции, в городах Ионии и на берегах Геллеспонта, где Дарий насажал князей с тем, чтобы они правили для его безопасности и славы; так же было с теми императорами, которые из простых граждан попали на престол и добились власти подкупом солдат. Такие люди существуют единственно произволом и счастьем других, давших им власть, а это две самые колеблющиеся и непрочные опоры; сами они удержать свое положение не умеют и не могут. Не умеют потому, что, если не быть великим человеком по уму и по воле, непостижимо, как они могут повелевать, когда всегда жили частной жизнью; не могут потому, что у них нет войск, которые были бы им преданны и верны. Кроме того, государства, образующиеся внезапно, как и все другие создания природы, которые сразу появляются и развиваются, не могут иметь таких корней и опор, чтобы их не унесла первая буря, разве только, как уже сказано, люди, неожиданно ставшие властителями, настолько искусны, что умеют сейчас же приготовиться сохранить дарованное им судьбой и позже заложить те основы, которые другие заложили, еще не сделавшись князьями. Я хочу по поводу того и другого способа стать властителем, то есть собственной силой или милостью судьбы, привести два примера, живые в нашей памяти: это Франческо Сфорца и Цезарь Борджиа. Франческо достойными средствами и благодаря высокому мужеству стал из простого гражданина герцогом Миланским, и то, что он приобрел ценою бесконечных трудов, он сохранил без особых усилий. С другой стороны, Цезарь Борджиа, обычно называемый герцогом Валентино, получил государство благодаря счастью своего отца и потерял его, как только этому счастью пришел конец, несмотря на то что он пользовался всеми средствами и сделал все, что должен был сделать разумный и сильный человек, чтобы пустить корни в государствах, доставшихся ему благодаря чужому оружию и счастью других. Ведь, как я уже говорил выше, кто не закладывает основы власти с самого начала, тот, при большом искусстве, мог бы сделать это потом, хотя для зодчего это уже затруднительно, а для здания опасно. Итак, если рассматривать все действия герцога, то окажется, что он заложил глубокие основы своего будущего могущества, и я считаю нелишним говорить об этом, так как не мог бы предложить новому Князю лучшее поучение, чем пример его дел. Если мероприятия герцога не помогли ему, это не его вина, а последствие необычайной и крайней враждебности судьбы.

Александр VI хотел возвысить герцога, своего сына, но встретил в этом отношении большое препятствие как сразу, так и в дальнейшем. Во-первых, он не видел способа поставить его во главе какого бы то ни было государства, не принадлежащего церкви; желая взять такое государство в церковных владениях, он знал, что герцог Миланский и венецианцы на это не согласятся, так как Фаэнца и Римини уже находились под покровительством венецианцев. Кроме того, он видел, что вооруженные силы Италии, и особенно те, какими он мог бы воспользоваться, находятся в руках людей, которые должны были опасаться возвышения папы; следовательно, он не мог на них положиться, раз все они были во власти Орсини, Колонна[89] и их сторонников. Поэтому необходимо было расшатать весь этот порядок и вызвать смуты в итальянских государствах, чтобы получить возможность безопасно захватить часть их. Это удалось ему легко, так как оказалось, что венецианцы по другим причинам уже решили снова вызвать французов в Италию. Папа не только не противоречил, но еще облегчил им это расторжением первого брака короля Людовика. Таким образом, король вступил в Италию с помощью венецианцев и с согласия Александра; не успел он войти в Милан, как папа получил от него людей для похода в Романью, которая и была уступлена папе из-за высокого имени короля. Овладев Романьей и разгромив сторонников Колонна, герцог хотел утвердить ее за собой и продвинуться дальше, но встретил два препятствия. Одно заключалось в его собственных войсках, казавшихся ненадежными, другим была воля Франции; герцог боялся, что войска Орсини, которыми он воспользовался, могут изменить и не только помешать дальнейшим завоеваниям, но отнять уже взятое, и боялся, что король со своей стороны поступит с ним так же. С Орсини у герцога уже был опыт, когда после взятия Фаэнцы он двинулся на Болонью и убедился, что они идут в бой довольно холодно. Намерения короля он узнал, когда после захвата герцогства Урбино напал на Тоскану, а король заставил его от этого предприятия отказаться. Поэтому герцог решил больше не ставить себя в зависимость от чужого оружия и счастья. Прежде всего он ослабил партию Орсини и Колонна в Риме, переманив к себе всех их сторонников-дворян, принимая их в свою свиту, жалуя им большие денежные подарки, раздавая, смотря по способностям, места в войске и управлении, так что в несколько месяцев у них исчезла привязанность к прежней партии и все повернулось к герцогу. Затем герцог стал выжидать случая истребить главных представителей рода Орсини, как он уже рассеял главарей рода Колонна; подходящий случай представился, а воспользовался он им еще удачнее. Дело в том, что, когда Орсини несколько поздно догадались, что возвышение герцога и церкви означает их гибель, они собрали съезд в Маджоне, в Перудже. Отсюда произошли восстание в Урбино, волнения в Романье и бесконечный ряд опасностей для герцога, преодоленных им с помощью французов. Восстановив свое значение, не доверяя ни Франции, ни другой внешней силе и не желая подвергаться новым испытаниям, он пошел на обман и сумел настолько скрыть свои намерения, что Орсини примирились с ним через посредство синьора Паоло, которого герцог не преминул привлечь к себе всяческими любезностями, даря ему одежды, деньги и лошадей. Так они, по своей простоте, и попались в Сенегалии в руки герцога[90]. Истребив вождей и превратив их сторонников в своих друзей, герцог подготовил для своего могущества очень крепкие основы, владея всей Романьей вместе с герцогством Урбино; казалось, что к нему особенно привязана Романья и что он приобрел расположение всех ее жителей, которые впервые почувствовали некоторое благополучие. Так как эта сторона дела достойна упоминания и подражания со стороны других, то я не хочу ее обойти. Когда герцог занял Романью, он нашел страну в руках ничтожных правителей, которые больше грабили своих подданных, чем заботились о них, и скорее давали им поводы к раздорам, чем к единению, так что весь этот край изнемогал от грабежей, разбоев и всяких других насилий. Герцог признал, что, если хотеть умиротворить страну и сделать ее послушной герцогской власти, необходимо дать ей хорошее управление. Поэтому он поставил во главе области мессера Рамиро д’Орко[91], человека жестокого и решительного, дав ему полнейшую власть. Тот в короткое время водворил мир и согласие, что дало ему широкую известность. Тогда герцог решил, что эта чрезвычайная власть больше не нужна, так как боялся, что она может стать ненавистной. Он учредил в центре провинции гражданский суд, с превосходным председателем, и каждый город имел в этом суде своего защитника. Далее, так как герцог сознавал, что прежнее крутое управление вызвало известную ненависть, то он, чтобы успокоить чувства народа и вполне привлечь его к себе, захотел показать, что если и были какие-нибудь жестокости, то они исходили не от него, а от беспощадности наместника. Воспользовавшись для этого подходящим случаем, герцог велел однажды утром выставить на площади Чезены тело Рамиро, разрубленное пополам, около плахи с окровавленным ножом. Это зрелище одновременно и удовлетворило народ, и привело его в оцепенение. Вернемся, однако, к тому, с чего мы начали. Я говорю, что, когда герцог стал очень могущественным, он отчасти оградил себя с помощью собственного войска от ближайших опасностей и в значительной мере уничтожил войска соседей, которые могли ему навредить. В дальнейших завоеваниях ему приходилось считаться только еще с королем Франции. Ибо он знал, что король, поздно заметивший свою ошибку, не станет его терпеть. Поэтому герцог стал искать новых союзников и осторожно отдаляться от Франции во время похода французов на королевство Неаполитанское против испанцев, осаждавших Гаэту. Он намеревался обеспечить себе помощь последних, и это очень скоро бы ему удалось, если бы Александр был жив. Так поступал он в условиях настоящего хода дел. Что касается будущего, он прежде всего мог предвидеть, что новый глава церкви окажется ему враждебен и постарается отнять у него все полученное от Александра. Герцог думал действовать четырьмя способами. Во-первых, истребить весь род свергнутых им властителей, чтобы отнять у папы этот повод к вмешательству. Во-вторых, привлечь на свою сторону, как уже говорилось, всех дворян в Риме, чтобы с их помощью держать папу в узде. В-третьих, насколько возможно, расположить к себе коллегию кардиналов. В-четвертых, приобрести еще до смерти папы такую власть, чтобы быть в состоянии собственными силами устоять против первого натиска. Из этих четырех целей он ко времени смерти Александра достиг трех и почти дошел до четвертой. В самом деле, из свергнутых им князей он уничтожил всех, до кого только мог добраться; спаслась лишь ничтожная их часть. Дворян в Риме он переманил. В коллегии кардиналов очень многие были за него. Что же касается новых приобретений, то герцог намеревался стать хозяином Тосканы, уже владел Перуджей и Пьомбино, принял под свое покровительство Пизу. И так как ему совсем уже не надо было считаться с Францией (он и не имел больше нужды в этом, потому что французы были изгнаны из Неаполитанского королевства испанцами, и каждой стороне приходилось искать его дружбы), то он и собирался броситься на Пизу. При успехе Лукка и Сиена немедленно сдавались, отчасти из ненависти к флорентинцам, отчасти из страха, а флорентинцы становились беспомощными. Если бы ему все это удалось (а оно уже удавалось в самый год смерти Александра), то герцог приобретал такую силу и такой вес, что мог бы держаться собственными средствами, не зависел больше от судьбы и сил кого-нибудь другого, а единственно от собственного могущества и мужества. Но когда Александр умер, прошло только пять лет, как герцог впервые обнажил шпагу. Папа оставил герцога с одним только прочно устроенным государством – Романьей, с колеблющейся властью во всех других, между двух сильнейших вражеских войск и смертельно больного. Однако в герцоге было столько отваги и воли, он так хорошо понимал, как надо привлекать или губить людей; основы его власти, заложенные в столь краткий срок, были так крепки, что, не сиди у него на шее эти войска или будь он здоров, он одолел бы все трудности. Что основы его власти были тверды, видно из того, что Романья ждала его больше месяца; в Риме он, полуживой, был все же в безопасности, и хотя туда приехали Бальони, Вителли и Орсини, никто за ними против герцога не пошел. Он мог если не провести в папы кого хотел, то, по крайней мере, помешать сделаться папой тому, кого он не хотел. Если бы смерть Александра застала герцога здоровым, все было бы ему легко. Еще в дни избрания Юлия II[92] герцог говорил мне, что он обдумал все, что могло произойти при кончине отца, ото всего нашел средство, не подумал лишь об одном: что, когда отец будет умирать, он окажется при смерти сам. Подводя итог всем делам герцога, я не мог бы упрекнуть его ни в чем; наоборот, мне кажется, что его можно – как я это сделал – поставить в пример всем, кто достиг власти милостью судьбы с помощью чужого оружия. С его гордой душой и высокими замыслами, он не мог управлять иначе, и осуществлению его намерений помешала только краткость жизни Александра и его собственная болезнь. Поэтому, кто в своем новом княжестве считает необходимым оградить себя от врагов, заручиться друзьями, побеждать силой и обманом, внушить народу любовь и страх, солдатам – преданность и почтение, истребить тех, кто может или должен тебе вредить, перестраивать по-новому старые учреждения, быть суровым и милостивым, великодушным и щедрым, уничтожить ненадежное войско, создать новое, поддерживать дружбу к себе королей и князей, так чтобы им приходилось с удовольствием делать тебе добро и бояться тебя задеть, – тот не сможет найти более живой образец, чем дела этого человека. Единственное, в чем можно его упрекнуть, – это в избрании папой Юлия II, когда он сделал плохой выбор; ведь если герцог, как сказано, и не мог провести в папы кого-нибудь своего, то он мог всякому помешать стать папой, и он ни за что не должен был соглашаться на избрание кардинала, которого он оскорбил, или того, кто, сделавшись папой, имел бы основания его бояться. Люди ведь оскорбляют из страха или из ненависти. Среди оскорбленных герцогом кардиналов были между прочими Сан-Пьетро ин Винкула, Колонна, Сан-Джорджо, Асканио. Все другие, взойдя на папский престол, должны были его бояться, кроме кардинала Руанского и испанских кардиналов. Последним помогали родственные связи и взаимные обязательства, а первому – могущество, так как за ним стояло Французское королевство. Следовательно, герцог скорее всего должен был сделать папой испанца, а если это было возможно, то согласиться на архиепископа Руанского, но не на Сан-Пьетро ин Винкула. Тот заблуждается, кто думает, что сильные мира ради недавних услуг забудут старые обиды. Итак, герцог сделал на этом выборе ошибку, которая в конце концов привела его к гибели.

Глава VIII

О тех, кто добывает княжества злодеянием

Однако есть еще два средства, при помощи которых простой гражданин может сделаться Князем; их нельзя целиком приписать ни счастью, ни собственной силе, и мне кажется, что не надо о них умалчивать, хотя одно из этих средств лучше обсуждать подробнее, когда говорится о республиках. Они состоят или в том, что княжество приобретается или путями преступными и беззаконными, или в том, что простой человек, благодаря расположению к нему других его сограждан, становится Князем своего государства. Говоря о первом средстве, я приведу два примера: один древний, другой современный, не вдаваясь в обсуждение, насколько достойно так поступать, ибо достаточно, как мне кажется, подражать им, если этo будет для кого-нибудь необходимо. Сицилианец Агафокл сделался царем Сиракуз, выйдя не только из людей, но из самого низкого и презренного состояния. Он был сын горшечника[93] и на всех ступенях своего жизненного пути вел себя злодеем. Тем не менее он соединял со своими преступлениями такую силу души и тела, что, поступив в войско и пройдя все служебные степени, он сделался претором Сиракуз. Получив эту должность, он задумал стать Князем и, не обязываясь перед другими, удерживать одним насилием власть, уже данную ему с общего согласия. Сговорившись для этого с Гамилькаром карфагенским[94], который воевал со своим войском в Сицилии, Агафокл однажды утром собрал народ и сенат Сиракуз, как будто имея в виду обсудить некоторые касающиеся республики дела, и по данному знаку велел своим солдатам перебить всех сенаторов и самых богатых людей из народа; когда их, таким образом, не стало, он захватил и удержал господство над этим городом без всякого сопротивления граждан. Хотя он был два раза разбит карфагенянами и в конце концов осажден, однако смог не только защитить свой город, но, оставив часть своих людей для обороны, бросился с другой частью на Африку, в короткое время освободил Сиракузы от осады и довел карфагенян до последней крайности, так что они были вынуждены пойти с ним на договор, удовлетвориться обладанием Африкой и оставить Агафоклу Сицилию. Кто станет разбирать жизнь и заслуги Агафокла, не найдет ничего или очень мало, что можно приписать счастью, ибо, как сказано, не чьей-либо милостью, а повышениями на военной службе, добытыми с бесконечными трудностями и опасностями, достиг Агафокл власти и затем удержал ее, принимая такие смелые и отчаянные решения. Нельзя также объявлять заслугой убийство своих сограждан, измену друзьям, отсутствие верности, жалости, религии; таким путем можно добиться власти, а не славы. Но если посмотреть, с какой отвагой Агафокл встречал и побеждал опасности, с какой силою духа он выносил и преодолевал неудачи, то непонятно, почему его надо считать ниже любого самого блестящего полководца. Однако его ужасающая жестокость и бесчеловечность не позволяют славить его как одного из замечательных людей. Итак, нельзя приписать счастью или добродетели то, что Агафокл достиг, не имея ни того, ни другого.

В наше время, в правление Александра VI, Оливеротто да Фермо, оставшийся много лет тому назад малолетним сиротой, был воспитан дядей со стороны матери, Джованни Фолиани, и в ранней юности отдан в военную службу под начальство Паоло Вителли, чтобы, в совершенстве изучив это искусство, он мог дойти до каких-нибудь больших военных степеней. Затем, после смерти Паоло, он служил под начальством его брата Вителлоццо и в самое короткое время, благодаря своей одаренности, телесной силе и храбрости, стал у себя в отряде первым человеком. Но служить другим казалось ему унизительным, и он задумал овладеть Фермо при поддержке Вителлоццо и с помощью некоторых граждан города, которым рабство отечества было милее его свободы. Тогда он написал Джованни Фолиани, что после многих лет, прожитых вне дома, он хочет приехать повидаться, посмотреть свой родной город и поглядеть на отцовское наследие. Так как он трудился только ради чести, то, желая показать своим согражданам, что время у него зря не пропало, он сказал, что хочет явиться торжественно, в сопровождении ста всадников – своих друзей и слуг; поэтому он просит дядю сделать ему удовольствие и устроить, чтобы жители Фермо приняли его с почетом, что будет честью не только для него, но и для самого Джованни, его воспитателя. Джованни не упустил ни одной услуги, чтобы отдать племяннику должное, устроил ему торжественный прием населением Фермо и поселил его в своем доме; Оливеротто через несколько дней, когда все необходимое для предстоящего злодейства было готово, задал роскошный пир, на который пригласил Джованни и всех первых людей в Фермо. По окончании пира и обычных в таких случаях увеселений Оливеротто нарочно начал серьезную беседу, говоря о папе Александре и сыне его Цезаре, об их величии и предприятиях. Когда Джованни и другие стали отвечать на его рассуждения, Оливеротто вдруг встал, говоря, что о таких вещах надо беседовать в более укрытом месте; он вышел в другую комнату, куда за ним последовали Джованни и остальные гости. Но едва они собрались сесть, как из засады выскочили спрятанные солдаты и тут же уложили Джованни и всех остальных. После этой бойни Оливеротто сел на лошадь, проехал весь город и осадил высшие власти во дворце; они от страха были принуждены ему подчиниться и образовать правительство, главою которого он стал. Все, кто был недоволен и мог вредить ему, были убиты, и он поэтому настолько укрепился, вводя новые военные и гражданские учреждения, что в течение одного года своего правления не только был в безопасности в городе Фермо, но стал угрозой для всех своих соседей; взять его было бы так же трудно, как и Агафокла, если бы он не дал Цезарю Борджиа обмануть себя, когда тот в Сенегалии, как уже сказано, схватил Орсини и Вителли; тогда же – через год после совершенного им отцеубийства – был взят и Оливеротто и удавлен вместе с Вителлоццо, своим учителем в военном искусстве и злодеяниях. Можно спросить себя, как случилось, что Агафокл или другой подобный ему после своих бесчисленных предательств и жестокостей мог долго и спокойно жить у себя на родине, защищаться от внешних врагов, и никогда против него согражданами не устраивалось заговоров; в то же время многие другие, при всей их свирепости, никогда не могли удержать власти даже в мирное время, не говоря уже о смутной поре войны. Думаю, что это зависит от того, как применена жестокость – дурно или хорошо. Хорошо примененными жестокостями (если только позволено сказать о дурном, что оно хорошо) можно назвать такие, которые совершаются только один раз из-за необходимости себя обезопасить, после чего в них не упорствуют, но извлекают из них всю возможную пользу для подданных. Они применены дурно, если вначале редки, а с течением времени все разрастаются, вместо того чтобы кончиться. Кто идет первым путем, тот с помощью Бога и людей может еще найти средство спасти свое положение, как это было с Агафоклом. Другим же удержаться немыслимо. Поэтому надо хорошо помнить, что, овладевая государством, захватчик должен обдумать все неизбежные жестокости и совершить их сразу, чтобы не пришлось каждый день повторять их и можно было, не прибегая к ним вновь, успокоить людей и привлечь к себе благодеяниями. Кто поступает иначе по робости или под влиянием дурного совета, тот вынужден постоянно держать в руке нож; никогда не может он положиться на своих подданных, они же из-за постоянных и все новых притеснений никогда не могут чувствовать себя в безопасности. Дело в том, что обиды следует наносить разом, потому что тогда меньше чувствуешь их в отдельности и поэтому они меньше озлобляют; напротив, благодеяния надо делать понемногу, чтобы они лучше запечатлелись. Но властитель – и это самое важное – должен уметь жить со своими подданными так, чтобы никакие случайные обстоятельства – несчастные или счастливые – не заставляли его меняться. Ведь если такая необходимость настанет в дни неудач, то зло уже будет не ко времени, а добро твое окажется бесполезным, потому что его сочтут сделанным поневоле, и не будет тебе за него никакой благодарности.

Глава IX

О княжестве гражданском

Перейду теперь ко второму случаю, когда видный гражданин становится Князем своего государства не злодейством или иным нестерпимым насилием, а благодаря расположению к нему других его сограждан; это можно назвать гражданским княжеством. Приобретается оно не одной только собственной силой и не одной милостью судьбы, но для этого скорее нужна удавшаяся хитрость; я нахожу, что эту власть приобретают благодаря расположению народа или знати. Народ и знать есть в каждом городе, и чувства их всегда различны, а происходит это оттого, что народ не хочет, чтобы знатные им распоряжались и угнетали его, а знатные хотят распоряжаться и угнетать народ; эти два разных стремления приводят в городе к одному из трех последствий: к единовластью, свободе или произволу одной какой-нибудь партии.

Единовластие учреждается народом или знатью, смотря по тому, какая сторона найдет для этого случай; если знатные видят, что не могут противиться народу, они начинают окружать всевозможным почетом кого-нибудь из своих и делают его Князем, чтобы под сенью его власти можно было дать волю своим вожделениям. Так же и народ, убедившись, что не в силах бороться со знатью, возвышает кого-нибудь одного и делает его Князем, чтобы найти в нем себе защиту. Князю, получившему власть с помощью знати, труднее держаться, чем тому, кто добился ее с помощью народа, так как он является властителем, окруженным многими, считающими себя равными ему, и поэтому не может ни приказывать, ни действовать по-своему. Тот же, кто приходит к власти благодаря расположению народа, оказывается один, и около него нет никого или лишь очень мало людей, не желающих повиноваться. Кроме того, нельзя добросовестно удовлетворить знатных, не обижая других, а народ можно, – потому что цели у народа более правые, чем у знати. Она хочет угнетать, а народ – не быть угнетенным. Далее, Князь никогда не может обезопасить себя от враждебного народа: его слишком много, но оградить себя от знати он может, так как ее мало. Худшее, чего Князь может ждать от враждебного ему народа – это быть им покинутым; имея врагами знатных, ему надо опасаться не только, что они его бросят, но что они выступят против него; так как они дальновиднее и хитрее, то всегда находят возможность вовремя спастись и стараются заручиться благосклонностью ожидаемого победителя. Наконец, Князю приходится жить всегда с тем же народом, но он может прекрасно обойтись без одних и тех же знатных, потому что волен каждый день жаловать и лишать знатности, возвышать или низводить их, как ему угодно. Чтобы лучше это объяснить, я скажу, что знатных надо судить главным образом по двум признакам: или они показывают на деле, что всецело связывают себя с твоей судьбой, или нет. Тех, кто вверяется тебе безусловно, если только они не грабители, следует почитать и любить; что касается тех, кто к тебе не примыкает, то здесь надо различать два случая: или они поступают так по трусости и природному малодушию, – тогда пользуйся ими, особенно теми, кто годится в советники, потому что в счастии они принесут тебе честь, а в несчастии тебе нечего их бояться. Но если тебя сторонятся намеренно, из честолюбия, – это знак, что люди думают больше о себе, чем о тебе; таких людей Князь должен беречься и бояться их не меньше, чем открытых врагов, потому что при неудаче они всегда помогут его сгубить. Таким образом, Князь, возвысившийся благодаря расположению народа, должен сохранить его приязнь; это будет ему легко, так как народ просит только об одном – чтобы его не угнетали. Но если кто стал Князем вопреки народу и по милости знати, он должен прежде всего постараться привлечь народ на свою сторону, что легко удастся, если он возьмет народ под свою защиту. Ведь когда люди видят добро от человека, от которого ждали только зла, они тем более признательны своему благодетелю; поэтому и народ сейчас же привязывается к такому Князю больше, чем если бы он был вознесен к власти народным распоряжением. Князь может привлечь народ разными путями, но так как они меняются в зависимости от обстоятельств, то здесь нельзя дать твердых правил, и поэтому я говорить о них не буду. В заключение скажу только, что Князю необходимо жить с народом в дружбе, иначе у него в несчастии нет спасения. Набид[95], спартанский царь, выдержал натиск всей Греции и победоносного римского войска, защитил против них свою родину и государство: когда опасность подошла близко, ему пришлось схватить только очень немногих. Будь народ ему врагом, этого оказалось бы мало. Пусть никто не опровергает это мое мнение заезженной поговоркой: «Кто народу верит, на болоте строит». Это верно о частном человеке, который понадеется на такую поддержку и вообразит себе, что народ освободит его от преследования врагов или властей. В этом случае ему пришлось бы разочароваться, как Гракхам в Риме и мессеру Джорджо Скали во Флоренции[96]. Но если на эту силу опирается Князь, который может повелевать, если он человек мужественный, не пугающийся неудач, если он не упустит других мер защиты, а воодушевит всех своей храбростью и распоряжениями, то народ его никогда не обманет, и ему станет ясно, что основа власти заложена им крепко. Те правительства обыкновенно попадают в опасное положение, которые хотят сразу перейти от гражданского строя к неограниченной власти; эти князья ведь распоряжаются либо сами, либо через городские власти. В последнем случае их положение слабее и опаснее, так как они во всем зависят от воли граждан, поставленных на высшие должности; те же, особенно в трудные времена, могут легко отнять у Князя власть, действуя против него или просто не повинуясь ему. Самому же Князю в минуту опасности не время захватывать неограниченное господство, потому что граждане и подданные, привыкшие получать распоряжения от высших городских властей, станут в такую тяжкую пору слушаться его приказания, и во времена смутные он всегда будет чувствовать недостаток в людях, на которых может положиться. Дело в том, что такому Князю нельзя основываться на том, что он видит во времена мирные, когда граждане нуждаются в государстве; тогда каждый суетится, обещает и хочет за него умереть, пока смерть далека; но в минуту неудачи, когда государство нуждается в гражданах, на помощь ему приходят только немногие.

Этот опыт тем опаснее, что его можно проделать только один раз. Поэтому умный Князь должен измыслить такой порядок, при котором его сограждане во все времена при всех обстоятельствах будут нуждаться в государстве и в нем самом: тогда они всегда будут ему верны.

Глава X

Как измерять силы каждого княжества

Изучая свойства всех этих княжеств, надо иметь в виду еще одно соображение, а именно: владеет ли Князь таким государством, что может, если понадобится, держаться собственными силами, или ему всегда необходима чужая защита. Чтобы лучше выяснить эту сторону дела, я скажу, что, по-моему, могут держаться сами те, кто благодаря обилию людей или денег способен выставить достаточное войско и дать бой всякому, кто на них нападет. В чужой защите, по-моему, всегда нуждаются те, кто не может сразиться в открытом поле с неприятелем, а вынужден искать убежища за стенами и там защищаться. О первом случае уже говорилось, и дальше мы еще скажем, что нужно. Все, что можно сказать о втором случае, – это убеждать таких князей для спасения своего укреплять и снабжать всем главный город, а на остальную страну не обращать никакого внимания. Если сильно укрепить свой город, а в других отношениях поступать с подданными, как я сказал и еще скажу дальше, то нападать на такого Князя будут только с большой оглядкой: ведь люди – всегда враги предприятий, связанных с трудностями, а нельзя считать легким делом нападение на Князя, когда город его хорошо укреплен и народ его не ненавидит. Города Германии самые свободные, округа их невелики, они повинуются императору, насколько сами этого хотят, и не боятся ни его, ни других могущественных соседей: ведь они так укреплены, что каждый считает взятие их делом хлопотливым и трудным. Все они окружены рвами, обнесены крепкими стенами, в изобилии снабжены пушками, а в общественных складах всегда есть на год пищи, напитков и топлива. Кроме того, чтобы иметь возможность кормить простой народ без ущерба для городской казны, у них всегда имеется общественный запас сырья для обеспечения на целый год работы народу в промыслах, занятие которыми является жизненной основой данного города и источником существования простого народа. Наконец, у них в почете военные упражнения и издано много законов о военном деле. Таким образом, Князь, владеющий сильно укрепленным городом и не внушивший ненависти к себе, не может подвергнуться нападению; если бы это случилось, нападающему придется со срамом убраться, ибо дела этого мира так изменчивы, что невозможно никому целый год праздно стоять с войском, осаждая город. Скажут, что если имущество народа находится за стенами и он увидит его в окне, то у него не хватит терпенья, что долгая осада и забота о своих делах заставит его забыть о Князе. На это я отвечу, что сильный и мужественный Князь всегда преодолеет эти трудности, обнадеживая подданных, что беда эта ненадолго, или пугая их жестокостью врага, или осторожно захватив тех, кто покажется ему слишком беспокойным. Кроме того, неприятель, понятно, будет жечь и грабить страну при самом вступлении в нее, то есть когда умы населения еще горячи и готовы к защите; Князь тем менее должен тревожиться, что через несколько дней, когда люди остынут, вред уже будет нанесен, зло причинено и помочь больше нельзя. Тогда жители еще теснее сплотятся вокруг своего Князя, считая, что он им обязан, так как дома их сожжены, а владения разорены ради его защиты. В природе человека чувствовать себя обязанным и за добро, которое делает он сам, и за то, какое делается ему. Таким образом, если обдумать все как следует, то умному Князю будет не трудно поддержать дух своих сограждан и в начале и во все время осады, если будет у них чем жить и защищаться.

Глава XI

О княжествах церковных

Остается теперь рассмотреть еще только княжества церковные, где все трудности наступают до овладения ими; дело в том, что приобретаются они доблестью или милостью судьбы, а чтобы удержать их, не нужно ни того, ни другого; ведь они опираются на старинные, созданные верою учреждения, настолько мощные и наделенные такими свойствами, что поддерживают власть князей, как бы те ни жили и ни поступали. Только эти князья владеют государствами, не защищая их, и подданными, не управляя ими; государства, хоть и остаются без защиты, у них не отнимаются, а подданные, хоть ими не управляют, об этом не тревожатся, не помышляют да и не могут от них отпасть. Таким образом, только этим княжествам обеспечены безопасность и счастье. Но так как ими управляет высшая сила, непостижимая человеческому уму, то я отказываюсь о них говорить; они возвеличены и хранимы Богом, и было бы поступком человека самонадеянного и дерзкого о них рассуждать. Но все же кто-нибудь может меня спросить, как случилось, что церковь достигла такой степени мирского величия, тогда как до папы Александра итальянские властители, притом не только те, которые хвалились своим могуществом, но любой самый маленький барон и правитель, мало считались с ней в светских делах; теперь же перед ней дрожит король Франции, и церковь смогла вытеснить его из Италии и сокрушить венецианцев; если события эти были бы даже хорошо известны, мне кажется нелишним напомнить главнейшие из них. До появления в Италии Карла, короля французского, страна находилась под властью папы, венецианцев, короля неаполитанского, герцога миланского и флорентийцев. Этим державам приходилось больше всего заботиться о двух вещах: во-первых, чтобы какой-нибудь чужеземец не вступил в Италию с войском; во-вторых, чтобы никто из них самих не захватывал новых государств. Больше всего тревоги внушали папы и венецианцы. Чтобы сдерживать венецианцев, требовался союз всех остальных, как это и произошло при защите Феррары[97], а для воздействия на папу пользовались римскими баронами; ввиду того, что они делились на две партии – Орсини и Колонна, – между ними шли постоянные раздоры; противостоя друг другу с оружием в руках на глазах первосвященника, они самую папскую власть держали в состоянии чахлом и больном. Хоть иногда и появлялся мужественный папа, каким был Сикст[98], однако ни счастие, ни умение никогда не могло освободить его от этой заботы. Причина заключалась в краткости правления пап. За десять лет – средний срок жизни папы – с трудом удавалось свалить одну из этих партий; например, если какой-нибудь папа успевал почти уничтожить Колонна, после него правил другой, который давал им возможность оправиться, потому что был врагом Орсини, а истребить Орсини уже не было времени. Все это приводило к тому, что светскую власть папы в Италии мало уважали. Но вот взошел на престол Александр VI, который один из всех бывших когда-либо первосвященников показал, какого преобладания мог достигнуть папа с помощью денег или военной силы; пользуясь герцогом Валентино как орудием и вторжением французов как подходящим случаем, он совершил все, о чем я говорил выше, рассказывая о делах герцога. И хотя целью его было возвысить не церковь, а герцога, тем не менее все, что он творил, послужило величию церкви, которая пожинала плоды его трудов после его смерти и падения герцога. Затем явился папа Юлий и застал церковь могучей, владеющей всей Романьей; римские бароны были уничтожены, и самые партии под ударами Александра распались; кроме того, придумали способ накоплять богатства, которым никогда до Александра не пользовались. Дела эти Юлий не только продолжал, но пошел дальше, замыслил получить Болонью, уничтожить венецианцев и выгнать французов из Италии; все эти предприятия удались, и хвала ему была тем больше, что он сделал все для возвеличения церкви, а не какого-либо частного человека. Кроме того, папа удержал партии Орсини и Колонна в тех границах, в каких он застал, и хотя между ними были некоторые головы, готовые вызвать смуту, однако их остановили две причины: одна – величие церкви, которое их пугало, другая – отсутствие среди них кардиналов, которые являются настоящими виновниками взаимных распрей; ведь эти партии никогда не останутся спокойными, лишь только в их рядах будут кардиналы; они поддерживают партии в Риме и вне его, а бароны вынуждены их защищать; вот как возникают из-за честолюбия князей церкви раздор и волнения среди знати.

Итак, его святейшество папа Лев[99] застал папский престол на вершине могущества, и если другие сделали его великим силой оружия, то можно надеяться, что этот папа благостью и прочими беспредельными своими добродетелями сделает его величайшим и окруженным поклонением.

Глава XII

О том, сколько бывает видов войск, и о наемных солдатах

Я обсудил в отдельности все свойства тех княжеств, о которых собирался говорить вначале, рассмотрел отчасти причины их процветания или упадка и показал, какими средствами многие старались приобрести и сохранить их; мне остается теперь сказать вообще о средствах нападения и защиты, возможных в каждом из названных государств. Мы уже говорили выше, как необходимы Князю крепкие основы, иначе он неизбежно погибнет. Главные основы всех государств, как новых, так и старых или смешанных, – это хорошие законы и сильное войско. И так как не может быть хороших законов там, где нет сильного войска, а где есть сильное войско, конечно, будут хорошие законы, то я не стану рассуждать о законах, а скажу о войсках. Итак, я считаю, что военные силы, с помощью которых Князь защищает свое государство, являются или его собственными, или наемными, или вспомогательными, или смешанными. Наемные и вспомогательные бесполезны и опасны; и если кто-нибудь правит государством своим, опираясь на наемные отряды, он никогда не будет держаться крепко и прочно, потому что войска эти в разладе между собою, тщеславны и распущенны, неверны, отважны против друзей, жалки против врагов, без страха 6ожия, без чести перед людьми, и гибель с ними отсрочена настолько, насколько отложено нападение; во время мира тебя будут грабить они, а во время войны – враги. Причина этого та, что в них нет ни преданности, ни другого побуждения, удерживающего их в строю, кроме ничтожного жалованья, которого недостаточно, чтобы они были готовы за тебя умереть. Они охотно согласны быть твоими солдатами, пока ты не воюешь, но едва наступает война, они бегут или уходят. Убедиться в этом было бы не трудно потому, что нет иной причины нынешнего разгрома Италии, кроме той, что она в течение многих лет полагалась на наемные войска. Они служили кое-кому с известным успехом и при борьбе друг с другом казались храбрыми, но когда пришел чужеземец, проявили себя, как они есть. Потому-то Карлу, королю Франции, и можно было захватить Италию только с куском мела в руках[100], и тот, кто сказал, что причиной этого были грехи наши, говорил правду, но грехи были не те, о которых он думал, а те, о которых я рассказал. И так как то были грехи князей, они же за это и расплатились. Я хочу яснее показать, каким бедствием являются эти войска. Предводители наемников – это либо выдающиеся вожди, либо нет; если они таковы, ты не можешь на них положиться: они всегда будут стремиться к собственному возвышению, причем или раздавят тебя, своего же хозяина, или будут вопреки твоим намерениям угнетать других; если же начальник не выдающийся полководец, то он обычно тебя губит. Можно возразить, что так же поступит каждый, у кого в руках будет оружие, все равно, наемник он или нет; на это я ответил бы, что войсками пользуются или Князь, или республика. Князь должен явиться к войску лично и сам быть вождем; республике надо послать своих граждан, и если она пошлет такого, который окажется человеком нестоящим и не добьется успеха, она должна его сменить; если же он годится, то сдерживать его силой закона, чтобы он не вышел из границ. Из опыта видно, что только князья и республики, имеющие собственные войска, добиваются великих успехов, а наемные отряды никогда ничего не приносят, кроме вреда; республике, имеющей собственные боевые силы, трудней попасть в подчинение своему гражданину, чем той, которая сильна оружием иноземцев. Рим и Спарта, вооруженные и свободные, простояли ряд столетий. Швейцарцы – это самые свободные и лучше всего вооруженные люди. Пример наемных войск древности дают карфагеняне; по окончании первой войны с римлянами они едва не оказались во власти своих наемных солдат, хотя начальниками их были собственные граждане Карфагена. Филипп Македонский был поставлен фиванцами по смерти Эпаминонда[101] во главе их войска и после победы отнял у них свободу. Миланцы после смерти герцога Филиппо наняли Франческо Сфорца воевать против венецианцев, а он, разбив врагов при Каразаджо, соединился с ними, чтобы подчинить своих же хозяев, миланцев. Отец его, Сфорца, служивший у Джованны[102], королевы неаполитанской, вдруг оставил ее без помощи, и, чтобы не лишиться престола, ей пришлось отдаться в руки короля Арагона. Если венецианцы и флорентинцы расширили когда-то свои владения с помощью таких войск, а полководцы все же не сделались князьями, но защищали их, то я отвечу, что флорентинцам в этом случае благоприятствовала судьба, потому что из крупных военачальников, которых они могли опасаться, одни не победили, другие встретили отпор, третьи направили свое честолюбие в другую сторону. Не победил Джованни Акуто[103], верность которого нельзя было испытать именно потому, что за ним не было побед; однако всякий признает, что, будь он победитель, флорентинцы оказались бы вполне в его власти. Сфорца имел вечных противников в лице войск Браччо[104], так что оба стерегли друг друга. Франческо направил свои замыслы на Ломбардию, а Браччо – против церкви и королевства Неаполитанского. Однако обратимся к тому, что случилось недавно. Флорентинцы назначили полководцем Паоло Вителли, очень умного человека, который еще как простой гражданин получил широчайшую известность. Если бы он завоевал Пизу, никто не станет отрицать, что флорентинцам не удалось бы от него отделаться; поступи он на службу к врагам, они бы пропали, а раз они удерживали его у себя, приходилось ему подчиняться. Рассматривая успехи венецианцев, видишь, что они действовали наверняка и со славой, пока вели войну собственными силами; это было раньше, чем они занялись походами на материк, и тогда все они, вместе с дворянами и вооруженным народом, сражались с необычайным мужеством; но едва венецианцы начали вести сухопутные войны, они изменили этой доблести и последовали обычаю своей Италии. В начале своего утверждения на материке, благодаря незначительности владений и высокому имени, венецианцы могли не очень бояться собственных полководцев. Когда же они стали расширять свои границы под предводительством Карманьолы[105], то получили наглядное доказательство своей ошибки. Венецианцы знали его как храбрейшего полководца, так как разбили под его начальством герцога Миланского, но вместе с тем им было известно, насколько охладел его воинский пыл, и они решили, что больше не могут побеждать с ним, потому что он этого не хотел, но не могут и отпустить его, боясь снова потерять завоеванное; поэтому им пришлось ради собственной безопасности его убить. Впоследствии у них были военачальниками Бартоломео из Бергамо[106], Роберто да Сан-Северино[107], граф ди Питильяно[108] и подобные им. С такими людьми приходилось бояться поражения, а не победы. Так и случилось потом при Вайла[109], когда венецианцы в один день потеряли все приобретенное с такими трудами за восемьсот лет; все дело в том, что с помощью наемных войск достигаются только медленные, запоздалые и слабые успехи, а потери бывают внезапные и потрясающие. Раз я уже подошел с этими примерами к Италии, которая столько лет была под игом наемных войск, я хочу говорить о них еще, начав с более далекого времени, чтобы обнаружилось, как эти войска создаются, распространяются и как можно вернее исправить зло. Вы должны знатъ, что, как скоро империя за последнее время стала вытесняться из Италии, а светская власть папы начала укрепляться, Италия распалась на ряд государств. Многие большие города подняли при этом оружие против своей знати, которая угнетала их раньше, пользуясь покровительством императора. Церковь же поддерживала их, чтобы приобрести влияние на светские дела. Во многих других городах простые граждане сделались князьями. Таким образом, Италия очутилась почти целиком в руках Церкви и некоторых республик, а так как эти духовные лица и граждане обычно не знали военного дела, то они стали нанимать в солдаты иноземцев. Первый, кто создал себе таким образом известность, был Альбериго да Конио из Романьи[110]. Учениками его были, между прочим, Браччо и Сфорца, вершившие в свое время судьбы Италии. За ними пришли все остальные, которые до наших дней предводительствовали этими войсками, а последствием их воинской доблести было то, что Италия открыта вторжению Карла, разграблена Людовиком, захвачена Фердинандом и посрамлена швейцарцами. Их образ действия состоял прежде всего в том, что ради собственного превознесения они всячески унижали пехоту. Поступали они так потому, что, не имея владений и живя только своим ремеслом, они не могли добиться известности с отрядом из нескольких пехотинцев, а прокормить много народу были не в состоянии. Поэтому они ограничились конницей, с которой, при достаточной численности, были сыты и в почете; в конце концов дело дошло до того, что в отрядах из 20 000 солдат не было и 2000 пехотинцев. Кроме того, они приложили все старания, чтобы избавить себя и людей от напряжения и страха, не убивали друг друга в схватках, а забирали в плен и отпускали без выкупа. Ночью они не шли на приступ городов, а осажденные не стреляли ночью по их палаткам; лагерь не окружали ни оградой, ни рвом, не выступали в поход зимой. Все это допускалось их военным устройством и было придумано, чтобы, как уже сказано, избегнуть трудов и опасностей. Зато они и довели Италию до рабства и позора.

Глава ХIII

О войсках вспомогательных, смешанных и собственных

Вспомогательные войска – этот другой вид негодных военных сил – появляются, если ты призываешь какого-нибудь могущественного государя прийти со своим войском тебе на помощь и защиту. Так поступил в последнее время папа Юлий, который, приобретя во время похода на Феррару печальный опыт со своими наемниками, обратился к вспомогательным отрядам; он уговорился с Фердинандом, королем Испании, что тот должен ему помочь своими людьми и войсками. Сами по себе эти силы могут быть полезны и хороши, но для того, кто их призывает, они почти всегда вредны, потому что, если они разбиты, ты уничтожен, а при победе ты остаешься у них в плену. Хотя такими примерами полна древняя история, но я не хочу обойти этот близкий к нам случай с папой Юлием II. Решение его броситься в объятия чужеземца только потому, что ему хотелось получить Феррару, было более чем легкомысленным. Но счастье помогло ему, и случилось еще одно событие, словно для того, чтобы ему не пришлось пожинать плоды своего дурного выбора: вспомогательные войска папы были разбиты при Равенне[111], но выступившие затем швейцарцы, вопреки всякому ожиданию его самого и других, прогнали победителей, и вышло, что он не попал в плен ни к врагам, обращенным в бегство, ни к своим союзникам, так как победил не их оружием. Флорентинцы, сами не имея никаких войск, двинули десять тысяч французов на взятие Пизы[112] и навлекли на себя этим решением больше опасностей, чем в какую-либо самую тяжкую для них пору. Император константинопольский, обороняясь от соседей, послал в Грецию десять тысяч турок, которые по окончании войны не пожелали уйти, и это было началом рабства Греции у неверных[113].

Следовательно, тот, кто хочет отнять у себя возможность побеждать, пусть выбирает эти войска, еще гораздо более опасные, чем наемные. Гибель с ними обеспечена, они все едины и приучены повиноваться другому, а не тебе; между тем наемным отрядам, чтобы напасть на тебя после победы, нужно и больше времени, и более удобный повод, так как они не являются единым целым, а взяты на службу и оплачены тобой; кто-нибудь третий, которого ты же сделал их начальником, не может сразу получить такой вес, чтобы тебе вредить. В общем, наемные войска опасны своей трусостью, а вспомогательные – своей доблестью.

Поэтому любой мудрый Князь всегда избегал этих войск, он обращался к собственным силам и предпочитал проигрывать со своими, чем побеждать с чужими, считая победу, добытую посторонним оружием, не настоящей. Я никогда не побоюсь сослаться на Цезаря Борджиа и его образ действий. Этот герцог вступил в Романью со вспомогательными войсками, ведя за собой только французских солдат, и взял с ними Имолу и Форли. Но так как ему показалось, что эти отряды недостаточно надежны, то он обратился к наемным войскам, считая их менее опасными, и нанял Орсини и Вителли. Когда потом на деле они оказались сомнительными, неверными и опасными, он их распустил и прибег к собственным силам. Можно сразу заметить разницу между теми и другими войсками, если сравнить значение герцога, когда у него были сперва одни французы, затем Вителли и Орсини и когда он остался со своими солдатами, сам себе хозяином. Молва о нем все росла. Он не был по-настоящему в почете, пока всякому не стало ясно, что он – полный господин своих войск.

Я не хотел обойти недавние итальянские примеры, но не хочу пропустить и Гиерона Сиракузского[114], так как он – один из названных мною выше: поставленный сиракузцами, как я сказал, во главе их войск, он быстро понял, что эти наемные отряды бесполезны, так как начальники их были вроде наших итальянских. Считая, что он не может ни оставить их у себя, ни отпустить, он велел их всех изрубить, а затем уже вел войну собственными, а не чужими силами. Наконец, я хочу восстановить в памяти один подходящий для этой цели образ из Ветхого Завета. Когда Давид предложил Саулу выйти на бой с Голиафом, филистимлянином, вызывавшим евреев, то Саул, чтобы придать ему мужества, вооружил его своими собственными доспехами, но когда Давид померил их, то отказался, говоря, что он с ними не может быть вполне уверен в себе, а потому хочет идти на врага со своей пращой и ножом. Действительно, чужое вооружение или сползает с тебя, или давит. Карл VII, отец короля Людовика XI, освободивший с помощью судьбы и собственной силы Францию от англичан, понял необходимость иметь свои войска и повелел указом образовать в своем королевстве постоянные конные и пешие роты[115]. Впоследствии сын его, король Людовик, распустил пехоту и стал нанимать швейцарцев. Эта ошибка, за которой последовали другие, была, как наглядно видно теперь, причиной бедствий этого королевства. Прославив швейцарцев, он принизил этим все свои войска, пехоту распустил совсем, а конницу поставил в зависимость от чужого оружия. Она привыкла сражаться вместе со швейцарцами и была уверена, что без них побеждать не может. Отсюда получилось, что французы не годятся против швейцарцев, а без швейцарцев не выдерживают боя с другими. Таким образом, войска Франции уже стали смешанными – частью наемными, частью собственными; такие силы в общем гораздо лучше, чем просто вспомогательные или просто наемные, но много хуже собственных. Приведенного примера достаточно, ибо королевство Французское было бы непобедимо, если бы установления Карла развились или сохранились. Но слабый ум людей затевает дела, которые, обещая выгоду в данную минуту, не обнаруживают скрытого в них яда, как я уже говорил выше о чахоточной лихорадке.

Однако властитель, умеющий распознать зло в зародыше, не обладает настоящей мудростью, а она дана только немногим. Если подумать о начале крушения Римской империи, окажется, что оно произошло только потому, что начали нанимать на военную службу готов. Так подрывались понемногу силы Римской империи, и вся ее доблесть передавалась варварам. Итак, я заключаю, что без собственных войск ни одно княжество не находится в безопасности; наоборот, оно всецело отдано на волю судьбы, не имея той силы, которая защищала бы его в несчастии. Мудрые люди всегда думали и говорили, что «нет ничего столь слабого и непрочного, как молва о могуществе, не утвержденном на собственных силах». Собственные же войска – это те, которые составлены или из подданных, или из сограждан, или из людей, обязанных одному тебе; все остальные – наемные или вспомогательные. Средства образовать свои войска найдутся легко, если вдуматься в учреждения четырех государей, названных мной выше, и посмотреть, как Филипп, отец Александра Великого, и многие республики и князья создавали и устраивали свои вооруженные силы. Я всецело ссылаюсь на их установления.

Глава XIV

Как надлежит князю поставить военное дело

Итак, Князь не должен иметь другой цели, другой мысли, никакого дела, которое стало бы его ремеслом, кроме войны, ее учреждений и правил, ибо это – единственное ремесло, подобающее повелителю. В нем такая сила, которая не только держит у власти тех, кто родились князьями, но нередко возводит в это достоинство частных людей. И наоборот, можно видеть, что, когда князья думали больше об утонченной жизни, чем об оружии, они лишались своих владений. Главная причина потери тобой государства – пренебрежение к военному ремеслу, а условие приобретения власти – быть мастером этого дела. Франческо Сфорца мощью оружия сделался из частного человека герцогом Миланским, а сыновья его, избегавшие тягот военной жизни, сделались из герцогов частными людьми. Ведь одна из причин бедствий, постигающих тебя, если ты безоружен, – та, что тебя презирают. Это срам, которого Князь должен беречься, как будет сказано ниже. Действительно, между вооруженным и безоружным нет никакого соответствия; бессмысленно, чтобы вооруженный подчинялся добровольно безоружному или чтобы безоружный был в безопасности среди вооруженных слуг. Конечно, раз один презирает, а другой подозревает, то невозможно им вместе хорошо делать одно дело. Поэтому если Князь ничего не понимает в военном деле, то, помимо прочих бед, о чем уже сказано, он не может ни внушить своим солдатам уважение к себе, ни положиться на них.

Итак, Князь никогда не должен отвлекать свой ум от занятий делами военными (а во время мира ему надо больше упражняться, чем на войне); этого он может достигнуть двумя способами: упражняться на деле или в мыслях. Что касается дел, то Князь, помимо заботы о том, чтобы люди его были в порядке и хорошо обучены, должен постоянно бывать на охоте, приучить таким образом тело к неудобствам и притом усвоить природу местности, узнать, где возвышаются горы, сходятся долины, лежат равнины, знать свойства рек и болот и относиться ко всему этому с величайшим вниманием. Такое знание полезно вдвойне. Во-первых, Князь научается знать свою страну и может лучше понять, как ее защищать; во-вторых, благодаря знакомству с этими местами и привычке к ним он легко разбирается в любой другой местности, которую ему случится увидеть впервые; ведь, например, холмы, долины, равнины, реки, болота Тосканы и других земель имеют некоторое сходство, так что знание местности в одной стране много помогает знанию ее в остальных.

Князь, у которого не хватает этой опытности, не имеет первого свойства полководца – того, которое учит настигать врага, располагаться лагерем, вести войска, распоряжаться боем и с пользой для себя осаждать города. Превознося Филопемена[116], вождя ахеян, писатели, между прочим, особенно хвалили его за то, что в мирное время он думал только о средствах вести войну; гуляя с друзьями, он часто останавливался и так с ними беседовал: если бы враги были на том холме, а мы с нашим войском находились здесь, у кого из нас было бы преимущество? Как можно было бы двигаться против них, сохраняя боевой порядок? Что следовало бы делать, если бы мы захотели отступить? Как нужно было бы их преследовать, если бы отступали они? Так он во время прогулки разбирал с ними все случаи, которые могут произойти с войском, выслушивал их мнение, высказывал свое, подкрепляя его доводами. И благодаря этим непрестанным размышлениям никогда под его началом не могло произойти с войсками такой случайности, при которой он оказался бы беспомощным.

Что касается упражнений мысли, то Князь должен читать историю и сосредоточиваться в ней на делах замечательных людей, вглядываться в их действия на войне, изучать причины их побед и поражений, чтобы быть в состоянии избежать одних и подражать другим; всего важнее ему поступать, как уже поступал в прежние времена какой-нибудь замечательный человек, взявший за образец кого-либо, до него восхваленного и прославленного, жизнь и дела которого были всегда у него перед глазами. Так, говорят, что Александр Великий подражал Ахиллесу, Цезарь – Александру, Сципион – Киру. Кто читает жизнь Кира, написанную Ксенофонтом[117], тот видит затем в жизни Сципиона, насколько это подражание способствовало его славе и как он в целомудрии, приветливости, человеколюбии и щедрости руководился делами Кира, описанными Ксенофонтом.

Подобных же путей должен держаться правитель мудрый и никогда не оставаться праздным в мирное время, но усердно накоплять силы, чтобы оказаться крепким в дни неудач, так что, если судьба от него отвернется, она нашла бы его готовым отразить ее удары.

Глава XV

О свойствах, за которые хвалят или порицают людей и больше всего князей

Остается теперь рассмотреть, как надлежит Князю поступать и обращаться с подданными и друзьями.

Так как я знаю, что об этом писали многие, то боюсь прослыть самонадеянным, если буду писать о том же, потому что при обсуждении этого предмета я больше всего отойду от взглядов других. Однако намерение мое – написать нечто полезное для того, кто это поймет, почему мне и казалось более верным искать настоящей, а не воображаемой правды вещей. Многие измыслили республики и княжества, никогда не виданные и о которых на деле ничего не было известно. Но так велико расстояние от того, как протекает жизнь в действительности, до того, как до́лжно жить, что человек, забывающий, что делается ради того, что до́лжно делать, скорее готовит свою гибель, чем спасенье. Ведь тот, кто хотел бы всегда исповедовать веру в добро, неминуемо погибает среди столь многих людей, чуждых добра. Поэтому Князю, желающему удержаться, необходимо научиться умению быть недобродетельным и пользоваться или не пользоваться этим, смотря по необходимости.

Итак, оставляя в стороне все вымыслы о Князе и рассуждая о вещах, бывающих на деле, я скажу, что всем людям, о которых принято говорить, особенно князьям, как поставленным выше других, приписываются какие-нибудь из качеств, приносящих им осуждение или похвалу; так, один считается щедрым, другой скаредным (я пользуюсь тосканским выражением (misero), потому что жадный (avaro) означает на нашем языке и того, кто стремится приобретать хотя бы грабежом; скаредным мы называем человека, который слишком боится пользоваться своим); один слывет благотворителем, другой хищником; один жестоким, другой милостивым; один предателем, другой верным; один изнеженным и робким, другой грозным и смелым; один приветливым, другой надменным; один развратным, другой целомудренным; один искренним, другой лукавым; один крутым, другой уступчивым; один серьезным, другой легкомысленным; один религиозным, другой неверующим, и тому подобное. Всякий, я знаю, согласится, что было бы делом, достойным величайшей хвалы, если бы нашелся Князь, который из всех названных свойств имел бы только те, что считаются хорошими. Но так как нельзя ни обладать ими всеми, ни вполне проявлять их, потому что этого не допускают условия человеческой жизни, то Князь должен быть настолько мудр, чтобы уметь избегать бесславия таких пороков, которые лишали бы его государства, других же пороков, не угрожающих его господству, он должен беречься, если это возможно; если же он не в силах это сделать, то может дать себе волю без особенных колебаний. Наконец, пусть он не страшится дурной славы тех пороков, без которых ему трудно спасти государство; ведь если вникнуть как следует во все, то найдется нечто, что кажется добродетелью, но верность ей была бы гибелью Князя; найдется другое, что кажется пороком, но, следуя ему, Князь обеспечивает себе безопасность и благополучие.

Глава XVI

О щедрости и бережливости

Итак, я начну с первых названных выше качеств и скажу, как хорошо было бы прослыть щедрым. Однако щедрость, проявленная так, что она за тобою признается, тебе вредит, ибо если она осуществляется с настоящей добродетелью и как до́лжно, то о ней не узнают и тебя не покинет худая слава скупца. Поэтому, если хочешь сохранить среди людей имя щедрого, нельзя поступиться ни одной чертой роскоши – настолько, что такой Князь всегда истратит на подобные дела все свои средства и в конце концов, если захочет сохранить славу щедрости, будет вынужден невероятно обременить народ, выжимать налоги и идти на все что можно, лишь бы добыть денег. Это понемногу сделает его ненавистным для подданных, и так как он обеднеет, то никто не будет его уважать; с подобной щедростью, обидев многих, наградив всего нескольких, он больно почувствует первое же затруднение и дрогнет от малейшей опасности; если же он это поймет и захочет остановиться, то сейчас же встретится с обвинением в скаредности. Поэтому раз Князь не может, не вредя себе, так проявлять эту добродетель щедрости, чтобы о ней знали, то, если он благоразумен, не надо ему бояться прозвища скупца – ведь со временем его всегда сочтут более щедрым, когда увидят, что благодаря его бережливости ему хватает имеющихся доходов, что он может защищаться от воюющих с ним и предпринимать походы, не отягощая народ. Таким образом, он будет щедрым для всех, у кого ничего не берет, а таких бесконечное множество, скупым же – для всех, кому не дает, то есть для немногих. В наши времена мы видели, что великие дела творили только те, кого считали скупцами, прочие погибли. Папа Юлий II, который воспользовался славой щедрости, чтобы добиться папства, потом и не думал держаться за нее, потому что ему нужно было вести войны.

Нынешний король Франции вел столько войн, не облагая своих подданных чрезвычайным налогом, потому, что благодаря его долгой бережливости были покрыты все огромные расходы. Царствующий сейчас король Испании не мог бы ни предпринять, ни успешно завершить стольких предприятий, если бы его считали щедрым[118].

Итак, Князю, чтобы не разорять своих подданных, чтобы иметь возможность себя защищать, не стать бедным и презираемым, не оказаться вынужденным сделаться хищным, следует очень мало считаться с прозвищем скупца, потому что это один из тех пороков, благодаря которым он царствует. И если кто-нибудь скажет: Цезарь достиг высшей власти щедростью, и многие другие дошли до высочайших степеней, потому что были и слыли щедрыми, то я на это отвечу: или ты уже Князь, или еще только на пути к власти. В первом случае щедрость вредна, во втором безусловно необходимо считаться щедрым. Цезарь же был одним из тех, кто хотел добиться господства над Римом. Но если бы он, получив власть, прожил еще долго и не умерил эти траты, то разорил бы государство. Но кто-нибудь мог бы возразить: многие, слывшие особенно щедрыми, стали князьями и совершили с войсками великие дела. Я тебе отвечу: Князь тратит средства или свои и своих подданных, или чужие. В первом случае он должен быть бережлив, во втором – нельзя упустить ни одного повода к щедрости. Князю, идущему в поход с войсками, живущему добычей, грабежом, поборами, чужим добром, эта щедрость необходима, иначе за ним не пошли бы его солдаты. За счет того, что не принадлежит ни тебе, ни твоим подданным, можно быть много более тороватым, как были Кир, Цезарь и Александр: ведь расхищение чужого имущества не уменьшает твоей известности, даже кое-что прибавляет к ней; вредит только расточение своего. Ничто так не истощает себя, как щедрость. Проявляя ее, ты теряешь способность проявлять ее дальше и становишься бедным и презираемым или, стараясь избежать нужды, делаешься хищным и ненавистным. К вещам, которых Князь должен больше всего беречься, относится возбуждение к себе презрения и ненависти, а щедрость ведет тебя к тому и другому. Поэтому больше мудрости в том, чтобы остаться с именем скупца, которое приносит тебе бесчестье без ненависти, чем из желания быть названным щедрым неизбежно получить имя хищника, от которого будут и бесчестье, и ненависть.

Глава XVII

О жестокости и милосердии и о том, лучше ли быть любимым или внушать страх

Переходя к другим качествам, упомянутым раньше, я скажу, что каждый властитель должен стремиться к тому, чтобы его считали милостивым, а не жестоким. Однако надо предостеречь от проявления этого милосердия некстати. Цезарь Борджиа слыл беспощадным, тем не менее его жестокость восстановила Романью, объединила ее, вернула ее к миру и верности. Если вдуматься как следует, то окажется, что он был гораздо милостивее флорентийского народа, который, чтобы избегнуть нареканий в жестокости, допустил разрушение Пистойи. Итак, Князь не должен бояться, что его ославят безжалостным, если ему надо удержать своих подданных в единстве и верности. Ведь, показав, в крайности, несколько устрашающих примеров, он будет милосерднее тех, кто по своей чрезмерной снисходительности допускает развиться беспорядкам, вызывающим убийства или грабежи: это обычно потрясает целую общину, а кары, налагаемые Князем, падают на отдельного человека. Из всех властителей новому Князю меньше других можно избегнуть молвы о жестокости, так как новые государства окружены опасностями. Поэтому Вергилий устами Дидоны оправдывает бесчеловечность ее правления тем, что оно ново, и говорит:

Res dura et regni novitas me talia cogunt

Moliri, et late fines custode tueri[119].

Однако Князь должен быть осмотрителен в своей доверчивости и поступках, не пугаться себя самого и действовать не торопясь, с мудростью и человеколюбием, чтобы излишняя доверчивость не привела к неосторожности, а слишком большая подозрительность не сделала его невыносимым.

Отсюда пошел спор, лучше ли, чтобы его любили, а не боялись, или наоборот. Отвечают, что желательно было бы и то, и другое. Но так как совместить это трудно, то гораздо вернее внушить страх, чем быть любимым, если уж без чего-нибудь одного пришлось бы обойтись. Ведь о людях можно вообще сказать, что они неблагодарны, изменчивы, лицемерны, трусливы перед опасностью, жадны до наживы. Пока ты им делаешь добро, они все твои, предлагают тебе свою кровь, имущество, жизнь, детей, все до тех пор, пока нужда далека, как я уже сказал, но как только она приближается, люди начинают бунтовать. Князь, который всецело положится на их слова, находя ненужными другие меры, погибнет. Дело в том, что дружба, приобретаемая деньгами, а не величием и благородством души, хоть и покупается, но в действительности ее нет, и когда настанет время, на нее невозможно рассчитывать; при этом люди меньше боятся обидеть человека, который внушал любовь, чем того, кто действовал страхом. Ведь любовь держится узами благодарности, но так как люди дурны, то эти узы рвутся при всяком выгодном для них случае. Страх же основан на боязни, которая не покидает тебя никогда.

Однако Князь должен внушать страх таким образом, чтобы если не заслужить любовь, то избежать ненависти, потому что вполне возможно устрашать и в то же время не стать ненавистным. Он всегда этого добьется, если не тронет ни имущества граждан и подданных, ни жен их. Когда придется все же пролить чью-нибудь кровь, это надо сделать, имея для того достаточное оправдание и явную причину, но больше всего надо воздерживаться от чужого имущества, потому что люди забудут скорее смерть отца, чем потерю наследства. Кроме того, повод отнять имущество всегда окажется, и тот, кто начинает жить грабежом, всегда найдет повод захватить чужое; наоборот, случаи пролить кровь гораздо реже и представляются не так скоро.

Когда же Князь выступает с войсками и под его началом находится множество солдат, тогда, безусловно, необходимо не смущаться именем жестокого, потому что без этого в войске никогда не будет ни единства, ни готовности к действию. Среди замечательных дел Ганнибала отмечается, что в огромном войске, где смешалось бесчисленное количество людей разных племен, войске, уведенном на войну в чужую страну, никогда, в дни ли удач или несчастий, не поднялось ни взаимных раздоров, ни ропота против вождя. Так могло быть только благодаря его нечеловеческой суровости, которая наряду с безграничной доблестью делала его в глазах солдат кумиром и грозой; без этого прочих качеств Ганнибала было бы недостаточно, чтобы производить такое впечатление. Писатели недостаточно вдумчивые, с одной стороны, восхищаются этими его подвигами, а с другой – осуждают их главную причину. Что других его качеств действительно было бы мало, можно видеть на примере Сципиона[120] – редчайшего человека не только своего времени, но и всех времен, о которых сохранилась память, – войска которого в Испании взбунтовались. Это случилось не иначе как от чрезмерной его мягкости, по милости которой солдатам дано было больше воли, чем это совместимо с военной службою. За это же он должен был выслушать в Сенате упреки Фабия Максима[121] и был назван им развратителем римского войска. Локрийцы, разоренные одним из легатов Сципиона, не получили у него защиты, дерзость легата осталась безнаказанной, и произошло все это от беспечной природы Сципиона[122]. Дошло до того, что, желая заступиться за него, кто-то сказал в Сенате, что есть много людей, которые скорее не ошибутся сами, чем сумеют исправить ошибки других. Такой характер со временем омрачил бы знаменитость и славу Сципиона, если бы он при этом дольше стоял у власти, но так как он жил под правлением Сената, то вредная черта его не только осталась скрытой, но даже послужила ему во славу.

Возвращаясь к тому, нужно ли Князю, чтобы его любили или боялись, я заключаю, что так как люди любят как им вздумается, а боятся по воле властителя, то мудрый Князь должен опираться на то, что зависит от него, а не на то, что зависит от других; надо только суметь избежать ненависти, как сказано выше.

Глава XVIII

Как князья должны держать свое слово

Как похвально было бы для Князя соблюдать данное слово и быть в жизни прямым, а не лукавить – это понимает всякий. Однако опыт нашего времени показывает, что великие дела творили как раз князья, которые мало считались с обещаниями, хитростью умели кружить людям головы и в конце концов одолели тех, кто полагался на честность. Вы должны поэтому знать, что бороться можно двояко: один род борьбы – это законы, другой – сила; первый свойствен человеку, второй – зверю. Так как, однако, первого очень часто недостаточно, приходится обращаться ко второму. Следовательно, Князю необходимо уметь хорошо владеть природой как зверя, так и человека. Этому скрытым образом учили князей старинные писатели, сообщавшие, как Ахилл и много других древних князей были отданы на воспитание кентавру Хирону, чтобы он за ними наблюдал и охранял их. Иметь наставником полузверя-получеловека означает не что иное, как то, что Князю нужно уметь владеть природой того и другого; одно без другого непрочно.

Итак, раз Князь вынужден хорошо владеть природой зверя, он должен взять примером лисицу и льва, так как лев беззащитен против ceтей, а лисица беззащитна против волков. Следовательно, надо быть лисицей, чтобы распознавать западню, и львом, чтобы устрашать волков. Люди, бесхитростно полагающиеся на одну только львиную силу, этого не понимают. Итак, разумный правитель не может и не должен быть верным данному слову, когда такая честность обращается против него и не существует больше причин, побудивших его дать обещание. Если бы люди были все хороши, такое правило было бы дурно, но так как они злы и не станут держать слово, данное тебе, то и тебе нечего блюсти слово, данное им. Никогда не будет у Князя недостатка в законных причинах, чтобы скрасить нарушение обещания. Этому можно было бы привести бесконечное число недавних примеров и показать, сколько мирных договоров, сколько обещаний союза обратились в ничто, в пустой звук из-за вероломства князей. Кто искуснее других умел действовать по-лисьему, тому и приходилось лучше. Однако необходимо уметь хорошо скрыть в себе это лисье существо и быть великим притворщиком и лицемером: ведь люди так просты и так подчиняются необходимости данной минуты, что, кто обманывает, всегда найдет такого, который даст себя обойти.

Об одном недавнем примере я не хочу умолчать. Александр VI никогда ничего другого не делал, как только обманывал людей, никогда ни о чем другом не думал и всегда находил кого-нибудь, с кем можно было это проделать. Никогда не было человека, который убеждал бы с большей силой, утверждал бы что-нибудь с бо́льшими клятвами и меньше соблюдал; однако ему всегда удавались любые обманы, потому что он хорошо знал мир с этой стороны.

Итак, нет необходимости Князю обладать всеми описанными выше добродетелями, но непременно должно казаться, что он ими наделен. Больше того, я осмелюсь сказать, что если он их имеет и всегда согласно с ними поступает, то они вредны, а при видимости обладания ими они полезны; так, до́лжно казаться милосердным, верным, человечным, искренним, набожным; до́лжно и быть таким, но надо так утвердить свой дух, чтобы при необходимости стать иным ты бы мог и умел превратиться в противоположное. Тебе надо понять, что Князь, и особенно Князь новый, не может соблюдать все, что дает людям добрую славу, так как он часто вынужден ради сохранения государства поступать против верности, против любви к ближнему, против человечности, против религии. Наконец, он должен быть всегда готов обернуться в любую сторону, смотря по тому, как велят ветры и колебания счастья, и, как я говорил выше, не отклоняться от добра, если это возможно, но уметь вступить на путь зла, если это необходимо.

Итак, Князь должен особенно заботиться, чтобы с уст его никогда не сошло ни одного слова, не преисполненного перечисленными выше пятью добродетелями, чтобы, слушая его и глядя на него, казалось, что Князь весь благочестие, верность, человечность, искренность, религия. Всего же важнее видимость этой последней добродетели. Люди в общем судят больше на глаз, чем на ощупь; глядеть ведь может всякий, а пощупать только немногие. Каждый видит, каким ты кажешься, немногие чувствуют, какой ты есть, и эти немногие не смеют выступить против мнения толпы, на стороне которой величие государства; а ведь о делах всех людей и больше всего князей, над которыми нельзя потребовать суда, судят по успеху. Пусть Князь заботится поэтому о победе и сохранении государства – средства всегда будут считаться достойными и каждым будут одобрены, потому что толпа идет за видимостью и успехом дела. В мире нет ничего, кроме толпы, а немногие только тогда находят себе место, когда толпе не на кого опереться. Есть в наше время один Князь – не надо его называть, – который никогда ничего, кроме мира и верности, не проповедует, на деле же он и тому, и другому великий враг, а храни он верность и мир, не раз лишился бы и славы, и государства.

Глава XIХ

Каким образом избежать презрения и ненависти

Обсуждая выше качества Князя, я уже сказал о самых для него важных, поэтому остальные хочу обсудить кратко, имея в виду общее правило, что Князь, как отчасти уже говорилось, должен стараться избегать таких дел, которые вызвали бы к нему ненависть и презрение. Всякий раз, как он этого избегнет, Князь сделает свое дело, а от прочих укоров никакой опасности для него не будет. Как я говорил, ненависть к нему вызывается прежде всего алчностью, захватом имущества подданных и жен их; от этого он должен воздержаться. Если не трогать имущество и честь людей, то они вообще довольны жизнью, и приходится бороться только с честолюбием немногих, которое можно обуздать разными способами и очень легко. Князя презирают, если считают его непостоянным, легкомысленным, изнеженным, малодушным, нерешительным; этого Князь должен остерегаться, как подводного камня, и надо ему умудриться сделать так, чтобы в поступках его признавались величие, смелость, обдуманность, твердость; по частным же делам подданных Князю надо стремиться к тому, чтобы приговор его был нерушим, и утвердить о себе такое мнение, чтобы никто не подумал обмануть Князя или перехитрить его.

Князь, который заставляет людей так думать о себе, пользуется очень большим уважением, а против правителя, которым дорожат, трудно составить заговор, и нелегко на него напасть, раз известно, что он человек выдающийся и в почете у своих. Дело в том, что Князю должны быть страшны две опасности: одна – изнутри, от подданных, другая – извне, от иноземных государей. От второй защищаются хорошим оружием и хорошими союзами; если есть хорошее оружие, всегда будут и хорошие друзья, а дела внутри страны всегда будут устойчивы, если все благополучно вовне, лишь бы не начались заговоры и не пошла бы из-за этого смута. Если бы даже внешние дела и расстроились, то Князь, который управлял и жил, как мною указано, и при том не растеряется, всегда выдержит любой натиск, подобно Набиду Спартанскому, о чем я уже сказал. Что же касается подданных, то при спокойствии вовне приходится опасаться, как бы они не злоумышляли тайно; от этого Князь вполне может себя оградить, стараясь не возбуждать ненависти и презрения и устроив дела так, чтобы народ был им доволен; последнего надо непременно достигнуть, как подробно говорилось выше. И одно из сильнейших средств, какое имеется у Князя против заговоров, состоит именно в том, чтобы народ в целом не ненавидел и не презирал его: ведь заговорщик всегда верит, что убийством Князя он удовлетворит народ; если же он боится, что этим возмутит его, то на такое дело у него не хватит духу, потому что препятствиям для заговорщиков нет числа. Из опыта видно, что заговоров было много и лишь малое число их кончилось удачно; дело в том, что заговорщик не может быть один и может искать себе товарищей только среди людей, которые, по его мнению, недовольны. Как только ты раскрыл свою душу какому-нибудь недовольному, ты дал ему средство поправить свои дела, потому что, выдав тебя, он может надеяться и всяческие блага; понимая, таким образом, что с этой стороны выигрыш обеспечен, а что с другой – дело сомнительно и полно опасностей, сообщник для сохранения верности должен быть или редкостным другом тебе, или упорнейшим врагом Князя. Чтобы коротко выразить суть дела, я скажу, что на стороне заговорщика нет ничего, кроме страха, подозрительности, боязни кары, и это его ужасает, за Князем же стоят величие власти, законы, защита друзей и государства, и это его охраняет. Таким образом, если ко всему этому прибавится народное расположение, то немыслимо, чтобы у кого-нибудь хватило бы дерзости на заговор. Ведь обыкновенно заговорщику грозит опасность еще до исполнения его злого дела, а теперь он должен страшиться и дальше, так как народ будет ему после осуществления его замысла врагом, и он не может надеяться, что найдет где бы то ни было убежище.

Этому можно было бы привести бесконечное число примеров, но я удовольствуюсь одним, взятым из времен наших отцов. Когда правитель Болоньи, мессер Аннибале Бентивольо, дед нынешнего мессера Аннибале, был убит Каннески, составившими против него заговор, и из его семьи остался только мессер Джованни, который был еще в колыбели, то сейчас же после убийства народ восстал и перебил всех Каннески. Причиной тому была народная привязанность, которой в те времена пользовался дом Бентивольо; она была настолько сильна, что когда после смерти Аннибале в Болонье не осталось никого из этой семьи, кто мог бы управлять государством, но были сведения, что во Флоренции жил один человек из рода Бентивольо, считавшийся до тех пор сыном кузнеца, то болонцы отправились к нему во Флоренцию, вручили ему власть, и он правил, пока мессер Джованни не достиг положенного для правителя возраста.

Отсюда я заключаю, что Князю нечего обращать внимания на заговоры, если народ к нему расположен; но как только он стал к нему враждебен и возненавидел его, Князь должен бояться всего, всех и каждого. И хорошо устроенные государства, и мудрые князья особенно усердно старались не озлоблять знатных и вместе с тем удовлетворять народ, сделать так, чтобы он был доволен, потому что в этом одно из главнейших дел Князя.

В числе хорошо устроенных и хорошо управляемых королевств нашего времени находится Французское. В нем имеется бесконечное множество хороших учреждений, от которых зависят свобода и безопасность короля; первое из них – парламент и его влияние. Устроитель этого королевства, зная гордыню и властолюбие сильных людей и считая для них сдерживающую узду необходимой, зная, с другой стороны, основанную на страхе ненависть народа к знати и желая его успокоить, не захотел предоставить эту заботу одному только королю, чтобы избавить его от ропота, который мог подняться среди знати за покровительство простому народу, а среди народа – за благоволение к знатным; поэтому он поставил судьей третье учреждение[123], которое, не навлекая обвинений на короля, обуздывало бы знать и покровительствовало слабым. Не могло быть ничего лучше и мудрее такого порядка, более крепкой основы безопасности короля и королевства. Отсюда можно извлечь еще поучение: князья должны передавать другим дела, вызывающие недовольство, а милости оказывать сами. Я снова прихожу к заключению, что Князь должен уважать знатных, но не возбуждать ненависти в народе.

Многим, может быть, покажется, что изучение жизни и причин смерти некоторых римских императоров дает примеры, опровергающие это мое мнение, причем выяснится, что такой-то император всегда жил прекрасно, обнаружил великую силу души и все же лишился власти или даже был умерщвлен своими, составившими против него заговор. Желая ответить на такие возражения, я разберу качества некоторых императоров, показав и причины их гибели, не противоречащие указанному мной выше. Отчасти я выделю и обстоятельства, которые надо отметить читающему о делах тех времен. Я ограничусь императорами, сменявшими друг друга у власти, начиная с Марка-философа и до Максимина, то есть Марком, сыном его Коммодом, Пертинаксом, Юлианом, Севером, сыном его Антонином Каракаллой, Макрином, Гелиогабалом, Александром и Максимином[124]. Прежде всего надо отметить, что в других княжествах надо бороться только с честолюбием знатных и с дерзостью народа, а римским императорам надо было считаться еще с третьим затруднением, именно: им приходилось выносить кровожадность и алчность солдат; это было так трудно, что здесь лежит причина гибели многих; трудно было удовлетворить одновременно солдат и народ: ведь народ дорожил спокойствием, а потому любил мирных правителей, солдаты же любили Князя воинственного, который был бы надменным, жестоким и хищным. Они хотели, чтобы он те же свойства показал на народе, дабы они могли получать двойное жалованье и насытить свою алчность и кровожадность; отсюда и произошло, что императоры, не имевшие от природы или не получившие благодаря своему искусству исключительного влияния, силой которого они держали бы в узде и солдат, и народ, всегда погибали; большинство же, особенно те из них, которые пришли к власти как люди новые, поняв всю трудность примирить эти два противоположных течения, предпочли потакать солдатам, мало смущаясь обидами, чинимыми народу. Такое решение было необходимо: раз князья не могут избежать чьей-нибудь ненависти, они должны прежде всего стараться избежать ненависти всеобщей; если этого добиться нельзя, они должны всеми средствами умудриться избежать ненависти тех, кто могущественнее других. Поэтому императоры, которые по новизне своей власти должны были особенно заискивать, охотнее держались за солдат, чем за народ; однако это шло или не шло им на пользу, смотря по тому, насколько император умел заставить солдат себя уважать.

По этим, уже указанным, причинам и вышло, что Марк, Пертинакс и Александр, все люди скромной жизни, ревнители справедливости, враги жестокости, человечные и благожелательные, все, кроме Марка, кончили печально. Один Марк жил и умер в величайшем почете, потому что принял власть по нраву наследства, и ему не нужно было ни солдатского, ни народного признания. Обладая, кроме того, многими достоинствами, за которые его чтили, oн всю свою жизнь держал солдат и народ в необходимых границах и никогда не вызвал ни ненависти, ни презрения. Но Пертинакс был возведен на престол против воли солдат, которые, привыкнув к распущенности при Коммоде, не смогли вынести тот строгий образ жизни, который хотел ввести для них Пертинакс. Поэтому они его возненавидели, а к ненависти прибавилось презрение, так как император был стар, и он погиб в самом начале своего правления.

Здесь надо отметить, что ненависть возбуждается одинаково и добрыми, и дурными делами; отсюда следует, как я уже говорил, что Князь, желающий сохранить власть, часто бывает вынужден не быть добродетельным, ведь если развращена вся совокупность людей, в которых ты нуждаешься, чтобы держаться у власти – будь то народ или солдаты, или знать, – ты должен применяться к их прихотям, удовлетворять их, а в таком случае добрые дела – враги твои. Однако обратимся к Александру. Он был человек такой доброты, что, как отмечалось среди других восхвалений, за четырнадцать лет его правления никто никогда не был предан смерти без суда; однако его сочли человеком изнеженным и позволявшим своей матери руководить собой, почему стали относиться к нему пренебрежительно, в войске составили заговор, и его убили.

Если для противоположения разобрать теперь свойства Коммода, Септимия Севера, Антонина Каракаллы и Максимина, то вы найдете, что это были величайшие злодеи и хищники; ради удовлетворения солдат они не останавливались ни перед каким насилием, которое только можно было совершить против народа, и все они, кроме Севера, кончили плохо, – в Севере была такая сила, что, сохраняя привязанность солдат, он мог все время царствовать счастливо, несмотря на угнетение народа. Его военная доблесть превращала это в глазах солдат и народа в такое чудо, что народ оставался в каком-то немом изумлении, а солдаты слушались и были довольны.

Так как дела его для Князя нового были подлинно велики, то я хочу вкратце указать, как он хорошо умел выступать под личиной лисицы и льва, природе которых, как я говорил выше, Князю необходимо подражать. Север, поняв неспособность императора Юлиана, убедил свои войска, над которыми он начальствовал в Славонии, что следует пойти на Рим и отомстить за смерть Пертинакса, убитого солдатами-преторианцами; под этим предлогом, не подавая виду, что стремится к власти, он двинул войска на Рим и был в Италии раньше, чем там узнали о его походе. Когда он явился в Рим, Сенат со страху избрал его императором, а Юлиан погиб. После такого начала Северу, чтобы подчинить себе все государство, оставалось одолеть два препятствия: одно было в Азии, где начальник войск Нигер заставил провозгласить себя императором, другое – на западе, где находился Альбин, который тоже тянулся к власти. Так как Север считал опасным объявить себя открытым врагом обоих, он решил напасть на Нигера[125] и обмануть Альбина. Последнему он написал, что, будучи избран Сенатом в императоры, он хочет разделить с Альбином[126] это достоинство, даровал ему титул Цезаря и по постановлению Сената сделал его соправителем; все это было принято Альбином за правду. Однако потом, когда, победив и умертвив Нигера, Север устроил восточные дела и вернулся в Рим, он стал жаловаться в Сенате, что Альбин, не чувствуя признательности за оказанные благодеяния, предательски пытался его убить, почему Север вынужден отправиться в поход и наказать Альбина за неблагодарность. После этого Север выступил, настиг Альбина в Галлии и лишил его государства и жизни.

Кто рассмотрит поступки Севера в отдельности, найдет в нем свирепейшего льва и коварнейшую лисицу; тут же будет видно, что каждый боялся и чтил Севера, войска его не ненавидели, и никто после этого не удивится, что он, новый человек, мог удерживать такое государство; его огромная слава всегда защищала его от ненависти, которая могла подняться в народе из-за поборов. Сын его, Антонин, был со своей стороны человеком высоких достоинств, которые вызывали восхищение народа и любовь солдат; он был человек военный, необычайной закаленности, презирал изысканную пищу и всякую изнеженность, за что был любим всеми войсками. Однако его зверство и жестокость были настолько неслыханны, что, уничтожив бесконечными отдельными убийствами бо́льшую часть народа в Риме и все население в Александрии, он сделался для всех предметом величайшей ненависти; даже приближенные начали его бояться, и он был убит центурионом среди своих войск. Надо иметь в виду, что подобных покушений, которые являются последствием решения, принятого одним смелым человеком, Князь избегнуть не может. Каждый, не боящийся умереть, может убить, но Князю не надо очень этого бояться, потому что такие случаи крайне редки. Князь должен только остерегаться тяжко оскорблять кого-нибудь из людей, услугами которых он пользуется и кого приближает к себе по службе. Как раз обратно поступил Антонин, зверски убивший брата своего центуриона, ежедневно угрожавший ему самому и тем не менее оставлявший его в своей личной страже; это было безрассудство, сулившее ему гибель, как оно и случилось.

Перейдем, однако, к Коммоду, которому было очень легко удержать власть, доставшуюся ему по наследству, как сыну Марка; ему надо было только идти путем отца, чтобы удовлетворить и народ, и солдат; но природа его была жестокая и животная, и, ради возможности удовлетворить свои хищные страсти за счет народа, он решил заискивать перед войсками и предоставить им полную волю; с другой стороны, он не выдерживал своего достоинства, часто выходя на арену биться с гладиаторами, совершая другие самые низменные поступки, не достойные величия императора, так что сделался гадок даже в глазах солдат. Ненавистный одним и презираемый другими, он стал жертвой заговора и был убит.

Остается сказать о свойствах Максимина. Это был воинственнейший человек, и так как войскам надоела дряблость Александра, о чем я говорил раньше, то после смерти последнего они выбрали императором Максимина. У власти он пребыл недолго, ибо два обстоятельства возбудили ненависть и презрение к нему: одно – низменное происхождение из фракийских пастухов (то было известно всем и вызывало общее презрение), второе – это созданная им самим молва о его страшной жестокости, так как в начале своего правления, отложив свой приезд в Рим и вступление на императорский престол, он через своих ставленников совершил в Риме и в других местах империи множество злодейств. Когда все прониклись презрением к нему за ничтожество его происхождения и ненавистью из-за страха перед его зверством, против него возмутилась сначала Африка, затем Сенат со всем римским народом, и наконец поднялась на него вся Италия. К этому примкнуло его собственное войско; обложив Аквилею, встречая трудности при осаде, устав от жестокости Максимина и уже меньше боясь его, так как все видели, что он окружен врагами, солдаты его убили.

Не буду говорить ни о Макрине, ни о Гелиогабале, ни о Юлиане, которые вследствие своего полного ничтожества немедленно исчезли, но обращусь к выводу из этого рассуждения. Я утверждаю, что князья нашего времени не так сильно чувствуют в своем управлении эту трудность – как-то по-особенному ублажать солдат; если и приходится уделять им некоторое внимание, это разрешается легко, потому что ни у кого из современных князей нет постоянных войск, точно сросшихся с правительством и с управлением провинциями, как это было с военными силами Римской империи. Следовательно, если тогда было необходимо угождать больше солдатам, чем народу, то именно потому, что солдаты были сильнее народа; теперь же для всех князей, кроме турецкого и египетского, важнее удовлетворить народ, чем солдат, потому что народ сильнее солдат. Я исключаю турецкого султана, который всегда держит при себе двенадцать тысяч пехоты и пятнадцать тысяч конницы, от которых зависят безопасность и крепость его царства; этому государю необходимо сохранить их привязанность, отложив всякую другую заботу. Таково же и царство султана египетского. Так как он целиком в руках солдат, то и ему приходится заботиться о сохранении их расположения, не думая о народе. Заметьте, что это государство султана египетского отличается от всех других княжеств, оно похоже разве лишь на христианское папство, которое нельзя назвать ни наследственным, ни новым княжеством; наследниками и господами являются и остаются не сыновья старого правителя, а тот, кто будет возведен в это достоинство путем избрания имеющими на то полномочие лицами. Так как этот порядок существует издревле, то египетское государство нельзя называть новым, и в нем нет трудностей, какие бывают в новых государствах; ведь хотя правитель новый, но учреждения государства стары и приноровлены к встрече Князя, точно он наследственный государь.

Возвратимся, однако, к нашему предмету. Я считаю, что всякий, кто задумается над изложенным выше рассуждением, увидит, что ненависть или презрение были причиной гибели названных императоров, и узнает, как случилось, что при известном поведении одних и совершенно противоположном образе действия других только один человек с каждой стороны прожил счастливо, а другие кончили печально. Он убедится, что Пертинаксу и Александру как новым людям на престоле было бесполезно и вредно подражать Марку, повелителю по праву наследства; точно так же для Каракаллы, Коммода и Максимина было гибельно подражать Септимию Северу, так как в них не было достаточной силы, чтобы идти его путем. Таким образом, новый Князь в новом княжестве не может подражать деяниям Марка и не нужно ему гоняться за делами Севера, но он должен научиться у Севера, как устанавливать свою власть, а от Марка взять все необходимое, чтобы уметь со славою сохранить государство, уже давно существующее устойчиво и крепко.

Глава XX

О том, полезны или вредны крепости и многое другое, к Чему Часто прибегают князья

Некоторые правители, чтобы спокойно владеть государством, обезоруживали своих подданных; другие старательно поддерживали в подвластных странах раздоры партий; третьи сеяли недовольство против себя же; некоторые старались привлечь на свою сторону людей, считавшихся в начале их правления ненадежными; иные возводили крепости, другие их разрушали и срывали. И хотя обо всех этих вещах нельзя высказать точного суждения, не касаясь особенностей государства, где пришлось принимать подобные меры, однако я буду говорить вообще, насколько сущность дела сама по себе это допускает.

Никогда не бывало, чтобы новый Князь обезоруживал своих подданных; наоборот, найдя их безоружными, он всегда их вооружал; ведь полученное ими от тебя оружие становится твоим, люди подозреваемые делаются тебе верными, тот, кто был верен и прежде, в этом укрепляется и из подданного превращается в твоего сторонника. Но так как всех подданных вооружить нельзя, то, оказав милость тем, кому ты даешь оружие, можно уже свободнее поступать с прочими, и эта разница в обхождении, которую вооруженные поймут, заставляет их чувствовать, что они тебе обязаны; остальные же извинят тебя, признавая необходимость отличать тех, кто подвергается бо́льшим опасностям и несет больше обязанностей. Когда же ты обезоруживаешь подданных, то этим сейчас же оскорбляешь их, показывая, что по трусости или недоверию ты в них сомневаешься. И то, и другое предположение вызовет к тебе ненависть. Но оставаться безоружным ты не можешь, и приходится обращаться к наемным отрядам, которые отличаются свойствами, уже описанными выше. Будь они даже хороши, их не может быть достаточно для защиты тебя от сильных врагов и ненадежных подданных. Поэтому, как я уже сказал, новый Князь в новом государстве всегда создавал собственные войска. Такими примерами полна история. Когда же Князь приобретает новое государство, присоединяемое как отдельная часть к его старым владениям, то необходимо это государство разоружить, кроме тех жителей, которые были твоими сторонниками при завоевании; но даже и этих людей надо со временем, пользуясь для этого обстоятельствами, сделать существами дряблыми и изнеженными и вообще устроить так, чтобы все вооруженные силы государства состояли из твоих собственных солдат, служащих тебе в твоей исконной земле.

Наши предки и другие люди, считавшиеся мудрыми, обыкновенно говорили, что для удержания Пистойи нужны партии, а для удержания Пизы – крепости; поэтому они, чтобы легче господствовать, поддерживали в некоторых подвластных им странах гражданские смуты. В те времена, когда Италия была до известной степени в состоянии равновесия[127], это могло быть и правильно; но я не думаю, чтобы сейчас можно было держаться такого правила, ибо не верю, чтобы распри когда-нибудь приносили пользу; наоборот, при появлении неприятеля города, в которых есть рознь, сейчас же падут; более ловкая партия всегда примкнет к чужеземным силам, а другая не сможет устоять.

Венецианцы, как мне кажется, по этим соображениям поддерживали в подвластных им городах распри гвельфов и гибеллинов; и хотя они никогда не допускали до кровопролития, но все же поощряли эти взаимные раздоры, чтобы граждане, занятые своими ссорами, не объединились против них. Как известно, пользы от этого для них не получилось; ведь после поражения при Вайле одна из этих партий осмелела и отняла у них все владения. Итак, подобный образ действия обнаруживает слабость Князя, потому что при твердом управлении такие смуты никогда не будут допущены; они выгодны только в мирное время, когда, пользуясь ими, можно легче властвовать над подданными; но как только наступает война, раскрывается ложь такого порядка.

Несомненно, князья становятся великими, когда преодолевают трудности и оказанное им сопротивление; поэтому судьба, особенно когда хочет возвеличить нового Князя, которому больше, чем наследственному, надо приобрести имя, посылает ему врагов и принуждает его сражаться, чтобы дать ему случай победить их и подняться выше по лестнице, поставленной для него врагами. На этом основании многие думают, будто умный Князь должен, когда представится случай, хитро возбудить против себя некоторых врагов, дабы, одолев их, еще больше увеличить свою славу.

Князья, и особенно князья новые, находили больше верности и пользы в людях, считавшихся в начале их правления ненадежными, чем в тех, кто сперва пользовался доверием. Князь Сиены Пандольфо Петруччи[128] правил своим государством больше через людей, которым он когда-то не доверял, чем с помощью других. Но об этом нельзя говорить вообще, потому что все меняется в зависимости от обстоятельств. Скажу только, что если люди, бывшие в начале правления врагами Князя, таковы, что им самим теперь нужна его поддержка, то Князю ничего не будет стоить привлечь их на свою сторону; они тем более вынуждены честно служить, что знают, насколько необходимо им делом загладить сложившееся у Князя дурное мнение о них; таким путем Князь всегда извлечет из них больше пользы, чем из тех, кто слишком убежден в беспорочности своей службы и потому пренебрегает его делами. Раз этого требует сущность дела, я не премину напомнить князьям, недавно овладевшим государством при помощи, оказанной изнутри, что им надо тщательно обдумать, какие причины заставили людей, помогавших им, так поступить. Если это не просто привязанность к ним, а произошло только от недовольства прежней властью, то новому Князю лишь с большими трудностями и стараниями удастся сохранить себе друзей, так как ему невозможно будет их удовлетворить. Рассуждая основательно о причинах этого и глядя на примеры древних и современных дел, Князь увидит, что ему гораздо легче приобрести друзей среди тех людей, которые были ему сначала враждебны, потому что довольствовались прежним порядком, чем среди тех, кто из-за недовольства властью сделался его союзником и помог ему захватить государство.

Для большей безопасности своего господства над государством у князей было в обычае возводить крепости, которые должны были служить сдерживающей уздой для тех, кто затеял бы выступить против них, и давать верное убежище от первого натиска. Я одобряю это средство, потому что им пользовались издавна. Однако в наши дни мы видели, что мессер Никколо Вителли[129] срыл две крепости в Читта ди Кастелло, чтобы удержать это государство. Гвидо Убальдо, герцог Урбино, возвратившись к власти, отнятой у него Цезарем Борджиа, разрушил до основания все крепости этой провинции и считал, что без них будет труднее снова лишить его власти. Так же поступили и Бентивольо, когда вернулись в Болонью. Итак, крепости бывают полезны или нет, смотря по времени; если они отчасти приносят тебе пользу, то, с другой стороны, вредны, об этом можно было бы сказать следующее: Князь, который больше боится народа, чем чужеземцев, должен строить крепости, а правитель, который больше боится чужеземцев, чем народа, должен этим пренебречь. Ради миланского замка, построенного Франческо Сфорца, дому Сфорца пришлось и еще придется больше воевать, чем из-за каких-либо других неустройств в этом государстве. Поэтому лучшая крепость, какая возможна, – это не быть ненавистным народу. Ведь если даже у тебя есть крепости, но народ тебя ненавидит, они тебя не спасут, потому что к народу, взявшемуся за оружие, всегда поспевают на помощь иноземцы. И в наше время не было случая, когда крепости принесли пользу какому-либо Князю, разве графине Форли после смерти ее мужа, графа Джироламо[130]. Замок помог графине укрыться от нападения народа, дождаться помощи из Милана и восстановить свое господство. Времена тогда были такие, что извне нельзя было помочь народу. Но впоследствии крепости мало пригодились графине, когда на нее напал Цезарь Борджиа, а враждебный ей народ соединился с чужеземцами. Поэтому и тогда, и в первый раз для нее было бы гораздо безопаснее не возбуждать ненависти народа, чем иметь замок.

Рассмотрев, таким образом, все эти обстоятельства, я буду хвалить и того, кто строит крепости, и того, кто этого не делает; вместе с тем я осужу того, кто, полагаясь на крепости, не посчитается с тем, что его ненавидит народ.

Глава XXI

Как поступать князю, Чтобы его почитали

Ничто не внушает такого почтения к Князю, как великие предприятия и редкие примеры, которые он показывает собою. В наше время мы видим Фердинанда Арагонского, теперешнего короля Испании. Его почти можно назвать новым Князем, потому что из слабого короля он стал благодаря молве и прославленности первым государем христианского мира. Если вы будете размышлять о его подвигах, то найдете, что все они величественны, некоторые же необыкновенны. В начале своего царствования он напал на Гренаду[131], и это предприятие стало основой его мощи. Прежде всего, он подготовил дело спокойно, но боясь, что ему помешают, увлек им кастильских дворян, которые, отдавшись всеми мыслями этой войне, не думали о нововведениях; сам же тем временем приобрел высокое имя и власть над ними, чего они даже не заметили. Он мог на средства церкви и народа содержать войска и положить благодаря этой долгой войне начало собственной военной силе, которая впоследствии его прославила. Кроме того, чтобы получить возможность отважиться на еще более крупные предприятия, он, действуя всегда во имя веры, предался благочестивой жестокости, изгоняя из своего королевства марранов и разоряя их[132]. Не может быть примера более редкого и более удивительного – прикрываясь той же религией, он захватил Африку, потом двинулся в Италию и напал наконец на Францию; так он все время совершал и готовил великие дела, чем и держал умы подданных, занятых мыслью об их исходе, в состоянии непрерывного напряжения и преклонения. Эти его предприятия были так связаны одно с другим, что в перерывах между ними у людей никогда не было ни времени, ни возможности одуматься и начать ему противодействовать.

Точно так же Князю очень важно подавать собой редкие примеры в делах внутреннего управления, как рассказывают о мессере Бернабо из Милана[133]. Это нужно в тех случаях, когда кто-нибудь сделает в гражданской жизни нечто особенное, хорошее или дурное, и надо избрать способ наградить или наказать его, о котором много бы говорили. Но что важнее всего – Князь должен суметь каждым своим поступком создавать о себе молву как о великом и выдающемся человеке.

Далее, Князя уважают, если он настоящий друг или настоящий враг, то есть когда он без всяких оговорок объявляет, что принимает чью-нибудь сторону против кого-либо другого. Это всегда лучше, чем не вмешиваться, потому что если два твоих могущественных соседа сцепятся, то или они таковы, что при победе одного тебе придется бояться победителя, или нет. В обоих случаях тебе всегда полезнее выступить прямо и вести открытую войну, прежде всего потому, что если ты не выступишь, то всегда будешь добычей победителя на радость и удовлетворение побежденному и не будет тебе никакого оправдания, защиты и убежища. Ведь победитель не хочет иметь сомнительных друзей, которые не помогают ему в несчастии, а побежденный тебя не примет, так как ты не захотел с оружием в руках разделить его судьбу. Антиох по призыву этолийцев вступил в Грецию[134], чтобы изгнать оттуда римлян. Он отправил послов к друзьям римлян, ахейцам, чтобы уговорить их не вмешиваться, а римляне, со своей стороны, убеждали их поднять оружие совместно. Дело обсуждалось в Совете ахейцев, где посол Антиоха склонял их остаться в стороне. На это римский посол возразил: «Что касается разговоров этих людей о вашем невмешательстве в войну, то нет ничего более для вас вредного, – без признательности и чести будете вы добычей победителя».

Итак, всегда окажется, что тот, кто тебе не друг, будет домогаться от тебя невмешательства, а друг потребует, чтобы ты открыто выступил с оружием. Нерешительные князья, чтобы избежать опасностей в данную минуту, большей частью идут по пути такого невмешательства и большей частью погибают. Но если Князь смело примет чью-нибудь сторону и тот, к кому ты примыкаешь, победит, то хоть он и могуч, а ты в его власти, но он тебе обязан, и дружба установлена. Люди никогда не бывают настолько бесчестны, чтобы в этом случае быть твоими угнетателями, показав такой пример неблагодарности. Наконец, торжество никогда не бывает настолько полным, чтобы победителю можно было не считаться ни с чем, и больше всего со справедливостью. Если же твой союзник проиграл, он тебя примет, поможет по мере сил, и ты становишься товарищем его по судьбе, которая может повернуться к лучшему.

Во втором случае, когда воюющие таковы, что тебе не придется бояться победителя, тем более благоразумно присоединиться к кому-нибудь, потому что ты сокрушаешь одного из врагов с помощью того, кто должен был бы его спасать, будь он только умен; победив, он останется в твоей власти, а не одолеть при твоей помощи он не может. Здесь надо отметить, что Князя следует предупредить о том, чтобы он никогда не вступал в союз с более сильными, чем он сам, ради нападения на других, если, как сказано, его не принуждает необходимость; ведь при победе сильнейшего ты остаешься его пленником, а князья должны по возможности избегать зависимости от других. Венецианцы объединились с Францией против герцога Миланского, а они могли избежать этого союза, из которого вышло их собственное крушение. Но если уклониться нельзя, как было с флорентинцами, когда папа и Испания шли с войсками походом на Ломбардию[135], тогда Князю, по указанным причинам, надо примкнуть. Пусть не думает никакая власть, что она может когда-нибудь принимать безопасные решения – наоборот, пусть считает, что все они сомнительны; таков порядок вещей, что никогда нельзя стараться избежать одного неудобства, не попадая в другое. Благоразумие состоит в умении познавать свойства этих затруднений и принимать наименее скверное как хорошее.

Далее, Князь должен проявлять себя покровителем дарований и оказывать уважение выдающимся людям во всяком искусстве, он должен, кроме того, побуждать своих сограждан спокойно заниматься своим делом: торговлей, земледелием и всяким другим человеческим промыслом, чтобы один не воздерживался от улучшения своих владений из страха, как бы их не отняли, а другой не боялся открыть торговлю, опасаясь налогов; он должен приготовить награды и тому, кто пожелает все это делать, и тому, кто думает, так или иначе, о росте его города или государства. Наконец, Князь должен в подходящее время года занимать народ празднествами и зрелищами, и так как всякий город разделен на цехи или трибы, правителю надо считаться с этими объединениями, бывать иногда на их собраниях, показывать пример приветливости и щедрости, однако всегда твердо охраняя величие своего сана, потому что ни малейшего умаления его не должно быть никогда и ни при каких обстоятельствах.

Глава XXII

О советниках при князьях

Немаловажным делом для Князя является выбор ближайших советников. Они хороши или нет, смотря по благоразумию правителя. Чтобы судить об уме Князя, надо прежде всего видеть его приближенных. Если они дельны и преданны, Князя всегда можно считать мудрым, потому что он сумел распознать годных и удержать их в верности себе. Но если они не таковы, то вполне возможно неблагоприятное суждение о Князе, потому что первую свою ошибку он делает именно в этом выборе.

Кто только знал мессера Антонио де Венафро как министра Пандольфо Петруччи, князя Сиены, не мог не считать Пандольфо умнейшим человеком, раз у него был такой советник.

Ведь умы бывают трех родов, из коих один понимает все сам, второй усваивает мысли других, третий не понимает ни сам, ни когда ему объясняют другие; первые – это крупнейшие умы, вторые крупные, третьи бесполезные, и, следовательно, Пандольфо необходимо должен был принадлежать если не к первым, то ко вторым. И если человек настолько рассудителен, чтобы распознать добро или зло чьих-нибудь дел и слов, то, хотя бы в нем не было ума острого, он понимает дурные и хорошие поступки министра, хвалит зa одни, взыскивает за другие, а советник не может надеяться его обмануть и ведет себя как следует. Чтобы Князю узнать своего министра, на то есть следующий, всегда безошибочный способ: если ты увидишь, что советник думает больше о себе, чем о тебе, и во всех делах ищет собственной пользы, то человек такого склада никогда не будет хорошим министром, ты не сможешь на него положиться; тот, в чьи руки отдана власть, обязан никогда не думать о себе, а только о Князе, и не смеет даже упоминать при нем о делах, не касающихся государства. С другой стороны, и Князь, чтобы поощрить усердие советника, должен о нем заботиться, оказывать ему почет, сделать его богатым, привязать его к себе, деля с ним и честь, и укоры, дабы советник видел, что без Князя ему не устоять, дабы большие почести не вызывали в нем желания еще бо́льших, большие богатства не побуждали его стремиться быть еще богаче, а тяжесть ропота кругом заставляла бы его бояться перемен. Итак, когда министры и Князья таковы, они могут доверять друг другу, но если дело обстоит иначе, конец всегда бывает печален или для одного, или для другого.

Глава ХХIII

Как избегать льстецов

Не хочу умолчать об одной важной вещи и пропустить ошибку, от которой князьям трудно уберечься, если в них нет исключительной проницательности и если они не умеют хорошо выбирать людей. Я говорю о льстецах, которыми полны дворцы. Ведь люди так восторгаются собственными делами и так себя на этот счет обманывают, что им трудно предохранить себя от этого бедствия, а при желании от него избавиться возникает опасность, что их начнут презирать. Ведь нет средства оградиться от лести, кроме одного: люди должны знать, что они не оскорбляют тебя, говоря правду. Но если всякий может сказать правду в лицо, то пропадет почтение к тебе. Поэтому разумный Князь должен держаться третьего пути, выбирая в своем государстве мудрых людей, и только им он должен предоставить свободу говорить правду, притом только о делах, о которых он спрашивает, и ни о чем ином; спросить же государь должен о каждом деле, выслушать мнение советников, а затем решить самому и по своему усмотрению. Обращаться с этими советниками и с каждым отдельно надо так: пусть считают, что они понравятся Князю тем больше, чем свободнее будут говорить. Помимо них не надо слушать никого, без колебаний проводить принятое решение и твердо стоять на своем. Кто поступает иначе, тот или погибнет от льстецов, или часто меняет свои намерения вследствие разнородных советов: тогда его перестают уважать. Я хочу привести недавний пример. Отец Лука, человек, близкий к Максимилиану[136], теперешнему императору, говорил в беседе о его величестве, что он ни с кем не советовался и нельзя на его решения полагаться. И так происходило от того, что он поступал совершенно обратно сказанному выше. Так как император – человек скрытный, он не сообщает о своих намерениях никому и не слушает мнений, но так как только при выполнении решений мнения эти узнаются и обнаруживаются, приближенные начинают возражать, и он, как человек нетвердый, уступает. Выходит поэтому, что сделанное накануне отменяется на следующий день, никогда не знаешь, чего император хочет или как он собирается поступить, и нельзя на его решения полагаться. Итак, Князь постоянно должен обращаться за советом, но только когда этого хочет он, а не другие. Мало того: он должен отбить у каждого охоту советовать ему в чем бы то ни было, если он сам об этом не просит, сам же должен быть щедрым вопрошателем и терпеливым слушателем правды о спрошенном; наоборот, он должен разгневаться, если увидит, что правду почему-то скрывают. Если некоторые полагают, что какой-нибудь Князь, слывущий разумным, считается таковым не по своей природе, а благодаря хорошим советам, полученным от приближенных, то это несомненно ошибка. Дело в том, что есть следующее общее правило, никогда не допускающее ошибок: Князь, сам по себе не мудрый, не может иметь хороших советников, разве только он целиком доверится одному, который направлял бы его во всем и был бы человеком отменно умным. В таком случае это возможно; однако ненадолго, потому что такой руководитель скоро отнял бы у него власть; если же Князь, не будучи мудрым, спрашивает не одного, а нескольких, он никогда не получит согласных мнений и сам не сумеет привести их в согласие. Каждый советник будет думать о своей выгоде, а Князь не сможет ни исправить их, ни даже понять. Лучших найти не удастся, потому что люди всегда будут с тобой злы, если только необходимость не приведет их к добру. Итак, надо заключить, что хорошие советы, кто бы их ни давал, происходят от благоразумия Князя, а не благоразумие Князя от хороших советов.

Глава ХХIV

Почему князья Италии лишились своих государств

Если благоразумно соблюдать описанные выше правила, то новый Князь становится как бы исконным и власть его сразу делается крепче и обеспеченнее, чем если б он правил с древних времен.

Ведь новый Князь куда больше, чем наследственный, привлекает внимание к своим поступкам, и если в них сказывается его сила, то она действует на людей гораздо больше и привязывает их куда крепче, чем древняя кровь. Ведь события настоящего захватывают людей больше, чем дела минувшие, и когда люди в настоящем находят благо, то радуются этому и не ищут другого; напротив, они будут всячески защищать нового Князя, лишь бы он в остальном был на высоте своего дела. Он будет славен вдвойне за то, что основал новое княжество, возвеличил его, укрепил хорошими законами, сильным войском и достойными примерами. И точно так же покроет себя двойным позором тот, кто, родившись Князем, потерял власть из-за собственного неразумия. Посмотришь на князей, лишившихся в наши дни своих государств в Италии, как король Неаполитанский, герцог Миланский и другие, и откроется прежде всего, что был у них общий порок – именно устройство войска, а причины этого отмечены выше.

Затем выяснится, что некоторым из них народ был враг, а другие, пользуясь народным расположением, не сумели обезопасить себя от знати. Без этих ошибок не лишаются государств, которые жизненно настолько сильны, что могут выставить в поле войска. У Филиппа Македонского – не отца Александра, а у того, кто был побежден Титом Квинкцием[137], – владения были невелики сравнительно с могуществом напавших на него римлян и Греции, но так как это был человек войны, умевший поддержать бодрость в народе и обезопасить себя от знати, то он выдерживал борьбу целый ряд лет, и если потерял в конце концов несколько городов, то все же царство у него осталось. Итак, пусть наши правители, много лет властвовавшие в своих княжествах, обвиняют за утрату их не судьбу, а свою неумелость; в спокойные времена им никогда в голову не приходило, что обстоятельства могут измениться (это общий недостаток людей – в ясную погоду забывать о буре), когда же наступили времена тяжкие, они думали о бегстве, а не о защите, и надеялись, что народы, возмущенные наглостью победителей, призовут их обратно. Этот выход хорош, если нет других, но очень плохо упустить из-за него все прочие средства. Ведь никому не вздумалось бы упасть в надежде, что кто-нибудь тебя поднимет. Так не бывает, а если и бывает, тo в этом нет для тебя безопасности, потому что подобная защита недостойна и от тебя не зависит; хороша, надежна, крепка только та помощь, которая зависит от тебя и от твоей собственной силы.

Глава ХХV

Что значит в человеческих делах судьба и как с ней можно бороться

Мне небезызвестно, что многие держались и держатся мнения, будто дела мира так направляются судьбой и Богом, что люди, с их умом, ничего изменить в этом не могут, а наоборот, совершенно беспомощны. Итак, можно было бы сказать, что не стоит в поте лица над этими делами трудиться, а надо предоставить себя на волю судьбы. Это мнение еще больше утвердилось в наши времена благодаря великим переворотам, совершившимся и совершающимся каждый день у нас на глазах наперекор всякой человеческой предусмотрительности. Иногда, размышляя об этом, я в известной мере склонялся к мнению таких людей. Однако, дабы не была утрачена наша свободная воля, можно, думается мне, считать за правду, что судьба распоряжается половиной наших поступков, но управлять другой половиной или около того она предоставляет нам самим. Я уподобляю судьбу одной их тех разрушительных рек, которые, разъярившись, заливают долины, валят деревья и здания, отрывают глыбы земли с одного места и прибивают к другому. Каждый бежит перед ними, все уступает их натиску, не имея сил ни на какую борьбу. И хотя это так, оно все же не значит, чтобы люди в спокойные времена не могли принимать меры заранее, строя заграждения и плотины, дабы волны при новом подъеме или направлялись по отводу, или напор их не был так безудержен и губителен. То же происходит и с судьбой: она проявляет свое могущество там, где нет силы, которая была бы заранее подготовлена, чтобы ей сопротивляться, и обращает свои удары туда, где, она знает, не возведено плотин и заграждений, чтобы остановить ее. Если вы посмотрите на Италию, страну этих переворотов, давшую им толчок, то увидите, что это равнина без единой насыпи и преграды. Будь она защищена достаточной силой, как Германия, Испания или Франция, наводнение не причинило бы происшедших великих изменений или вовсе бы не случилось. Нахожу, что сказанного довольно, поскольку речь шла о сопротивлении судьбе вообще. Сосредоточиваясь, однако, ближе на частностях, скажу, что мы видим, как сегодня тот или другой Князь процветает, а завтра погибает, причем не изменилась ни природа, ни свойства его. Я уверен, что это вызвано главным образом причинами, о которых подробно говорилось раньше, именно: что Князь, полагающийся целиком на счастье, погибает, как только оно ему изменяет. Утверждаю также, что счастлив тот, кто согласует свой образ действий со свойствами времени, и столь же несчастлив тот, чьи действия с временем в разладе. Ведь мы видим, что люди при обстоятельствах, ведущих к цели, стоящей перед каждым, то есть к славе и богатству, поступают по-разному: один идет с оглядкой, другой стремится вперед, один берет силой, другой хитростью, один терпением, другой совершенно обратным, и каждый может этими разнообразными средствами достигнуть своего. Видим еще, как из двух осторожных людей один осуществляет свой замысел, другой нет, и точно так же двое преуспевают одинаково, идя разными путями, причем один осмотрителен, а другой идет напролом. Бывает это не иначе как от свойств времени, к которым люди применяются или не применяются в поведении своем. Отсюда происходит то, о чем я говорил, именно: что двое людей, поступающих различно, достигают одинакового успеха, а из двух других, действующих одинаково, один приходит к своей цели, а другой нет. От этого же зависит и колебание счастья; ведь если кто-нибудь ведет себя с осторожностью и терпением, а времена и дела складываются так, что его поведение окажется удачным, то он счастлив во всем, но стоит временам и делам измениться, и он погибает, потому что не меняет образа действия. Нет человека настолько благоразумного, чтобы уметь к этому приспособиться: нельзя отступать от склонностей собственной природы, и если человек всегда преуспевал, идя одной дорогой, нельзя ему убедить себя с нее свернуть. Вот почему человек осторожный, когда настанет время идти напролом, не умеет этого сделать и погибает; если бы вместе с временами и делами менялась его природа, то судьба была бы неизменной. Папа Юлий II во всем действовал натиском, и оказалось, что времена и дела настолько подходили к этому его свойству, что исход был всегда счастливый. Посмотрите на его первый поход на Болонью, еще при жизни мессера Джованни Бентивольо[138]. Венецианцы были против, король испанский тоже, с Францией об этом предприятии шли переговоры, и тем не менее папа с обычной своей необузданностью и решительностью сам стал во главе похода. Этот шаг заставил Испанию и венецианцев в замешательстве остановиться: Венецию – из страха, Испанию – из желания вернуть все королевство Неаполитанское; с другой стороны папа переманил на свою сторону короля французского. Видя, что дело начато, и желая заручиться дружбой папы, чтобы унизить венецианцев, король не счел возможным отказать в помощи своих войск, не нанося папе явного оскорбления. Таким образом, Юлий своим стремительным движением осуществил то, что никогда не удалось бы другому папе при всем возможном человеческом благоразумии: ведь если бы он выждал заключения договоров и устройства всех дел, чтобы уехать из Рима, как сделал бы любой другой папа, то никогда не имел бы этого успеха. У короля французского нашлась бы тысяча отговорок, а у других – тысяча угроз. Не хочу останавливаться на прочих его делах, которые все были похожи на описанное и все кончались успешно; краткость жизни папы не дала ему возможности испытать неудачи, так как если бы наступили времена, требующие осторожности, то с ними пришла бы его гибель: никогда не отступил бы он от средств, к которым влекла его природа. Итак, я заключаю, что раз судьба изменчива, а люди в поведении своем упрямы, то они счастливы, пока судьба в согласии с их поведением, и несчастны, когда между ними разлад. Полагаю, однако, что лучше быть смелым, чем осторожным, потому что судьба – женщина, и если хочешь владеть ею, надо ее бить и толкать. Известно, что таким людям она чаще дает победу над собою, чем тем, кто берется за дело холодно. И наконец, как женщина, судьба всегда благоволит к молодым, потому что они не так осмотрительны, более отважны и смелее ею повелевают.

Глава ХХVI

Воззвание об овладении Италией и освобождении ее из рук варваров

Пересматривая все сказанное выше и размышляя наедине с собой, благоприятствуют ли сейчас времена возвышению в Италии нового властителя и есть ли в ней материал, которым мог бы воспользоваться умный и сильный человек, чтобы придать ему форму во славу себе и на благо всему ее населению, я вижу столь многое, способствующее новому Князю, что не знаю, было ли когда-нибудь время, более для этого удачное.

Если, как я говорил, чтобы проявилась мощь Моисея, необходимо было народу израильскому рабство его в Египте, а для познания величия души Кира требовалось, чтобы персы оказались под игом мидян, и если положено было афинянам жить в рассеянии, чтобы раскрылась доблесть Тесея, то и сейчас, чтобы познать силу итальянского духа, должна была Италия опуститься до нынешнего предела, быть больше рабой, чем евреи, больше слугой, чем персы, больше рассеянной, чем афиняне, быть без главы, без государственного закона, разбитой, ограбленной, истерзанной, опустошенной, претерпевшей все виды унижения. Хотя и до сих пор появлялся иной раз как бы луч надежды в образе того или другого человека и можно было думать, что он послан Богом для ее спасения, но затем всегда оказывалось, что судьба отталкивала его в самый разгар подвигов. Так, словно покинутая жизнью, ждет Италия, кто же сможет исцелить ее раны, положить конец разграблению Ломбардии, поборам в Неаполе и Тоскане, излечить давно загноившиеся язвы. Посмотрите, как молит она Бога о ниспослании того, кто бы спас ее от этих жестокостей и дерзости варваров. Посмотрите далее, как она вся готова стать под чье-нибудь знамя, лишь бы нашелся человек, который его поднимет. Не видно, на кого бы Италия в настоящую минуту могла больше надеяться, чем на ваш знаменитый дом; он, счастие и доблесть которого отмечены покровительством Бога и церкви, ныне им же возглавляемой, мог бы взять на себя долю освобождения. Это будет не так трудно, если вы вспомните деяния и жизнь тех, кто был назван уже раньше. Пусть такие люди редки и подобны чудесам, они были все же людьми, и никому обстоятельства так не помогали, как сейчас нам; ведь предприятие их не было ни справедливее этого, ни легче, и Бог не был к ним милостивее, чем к вам. Здесь праведное, великое дело: ибо война справедлива для тех, кому необходима, и оружие священно, когда оно является единственной надеждой. Все готово вполне. Когда велика подготовленность, не может быть больших трудностей, только бы руководился ваш дом действиями тех, кого я поставил образцом. Более того: являются необычайные, беспримерные знамения Божьи: разверзлось море, облако указывало путь, скала источала воду, падала манна дождем – все соединилось во имя величия вашего. Остальное должны сделать вы сами. Бог не хочет совершать все, чтобы не лишать нас свободной воли и частицы славы, выпадающей на нашу долю. Неудивительно, что никто из названных выше итальянских вождей не в силах был исполнить подвиг, которого можно ожидать от вашего прославленного дома, и что после стольких переворотов и войн всегда кажется, что иссякла боевая доблесть Италии. Это происходит оттого, что ее старые учреждения не годились, не было никого, кто сумел бы даровать eй новые. Ничто ведь не приносит человеку, только еще возвышающемуся, столько чести, как созданные им новые законы и новые учреждения. Если такие дела стоят на крепкой основе и в них есть величие, они делают Князя предметом поклонения и восхищения; в Италии же нет недостатка в материале, которому можно придать любую форму. Велика мощь в членах тела, лишь бы хватило ее у вождей. Посмотрите, как на поединках и в схватках между немногими выделяются итальянцы силой, ловкостью, находчивостью в бою. Но стоит им выступить целым войском, и они не выдерживают. Все это происходит от слабости вождей. Кто что-нибудь понимает, того не слушаются, и всякому кажется, что он все может сам, раз до сих пор никто не сумел настолько выделиться собственной силой и счастьем, чтобы перед ним склонились остальные. Отсюда и получилось, что за все это время, в течение всех войн, которые велись за прошедшие двадцать лет, войско, состоявшее целиком из итальянцев, всегда терпело неудачи. Об этом свидетельствуют Таро, затем Алессандрия, Капуя, Генуя, Вайла, Болонья, Местри[139].

Поэтому, если наш знаменитый дом захочет пойти по стопам тех замечательных, освободивших свои земли людей, необходимо, прежде всего, позаботиться о создании собственной боевой силы как истинной основы всякого военного предприятия; нельзя иметь более верных, настоящих, лучших солдат, чем свои. И если каждый хорош в отдельности, то вместе все станут еще лучше, когда увидят, что распоряжается ими свой собственный Князь, что они на его попечении и он их отличает. Heобходимо подготовить эти войска, чтобы можно было со всей силой итальянской доблести защищаться от иноземцев. И хотя швейцарская и испанская пехоты считаются грозными, однако у обеих есть недостатки, так что третья сила могла бы не только им сопротивляться, но даже рассчитывать их одолеть. Ведь испанцы не выдерживают конницы, а швейцарцам надо бояться пехоты, если они встретят в ней то же упорство в бою, какое есть в них самих. Таким образом, на опыте обнаружилось и будет еще показано, что испанцы не могут устоять против французской конницы, а швейцарцы уничтожаются испанской пехотой. Хотя относительно последней не было еще сделано решающего испытания, однако кое-что видно уже из сражения при Равенне, когда испанская пехота встретилась с немецкими отрядами, у которых боевой строй тот же, что у швейцарцев: испанцы благодаря ловкости своего тела пробрались под прикрытием своих маленьких щитов под немецкие копья и безопасно для себя кололи немцев, которые ничего не могли с ними поделать: если бы на испанцев не бросилась конница, они перебили бы всех. Зная, таким образом, недостатки той и другой пехоты, ты можешь образовать новую, которая устоит перед конницей и не побоится пехотинцев. Это будет достигнуто не благодаря роду оружия, а заменой боевого строя. Такие порядки, заведенные впервые, составят славу и величие нового Князя.

Итак, нельзя упустить этот случай, дабы Италия после стольких лет ожидания увидела наконец своего спасителя. Не могу выразить, с какой любовью встретили бы его во всех областях, пострадавших от нашествий чужеземцев, с какой жаждой мести, с какой несокрушимой верой, с каким благоговением, с какими слезами! Какие ворота закрылись бы перед ним, какой народ отказал бы ему в повиновении, как могла бы зависть стать ему поперек дороги, какой итальянец не пошел бы за ним? Каждому из нас нестерпимо тошно от этого варварского господства. Пусть же ваш прославленный дом возьмет на себя этот долг с той силой души и надежды, с которой берутся за правое дело, дабы отечество прославилось под сенью его знамени и исполнились под его водительством слова Петрарки (canz. XVI, 93–96):

Virtù contro al furore

Prenderà l’arme; e fia’l combatter corto:

Che l’antico valore

Nell’italici cor non è ancor morto[140].

Новое время

Юный «Старый фриц»

Фридрих II Великий (1712–1786), прусский король (с 1740 г.), которого считают величайшим монархом своего времени, известен широкому кругу российских читателей как государь, во время правления которого русские войска занимали Берлин, столицу Пруссии, как государь, преклонение перед которым Петра III не позволило России в полной мере вкусить плодов победы в Семилетней войне, как военный теоретик, воинский устав которого связывался в России с бессмысленной муштрой. Все эти представления не соответствуют подлинному величию Фридриха II.

Объяснение этого феномена можно обнаружить в различии и сходстве между государствами, которые составляли политический театр XVIII века. Когда Россия вела Северную войну с Карлом XII, Франция воевала с Англией и Австрией за испанское наследство. Какая война была более важной? Вопрос этот может показаться неуместным, однако близость одной войны, подкрепленная реформами, оказавшими столь мощное влияние на судьбу России, невольно отдалила от нас другую, более значительную и драматическую. Чем была Европа для России? Пространством, которое ограничивало огромную территорию евразийского континента. Чем была Европа для европейцев? Землей, за пределами которой невозможно культурное и цивилизованное существование. Отсюда уезжали либо отчаявшиеся, либо те, чей религиозный фанатизм и чья непримиримость не позволяли идти на компромисс с власть имущими.

Европа в XVIII веке становится тесна для ее обитателей. Это уже не пространство, разделяющее города и поселения, но четкая структура дорог, складов, крепостей, которая стала необходимой в связи с развитием торговли и промышленности, с появлением регулярных армий и тактики линейного боя. XVIII век демонстрирует нам возможность приведения в движение стотысячных армий – война превращается в профессиональное занятие. Теперь уже воюют не граждане и наемные войска, но армии, которые пребывают в боевой готовности и в мирное время. Эта война изменяет социальный облик государств и, опять же, способствует бурному развитию промышленности и торговли.

Интендантская служба становится основой вооруженных сил европейских государств. Война не только ускоряет прогресс в области науки и техники, она создает европейские государства в полном смысле этого слова. В XVIII веке во Франции слово «интендант» ассоциируется с чиновником, состоящим на жалованье у государя и, следовательно, полностью от него зависимым. Таким образом, именно в этом столетии начинает появляться слой людей, обязанный своим благосостоянием не доходу от землевладения, не бенефициям от должности, но непосредственно государю. Создание национального банка и государственного бюджета создает фискальную бюрократию; чиновничество, составляющее костяк исполнительного аппарата, привязывается к интендантской службе. Таким образом, война рождает не только дороги и мануфактуры, она создает профессиональную армию и профессиональное чиновничество.

Эта Европа и была Европой для Фридриха II Прусского. Он довел до совершенства искусство ведения боевых операций и все, что с этим искусством было связано. Исходное представление о военных навыках возникает из простого единоборства. Нельзя воспитать военачальника без практики непосредственного боевого столкновения. Еще будучи принцем, Фридрих II проходит эту школу, сопровождая легендарного полководца принца Евгения Савойского во время Войны за польское наследство (1734 г.). Его отец, Фридрих Вильгельм I, заботится о том, чтобы именно эта сторона жизни стала главной в воспитании будущего короля Пруссии. Сначала войны за австрийское наследство 40-х годов XVIII века, а затем Семилетняя война покажут, что Фридрих Прусский был блестящим учеником у своих наставников, предпочитавших военный мундир всему остальному. Это был король исключительной отваги, которому сопутствовала редкая удача. Бывало, что в сражении под ним погибало по нескольку лошадей, бывало, что его чуть не захватывали в плен. Однако на протяжении всех кампаний судьба неизменно благоволила к нему. Она отворачивалось иногда от него как от военачальника, но никогда как от простого солдата. Именно поэтому он и стал «Фрицем» – солдатским королем. Этот человек являлся символом солдатской удачи, словно ему удалось ее заговорить. Глядя на своего бессмертного «Старого Фрица», солдаты верили в то, что и они будут причастны удаче этого воина, имеющего королевское достоинство. В самые тяжелые времена Семилетней войны Фридрих отправлял вербовщиков по всей Германии. Успех этого мероприятия был во многом обеспечен славой короля-солдата. В конце Семилетней войны, когда в Пруссии уже не было рекрутов, народ стал оставлять свои промыслы и вступать под знамена Фридриха II.

Однако государю мало солдатской удачи, ему необходимы искусство управления войсками и та удача, которая выковывается объективным духом истории на полях сражений. Что значит управлять войсками? Это значит уметь их организовать, превратить разношерстную толпу в единый организм. В тексте своего «Анти-Макиавелли» Фридрих дает отнюдь не блестящую характеристику тем, кто попадает в солдаты. Это люди без определенных занятий, ибо в солдаты не идут те, чей труд необходим обществу. Безделье способствует у них развитию всевозможных пороков. Для того чтобы создать из этого сброда армию, необходимы железная дисциплина и постоянная муштра. Ни минуты в мирное время солдат не должен предаваться безделью. Заполнять время солдата необходимо строевой подготовкой, которая является основой для совместных действий войсковых подразделений. Все эти принципы до сих пор лежат в основе организации службы в современных вооруженных силах. Прусский строевой шаг и сегодня является главным зрелищем военных парадов.

Строевая подготовка отнюдь не была предназначена для демонстрации слаженности подразделений на парадах. Основное ее предназначение – бой. Огнестрельное оружие, которое являлось основным вооружением солдата, требовало введения линейной тактики боя, когда успех зависел от умения подразделений перестроиться из колонны в цепь и обратно. Главная цель таких перестроений – достижение максимальной плотности огня на отдельных участках и умение своевременно подготовиться к штыковой атаке или к ее отражению. Эффективность жесточайшей муштры Фридрих доказал лучше всего в сражениях Семилетней войны, где ни разу его войско не обладало численным перевесом над противником. Однако прусская армия являлась единым организмом, который умел взламывать боевые порядки противника. На войне не бывает чудес, и победы Фридриха стоили ему сотен тысяч погибших и раненых. Очень часто исход сражения решался не удачным маневром, доставлявшим чудесным образом победу в руки прусского короля, но долгим и кровопролитным противостоянием и беспощадной резней. Фридрих умел использовать удачу, но даже тогда, когда ее не было, он начинал бой в невыгодных условиях, зная, что в упорстве противостояния его солдатам нет равных.

Семилетняя война была самой кровавой из всех войн XVIII столетия. Налаживанием систематического снабжения армий, организацией транспортной инфраструктуры европейские государи добились возможности создания стотысячных армий. В этих условиях приобретало особенное значение умение маневрировать. Полководец-тактик должен был подчиняться полководцу-стратегу. Войска не могли уходить более чем на четыре дня пути от своих складов с питанием и боеприпасами, которые иначе могли быть потеряны. Поэтому кампании превращались в бесконечное маневрирование, цель которых заключалась в том, чтобы отрезать армию противника от складов и навязать ему невыгодные условия боя. Войска встречались редко, но тем кровопролитнее была каждая битва. Отступая, войско рисковало потерять все позиционные выгоды, которые оно получало в результате целого ряда передвижений. Разойтись в этих условиях было почти невозможно.

В Семилетней войне не было ничейных результатов. Даже если непосредственное столкновение не выявляло победителя, его с достаточной ясностью указывала стратегическая карта, на которой запечатлевались последствия этих непонятных сражений. В Цорндорфском сражении 1758 года русские потеряли 19 тысяч человек убитыми и ранеными, пруссаки 13 тысяч. Поле битвы осталось за русскими. Казалось бы, что, несмотря на потери, победа русского оружия бесспорна. Однако и Фридрих, и русский командующий Фермор поспешили сообщить европейским дворам о своей победе. Русские исходили из того факта, что поле боя осталось за ними, Фридрих же – из того, что ему удалось решить главную стратегическую задачу: остановить и обессилить неприятеля. Автор жизнеописания Фридриха Великого Ф. Кони так ответил на вопрос о победителе в этом сражнении: «Теперь остается истории решить спорный вопрос: кто же остался победителем при Цорндорфе? Ответ прост: тот, кто достиг своей цели. Русские и шведы покушались проникнуть в самое сердце Прусского королевства; Фридрих решил их остановить. На Цорндорфском поле жребий был брошен. Русские и шведы ретировались, Берлин остался нетронутым, а Фридрих снова смог обратить все свои силы против главного врага – австрийцев. Стало быть, если Фридрих материально не выиграл битвы при Цорндорфе, то он, по крайней мере, воспользовался ее плодами. И в этом отношении ему принадлежит лавр победителя»[141].

Результаты Семилетней войны показали, что и ее Фридрих Великий выиграл. Антипрусский блок во главе с Австрией ставил перед собой задачу вернуть Силезию, полученную Фридрихом в качестве приза в Силезских войнах 1740-х годов, и вернуть прусского короля, нарушающего традиционное политическое равновесие в Европе, к положению курфюрста Бранденбургского. Однако результатом Семилетней войны стало укрепление Пруссии, которое впоследствии, уже в 1871 году, привело к созданию единой Германии. В «Анти-Макиавелли» молодой Фридрих, еще будучи наследником престола, писал о том, что войны необходимо начинать для того, чтобы избежать угрозы порабощения. Эти слова оказались пророческими. Семь долгих лет кровопролития стали той ценой, которую Пруссия заплатила за свою независимость.

Итак, Фридрих Великий – это солдат от бога, несгибаемый командир-тактик и, наконец, замечательный стратег. Кроме всего прочего, он – просвещенный монарх. Что понимается под этим определением? В XVIII столетии эталоном просвещенности было знание французской культуры и стремление подражать ей. Более того, в это время жил человек, который личной своей дружбой удостоверял принадлежность государей к просвещенному сословию. Мы имеем в виду Вольтера. Друг власть имущих либо перепиской, либо же личным присутствием свидетельствовал в пользу просвещенности того или иного монарха. Фридрих искал дружбы Вольтера, впрочем, здесь он был не оригинален (вспомним переписку с Вольтером Екатерины Великой). Будучи наследником престола, Фридрих увлекался театром, музыкой, французской литературой. Именно это привело его к размолвке с отцом, которая едва не закончилась опалой и лишением Фридриха прав на престол. Фридрих Вильгельм был весьма обеспокоен увлечениями сына, которые отнюдь не свидетельствовали о стремлении наследника постигать воинское искусство, столь необходимое королю молодого, растущего государства. В результате противостояния с отцом просвещенность Фридриха стала не внешним блеском, соответствующим моде своего времени, но результатом свободы, которую он каждодневно должен был отстаивать перед королем Пруссии.

Просвещенность Фридриха основывалась на уверенности в том, что благосостояние жителей государства является благосостоянием государства. Однако приоритет все же оставался за государством. Будучи уверен в истинности принципов меркантилизма, он стремился сделать так, чтобы Пруссия как можно больше продавала и меньше покупала. Обеспокоенный тем, что молодые люди из знатных семей тратят слишком много денег за границей, Фридрих существенно ограничил выезд своих граждан за рубеж. В мирное время промышленность и сельское хозяйство были основным предметом его внимания. Он осушал болота и расширял посевные площади, создавал новые мануфактуры. Его финансовые операции, проводившиеся во время Семилетней войны (правда, при поддержке английского золота), вызывают восхищение своим остроумием. Забота о гражданах государства являлась, по его мнению, первой нравственной обязанностью государя. Маленький наследник престола, раздававший милостыню нищим, превратился в заботливого монарха, в котором образование воспитало понимание того, что составляет основу сильного и процветающего государства.

Каково же значение того типа управления, который связан с именем одного из самых талантливых европейских монархов XVIII века? Государь, исполняющий социальную миссию, берет на себя в какой-то степени ответственность за благосостояние подданных. Мальчик, раздававший милостыню, принадлежал к королевской семье, в которой было еще много от курфюрста – государя, не отождествлявшего своего имущества и благосостояния с благосостоянием всего государства. Собственность такого государя сосредоточена в его дворе, дворце, землях. Она больше, чем у его подданных, но принципиально не отличается от собственности частного лица. Никому из подданных не пришло бы в голову упрекать такого государя в своей бедности. Просвещенная монархия Фридриха – это забота о государстве в целом, равно как и о людях, его населяющих. Фридрих вкладывает государственные деньги в промышленность и сельское хозяйство. Он создает реальное равенство своих подданных перед законом. Его решения в силу реальности результатов торжествуют над нормами формального права. Однажды суд признал правоту землевладельца, который сдал мельницу в аренду, а затем отвел часть воды из канала, обеспечивающего ее работу. В результате мельник не смог уплатить арендную плату и оказался разорен. Фридрих заставил пересмотреть дело. Три раза собирался суд и все же оставил в силе предыдущее решение, поскольку формально правота оставалась за помещиком. Тогда Фридрих принял решение сам, сняв некоторых судейских чиновников с должностей, а некоторых даже посадив в тюрьму. Торжество реальной политики добронамеренного государя одолело, таким образом, право.

Правда, в 1848 году подданые прусского короля, которые оказались в тяжелых условиях неурожая, продолжавшегося несколько лет, помноженного на экономический кризис, посчитают себя вправе потребовать ответа с государя за недостаточную заботу о них. Однако эта социальная революция, спровоцированная в том числе и идеологией просвещенных властителей Пруссии, едва ли может быть на совести Фридриха II, который правил кораблем своего государства в куда более сложных условиях – но не доводил подданных до социального бунта[142].

Великий немецкий философ Гегель, взиравший на прусскую государственность как на одну из самых совершенных (если не самую совершенную) систем общественного управления, вершиной идеального порядка в государстве считал личность государя. Государь является, по его мнению, носителем нравственности, и именно его нрав выступает основой формального права. Чиновничество, распространяющее власть государя на всю территорию страны, оказывается, по мнению этого философа, носителем образца государственной нравственности. Данная модель управления, ставшая классической и нашедшая свое воплощение в теории рациональной бюрократии М. Вебера, создавалась не только мыслителями. Огромное значение здесь имеет тот удачный опыт, который был осуществлен Фридрихом II Прусским. Истории было угодно, чтобы в одном человеке соединились воин, полководец и просвещенный монарх и чтобы он сумел последовательно проводить политику просвещенной нравственности как политику национального единства.

«Анти-Макиавелли» – сочинение, написанное Фридрихом в 1739 году в замке Рейнсберг, после примирения со своим отцом. До вступления на престол оставался еще год, и книга, созданная будущим великим государем, разумеется, несет на себе отпечаток некоторой наивности.

Тем не менее работа над опровержением «Князя» Макиавелли оказалась очень плодотворна для Фридриха. Ему удалось сформулировать – хотя бы для себя самого – положения той системы, которой он будет следовать во время своего длительного царствования. Несмотря на название и постоянную хулу, возводимую Фридрихом на флорентийского писателя (которым, судя по всему, очень увлекались в Берлине), будущий великий король не может не признать истинности многих тезисов Макиавелли и, что самое важное, сознательно, бессознательно ли, но воспользуется некоторыми из рецептов «итальянской кухни».

«Анти-Макиавелли», несмотря на критический тон этого сочинения, в целом является школой усвоения просвещенным веком тех вечных реалий и проблем, той политической практики, на которые указал автор «Князя».

И. Гончаров

Фридрих Великий

Анти-Макиавелли,

или Опыт возражения на Макиавеллиеву науку об образе государственного правления[143]

Предисловие

Сочинение Макиавелли, касающееся науки об образе государственного правления, по отношению к нравоучению обладает тем же самым свойством, что и сочинение Спинозы, связанное с рассуждением об исповедании веры. Спиноза, учением своим разрушив основание веры, желал упразднить и само исповедание. В отличие от него, Макиавелли, приведя в негодность науку управления, создал такое учение, которое даже здравый нрав превратило в ничто. Заблуждения первого были только заблуждениями его разума, но заблуждения последнего связаны также и с практикой следования тем правилам, которые приводились в его книге. Между тем богословы, приняв вызов Спинозы и направив на него оружие своей учености, опровергли его основательнейшим образом, оградив тем самым учение о Божестве от его нападок. Макиавелли же, напротив, невзирая на то что он проповедовал вредное учение, хотя и был частично некоторыми опровергнут, однако даже до наших времен считается знатоком науки управления.

Поэтому я предпринял попытку защитить человечество от врага, который само это человечество стремится упразднить. Противополагая рассудок и здравомыслие обману и порокам, я вознамерился своими рассуждениями так опровергнуть сочинение Макиавелли – от первой главы до последней, – чтобы это противоядие непосредственно следовало за заразой данного учения.

Я всегда считал Макиавеллиеву книгу об образе государственного правления одной из самых опасных среди всех вышедших до настоящего времени сочинений. Эта книга, без сомнения, должна дойти до рук любящих науку управления. Однако никто не способен так быстро посредством поощряющих слабости правил, приведенных в ней, быть развращен, как молодой честолюбивый человек, дух и разум которого еще не изощрены в том, чтоб правильно различать добро и зло.

И разве не почитается уже за зло то, что развращает невинность частного лица, несведущего в делах сего света? Но уж гораздо вредоноснее будет развращение государей, которые управляют народами, производят суд, являют пример своим подданым и которые через свое благотворение, великодушие и милосердие должны быть живым подобием божества.

Наводнения, опустошающие землю, молнии, обращающие города в пепел, и моровое поветрие, истребляющее народ целыми областями, не могут быть столь вредоносны, как опасное учение и необузданные страсти государей. Гроза небесная, продолжаясь лишь малое время, опустошает только некоторые области. Убыток от нее хотя и бывает чувствителен, однако его все же можно возместить. Но что касается пороков государей, то вред от них народу гораздо сильнее.

Когда государи имеют возможность делать добро, если они этого пожелают, то равным образом имеют они также власть и силу, по определению своему, делать зло, и тогда сожаления достойно то состояние подданных, в котором они находятся по причине злоупотребления высочайшей властью – если бывают подвержены опасностям их собственность от ненасытности государя, их вольность от его своенравия, их спокойствие от его честолюбия, их безопасность от его недоверчивости и их жизнь от его бесчеловечия. Печальна участь того государства, в котором правитель захотел бы царствовать по предписаниям Макиавелли.

Впрочем, я не ранее того завершу свое вступление, как упомяну о тех, кто думает, будто Макиавелли скорее описывал то, что действительно делают сами государи, чем советовал, что им надлежит делать. Эта мысль многим нравилась потому, что позволяла смотреть на сочинение Макиавелли как на сатиру.

Все те, кто против государей произнес это изречение, без сомнения имели в виду злых князей, живших в одно время с Макиавелли, деяниями которых он руководствовался, или всех, кого обольстила жизнь кого-либо из тиранов, этого позорного пятна человечества. Я прошу этих судей, дабы они приняли во внимание то, что соблазн престолом бывает слишком силен, чтобы против него устояла добродетель, присущая человеческой природе, и поэтому не стоит удивляться, если среди столь великого числа добрых государей можно найти несколько злых. Так, из числа римских императоров, исключив Нерона, Калигулу и Тиберия, каждый с удовольствием вспоминает Тита, Траяна и Антония, приобретших добродетелью священное имя.

Таким образом, считаться должно за великую несправедливость, если бы бремя, которое принадлежит только некоторым из них, возложено было на всех государей, и поэтому следовало бы в жизнеописаниях сохранять имена только замечательных властителей. И напротив, имена других, вместе с их небрежением, неправедностью и пороками, предавать вечному забвению. Правда, от этого уменьшилось бы число исторических книг, однако возвысилось бы человечество, и честь быть включенным в историю, и сохранить имя свое для будущих времен, или, лучше сказать, предать себя вечному воспоминанию, стало бы воздаянием за добродетель. Тогда Макиавеллиево сочинение не заражало бы больше политических кабинетов. Тогда бы каждый гнушался противоречий, в которые беспрестанно впадает Макиавелли, и свет согласился бы предпочесть истинную, основанную на правосудии, остроумии и милосердии, науку государственного управления несправедливому и гнусному учению, которое Макиавелли дерзнул предложить человечеству.

Глава I

О различных видах правления и каким образом можно стать государем[144]

Если кто-либо пожелает основательно рассуждать о некоторых вещах, то ему надлежит прежде всего исследовать их свойства и, насколько это возможно, рассмотреть им предшествующее; в этом случае ему нетрудно будет вывести отсюда и все возможные следствия. Прежде, нежели Макиавелли разделил державы по свойственному им образу правления, надлежало ему, по моему мнению, исследовать начало оного и показать причины, побудившие вольный народ взять себе государя.

А поэтому разве не следовало бы ему, как мне кажется, в книге, в которой он принялся проповедовать о злодеяниях и бесчеловечности, сначала напомнить о том, чем истребляется варварство? Макиавелли не говорит о том, что народы в целях спокойствия и безопасности считают необходимым иметь судей для прекращения ссор, войско – для защиты от неприятеля, государей – для соединения частного с общенародным благом, что они ради своей пользы избирают из своего числа мудрейших, справедливейших, некорыстолюбивых, дружелюбных и мужественных людей.

И каждый государь должен почитать такой суд важнейшим для себя делом и должен стремиться вершить его ради благоденствия народа, которое государь обязан предпочитать всем прочим выгодам. Правитель не является неограниченным собственником народа, но выступает для своих подданых не кем иным, как верховным судьей. Но поскольку я предпринял последовательное опровержение вредного учения Макиавелли, то считаю нужным высказывать свое мнение в той мере, в какой его определяет содержание каждой главы.

Наследственное право государей делает поступки тех, кто беззаконным путем присваивает чужие земли, еще более жестокими. Они попирают ногами первый закон смертных, который состоит в том, что объединение людей в державу происходит ради защиты от им подобных, и это тот самый закон, который осуждает бессовестных победителей. Они прямо вступают в противоречие с волеизъявлением народа. И наоборот, если народ находится под властью государя, который поработил его насильно, то в таком случае он не только самого себя, но и всю свою собственность жертвует ему, чтобы тем самым удовлетворить ненасытность и своенравие тирана.

Впрочем, существуют три законных средства, с помощью которых можно стать государем: по наследству, по выбору того народа, который имеет право выбора, и третье – если некто овладеет вражескими землями в результате справедливой войны. Все это полагаю я за основание, на которое буду ссылаться в последующих своих рассуждениях.

Глава II

О наследственных государствах

Люди, как правило, ко всему тому, что в себе заключает древность рода, испытывают особенное почтение, и если говорить о власти, которую она имеет над смертными, то ни одно иго не бывает сильнее и не выносится столь охотно, как это. Я далек от мысли, чтобы противоречить Макиавелли в том, в чем каждый с ним соглашается: да, наследственными государствами управлять удобнее всего.

Однако к этому я хочу добавить, что наследные государи в своем владении укреплены бывают тесным союзом, утвержденным между ними и сильнейшими родами государства, и государи уделяют княжеским дворам своей страны в благодарность большую часть своего имущества и величия. Счастье этих фамилий столь нераздельно со счастьем государя, что они никак не могут оставить последнего, не почувствовав при этом также, что следствием этого с необходимостью будет и их собственное падение.

В наши дни многочисленное и сильное войско, как во время мира, так и во время войны в готовности содержимое государями, весьма способствует безопасности государства. Оно удерживает в пределах границ честолюбие соседних монархов.

Макиавелли говорит о том, что государю недостаточно быть украшенным простыми дарованиями, а я желал бы, чтобы, кроме этого, властитель помышлял и о том, как ему народ свой сделать счастливым. Народ, пребывающий в довольстве, никак не может помыслить о возмущении; блаженствующие больше страшатся лишиться такого государя, которой является их благодетелем. Поэтому никак не восстали бы голландцы против испанцев, если бы тирания последних не возросла настолько, что голландцы в случае восстания были по крайней мере не более несчастны, чем до того[145].

Королевства Неаполь и Сицилия неоднократно отходили от Испании под власть императора, а от императора снова к Испании[146]. Во всякое время завоевание это было весьма легко осуществить потому, что обе власти казались весьма сильными, и потому народы этих государств при каждом завоевании питали надежду найти в новом владыке своего защитника.

Какое различие между неаполитанцами и лотарингцами! Ибо, когда последние с легкостью признали чужое господство, вся Лотарингия утопала в слезах. Они жалели о том, что лишались потомков тех герцогов, которые в течение многих столетий владели этим процветающим государством, тех, кого они причисляли к достойным любви государям. Память о герцоге Леопольде была для лотарингцев столь дорога, что, когда после его смерти вдовствующая супруга принуждена была оставить город Люневиль, весь народ пал на колени пред ее колесницей и несколько раз пытался остановить ее лошадей, и было тогда много жалоб и слез по этому поводу[147].

Глава III

О смешанных державах

Пятнадцатое столетие, в которое жил Макиавелли, было еще довольно бесчеловечным. Тогда печальная слава победителей и крайние предприятия, возбудившие к себе известное почтение по той причине, что они совершались во множестве, были предпочтены кротости, справедливости, взаимной симпатии и всем добродетелям. Ныне же я вижу, что человечность предпочтительнее всех свойств победителя. Ныне не поступают уже более столь дерзновенно, чтобы возвышать похвалами бесчеловечные страсти, являющиеся причиной всего, что опустошает этот мир.

Я охотно бы желал знать, что побуждает человека возвышаться? И по какому праву он может намереваться основывать свою власть на злосчастии и гибели других людей? И как он мог думать завоевать славу в то время, когда других делал несчастными? Новые приобретения государя не делают тех, кем он владел до этого, могущественнее; его подданные никакой от этого прибыли не имеют, и он заблуждается, воображая, что из-за этого он стал счастливее. Разве мало таких государей, овладевших с помощью своих полководцев землями, которых они так никогда и не видели? Это и есть известный род воображаемых завоеваний, когда делают несчастными многих, чтобы тем удовлетворить своенравие только одного человека, чаще всего совсем не заслуживающего того.

Допустим, что этот победитель овладел всем миром; но сможет ли он завоеванным управлять? Ибо сколь бы государь ни был велик и славен, однако он остается весьма ограниченным существом. Едва ли он сможет вспомнить названия своих земель – то, к чему, казалось бы, побуждало его честолюбие, желавшее, чтобы о завоеваниях его было известно повсюду; однако даже для этого он оказывается мал.

Пространство земель, которыми обладает государь, не делает ему чести; несколько миль земли, прибавляемые им к своему владению, не делают его славным; ведь часто, напротив того, владеющие лишь десятой частью его земель бывают намного славнее.

Заблуждение Макиавелли при рассуждениях о славе победителя могло быть общепринятым в тогдашнем обществе и, на самом деле, не являлось результатом его злобного характера. Впрочем, ничто не может быть так омерзительно, как некоторые средства, которые он предлагает для удержания завоеванных земель.

Еcли их исследовать подробно, то ни одно из них не является законным или справедливым. Необходимо, говорит он, истребить весь род, владевший этими землями перед их завоеванием. Можно ли читать эти строки без содрогания сердца? Ведь это означает попирать ногами все, что есть святого в этом мире, и открывать дверь всяческим заблуждениям. Таким образом, если честолюбивый государь силой отторгнет земли от другого государя, то как можно предоставлять ему право тайно убить или отравить ядом побежденного? Победитель, если он поступает таким образом, вводит тем самым обычай, который будет способствовать его собственному падению. Другой, честолюбивее и способнее его, воздаст ему тем же и, напав на его земли, с таким же бесчеловечием, с которым тот казнил его предков, велит лишить его жизни. Макиавеллиево время предоставляет нам много примеров подобного рода. Не видим ли мы, что Папа Александр VI находился в опасности низвержения с престола за его злодеяния, что гнусный его побочный сын Цезарь Борджиа, будучи лишен всех земель, скончался в ничтожестве, что Галеаццо Сфорца был умерщвлен в церкви, что Людовик Сфорца как узурпатор скончался во Франции в железной клетке, что йоркские и ланкастерские князья в конце концов истребили друг друга; что греческие императоры один другого тайно лишали жизни, пока турки, воспользовавшись их слабостью, вовсе их не уничтожили[148].

Если в наши времена между христианами такие возмущения случаются редко, то это происходит по большей части потому, что теперь доводы здравого рассудка понятны каждому. Современные люди просветили свой разум, и мы должны за это благодарить ученых людей, которые очистили Европу от этого зверства.

В другом месте Макиавелли утверждает следующее: необходимо, чтобы победитель основал себе резиденцию во вновь завоеванных землях. Хотя это и не имеет отношения к жестокости, а в иных случаях может оказаться и полезным, все же следует принять во внимание: многие земли великих государей расположены так, что государи не могут оставить свое местопребывание без того, чтобы остальные земли не оказались при этом под угрозой. Государи являются первоначалом движения в государственном теле, и им нельзя оставлять центра своих владений, дабы не пришли в упадок уже находящиеся под их властью территории.

Третье политическое правило состоит в том, что необходимо во вновь завоеванных землях учредить колонии, чтобы тем самым быть уверенным в их преданности. Автор «Князя» в данном случае основывается на обычае римлян, но он упускает из виду то, что если бы римляне вместе с колониями не отправили в новые земли легионов, то они очень скоро лишились бы своих приобретений. Он не говорит о том, что помимо колоний и легионов римлянам необходимо было иметь также и союзников. Между тем римские колонии и легионы были в счастливые времена республики разумнейшими разбойниками, опустошающими в иные времена и всю вселенную. Они с помощью хитрости сохраняли то, что приобрели несправедливо. Наконец, этот народ имел ту же злую судьбу, что и остальные беззаконные победители.

Но, рассудим ныне, могут ли колонии, о которых столь несправедливо судит Макиавелли, быть такими полезными, как он нас в этом уверяет? Положим, что государи отрядят поселенцев туда либо во многом, либо в малом числе. Таким образом, если число их будет велико, они изгонят большое число новых подданых, опустошат их земли, если же будут они в малом числе, то не смогут сохранить в своем владении приобретенные земли; и государи, не имея от этого никакой прибыли, сделают поселенцев несчастными.

Поэтому было бы гораздо справедливее в завоеванные земли отправлять солдат, которые, будучи сплочены воинской дисциплиною и порядком, не станут притеснять ни своих сограждан, ни подданых вновь завоеванных городов.

Это политическое правило гораздо лучше первого, однако оно во времена Макиавелли не могло быть известно, ведь в те времена государи еще не имели достаточного войска, находящегося в постоянной готовности. Зато во всех странах находились разбойники, которые, собираясь вместе, промышляли грабежом и насилием.

Тогда не имели представления о том, как содержать в мирное время боеспособную армию, не имели также никакого понятия о провианте для солдат, об их казармах и о других учреждениях, благодаря которым государство в мирное время могло пребывать в безопасности и от соседних держав, и от войск, состоящих на жалованье.

Государь должен присоединять к своей державе князей, обладающих малыми землями, и защищать их; он должен также возбуждать между ними несогласие, чтобы мочь, когда пожелает, возвысить их или унизить. Это четвертое правило Макиавелли. Таким образом поступали Хлодвиг[149] и некоторые другие государи, которые не менее его были бесчеловечны. Но насколько же велико различие между этим тираном и подлинным государем, который мог бы стать для малых князей примирителем их ссор и несогласий и с помощью беспристрастного суда приобрести их уважение. Это быстрее сделало бы подобного правителя отцом соседей, чем притеснение их земель. Тем более это верно, что его могущество должно служить им защитой, а не основанием для истребления. Далее, справедливо также и то, что государи, желающие других принцев возвысить насильно, сами бывали причиной своего падения, о чем свидетельствуют многие примеры нашего столетия[150].

Из этого я делаю заключение, что победитель, незаконно добившийся своего, никогда этим не приобретет себе славы и что тайное убийство в любое время является позором для рода человеческого. Считаю также, что государи, причиняющие новым своим подданным несправедливости и обиды, вместо того чтобы пленять их сердца, настраивают их против себя и что нет никаких оснований оправдывать подобные злодеяния, ибо это можно было бы сделать лишь при помощи тех доводов, которые выдвигал Макиавелли.

Глава IV

Каким образом сохранить престол

Желающий рассуждать об умонастроении народов, должен прежде всего сравнить их между собой. Макиавелли сравнивает в этой главе турок и французов, которые обычаями, нравами и умонастроением сильно отличаются друг от друга. Он исследует причины, делающие завоевание турецкого государства трудным, а удержание его – простым. Кроме этого, он делает замечание, что Францию можно победить без особого труда, но что постоянное возмущение населения, которое последует за этим, будет ежечасно угрожать спокойствию завоевателя.

Макиавелли рассматривает эти вещи только с одной стороны. Он, имея в виду единственный образ правления, думает, что могущество Оттоманской Порты и Персидского государства основывается лишь на общепринятой у этих народов негуманности и на том еще, что только один человек, считающийся главой государства, возводится ими на престол. Он думает, что неограниченная власть, таким образом утвержденная, является самым безопасным для государя средством спокойного царствования и противостояния неприятелю. Во времена Макиавелли было принято считать, что знать и дворянство во Франции некоторым образом делят власть с государем, который в случае возмущения может оказаться в опасности.

Но я не уверен, что султан находится в меньшей безопасности, чем король. Различие между ними состоит только в том, что турецкий император принимает смерть от янычар; в отличие от него, некоторые французские короли были погублены бродягами, монахами или чудовищами, монахами вскормленными. Однако Макиавелли больше рассуждает в этой главе о политических изменениях, нежели об особенных случаях. Он в самом деле добрался до некоторых пружин, касающихся различий между народами, но, по моему мнению, главного он не исследовал.

Различие климата, питания и воспитания людей создает абсолютное неравенство между ними в жизни и умонастроении, а в этом и заключается причина того, что, например, итальянский монах является человеком совсем другого рода, нежели китайский мудрец. Темперамент остроумного, но притом меланхоличного англичанина весьма отличается от кичливой отваги испанца, да и француз также мало имеет общего с голландцем, подобно тому, как живость обезьяны отличается от медлительности черепахи.

Давно замечено, что восточные народы, весьма строго придерживаясь древних своих обычаев, никогда от них не отклоняются. Их старинные традиции, отличающиеся от европейских законов исповеданием веры, обязывают их противостоять народам, которых они считают неверными и которые могут нанести ущерб их государям. Те же обычаи заставляют отвращать все, что может поколебать их исповедание. В результате, хотя их монархи часто бывают низвержены, государство остается целостным.

Образ жизни французского народа, во всем отличный от мусульманского, является отчасти причиной политических перемен, происходящих в этом государстве. Легкомыслие и непостоянство характеризуют этот народ, достойный, впрочем, любви. Он беспокоен, своеволен, и многие вещи ему быстро наскучивают, его тяга к переменам касается порой и самых важных вещей. Кажется, что столь любимые и в то же время ненавидимые французами кардиналы, в течение длительного времени управлявшие государством на пользу себе[151], использовали правила Макиавелли ради низвержения знатных лиц и прилаживания к характеру своего народа, чтобы таким образом предотвращать народные возмущения, которые из-за легкомыслия французов постоянно угрожали государству. Политика кардинала Ришелье не имела никакой другой цели, кроме унижения знати, дабы тем самым возвысить власть государя и положить ее в основу управления. В этом он так преуспел, что до сего времени не видно во Франции никаких привилегий и признаков власти и силы, которые могли быть употреблены во зло знатными людьми.

Кардинал Мазарини следовал во всем примеру кардинала Ришелье, которому после многих попыток, встречавших ожесточенное сопротивление, удалось лишить парламент основных преимуществ, и сегодня общество во Франции представляет лишь тень того, которое существовало ранее. Иногда случается и ныне, что оно заявляет о себе, но, как правило, затем ему приходится в этом раскаиваться.

Настоящее политическое искусство, побудившее министров учредить во Франции неограниченную власть, научило их также и тому, чтобы поддерживать в народе легкомыслие и непостоянство, – чтобы тот был менее опасен. Для этого устраивается много такого, что способствует бесполезному времяпрепровождению. Отмена привычного общественного устройства привела к тому, что те же самые люди, которые долгое время противоборствовали императору, которые в оные времена могли пригласить стороннее вспомогательное войско или восстать против Генриха IV и в то время, когда он находился в младенческом возрасте, учинить великие беспорядки[152], так вот, эти же французы, утверждаю я, ничем другим сегодня не заняты, кроме как стремлением следовать изменчивой моде, и потому довольно часто меняют свои склонности. Таким образом, взирая с удовольствием на одну вещь сегодня, завтра они ее презирают, выказывая во всех своих делах непостоянство и легкомыслие – в том числе и по поводу своих любовниц, жилища и времяпрепровождения. Однако, несмотря на все это, сильные армии и большое число укреплений убеждают их в том, что владеют они своим государством прочно, что позволяет им не страшиться ни внутренней брани, ни военных предприятий соседних держав.

Глава V

О завоеванных государствах

Как управлять теми городами и княжествами, которые до завоевания имели собственные законы? По мнению Макиавелли, нет никакого иного средства удержать в подчинении вновь завоеванное вольное государство, кроме как его разорение, и это он считает самым безопасным способом избежать возмущений впоследствии! Несколько лет назад один англичанин покончил жизнь самоубийством. После его смерти была найдена на столе записка, в которой, оправдывая свое злодеяние, он уведомляет, что лишил себя жизни для того, чтобы никогда не болеть. Этот случай подобен разорению нового царства завоевателем, предпринятого для того, чтобы никогда его не лишиться. Я уже не говорю здесь о человечности, ибо это понятие вовсе чуждо Макиавелли.

Его, однако, можно опровергнуть собственным его оружием – корыстолюбием, душой его книги, богом его науки об управлении, а также собственными его злодениями. Макиавелли говорит, что государь, овладевший вольной державой, должен разорять ее для того, чтобы владеть ею без опаски. Но зачем тогда предпринял он это завоевание? Ответом будет, без сомнения, то, что оно необходимо было для увеличения его силы и могущества.

Именно это я и хотел доказать: он делает совершенно противоположное тому, к чему стремится. Ибо завоевание обходится ему весьма дорого: он опустошает те земли, которые могли ему принести вред, если бы их население восстало. Всякий согласится со мною в том, что обладание опустошенной и лишенной всех жителей землей никак не делает государя сильным. Я считаю, что если бы какой-либо монарх имел пустоши, простирающиеся от Либена до Баркана, то это обладание не сделало бы его земли плодоноснее, и я уверен в том, что миллион барсов, львов, крокодилов с миллионами подданных, с изобильными городами, гаванями и многочисленными кораблями, с трудолюбивыми гражданами, солдатами и со всем тем, чего можно ожидать от многолюдной земли, нельзя поставить ни в какое сравнение с опустошенным краем. Всякий со мной согласится в том, что сила какого-либо государства связана не с обширностью его пределов, но с количеством живущих в нем людей. Взять хотя бы Россию и Голландию. В первой мы видим не что иное, как болота и бесплодные острова, возникшие из лона обширного океана; напротив, Голландия – малая республика, которая занимает площадь не более чем на сорок восемь миль в длину и на сорок миль в ширину. При всем этом она является небольшим политическим телом, имеющим прочные внутренние связи. Многочисленный и трудолюбивый народ обитает на этой земле, и он очень силен и богат. Голландия смогла сбросить с себя иго испанского господства, господства самой сильной в те времена монархии в Европе. Торговля этой республики простирается до отдаленнейших частей света, в военное время она способна содержать пятьдесят тысяч человек войска, не говоря уже о сильном и весьма боеспособном флоте.

Но если вы обратите свой взор на Россию, то перед глазами предстанет неизмеримое государство – земли его занимают огромную часть суши. Это государство с одной стороны граничит с Великой Татарией[153] и Индией, а с другой стороны – с Черным морем и Венгрией; пределы его простираются до Польши, Литвы и Курляндии. Швеция граничит с ним с севера. Россия простирается в ширину на триста, а в длину более чем на шестьсот немецких миль[154]. Земля эта плодоносна хлебом и производит все то, что необходимо для жизни народа, ее населяющего, более же всего она плодоносна около Москвы и в малой Татарии[155]. Однако при всех этих упомянутых преимуществах ее населяют не больше пятнадцати миллионов жителей.

Эта нация, которая начала ныне славиться в Европе, не сильнее Голландии ни на море, ни на суше, что же касается до богатства, то в этом она далеко отстоит от Голландии.

Крепость государства заключена не в обширных владениях и не в обладании великими степями или неизмеримыми пустынями, но в богатстве и количестве жителей. Поэтому истинная выгода государя состоит в том, чтобы населить землю народом и привести ее в цветущее состояние, но никоим образом не уменьшать число жителей и тем более не опустошать эту землю. Если злость, присущая Макиавелли, вызывает омерзение, то о его рассуждениях остается только сожалеть, и поступил бы он гораздо справедливее, если бы научился правильно мыслить, прежде чем преподавать другим свою столь нелепую науку правления.

Государь должен в завоеванных землях учредить свою резиденцию. Это третье правило сочинителя, которое умереннее, нежели другие, и относительно которого я уже высказался, показав все трудности данного предприятия.

Мне кажется, что государь, завоевавший республику, к овладению которой имел законные причины, может удовольствоваться тем, что он уже наказал ее в достаточной степени, и предоставить ей вольность. Мало людей думают подобным образом, те же из государей, которые придерживаются такого образа мыслей, будут пребывать в безопасности и создадут себе убежище в наиболее древних и почитаемых городах вновь завоеванных земель, дозволив народу пользоваться всеми их прежними правами и вольностями[156]. О мы бесчувственные! Мы стремимся всем завладеть, как будто бы имеем достаточно времени для пользования этим и будто жизнь наша не имеет конца. Наше время проходит гораздо быстрее, нежели мы думаем; мы пребываем в надежде, что трудимся для себя, на самом деле наши труды пожинают недостойные и неблагодарные потомки.

Глава VI

О новых государствах, приобретенных храбростью и собственным оружием

Если бы люди были беcстрастны, тогда можно было бы простить Макиавелли то, что он желает осчастливить их обществом им подобных. Он был бы новым Прометеем, который похитил небесный огонь, чтобы вдохнуть жизнь в бесчувственные машины. Но человек устроен иначе, ибо ни один из них не бывает бесстрастен. Таким образом, если страсти умеренны, тогда люди, ими обладающие, бывают душою общества, но если дать страстям волю, тогда они приведут общество в хаос.

Между всеми страстями, господствующими в нашей душе, нет ни одной, к которой мы не чувствовали бы влечения, однако ничто не бывает противнее для людей, ничто так не вредит славе света сего, как беспорядочное честолюбие и неумеренное желание ложной славы.

Особа, имеющая несчастье быть рожденной с такими наклонностями, весьма несчастна. Такой человек бывает нечувствителен в своих рассуждениях к происходящему в настоящем, ибо он живет надеждой на лучшее будущее, и ничто на свете не может его удовлетворить. Честолюбие всегда примешивает горечь к тому удовольствию, которое он испытывает в настоящем.

Честолюбивый государь еще более несчастен, чем частное лицо, ибо его стремление к славе равняется на его положение, а поэтому оно своевольнее, необузданнее и ненасытнее. Если честь и величие являются пищей страстей частного лица, то провинции и королевства становятся пищей честолюбия монархов, и в этом случае частному лицу скорее удается получить службу и должность, нежели государям завоевать королевства; следовательно, частное лицо скорее, чем государь, способно удовлетворить свое честолюбие.

В качестве примера Макиавелли приводит Моисея, Кира, Ромула, Тесея и Гиерона. Этот список можно было продолжить за счет тех людей, которые основали особые религиозные движения, а именно Магомета в Азии, Маго Капака в Америке, Одина на Севере и многих других религиозных вождей со всего света[157].

Это место замечательно тем, что открывает всю подлость сочинителя при ссылке его на эти примеры. Макиавелли показывает честолюбие только с одной стороны. Он говорит о тех, кому благоприятствовало счастье, но обходит молчанием тех, кто пал жертвой своих страстей. Это называется не иначе как обманывать людей, а в этом случае Макиавелли является не кем иным, как площадным шарлатаном.

Для чего Макиавелли приводит нам эти примеры? Зачем говорит он о законодателе евреев, о первом обладателе Афин, о победителе мидян, об основателе Рима, чьи предприятия имели счастливое продолжение? Почему не приводит он в пример некоторых государей, которые были несчастны, в подтверждение того, что если честолюбие отдельных людей сравнить с тем, к чему оно привело, то окажется, что многих оно ввергло в несчастие. Не был ли Жан фон Лейден главой анабаптистов[158], который подвергся пытке калеными щипцами, был сожжен и в железной клетке повешен в городе Мюнстере? Был ли Кромвель счастлив, не был ли сын его низвержен с престола, и не велел ли он выкопать тело отца своего и повесить?[159] Не казнили ли четырех евреев, которые после разорения Иерусалима объявили было себя мессиями? И не окончил ли последний из них своего предприятия тем, что, приняв ислам, служил поваром у султана?[160] Некогда Пипин низверг своего короля, с папского соизволения, с престола[161]; но не умерщвлен ли был тайным образом и Гуго, который также своего короля, с папского же позволения, хотел лишить престола? Не наберется ли более тридцати религиозных предводителей и более тысячи других честолюбцев, которые столь же бесславно окончили свой жизненный путь?

Мне кажется, что Макиавелли приводит в пример Моисея с Ромулом, Киром и Тесеем без предварительного рассуждения. Если Моисей не имел вдохновения от Бога, чему никак нельзя верить, то его надлежит почитать не иначе как обманщиком, который имя Бога, подобно поэтам, использовал для объяснения тех вещей, которых сам понять не мог. Итак, если рассуждать о Моисее как о простом человеке, то он имел малые способности. Сей человек вел еврейский народ в течение сорока лет по такому пути, который можно было бы пройти за шесть недель[162]. Он не имел премудрости египтян и поэтому не мог сравниться с Ромулом, Тесеем и другими героями. Если Моисей имел от Бога вдохновение, чего никак нельзя оспорить, то его можно считать слепым орудием Божьего всемогущества. Следовательно, предводитель евреев был гораздо менее заслуженным человеком, нежели основатель Римского царства, персидский монарх и герои, совершившие своим собственным могуществом и храбростью великие дела. И эти деяния почитаются в большей степени, чем те, которые Моисей совершил благодаря непосредственному Божьему присутствию. Он только предводительствовал народом в пустыне, но не созидал никаких городов, не основывал никакого царства, не учреждал торгов, не пекся о распространении наук и не приводил их в цветущее состояние. Поэтому следует в его лице молиться Божьему промыслу, а у других героев, наоборот, следует оценивать их рассудительность.

Я признаюсь без всякой позы, что требуется немало разума, отваги и дарований, чтобы сравниться с Тесеем, Киром, Ромулом и Магометом; но я не знаю, можно ли назвать их «добродетельными». Храбрость и удаль найти можно и в разбойниках, и в героях; различие между ними состоит только в том, что победитель считается знаменитым разбойником, а побежденный является безвестным и ничего не значащим человеком. Один из них за свою наглость носит лавровую ветвь и слышит похвалу, другой же, напротив, на шее своей носит петлю. В самом деле, насколько кто-нибудь желает вводить новое, настолько часто встречаются ему разнообразные препятствия, и поэтому пророк, сопровождаемый армией, в состоянии обратить в свою веру гораздо большее число людей, нежели тот, кто действовал одними только доводами. Поистине, справедливо, что если бы христианская вера ограничивалась одними только словопрениями, то она долго пребывала бы слабой и притесняемой. Распространилась же она в Европе лишь после того, как за нее было пролито много человеческой крови. Равным образом справедливо также и то, что некоторые общеизвестные ныне мнения и реформы были приняты сравнительно легко, однако много ли наберется таких вероисповеданий, которые возникли беспрепятственно? Поэтому нововведения такого рода осуществляются за счет фанатичных поступков…

Если бы Роланд и Жан фон Лейден жили в то время, когда люди еще были дикими, то их можно было бы поставить вровень с Осирисом[163]. В наши же времена Осирис уже был бы не в почете.

Кроме того, мне хотелось бы сделать замечание о Гиероне и Сиракузах, которых Макиавелли представляет в качестве примера тем, кто взошел на престол с помощью своих друзей и их воинской силы. Гиерон отказался от услуг своих соратников и солдат, много сделавших ради успеха его предприятия, и принял на их места новых друзей и других солдат. Я считаю вопреки Макиавелли и прочим, что Гиеронова политическая наука была негодной и что было бы гораздо разумнее доверить себя тому народу, храбрость которого испытана, и тем соратникам, верность которых проверена, нежели неизвестным, в которых еще нет уверенности.

Впрочем, хочу я заметить еще и то, что с разными именами, которые использует Макиавелли, необходимо поступать бережно. Никто не должен быть введен ими в заблуждение, ибо от этого может пострадать добродетель. Злодеяние – вот единственный ключ, который помогает нам разобраться в неясных местах сочинения Макиавелли. Так, например, итальянцы называют музыку и землемерие la virtù[164], у Макиавелли же это слово употребляется неверно.

Вообще же, как мне кажется, в конце этой главы стоит сделать вывод о том, что лишь в тех случаях частная особа может возвыситься до королевского достоинства, если она рождена в выборном королевстве либо же если она свое отечество освободит от опасности.

Собесский в Польше, Густав Ваза в Швеции и Антонин в Риме являют именно такие примеры[165]. Цезарь же Борджиа является примером только для Макиавелли. К числу же моих героев следует отнести Марка Аврелия.

Глава VII

Как должно управлять завоеванным государством

Если сравнить Фенелонова принца[166] с Макиавеллиевым государем, то в первом можно найти благодушие, справедливость и все остальные добродетели, и кажется, что он один из самых чистых духов, мудрости которых, как считается, поручена забота об управлении всем светом. В противоположность этому, в Макиавеллиевом государе мы находим злодеяния, неверность и все неистовства. Одним словом, он является чудовищем, которого и сама Геенна с трудом могла бы произвести.

Когда читаем Фенелонова «Телемака», то кажется, будто мы приближаемся к чему-то ангельскому, но если читать о государе Макиавелли, то кажется, что мы тем самым приближаемся к дьявольскому.

Цезарь Борджиа, или герцог Валентино, считается примером, в соответствии с которым Макиавелли изображает своего государя. При этом флорентиец столь бесстыден, что представляет Цезаря как пример для тех, кто прославился с помощью своих друзей или их оружия.

Поэтому я почел необходимым познакомиться с Цезарем Борджиа подробнее, чтобы иметь точное представление и об этом герое, и о восхваляющем его ораторе. Нет ни одного злодеяния, которого бы Борджиа не совершил. Борджиа велел убить своего брата в присутствии своей сестры, он приказал казнить папских швейцарцев[167] для того, чтобы отомстить тем из них, которые разозлили его мать; он, утоляя свою корысть, отобрал у кардиналов все их владения, он лишил законного имения герцога Урбинского, он повелел казнить бесчеловечного своего слугу д’Орко, он сжил со света с помощью гнуснейшей измены нескольких принцев в Сенегалии, которые, как он считал, стояли на пути его корыстолюбия; он повелел утопить одну знатную венецианку, которой овладел по своей прихоти, и сколь многие еще злодеяния были исполнены по его повелению[168]! Но кто может перечислить все его злодеяния? Вот тот самый человек, которого Макиавелли ставит в пример всем великим мужам и героям, считая его жизнь достойной быть образцом всем тем, кто с помощью удачи прославился в свете!

Однако я намерен опровергнуть Макиавелли еще более верным способом, чтобы те, кто придерживается одних с ним мыслей, не могли себе отыскать никакого убежища и не могли защитить свою злонамеренность. Цезарь Борджиа создавал основания для своего величия, нападая на итальянских князей. Если я, говорил он, желаю воспользоваться имуществом своих соседей, то необходимо их ослабить, но чтобы их обессилить, необходимо посеять между ними вражду. Вот какова логика злобного духа!

Борджиа, желая приобрести себе опору, старался склонить Александра VI к разрушению брачного союза Людовика XII, чтоб воспользоваться затем его помощью. Таким образом те, кто примером своим должен был исправить весь мир, часто употребляли небесную выгоду для прикрытия своего корыстолюбия. Таким образом многие политики, помышляя о собственной пользе, притворялись, будто они действуют по велению небес. Если бракосочетание Людовика XII было такого рода, что его следовало запретить, то Папе, при его положении, следовало это сделать, но если с тем бракосочетанием все было в порядке, тогда главе Римской церкви не следовало беспокоиться…[169]

Однако мы не желаем больше говорить о пороках Борджиа и перечислять его подлости, ибо они могут быть выданы за подлинные благодеяния. Борджиа хотел уничтожить некоторых князей: Урбино, Вителлоцо, Оливеротто да Фермо и других дворов; при этом Макиавелли утверждает, что он совершил это весьма проворно, что Цезарю удалось подговорить тех прибыть в город Сенегалию, где он самым изменническим образом и велел их казнить. Верность людей употреблять во зло им же, совершать коварные поступки и быть клятвопреступником – вот что называет учитель бездельников рассудительностью. Но я спрашиваю, считается ли рассудительностью способность показать, каким образом можно стать клятвопреступником? Если ты сам нарушаешь клятву и присягу, то как можно тебе иметь верных граждан? Если ты подаешь пример к измене, то и сам страшись предательства; если ты служишь примером тайного убийства, то и сам остерегайся кровожадных рук своих учеников. Борджиа поставил бесчеловечного д’Орко градоначальником Романьи, чтобы тот искоренил беспорядки. Таким образом Борджиа наказывал других за меньшие проступки, чем он совершал сам. Этот самый лютый из грабителей, коварнейший из клятвопреступников, свирепейший из тайных убийц и позорнейший из отравителей осуждал некоторых бездельников к страшнейшим наказаниям за то, что они только в некоторых случаях, и то в небольшой степени, следовали характеру нового своего государя. Польский король[170], кончина которого причинила много беспокойства в Европе, поступал намного благороднее его даже против своих саксонских подданных.

По саксонским законам, каждого прелюбодея надлежало предавать смерти. Я не намерен здесь исследовать причины принятия этого варварского закона, который можно связывать больше с итальянскою ревностью, нежели с немецким терпением. Август же имел обязанность подписывать все смертные приговоры. Однако он, чувствуя побуждения любви и человечности, даровал однажды преступнику жизнь, отменив этот строгой закон, который негласно приговаривал к смерти и его самого[171]. Поступок этого короля показывал его человечность, но Цезарь Борджиа никого не наказывал иначе чем как лютый тиран. Именно он повелел бесчеловечного д’Орко, столь ревностно проводившего его политику, изрубить в куски, чтобы благодаря этому понравиться народу. В нем он наказал орудие своих собственных злодеяний. Тягость бесчеловечности наиболее несносна тогда, когда тиран желает облечь ее в невинность и когда угнетение осуществляется под видом закона. Но поскольку предосторожность Борджиа предусматривала и возможность смерти папы римского, его отца, то он начал истреблять всех тех, у кого тот отнял имущество, чтобы новый папа не мог использовать против него обиженных людей.

Видите, как от одного порока он стремится к другому; для удовлетворения потребностей нужны деньги, но чтобы их получить, необходимо грабить, а чтобы безопаснее воспользоваться награбленным, следует истреблять владельцев этого имущества. Вот умозаключения разбойников! Борджиа, для того чтобы отравить ядом некоторых кардиналов, велел их всех пригласить к своему отцу на угощение. Папа и он сам из незнания схватились за ядовитый напиток, отчего Александр VI тогда же скончался, Борджиа же остался в живых – для того, чтобы окончить свою злосчастную жизнь, как обыкновенно ее завершают отравители и тайные убийцы[172].

Видите, какие остроумие, проворство и добродетель восхваляет Макиавелли! Боссюэ, Флетчер и Плиний не могли выше возвысить своих героев[173], чем Макиавелли восхвалил Цезаря Борджиа. Если бы это была только похвала или риторическая фигура, то его можно было бы похвалить за остроумие, но следовало бы гнушаться его выбора. Однако он имел в виду нечто совсем иное, ибо книга его является книгой политической, которая сохранилась и для потомства. Она представляет собой труд, в котором Макиавелли столь бесстыден, что даже самому гнуснейшему извергу, из всех порожденных Геенною, он воздает хвалы, – а ведь это означает не что иное, как подвержение себя ненависти всего рода человеческого.

Глава VIII

О тех, которые стали государями посредством злодеяний

Я употребляю здесь собственные слова Макиавелли, чтобы скорее его изобличить, ибо что можно еще о нем сказать худшего, кроме того, что он предписывает правила тем, кто с помощью своих пороков стал государем? Об этом говорит само название данной главы. Если бы Макиавелли был назначен учить в школе бездельников порокам или в университете учить изменников толковать о неверности, тогда не следовало бы удивляться тому, что он нам предлагает такое учение; но он обращается к человеческому роду, имея при всем том дело с людьми, которые по положению своему должны были бы стать самыми добродетельными, с теми, кто должен управлять другими. Что может быть порочнее и бесстыднее, чем давать им наставление о неверности и убийстве? По большой части для пользы этого мира надлежало бы желать, чтобы примеры такого рода, являемые Агафоклом и Оливеротто да Фермо, о которых Макиавелли вспоминает с удовольствием, не были известны свету. Жизнь Агафокла или Оливеротто да Фермо находит отклик в том человеке, который внутреннее готов к злодеяниям еще до того, как он откроет в себе это опасное начало. Как много таких молодых людей, которые через чтение романов так развратили свой разум, что ни о чем другом не хотят помыслить, как о Гандалине или Медоре[174]. Равным образом и размышление часто приводит к тому, что один разум заражается от другого.

Подобный герой является королем, у которого непомерные добродетели превратились в злодения. Взять хотя бы Карла XII, который с младых ногтей ставил себе в пример жизнь Александра Великого. Те, кто хорошо знал этого северного Александра, удостоверяют, что причиною опустошения Польши был Квинт Курций и что сражение под Арбелою явилось причиной поражения под Полтавой[175].

К этому примеру я хотел бы добавить и еще кое-что. Если речь идет о человеческом разуме, то здесь исчезает различие в чинах. Короли – те же самые люди, а все между собою равны. Причины, которые оказывают влияние на наш разум, весьма разнообразны. Несколько лет тому назад в Лондоне произошла следующая история. Здесь была сыграна одна вздорная комедия под заглавием «Воры и мошенники», в которой показаны были некоторые приемы воров. В результате вскоре многие на собственном опыте убедились в проворстве преступников, лишившись перстней, табакерок и карманных часов. Сочинитель этой пьесы вскоре нашел себе учеников, которые использовали свое искусство даже в партере. Вот сколь вредно приводить злые примеры.

Первое рассуждение Макиавелли основано на примерах Агафокла и Оливеротто, которые, будучи вероломны, сохранили себя как властителей своих малых держав. Он приписывает их благополучие именно вероломству. Желательно было, чтобы Макиавелли приводил в пример только Александра, но он говорит о разумном и удачливом поведении Агафокла и Фермо. Варварские и бесчеловечные деяния следует осуществлять, считает Макиавелли, последовательно. Злодеяния, которые должны принести пользу, следует осуществлять сразу. Вели тех, говорит он, кто тебе подозрителен и кто объявил себя твоими врагами, умертвить всех до одного. Причем не следует со своим мщением мешкать. Макиавелли восхваляет такие дела, как сицилианская вечерня и парижская кровопролитная свадьба[176], где совершены такие злодеяния, от которых все человечество ужасается. Такие преступления он не считает большим грехом при условии, если их осуществить разом. Ужас от преступлений остается до тех пор, пока они еще свежи в памяти. От злодеяний, осуществленных сразу, ужас проходит быстрее, нежели от тех, которые происходят постепенно. Как будто не одно и то же казнить за один день тысячу человек или умерщвлять их по одному! Разве недостаточно этого, чтобы нравоучение Макиавелли стало позором для человечества?

Следует также уличить его в обмане. Поступает он не как честный человек, ибо, во-первых, не может быть, чтобы Агафокл в спокойствии и тишине пользовался плодами своих злодеяний. Находясь постоянно в состоянии войны с карфагенянами, он, наконец, вынужден был оставить в Африке свое войско, умертвившее по отбытии тирана его детей, да и сам он был отравлен своим племянником. Оливеротто да Фермо лишился жизни через год по восшествии на престол из-за предательства Борджиа. Достойная награда за его злодеяния! Ибо падение его последовало столь скоро, что выглядело как следствие всеобщей ненависти. Хотя бы из-за этого не следовало приводить его в пример, поскольку с его помощью сочинитель ничего не смог доказать. Макиавелли желал того, чтобы злодеяние сделало Оливеротто счастливым, и для того тешил себя надеждой, что он отыскал сильный и правдоподобный довод, однако, к сожалению, Оливеротто был несчастен. Таким образом, один изверг убил другого и личной своей ненавистью предупредил то, что общенародная злоба приуготовляла Оливеротто. Причем даже если само злодеяние можно было осуществлять безнаказанно, то разве не ужасается тиран печальному концу своей жизни? Он никак не может упразднить внутреннего свидетельства своей совести и чувствует беспрестанно в душе истинное и несносное мучение. Он не избежит печальной скорби, питающей его воображение, которая будет для него настоящим палачом на земле. Поистине нет в нашей природе такого, чтобы злобные существа могли быть счастливы, ибо если прочесть жизнеописания Дионисия, Тиберия, Нерона и Людовика XI[177], то увидишь, что все эти злобные души имели самый несчастнейший конец своей жизни. Жестокий человек имеет враждебное и желчное состояние духа, если он с самого младенчества не противоборствовал этому несчастному свойству. Потому нельзя удивляться, что он обделен человеческими чувствами. Таким образом, если бы даже не было на земле правосудия и на небесах Бога, то людям тем более надлежало быть добродетельными, поскольку только лишь одна добродетель в состоянии их умиротворить, и она необходима для собственного их сохранения. В противоположность этому, злодеяния, делая людей несчастными, ускоряют их собственное падение.

Глава IX

О гражданских державах

Стремление к свободе неотделимо от нашего существа. У благонравнейших и у дурнейших людей существует это стремление в равной степени. Ибо поскольку мы рождены без цепей, то и желаем жить на этом свете без принуждения. Этот дух независимости и великодушия произвел много великих мужей и явился причиной учреждения республиканского правления, которое ввело равенство между людьми и тем самым приблизило тех к природной их сущности.

Макиавелли предлагает в этой главе из ряда вон выходящие рекомендации для тех, кто достиг власти на основе согласия, существующего в республике. Это почти единственный случай, когда Макиавелли честен в своих рассуждениях, но, к несчастью, это для него исключение. Каждый гражданин республики, когда дело касается его свободы, чрезвычайно ревнив, и все, что только может угрожать вольности, тревожит его; он бунтует даже в том случае, если стремление кого-либо к самодержавной власти является не чем иным, как плодом его собственного воображения. В Европе много таких народов, которые, чтобы освободиться, низвергли своих тиранов, но нет ни одного, который, будучи вольным, отдал себя добровольно в рабство.

Многие республики с течением времени все же попали под неограниченную власть, и очевидно, что это для них неизбежно, ибо как можно республике вечно противоборствовать тем, кто постоянно угрожает их свободе? Как можно республике постоянно сопротивляться честолюбию знатных, которое столь свойственно их сердцу? Как долго может следить она за обманом, за тайными кознями соседей и продажным поведением своих граждан, если в конечном счете человеческое корыстолюбие преодолевает все? Как можно ей льстить себя надеждою, что битвы, которые она ведет, завершатся победой? И как можно отвратить те опасные обстоятельства, от которых свобода должна себя оберегать, но которые возникают внезапно и благоприятствуют дерзким и честолюбивым?

Если войска республики будут возглавлять робкие и боязливые полководцы, то они достанутся в добычу своим неприятелям, но если это будут храбрые и отважные мужи, то и в мирное время они будут опасны настолько, насколько во время войны были полезны. Почти все республики из глубины неволи возвысили себя до состояния свободы и почти все затем оказались низвергнуты в рабство. Жители Афин, грозящие своей непокорностью Филиппу Македонскому во времена Демосфена, ползали на коленях перед его сыном Александром, римляне, изгнавшие царей, через несколько сот лет терпеливо сносили бесчеловечие своих императоров. Точно так же и англичане, отрубившие Карлу I голову за то, что он присвоил себе некоторые права, смирили упорство свое под гордой и коварной тиранией своих хранителей[178]. Не эти ли республики добровольно выбрали себе государей? Нет, таковыми оказались отважные мужи, которые с помощью выгодных обстоятельств против воли граждан сделали их подвластными себе. Подобно тому, как люди рождаются, живут некоторое время и наконец умирают либо по причине болезни, либо от старости, республики какое-то время процветают, а затем приходят в упадок – или из-за дерзости одного гражданина, или от оружия неприятеля. Все имеет свой срок; даже и величайшие державы существуют только до некоторого времени. Граждане республики чувствуют, что это время однажды придет, и взирают на каждую могущественную фамилию как на корень той болезни, которая для них смертоносна. Граждан республики, которые пользуются многими свободами, нельзя уговорить, чтобы они приняли государя, хотя это было бы и лучшим выходом для них. Ибо у них всегда готов ответ: «Лучше нам быть подвластными закону, чем своенравию одного человека, ибо законы по сути своей являются правосудием, человек же от природы своей склонен к неправоте и заблуждению. Законы являются вспомогательным средством против болезней наших, которые возникают оттого, что некто желает возвысить над всеми свою волю. Под такой властью и законы могут превратиться в смертоносный яд. Вольность – это благо, которое мы получаем от природы. Но ради чего, спросят республиканцы, должны мы его лишиться? Поскольку достойно наказания восстание против государя, законами утвержденного, достойно наказания также и покушение на свободу республики».

Глава X

О силе государств

С того времени, как Макиавелли написал книгу о науке управления для государей, мир очень изменился. Если бы в наши дни к нам явился тот или иной искусный генерал Людовика XII, то он бы никак не смог понять, каким образом можно вести войну с таким огромным числом солдат, причем это войско как в мирное, так и в военное время всегда находится в готовности[179]. В противоположность этому, в его времена для самых важнейших битв и величайших предприятий достаточно было небольшого количества солдат, которые по окончании битвы возвращались к своим домашним делам. Он нашел бы у нас – вместо тогдашних железных одеяний, копий и других древних орудий – амуницию, ружья со штыками, новый способ расположения лагеря, управления битвой, но в особенности ту науку, которая связана с содержанием войска, которая в основном и нужна для победы над неприятелем. Но не сказал ли бы сам Макиавелли, если бы все это увидел, что Европейские державы имеют совершенно иной вид, что много великих государей прославили ныне своими делами те государства, которые в его времена мало что значили, что власть королей утверждена на основе правил, которые определяют, как государям торговать друг с другом, и что союзом некоторых сильных держав в Европе восстановлено равновесие, и честолюбие других обуздано и сохранено спокойствие мира?

Все вещи способствовали столь повсеместной и общенародной перемене, что многие правила Макиавелли при нынешнем образе правления не могут быть применены. Вникните только в эту главу, особенно в то рассуждение, где я намерен привести некоторые примеры. Макиавелли думает, что государь, обладающий огромными областями, изобилующими деньгами и народом, может собственной своей силой, без всякой помощи союзников, защитить себя от неприятельских нападений.

Но я с ним не согласен и утверждаю, что, как бы ни был силен государь, при этом он не может противостоять многим сильным неприятелям и для него необходимо иметь помощь союзников. Когда даже богатейший и могущественнейший в Европе государь, Людовик XIV, оказался замешанным в наследственную испанскую войну[180] и когда он из-за отсутствия союзников и угроз со стороны многих королей и принцев, готовых притеснить его самого, не мог больше вести эту войну, то разве возможно государю, который слабее его, отважиться на то, чтобы одному устоять без сильных союзников?

Многие говорят, повторяя это без дальнейшего рассуждения, что союзы бесполезны, поскольку обязательства, взятые сторонами, почти никогда не исполняются, и что в наши времена, так же как и в прежние, в этом случае поступают столь же бессовестно. Я отвечаю тем, кто так думает, что нисколько не сомневаюсь в том, что они и в древности, и в новые времена не сыскали бы государей, во всем исполнявших свои обязательства; однако, при всем при том, считаю полезным заключать союзы. Ибо чем больше будет союзников, тем меньше будет неприятелей. Хотя эти союзники ничем тебе и не помогают, однако ты, по крайней мере, можешь их убедить, чтобы они в течение некоторого времени не примыкали ни к какой стороне.

Макиавелли говорит дальше о малых принцах как о малых владетелях, которые по причине обладания небольшими землями никакой армии выставить не в состоянии. Макиавелли утверждает, что им необходимо укреплять свои столичные города, чтобы в случае войны в них можно было скрыться со всем войском. Государи, о которых упоминает автор, при делении людей на владетелей и частных лиц почитаются собственно за двуликих. Они играют роль великих государей только по отношению к своим слугам. По моему мнению, нельзя посоветовать ничего лучшего, чем предложить им ограничить чрезвычайно высокое мнение о своем величии, непомерное почтение к своей древней знатной породе и к своему гербу. С точки зрения разума, они поступили гораздо лучше, если бы, подобно вельможам, имели при себе только один штат слуг, раз и навсегда отбросив те ходули, на которых их предки основывали свою гордыню. Было бы лучше, если бы они, по меньшей мере, содержали при себе только одну стражу, не позволяющую войти в их замок ворам и мошенникам, жаждущим найти там себе пропитание, или если бы они уничтожили все то, что придает их столице вид укрепленного места. Многие из числа малых государей из-за издержек, превышающих их доходы, и из-за жажды, побуждающей их к суетному величию, пришли в упадок. Они, вместо достижения чести своего двора, приуготовили свое собственное падение, и их суетность вела их к оскудению[181]. Меньший сын младшего сына все еще воображал, что представляет своей особой Людовика XIV[182]. Он строил Версали, имел своих наложниц и содержал собственную армию. Один известный принц, отделенный от великого двора, содержит на жалованье небольшой величины войско всех родов, составляющее домашнее воинство великого государя, которое при этом столь малолюдно, что для того, чтобы его рассмотреть, необходимо увеличительное стекло, – дабы каждый род войска можно было отделить от другого. Может быть, его армии и было бы достаточно для представления сражений в театре Вероны[183].

Выше я уже говорил, что малые государи плохо поступят, если станут укреплять свою столицу. Естественная тому причина та, что они играют роль царствующего государя в весьма малом театре. Если они окружены такими же бессильными государями, то имеют повод укреплять свои поселения. Поэтому два фольверка и двести человек солдат для них и их соседей могут сделать то, что мощные крепости и сто тысяч войска способны совершить для великих государей.

Но если эти владетели находятся в том же положении, что и французские или английские бароны, либо вельможи другого государства, то я думаю, что их войско и крепости способны скорее уничтожить их, нежели возвысить. Великолепие княжеств во всякое время бывает опасно, если это княжество не имеет достаточной военной силы. Нередко обращается в ничто тот двор, который стремится чрезмерно распространить свое величие. И не один принц был искушен этим печальным опытом.

Если кто содержит нечто вроде армии, вместо того чтобы иметь только небольшую стражу, состоящую из слуг, то это называется не честолюбием, но суетной затеей, которая очень скоро может ввергнуть его в совершенную нищету. Зачем нужны им укрепления? Они не могут подвергнуться осаде со стороны равных себе, поскольку их более сильные соседи тотчас войдут в разбирательство их споров и станут посредниками, в чем первые никак отказать не могут. Следовательно, эти небольшие ссоры можно решить не кровопролитием, но чернилами и перьями.

Но какова польза от таких крепостей? Даже если бы они были в состоянии выдержать против своих неприятелей осаду, которая продолжалась бы столько же, сколько осада Трои, то против армии сильного монарха так долго они устоять не смогли бы. Кроме того, если бы далее последовали великие сражения, тогда уже помимо своей воли они вынуждены были бы присоединиться к той или иной стороне, дабы не быть вконец разоренными. Если же они присоединятся к одной из воюющих сторон, тогда их столичный город будет не чем иным, как местом хранения оружия и продовольствия для того государя, к которому они примкнули.

Что касается описания у Макиавелли немецких имперских городов, то сегодня их положение совсем отлично от того, что было ранее. Ибо одна петарда, а в случае ее отсутствия одно только императорское повеление в состоянии сделать последнего владетелем этих городов. Они все плохо укреплены, многие из них имеют старые каменные стены, на которых изредка видны большие башни, а рвы почти все засыпаны землей. Они имеют мало солдат, но и те, которых они содержат, худо обучены; их офицеры по большей части – старые люди, которые более не в состоянии продолжать службу. Некоторые же из числа имперских городов хотя и имеют довольно изрядное количество огнестрельных орудий, однако не могут противиться такому императору, который довольно часто привык заставлять их чувствовать свою слабость. Одним словом, предводительствовать армией, воевать, осаждать и защищать крепости надлежит только великим государям, и те, кто им желает следовать, не имея для этого достаточных сил, подобны тому, кто, подражая грому, создает треск и шум, воображая, что он Юпитер.

Глава XI

О духовных державах

Я не нахожу в древности примеров того, чтобы священники были владетельными принцами. Между всеми народами, о которых мы имеем некоторое представление, только у евреев можно найти владычествующих первосвященников. Нет ничего удивительного в том, что в этом народе, превосходящем все варварские нации суеверием и невежеством, находились и такие, которые, упражняясь в благочестии, присвоили себе заботы, относящиеся к управлению. В противоположность этому, у других народов мы находим, что люди, известные своим благочестием, ни во что другое не вмешивались, кроме того, что должны были делать в соответствии со своим долгом. Они приносили жертвы, получали за то награду и имели особенные преимущества. Они редко давали наставления и никогда не царствовали. В древние времена не было войн на религиозной почве потому, что священники не имели учения, которое бы разделяло народ, а также таких привилегий, которые они могли бы употребить во зло.

Когда Европа после падения римского государства оказалась без верховного главы и разделена была на малые владения, многие епископы сделали себя принцами, а епископ Римский подал им в этом пример. Кажется, что народу под властью этих духовных правителей надлежало бы жить довольно счастливо. Да и избранные принцы, владения которых были столь же малы, как и у духовных правителей, должны были поступать со своими поддаными если не благочестиво, то хотя бы в соответствии с наукой об управлении, то есть милостиво.

Однако известно, что ни одно государство так не изобиловало нищими, как духовные державы. Здесь человеческие бедствия можно было увидеть не только у бродяг, кормящихся милостью правителя и, подобно насекомым, осаждающих всякое государство, но прежде всего у жителей этих стран, отощавших от голода. Поскольку сами духовные принцы были лишены стремления к тем вещам, которые необходимы для человеческой жизни, то тем самым они способствовали злоупотреблениям среди своих подданых.

Нет сомнения, что правила многих духовных форм правления заимствованы из спартанских законов, запрещающих хождение серебра, с той, однако, разницей, что только прелаты удерживали за собой право владения теми деревнями, которые отбирали у собственных подданных. Блаженны нищие, утверждали они, их есть Царство Небесное, и поскольку они очень хотели того, чтобы всякий был блажен, то поэтому и старались сделать каждого нищим.

Ничто не может быть, кажется, поучительнее истории церковных владетелей и наместников Иисуса. В ней мы надеялись найти примеры непорочного и святого нрава, однако вместо этого здесь обнаружилось нечто совсем противоположное, а точнее, всякие постыдные деяния. Нельзя читать жизнеописания пап без того, чтобы их бесчеловечность и вероломство не вызывали омерзения. Вообще, замечено, что чем более их честолюбие стремилось умножить светскую и духовную власть и силу, тем более развивалось их сребролюбие, стремление заполучить достояние подданых для обогащения своих внуков, наложниц и побочных детей. Ежели кто будет далее рассуждать об этом, то ему покажется особенно примечательным, что народ терпеливо сносил угнетение этих принцев, что он мог спокойно взирать на пороки духовных лиц и что от бритой головы терпел все, чего он от главы, увенчанной лаврами, никак терпеть не согласился бы. Однако для того, кто знает, как сильно может воздействовать суеверие и религиозное воодушевление на невежественных людей, в этом нет ничего удивительного. Следует вспомнить, что благочестие еще издавна использовалось для укрепления народной преданности и обуздания упрямого человеческого разума. Известно также и то, что заблуждение может ослепить даже самых разумных людей и ничто не бывает убедительнее той науки, которая для достижения своих целей небо и геенну, Бога и Им проклятых призывает на помощь. Впрочем, справедливо и то, что даже сама вера, наичистейший источник нашего блага, из-за злоупотреблений, достойных всяческого сожаления, бывает началом и основанием нашего зла.

Главная причина этого заключается в том, что духовные государи поздно получали правление и что из-за этого они управляли очень короткий срок, в течение которого обогащали своих наследников. У них редко было желание и время на то, чтобы осуществлять полезные обществу предприятия, и все, что требовало многих трудов, оставалось вне пределов их деятельности. Они считали себя странниками, принимаемыми в чуждом доме. Они сидели на чужом престоле, который не получали от своих предков и не могли передавать его своим наследникам. Они не имели ни склонностей государя, который является отцом своей державы и который трудится для своих потомков, ни образа мыслей республиканца, жертвующего всем своему отечеству, и если кто из них и мыслил так, как следовало отцу народа думать об этом, то умирал раньше, чем мог очистить то поле, которое его предшественники оставили в сорняках и терниях…

История князей церкви по справедливости должна была содержать хоть какое-нибудь упоминание и о добродетели. Тогда было бы ясно, чего в ней искать, а также видно, насколько были испорчены все, кому надлежало жить непорочной жизнью.

Главную причину покорности народа этим принцам Макиавелли видит в проворстве подобных владетелей, которые были и разумны, и злобны одновременно. Что же касается меня, то я считаю, что благочестие весьма способствовало удержанию народа под таким игом. Хотя люди и ненавидели злого папу, однако что касалось его звания, то оно было ими почитаемо, и относящееся к сану почтение переносилось на него самого. Хотя современному римлянину сто раз приходила в голову мысль искать себе другого государя, однако князь церкви имел в своих руках священное оружие, сдерживающее все предприятия подданных. И хотя они несколько раз вызывали против папы возмущения, но в подвластном папской тиаре Риме не было и сотой доли тех мятежей, которые происходили в идолопоклонническом Риме. Вот как меняются человеческие нравы.

Сочинитель делает остроумное замечание относительно могущества римского престола. Он приписывает причину этого решительным поступкам Александра VI, папы, который был наиболее бесчеловечен и честолюбив и который не знал никакого правосудия, кроме своего корыстолюбия.

Если справедливо, что из тех, кто носил папскую тиару, самый злобный наиболее упрочил папское могущество, то какие выводы из этого следует сделать?

Макиавелли заканчивает эту главу похвалой Льву X, честолюбивое и богопротивное поведение которого общеизвестно. Правда, он имел некоторые дарования, но я не знаю, имел ли он добродетели. Макиавелли хвалит в нем эти же свойства. Об этом можно только сказать, что такие князья заслуживают именно таких жизнеописателей, если хвалит он его как изрядного князя, а не за то, что он восстановил науки. Достойно сожаления и то, что Макиавелли хвалит его как мудрого министра.

Макиавелли хвалит Льва X, но не хочет хвалить Людовика XII[184] – отца отечества.

Глава XII

О разнообразном воинстве

Каждая вещь в этом мире отлична от другой, люди также очень сильно отличаются друг от друга. Под характеристиками государства я понимаю его положение, величину, число и образ жизни его жителей, торговлю, обычаи, законы и величину доходов. Эти различия в государственных устройствах бесконечно разнообразны. Подобно тому, как врачи не знают средства, которое бы подходило для всех болезней и всех людей, то равным образом и министры не могут предписать точных правил, которые были бы применимы при любом образе правления. Этим рассуждением я хочу предварить исследование Макиавеллиевого мнения относительно иностранцев и тех, кто находится на жалованье у государства. Сочинитель полностью отвергает их пользу, думая доказать, что этот народ является более опасным для тех держав, которым он служит, нежели полезным. Общеизвестно и опытом подтверждено, что то войско является лучшим, которое состоит из жителей государства. Это можно подтвердить примером храброго сопротивления Леонида под Фермопилами, а также примером чрезвычайного расширения римского и арабского государств.

Это положение Макиавелли приемлемо для всех государств, которые настолько многолюдны, что могут поставить достаточное количество солдат для боя. Я, как и автор «Князя», уверен в том, что чужой народ, принятый на содержание государства, мало способствует его славе и что верность и храбрость природных сынов отечества бывает гораздо сильнее.

Особенно опасно оставлять своих подданных в праздности и делать их бессильными, подобно женщинам, в то время, когда идет война с соседними государствами.

Неоднократно уже подмечено, что государства, воюющие с помощью своих граждан, намного сильнее своих неприятелей, ибо во время такой войны каждый гражданин является воином. В нем просыпается способность сражаться, даже если к этому его не побуждает никакая награда. В этом случае проявляются все человеческие способности, и каждый показывает чудеса проворства и храбрости. Однако при всей правоте сказанного бывают случаи, которые требуют отступления от правила. Если государство не имеет достаточного числа людей, которое необходимо для армии, тогда этот недостаток следует исправить принятием на службу наемников, и каждый, кто имеет желание и склонность, может поступить на военную службу[185]. Преимущество здесь состоит в том, что в этом случае воспитываются люди, способные к военному делу. Хотя состояние государства, вынужденного нанимать солдат, плачевно, однако такой способ создания войска способствует укреплению воинского духа. Мудрый же государь по-другому поддерживает боеспособность своего народа, а именно отправляет войска для помощи своим союзникам, а также часто устраивает марши и смотры.

Но в тех государствах, которым угрожает война и которые не имеют достаточного количества жителей, государям приходится нанимать иностранцев. Однако и здесь можно найти средство избежать тех неприятностей, о которых писал Макиавелли. Для этого следует навести порядок, чтобы исключить у иностранных солдат пороки, которые могут угрожать безопасности государства. Для этого следует смешивать иностранных солдат со своими. С тем, чтобы избежать их неповиновения, приучить их к той же воинской дисциплине, воспитывать в них ежечасно ту же верность и всеми силами стремиться к тому, чтобы иностранные войска не были сильнее своих. Доказательство тому являет один Северный Король, армия которого хотя и состоит из смешанного народа, однако же, при всем том, довольно сильна и страшна[186].

Бо́льшая часть европейских армий состоит из своих граждан и находящихся на жалованье иностранцев. Крестьяне и граждане дают определенное количество средств для содержания солдат, которые обязаны их защищать, сами же они не принимают участия в сражениях. Поэтому нанимается в солдаты небольшое количество жителей страны, а именно – ленивцы, склонные больше к праздности, чем к труду, расточители, ожидающие от солдатской службы большой вольности, но малого наказания, своевольные юнцы, не повинующиеся своим родителям, которые из легкомыслия добровольно идут в солдаты. Все они едва ли больше, чем иностранцы, преданы своему государю.

Какое различие между этими солдатами и римлянами, которые овладели всем светом! Люди, которых в наши времена во всех армиях бывает столь много, для римлян были вовсе неизвестны. Эти мужи, воевавшие за свое семейство, за своих домашних богов, за римские гражданские права и за все то, что в их жизни более всего было им любезнее, никак не помышляли о том, чтобы лишиться многих выгод через позорные поступки; ибо что, как не это, может обеспечить безопасность великих европейских государей? В некоторых случаях их народы очень похожи на римлян, и ни один из них перед другим ни в чем не имеет преимущества, исключая только швейцарский народ, который одновременно является гражданином, крестьянином и солдатом. (Но если швейцарцы выходят на сражение, то ни один из них не остается в деревне для обработки земли, следовательно, они тем самым причиняют больше вреда себе, чем неприятелю.)

На этом закончим рассуждение об иностранных солдатах, состоящих на жалованье. Что же касается того, каким образом великому государю вести войну, то здесь я с Макиавелли одного мнения.

Каждому сильному государю надлежит командовать своим войском. Его армия должна быть его столицей; к этому обязывают его собственная выгода, долг и честь. Подобно тому, как он поставлен совершать правосудие, равным образом правитель является и защитником своих подданных. Это наиважнейшая часть его деятельности, и поэтому он этого не должен доверять никому, кроме самого себя. Его собственная польза требует, чтобы он находился при своей армии. Ибо если все повеления исходят лично от него, то и их исполнение последует тогда наискорейшим образом.

Его присутствие кладет конец разномыслию между его генералами, которое так же вредно для армии, как и для дела государя. Оно же состоит в том, чтобы обеспечить наилучший порядок снабжения армии всем необходимым, ибо без этого даже сам Цезарь не справился бы со стотысячным войском. Также если государь, будучи при войске, повелевает вступить в бой, то он командует и расположением армии, и ведением боя, внушая своим присутствием бодрость и веру в победу, ибо он, находясь перед строем, подает войску пример.

Однако многие скажут, что не всякий государь родился солдатом и что многие из них не имеют необходимых для ведения сражения разума, опыта и отваги. Я сам признаю это. Но не находятся ли при армии искусные генералы? От государя требуется только следование их советам, и война при всем том всегда будет вестись лучше, чем если бы генерал подчинялся указаниям отсутствующего на поле боя военного совета, не имеющего возможности рассуждать о ходе сражения, – а ведь это и самого искусного стратега делает неспособным доказать свое умение.

Глава XIII

О вспомогательном войске

Макиавелли весьма много говорит, утверждая, что разумному государю лучше быть побежденным со своим народом, нежели победить с помощью чужого.

Мне кажется, что человек, подвергающийся опасности утонуть, мало станет обращать внимания на то, если бы кто ему сказал, что непристойно поручать спасение своей жизни кому-то другому; следовательно, лучше ему утонуть, нежели схватиться за канат, которой подают для спасения. Если рассмотреть это правило Макиавелли, то оно способно внушить государям довольно сильный страх. Однако обеспокоенность государей по поводу генералов или вспомогательного войска всегда была очень вредна. Из-за этого множество побед было упущено, да и само усердие здесь вредило государям больше, чем неприятели. Действительно, Макиавелли всеми силами старался внушить государям подобные опасения. Он хочет, чтобы они не доверяли своему народу, а следовательно, и своим генералам и вспомогательному войску. Эта недоверчивость очень часто была причиной многих несчастий, и не один государь потерпел поражение, поскольку не пожелал делиться со своими союзниками.

Правда, государь не должен воевать только с одним вспомогательным войском, но по большей части ему надлежит быть в состоянии оказывать такую же помощь, которую он получает от других государей. Это правило звучит следующим образом: «Ты должен находиться в таком состоянии, чтоб ни союзника, ни врага своего не имел причины бояться». Но если кто единожды вошел уже с кем в союз, то его следует хранить с верностью. Сколько времени Англия и Голландия были в союзе против Людовика XIV, столько же времени они были победителями, и ни Евгений[187], ни Мальборо[188] не смели восстать против них. Но как только Англия отступилась от союзников, сразу укрепился Людовик[189]. Государи, не имеющие нужды в смешанном и вспомогательном войске, очень хорошо поступят, если исключат их из своей армии, но поскольку в Европе очень мало таких государей, то я думаю, что они вынуждены будут мириться с вспомогательным войском до тех пор, пока населения их страны не будет достаточно для создания собственной армии.

Макиавелли говорит только о малых государях, но и в их отношении его сведения незначительны. Он не в состоянии сказать ничего важного и справедливого, поскольку он нечестный человек.

Кто воюет с помощью чуждого народа, тот слабый государь, но если он воюет вместе со своим и иностранными народами, тогда он бывает очень силен.

Когда же три Северных государя[190] отобрали у Карла XII его немецкие земли, это предприятие было осуществлено с помощью разных народов и их союзников, да и во время войны, предпринятой Францией по поводу польского наследства в 1734 году, она опиралась, со своей стороны, на испанцев и савойцев.

Но что остается сказать Макиавелли при столь многих примерах? Он не захотел растолковать приведенную им аллегорию, связанную с библейской историей о Сауловом оружии и о Давиде[191].

Сравнение не может быть доказательством. Я согласен с тем, что вспомогательное войско иногда бывает для государя обременительно, но я спрашиваю, не стоит ли с охотой принять эту тяжесть, если можно выиграть при этом города и области?

Говоря о вспомогательном войске, Макиавелли также упоминает и о швейцарцах, состоящих на французской службе. Бесспорно, что французы с их помощью выиграли многие битвы, и если бы Франция отказала швейцарцам и немцам, состоящим у нее на службе, то войска ее из-за этого могли бы оказаться приведенными в негодность.

Однако достаточно говорить об этих заблуждениях Макиавелли. Теперь я намерен исследовать заблуждения, связанные с его учением о нравах. Примеры, о которых говорит Макиавелли государям, таковы, что не только здравый рассудок, но и здравую науку об управлении они вводят в заблуждение. Он вспоминает Гиерона, который решил, что равным образом опасно и иметь вспомогательное войско, и отказывать ему от службы, и поэтому повелел изрубить наемников в куски. Ведь такого рода дела бывают противны всякому, читающему о них в различных историях. И всякий почувствует великое негодование и омерзение, если увидит эти примеры в книге, предназначенной в наставление государям.

Однако, что касается государей, которым Провидение определило управлять человеческими судьбами, то это омерзение свойственно им в меньшей степени – по мере того, как они перестают его бояться. Поэтому тем, кому предначертано управлять человеческими судьбами, надлежит искоренять злоупотребление неограниченной властью. В Европе мало таких государей, которых бы не возмущало злодеяние Гиерона Сиракузского, поскольку им вспомогательное войско не опасно, так как собственных солдат у них больше.

Я не считаю, что описание этих древних времен является подлинным, но если справедливо то, что они повествуют о Гиероне II Сиракузском, то я бы никому не советовал следовать этому примеру. Говорят о нем, что он во время сражения против мамертинцев разделил армию свою на две части, из которых одна состояла из вспомогательного войска, а другая – из жителей государства. Первых он позволил уничтожить всех до одного, чтобы одержать победу с помощью других. Если бы император Леопольд в войну 1701 года таким же образом принес в жертву англичан, то было ли бы это безопасным средством победить Францию? Мне кажется, что это было бы бесчеловечно или было бы чрезвычайно опасной глупостью, как если бы отрубить себе левую руку, чтобы удобнее было сразиться правой.

Глава XIV

Следует ли государю помышлять только о войне. Отвлечение, связанное с рассуждением об охоте

Всем людям, состоящим на военной службе, свойственна педантичность, имеющая основание в избыточном рвении. Каждый солдат становится педантом, если он почти все внимание уделяет мелочам. Если же он превозносит это свое рвение, то он уподобляется Дон Кихоту. Макиавелли своим энтузиазмом подвергает своего государя опасности стать посмешищем в глазах света. Уделяя чересчур большое внимание военному делу, он требует, чтобы государь был только солдатом. Таким образом он превращает того в Дон Кихота, воображение которого наполнено одними только ратными подвигами, крепостями, укреплениями, атаками, линиями и нападениями. Государь исполняет свой долг лишь наполовину, если он помышляет только об одной войне. Несправедливо суждение, что государю никем другим не надлежит быть, кроме как солдатом. В первой главе я упомянул, что государи являются судьями, что генералами они становятся под воздействием обстоятельств. Что же касается государя Макиавелли, то он напоминает мне богов Гомера, которые никогда не изображаются справедливыми. О них всегда повествуют как о сильных и могущественных. Макиавелли, ничего не зная о началах правосудия, являет нам только насилие и корыстолюбие, забавляя нас одними лишь низкими идеями, и его ограниченный разум способен понять только те вещи, которые связаны с наукой управления, приемлемой малыми государями. Лодовико Сфорца, например, имел причину думать об одной только войне потому, что он у других все отнимал беззаконно.

Макиавелли, который в иных местах своего произведения демонстрирует силу своего пера, здесь выглядит очень слабым автором. Каких доводов он только не использует для восхваления охоты! Он думает, что государи таким образом могут узнать многое об управлении своим государством. Итак, если бы французский король или другой какой государь захотел узнать свои земли, то ему надлежало бы все время заниматься охотой.

Я прошу позволения у читателя сделать некоторое отступление, чтобы обстоятельнее поговорить об этом предмете, потому что это увеселение повсеместно в почете у дворян и королей, а особенно в Германии. В связи с этим мне кажется, что данная тема заслуживает того, чтобы ее обсудить более подробно.

Охота относится к тому типу увеселений, которые, приводя тело в движение, не исправляют человеческого разума. Она воспламеняет жадность при преследовании зверя и доставляет бесчеловечное удовольствие при его умерщвлении, оставляя при этом дух диким и непросвещенным. На это охотники мне возразят, что я, мол, слишком строго взираю на их увеселения и сужу о них подобно ораторам, которые, проповедуя на кафедрах, стремятся к тому, чтобы избежать противоречий, и все выводы, к которым они таким образом приходят, почитают за истину. Однако я не намерен им уподобляться и постараюсь использовать только те доводы, которые сами охотники приводят в пользу этого занятия.

Во-первых, они говорят, что охота самое благородное и самое древнее из развлечений смертных, что и патриархи, и величайшие мужи были охотниками и что во время охоты люди совершают над зверем то, чего удостоился от Бога по праву еще наш прародитель Адам.

Однако не все то считается благом, что берет свое начало в древности, а тем более то, что способствует возвышению человека сверх меры. Но что великие мужи всегда и везде занимались охотой, с тем я согласен. Они имели свои пороки и слабости. Мы намерены следовать им только в том, что они оставили после себя важного, но никак не в том, в чем отразились их слабости. Впрочем, то, что патриархи упражнялись в охоте, также истинно. Однако истинно и то, что они женились на своих сестрах и что в их времена было весьма распространено многоженство. Следует сделать особое примечание о тех, кто целенаправленно упражняется в охотничьем искусстве. Времена, в которые жили патриархи, были нелепы и безрассудны, и люди, пребывающие в праздности, не зная, чем заняться, проводили все свое время на охоте. Против этого опять мне возразят, что охота является благороднейшим занятием, поскольку легендарные герои также были охотниками. Против этого возразить нечего, однако я говорю не об охоте в целом, но о неумеренном увлечении ею, ибо то, что нас сегодня только увеселяет, в древности было жизненной необходимостью.

Наши предки, не зная, чем им заняться, проводили все время на охоте, они тратили многие часы, гоняясь в лесах за дикими зверьми, поскольку не имели ни разума, ни способности проводить это время в разумной дружеской беседе. Но я спрашиваю, если приведено сто примеров, то какому из них следовать? Следует ли при современном образе жизни брать пример с более суровых времен и обычаев, не будет ли лучше сделать просвещенные времена примером для последующих поколений? Я не намерен исследовать вопрос, получил ли Адам владычество над зверьми или нет; но только знаю, что мы гораздо бесчеловечнее и хищнее самих зверей и что мы это мнимое над ними владычество осуществляем весьма жестоко. Если мы чем и превосходим животных, на которых охотимся, то это наш разум. Но люди, которые полностью предались охоте, часто забивают себе голову историями о лошадях, собаках и разного рода зверях. Они иногда бывают такими грубиянами, что следует опасаться, как бы они подобным образом и по отношению к людям не проявили бесчеловечность, раз они проявляют ее по отношению к зверям. Ведь от этого они могут приобрести привычку безжалостно мучить зверей и не иметь никакого сострадания к человеческим мукам.

Прилично ли такое удовольствие благородному сердцу? И достойно ли оно мыслящего существа, каковым является человек?

Против этого охотники, опять же, могут возразить, что охота полезна для здоровья. Мы видим из опыта, что те, кто увлекается охотой, доживают до глубокой старости, что такое невинное увлечение, как охота, приличествует господам, поскольку охота прогоняет печаль и являет собой некое подобие битвы. Я далек от того, чтобы отвергать это занятие как способ закалить свое тело, однако следует заметить, что при избыточных занятиях такого рода говорят о невоздержанности. Ни один князь не жил больше кардинала де Флери[192] и нынешнего папы[193], однако оба не были охотниками. Прилично ли нам это времяпрепровождение, если оно ничего не обещает, кроме долгой жизни? Дольше всего живут монахи. Но стоит ли только из-за этого идти в монастырь?

Какой смысл от бесполезно прожитой жизни, даже если по продолжительности она сравнима с жизнью пророка Мафусаила? Мне кажется, что чем больше человек мыслит, чем больше он совершает полезных дел, тем дольше живет он на свете.

Я согласен с тем, что охота представляет собой великолепное зрелище, а всему великолепному самое место при дворах государей, но государь может и иными способами доказывать свое великолепие. Более того, охота – это занятие, которое менее всего приличествует государям, поскольку их величие составляют дела, которые совершаются на благо подданых.

Если количество зверей умножилось и они портят поля земледельцев, то легко можно было бы поручить егерям, чтобы они истребили их за деньги. Что же касается монархов, то им ни в чем более не следует упражняться, кроме управления государством, которое заключается в том, чтобы иметь сведения о своей стране и применять знания на благо своего народа. Их обязанность состоит в том, чтобы учиться правильно мыслить и разумно вести свои дела.

Кроме того, следует отметить, что охота не способствует и воспитанию великих полководцев: Густав Адольф, Тюренн[194], Мальборо и принц Евгений, которые были славными мужами и военачальниками, не являлись охотниками. То же самое можно сказать и о Цезаре, Александре и Сципионе.

Гораздо основательнее и разумнее упражнять свой разум в военной науке, рассуждая о расположении дорог, местностей, нежели думать о тетеревах, гончих собаках, оленях и прочих зверях.

Один великий князь, предпринявший свой второй поход в Венгрию, заблудившись на охоте, едва избежал опасности попасть в плен к туркам. Поэтому следует запретить заниматься охотой в военное время, поскольку это занятие способствует многим беспорядкам, когда армия находится на марше.

Таким образом, я заключаю, что государям простительно упражняться в охоте тогда, когда они делают это для отвлечения от злых и печальных мыслей. Я, говоря об этом, ни в коем случае не запрещаю находить в охоте некое развлечение, однако попечение государством, приведение его в цветущее состояние, его защита, а также возможность видеть плоды своей деятельности, вне всякого сомнения, являются величайшим удовольствием. Следовательно, несчастен тот, кто находит удовлетворение в ином.

Глава XV

Причина, по которой людей, особенно же государей, либо хвалят, либо ругают

Живописцы и историки в описании натуры сходны между собою: первые изображают черты лица и внешний вид людей, а другие – их свойства и действия.

Некоторые из живописцев ничего другого не писали, кроме чудовищ и бесов. Макиавелли – живописец такого же рода. Он представляет мир Геенною, а всех людей – бесами. Можно сказать, что сей министр вознамерился оклеветать весь род человеческий из ненависти к нему и замыслил упразднить добродетель, дабы и все жители земного шара могли быть ему подобны.

Макиавелли представляет, что вовсе невозможно быть добрым человеком в столь злом и испорченном мире, если не желаешь быть умерщвленным; но я подтверждаю, что если не желаешь пропасть, то должно быть разумным и добродетельным, тогда тебя даже самые злые души бояться и почитать станут.

Люди вообще, а особенно государи, обыкновенно не бывают совсем благими или совсем злыми; добрые и посредственные одинаково согласятся поддерживать сильного, справедливого и способного государя. Я желал бы охотнее побеждать тирана, нежели милостивого государя, то есть более Людовика XI, чем Людовика XII, более Домициана, нежели Траяна. Ибо доброму государю все служат с усердием; напротив, подданные тирана перейдут на мою сторону. Дозволь только мне с десятью тысячами человек войска пойти на Италию против Александра VI – половина Италии перейдет на мою сторону; но вели мне с сорока тысячами человек войска идти войною против Иннокентия XI, как вся Италия к моему восстанет падению.

Никогда не было того, чтобы разумный английский король был низвержен с престола многочисленною армией. Все злые государи, хотя и имели своих наперсников, обязанных поддерживать их корону, однако при всем том не более как с пятью тысячами пеших солдат войну с ним начинали.

Поэтому не будь зол со злыми, но будь, вопреки им, добродетелен и неустрашим; тогда ты свой народ, равно как и самого себя, сделаешь добродетельным; соседи твои во всем будут тебе последователями, злые же к тебе почувствуют страх.

Глава XVI

О щедрости и экономии государя

Пифидий и Алкаменид, два славнейших ваятеля, высекли из камня каждый свою статую Минервы, одну из которых афиняне решили поставить на воздвигнутом постаменте. Эти статуи были выставлены публично, и Алкаменидова снискала похвалы, о другой же было сказано, что она нехороша. Пифидий, не опровергая народного заблуждения, просил, чтобы афиняне поставили их вместе. Те сделали это, и статуя Пифидия стала выглядеть лучше изваяния соперника. Скульптор приписал это счастливое обстоятельство своему умению определять размеры предметов на расстоянии. Ту же пропорциональность необходимо соблюдать и в науке управления. Различие мест создает различие в правилах; если бы кто-нибудь желал употреблять только одни правила, он сам был бы причиной того, что они в некоторых случаях оказались бы ложными. Ибо, что подходит для великого королевства, в малом государстве может принести вред.

Равно и щедроты, проистекающие от изобилия и распространяющиеся по всем частям государства, приводят великую страну в цветущее состояние, поддерживают ее и умножают нужды богатых людей, чтобы тем самым обеспечить убогим работу и пропитание.

Если бы неосторожный министр пришел к мысли прекратить такое расходование средств в великом государстве, то из-за этого оно стало бы слабым и бессильным. В противоположность этому, подобный расход средств угрожал бы падением малому государству; деньги, выходящие в большом количестве из казны и не возвращающиеся в нее, принесли бы нежному государственному телу недуг и затем уничтожили его. Поэтому каждый министр должен взять за правило не смешивать малые государства с большими. Однако Макиавелли, рассуждая об этом, допустил грубые ошибки.

Первая его ошибка состоит в том, что слово «щедрость» он употребляет в неопределенном смысле. Он не отличает щедрости от расточительства. Государь, говорит он, должен быть скуп, если намерен совершить нечто важное, но я, напротив, утверждаю, что ему в этом случае стоит проявлять больше щедрости, и это соответствует действительности.

Я не знаю ни одного героя, который, в самом деле, не был бы таковым. Скупость означает, что ты говоришь своим подданным: «Не ожидай от меня ничего, я твои заслуги всегда буду вознаграждать плохо». Это означает не что иное, как упразднить побуждение, которое каждому подданному свойственно от природы, а именно – верно служить своему государю.

Без сомнения, никому, кроме экономного хозяина, нельзя быть щедрым. Только тот, кто разумно управляет своим имуществом, может творить добро другим.

Известно, что большие издержки французского короля Франциска I[195] стали причиной его несчастья. Этот король был не щедр, но расточителен; когда же его состояние стало незначительным, он стал настолько скуп, что деньги, предназначенные на расходы двора, прятал. Однако не следует иметь сокровищ, которые лежат без всякого обращения.

Если кто ничего больше не умеет, кроме накопления денег и закапывания их в землю, то, кто бы он ни был – частное лицо или король, – он ведет себя глупо. Двор Медичи только потому стал господствовать над Флоренцией, что великий Козимо[196], отец отечества, хотя и был купцом, был при этом весьма способен и щедр. Что касается скупого, то дух его ничтожен; и я думаю, что кардинал фон Нец прав, когда говорит, что в великих предприятиях не следует жалеть денег. Государь должен управлять так, чтобы, когда нужно, иметь много денег. С их помощью он развивает торговлю и поддерживает труды своих подданных, если в состоянии им помочь, что возбуждает к нему любовь и почтение.

Макиавелли говорит, что щедрость делает государя достойным презрения. Так надлежит говорить только грабителю, но пристало ли это говорить тому, кто собирается давать монархам наставления?

Государь подобен небу, которое каждый день проливает и дождь, и росу и делает неисчерпаемым своим запасом землю плодоносной.

Глава XVII

О жестокости и милосердии, и лучше ли быть жестоким, чем любимым государем?

Самое драгоценное сокровище, которое доверено государю, – это жизнь его подданных. Его долг дает ему власть либо приговорить преступника к смерти, либо помиловать его.

Благой государь сам признает эту власть над жизнью своих подданных тяжелой ношей. Он знает, что те, кого он осуждает на смерть, такие же люди, как и он сам. Он, подобно человеку, который позволяет отнять у себя неизлечимо больную часть тела, знает, что это необходимо сделать, дабы сохранить все остальное здоровым, невзирая на то что все части тела ему одинаково дороги.

Макиавелли почитает эти столь важные для государя вещи за ничто, жизнь человеческая у него ничего не значит; корыстолюбие, которому он поклоняется как богу, подавляет у него все остальные чувства. Он предпочитает бесчеловечность милосердию. Тем, кто восходит на престол, он больше, чем остальным людям, советует быть бесчеловечными.

Многие палачи, которые возвели героев Макиавелли на престол, ревностнее всего их поддерживают. Такие слуги для Цезаря Борджиа являлись защитой от возмездия за те злодеяния, которые он совершил. Макиавелли вовсе не к месту приводит стихи Вергилия, которые он влагает в уста Дидоне. Вергилий заставляет говорить Дидону[197] то, что иной поэт в сходных обстоятельствах заставляет говорить Иокасту в «Эдипе»[198]. Изречения этих героев вполне соответствуют их характеру, однако ни Дидону, ни Иокасту не стоит приводить в пример в той книге, которая повествует об управлении, но следует говорить о людях искусных и добродетельных.

Этот министр больше всего хвалит строгость по отношению к солдатам. Противопоставляя кротость Сципиона суровости Ганнибала, он предпочитает карфагенянина римлянину, заключая из этого, что жестокость является основанием порядка и воинской дисциплины.

Я согласен с тем, что в армии без строгости никакого порядка соблюсти нельзя, ибо как еще можно распутных, диких, злобных, боязливых и безрассудных людей содержать в послушании и порядке, если их не удерживать страхом наказания? Единственно, чего я хочу потребовать от Макиавелли в этих делах, так это умеренности. Если кротость располагает добронравного мужа к благости, то не меньше этого побуждает премудрость к кротости, и он в этом случае подобен искусному кормчему, который приводит в порядок корабль не ранее того, как это ему понадобится. В некоторых случаях требуется быть строгим, однако не стоит никогда быть жестоким, и я предпочитаю, чтобы солдаты во время сражения больше любили государя, чем боялись его.

Макиавелли неистощим в своих фантазиях, и я приступаю теперь к наивреднейшему из его положений. Государь, говорит он, при страхе подданных своих более удачлив в войне, нежели при их любви, поскольку многие из людей склонны к неблагодарности, измене, притворству, к подлым делам и скупости. Любовь бессильна перед злостью. Под страхом наказания подданные гораздо лучше будут соблюдать свой долг.

Я не опровергаю того, что люди неблагодарны, и не оспариваю также и того, что строгость в определенных случаях бывает полезна. С помощью страха порой можно многое сделать, но я все же утверждаю, что государь, имеющий целью возбудить страх по отношению к себе, будет властвовать над несчастными рабами. От таких подданных никаких великих дел ожидать нельзя. Все, что делается из страха и неуверенности, всегда несет на себе след своего происхождения. Государь, способный возбудить к себе любовь, будет управлять сердцами своих подданных, ибо они сами находят свою собственную пользу в том, что он их господин. Да и в древности можно найти примеры превосходных дел, которые осуществлены были из любви и верности; но я скажу еще, что склонность к возмущениям в наши времена развита гораздо меньше, чем в прежние.

Нет ни одной такой державы, где бы государь, хотя бы в малом, не опасался своего народа – кроме разве Англии, однако же и здесь король может ничего не бояться, если он сам не будет причиной этих возмущений. Поэтому я заключаю, что жестокий государь скорее, чем милостивый, подвергает себя опасности быть преданным, поскольку бесчеловечность переносить тяжело и подданные скоро от этого устают, благость же всегда является достойной любви.

Поэтому желательно, чтобы ради блага мира все государи были милостивы, однако не следует им также быть сверх меры кроткими, дабы их благость всегда оставалась добродетелью и никогда не была слабостью.

Глава XVIII

Как следует государю хранить данное им слово?

Учитель тиранов отваживается защищать притворство, с помощью которого государи якобы могут обманывать свет. Это то, что я в первую очередь собираюсь оспорить.

Известно, как далеко простирается людское любопытство – это зверь, который все видит, все слышит и склонен преувеличивать все, что ему известно. Если автор рассуждает здесь о поведении частных лиц, то это он делает для своего увеселения, и, напротив, если он рассматривает характер государей, то это он делает для своей собственной пользы. Государи гораздо больше частных лиц поддаются влиянию различных идей. Они в некотором отношении подобны звездам. Как звезды исследуются астрономами с помощью различных приборов, так и государи изучаются своими придворными. Поэтому им не удается скрыть свои пороки – ведь и солнце не может скрыть своих пятен!

Пусть маска притворства скрывает истинную природу государя – он не может носить ее постоянно. И коли он, хотя бы на минуту, снимет ее с себя, то уже и этого достаточно, чтобы удовлетворить человеческое любопытство.

Таким образом, для государя нет смысла скрывать свои поступки и намерения под маской притворства. Ибо никогда о человеке не судят по его словам, но всегда сравнивают его речи и действия, и после такого сравнения обман и притворство, как правило, становятся явными. Следовательно, для государя лучше всего оставаться самим собой.

Сикст V, Филипп II[199] и Кромвель во всем свете признаны смелыми людьми, которые, однако, никогда не были добродетельными. Но как бы ни был государь дерзновенен и как бы ни соблюдал правила Макиавелли, однако он своим злодеяниям никогда не сможет придать характера добродетели.

Макиавелли не лучше рассуждает о тех побудительных причинах, которые подвигают государя на обман и коварство. Остроумная, но ложная ссылка на кентавра не может ничего доказать, ибо если кентавр наполовину человек, наполовину конь, то разве из этого следует, что государи должны быть коварны и неукротимы? Поистине, чтобы обучать злодеяниям, скорее следует иметь сильное желание делать это, нежели руководствоваться разумными доводами.

Теперь я хочу рассмотреть заключение, которое, на мой взгляд, является абсолютно неверным. Макиавелли говорит среди прочего, что государю следует иметь свойства льва и лисицы: свойства льва для обуздания волков, а лисицы для того, чтоб быть коварным. Из этого делается вывод, что государю не обязательно выполнять свои обещания, поскольку среди людей встречаются и львы, и лисицы.

Впрочем, если бы кто посмотрел на заблуждения Макиавелли с точки зрения здравого смысла, то тезис флорентийца приобрел бы следующий вид: жизнь подобна игре, причем бывают честные игроки, но есть и обманщики. Итак, если государь, играющий с последними, не желает быть обманутым, то он должен знать, каким образом осуществляется обман: не для того чтобы самому обманывать, но чтобы его не могли обмануть другие.

Теперь приступим к другому несправедливому заключению нашего политического наставника. Поелику все люди, говорит он, злобны и все время нарушают свои обещания, то и государь не обязан держать своего слова. Здесь, во-первых, кроется противоречие; ибо автор вскоре после этого говорит: если человек может притвориться, то он в любое время может обмануть простаков, которые позволяют себя обманывать. Как можно это согласовать? Если все люди злобные, то как среди них отыскать такие простые души, которые можно обмануть?

Кроме этого, вовсе несправедливо и то, что свет состоит только из злобных людей. Надо быть действительно непорядочным человеком, чтобы не увидеть того, что во всех странах можно найти много добропорядочных лиц и что, сильнейший среди остальных, двор не является ни добрым, ни злым. Таким образом, на чем основывается отвратительное учение, которое создал Макиавелли?

Но даже если мы согласимся с ним, что люди злобны по природе, из этого не следует, что мы последуем этому примеру. Картуш похищает, разбойничает и убивает, и я из этого делаю заключение, что Картуш злой человек, однако это не значит, что в своем поведении я должен следовать такому примеру. Если бы, говаривал Карл Мудрый[200], не было в мире ни чести, ни добродетели, то государям их следовало бы ввести.

Итак, когда автор продемонстрировал необходимость в злодеяниях, он желает склонить к ним своих учеников, убеждая их в том, что знающий науку притворства способен обманывать простодушных. Это означает, что если твой сосед прост, а ты имеешь разум, то ты должен его обманывать только потому, что он простодушен. Вот заключения, которые учеников Макиавелли привели на виселицы и колеса!

Наставнику в науке управления мало того, что он в ходе своего рассуждения доказал, что злодеяния осуществлять удобнее, чем добрые дела, он старается еще показать и то, сколь многих людей сделала счастливыми недоверчивость. Жаль только, что Цезарь Борджиа, как герой Макиавелли, был очень несчастлив, поэтому, видимо, автор о нем и не упоминает. Для доказательства этой мысли ему нужен пример, но где ему взять его, как не из истории злых пап, Нерона и тому подобных деятелей.

Он удостоверяет нас, что Александр VI, один из коварнейших и зловреднейших людей, был в свое время счастлив потому, что знал в совершенстве слабости легковерных людей.

Однако я попытаюсь доказать, что не легковерие людей было причиной того, что предприятия этого папы оказывались удачными. Ссора французского и испанского честолюбия, несогласие и ненависть итальянских дворов и слабость Людовика XII более всего были тому причиной.

Поэтому коварство и в политике может принести зло, – если слишком на него рассчитывать. В качестве примера возьмем одного великого министра, а именно дона Людовика фон Гаро. Он говорил о кардинале Мазарини, что тот подвержен великому политическому пороку потому, что всегда был обманщиком. Мазарини хотел посвятить Фабера в недостойный заговор, на что маршал Фабер ответствовал ему: «Ваша Светлость! Позвольте мне не участвовать в обмане герцога Савойского, тем более что выгода от этого невелика. Все знают, что я честный человек, приберегите же мою честность до того времени, когда она сослужит отечеству достойную службу».

Я не говорю здесь о честности или добродетели, поскольку размышляю только о пользе государей, но подтверждаю, что когда они обманывают, то следуют негодной политической науке. Они обманут только один раз, но навсегда лишатся доверия у других монархов.

Иногда случается, что государи причину своих поступков обосновывают манифестом, после чего поступают вопреки этому документу. Такого рода дела значительно заметнее для нас, ибо чем скорее последует противоречие, то тем оно приметнее. Римская церковь, во избежание такого рода противоречий, при обсуждении кандидатур тех, кого она причисляет к лику святых, поступает весьма разумно, когда делает это лишь по прошествии ста лет после их кончины, то есть к тому времени, когда исчезает память об их слабостях. Свидетелей их жизни, которые могли бы возразить против этого, уже не существует, и, следовательно, ничто уже не может препятствовать их причислению к лику святых.

Впрочем, я сам признаю, что хотя и бывает иногда необходимость нарушить заключенные государем союзы и договоры, однако ему следует отказываться от этого честным образом, уведомляя о своем решении союзников. Следовательно, поступать так надлежит только в крайнем случае, когда этого требуют благоденствие народа и чрезвычайная необходимость.

Я намерен эту главу заключить еще одним рассуждением. Следует отметить то, что усугубляет это восхваление злодеяний у Макиавелли. Он желает, чтобы неверный государь свою неверность увенчал лицемерием, думая, что подданные будут более тронуты лицемерной добродетелью, нежели огорчены злыми поступками. Много есть таких, которые согласятся с Макиавелли, но я, со своей стороны, утверждаю, что к заблуждениям человеческого разума следует относиться терпимо, если они не влекут за собой порчу души, и народ скорее возлюбит сомневающегося государя, который является честным человеком, нежели благочестивого, но злобного, который всегда во зло им поступает, ибо не мысли государевы, но действия его делают людей счастливыми.

Глава XIX

Что следует делать, чтобы не быть презренным и ненавидимым

Неистовство, заставляющее философов выдумывать разные учебные системы, свойственно также и наставникам в политической науке. Макиавелли больше, чем другие, заражен этой язвой. Он стремится доказать, что государь должен быть злым обманщиком, вот правила его благочестия! Макиавелли сочетает в себе всю злость тех чудовищ, которых победил Геркулес, но он не имеет их силы, и поэтому нет нужды в Геркулесовой булаве, чтобы его умертвить, ибо что может быть для государя естественнее и пристойнее правосудия и благочестия? Я не думаю, чтобы это нужно было доказывать различными доводами. Этот учитель сам будет посрамлен, если решится доказывать противоположное. Ибо если он полагает, что государь, уже утвердивший себя на престоле, должен быть свирепым, обманщиком и изменником, то он сам стремится сделать его злонравным, и если государю, желающему вступить на престол, он хочет приписать все эти злодеяния, чтобы с их помощью утвердить свои беззаконные завоевания, то сочинитель дает ему такие советы, которые могут настроить против него всех государей и всех республиканцев. Ибо как можно частному лицу иным способом достигнуть престола или захватить власть в какой-либо республике, как не лишением земель царствующего государя? Однако об этом европейские правители даже и слышать не желают. Если бы Макиавелли написал сочинение для воров, то и сей труд не был бы позорнее его «Князя».

Впрочем, я еще должен обратить внимание на некоторые ложные заключения, которые встречаются в данной главе. Макиавелли подтверждает, что государя ненавистным делает то, что он несправедливо завладевает имуществом подданных либо нарушает целомудрие их жен. Правда, хотя корыстолюбивый, несправедливый, наглый и свирепый государь и бывает ненавистен, однако в любовных делах обстоятельства совсем иные. Ибо пусть Юлий Цезарь, названный в Риме мужем всех жен и женою всех мужей, а также Людовик XIV и польский король Август весьма любили женский пол, однако из-за этого они не были ненавистны своему народу. Цезарь был умерщвлен сторонниками римской свободы, вонзившими в его грудь кинжалы не потому, что он был страстный любовник, но потому, что он насильно присвоил себе господство.

Может быть, кто-нибудь, подтверждая мнение Макиавелли, возразит мне, что царей изгнали из Рима после того, как было нарушено целомудрие Лукреции. Но я отвечу на это, что не любовь молодого Тарквиния к Лукреции, но насильное принуждение к любви было причиной возмущения римлян[201]. Этот поступок возбудил в сердцах народа возмущение, напомнившее о прежних злодеяниях Тарквиния, и они решили отомстить за все, а не только за Лукрецию.

Я не оправдываю поведения некоторых государей в любовных делах, но хочу сказать, что эти поступки не делают государей ненавистными народу. При добронравных государях любовь считается простительной слабостью, если она не сопровождается неправедными действиями. Можно упражняться в любовных делах так, как Людовик XIV, английский король Карл II и польский король Август, но не так, чтоб изнасиловать Лукрецию, убить Поппею и свести со света Урия (как Тарквиний, Нерон и Давид).

В этом заключается настоящее противоречие. Наставник политиков желает, чтобы государь для защиты от тайных заговоров возбуждал к себе любовь своих подданных, в семнадцатой же главе он говорит, что государю больше надлежит возбуждать в подданных страх, ибо тогда он полагался бы на то, что находится в его власти, с народной же любовью дело обстоит иначе. Итак, какое из этих мнений более справедливо? Он говорит подобно оракулу, словеса которого можно толковать произвольно, однако настоящее изречение оракула, если сказать правду, является речью обманщика.

Вообще, я должен заметить еще и то, что заговоры и тайные убийства ныне почти прекратились. С этой стороны, государи находятся в безопасности, поскольку это злодеяние очень древнее и ныне в нем нет необходимости. По крайней мере, подобное гнусное преступление может быть совершено только безродными бродягами.

Из числа необычных вещей, связанных с заговорами, Макиавелли высказывает одну заслуживающую внимания мысль, которая, однако, в его устах звучит зловеще. Заговорщик, говорит он, опасается страха наказания, короли же защищены или величием государства, или достоинством своего величия.

Мне кажется, что автору политической науки не пристало говорить о законах, если он больше привык вести речь о корыстолюбии, свирепости, неограниченной власти и беззаконных завоеваниях. Он уподобляется протестантам, которые используют те же доводы для опровержения папизма, что и паписты для его защиты.

Таким образом, Макиавелли дает совет государям, чтобы они стремились приобрести народную любовь и для этого искали расположения и у знати, и у народа. Он справедливо говорит о том, что поступки, могущие возбудить ненависть обоих сословий, необходимо поручать другим и для этого учредить судей, решающих споры между знатью и народом, примером чему является французское правление. Этот ревностный друг неограниченного господства и законно присвоенной власти восхваляет те привилегии, которыми в его время пользовались члены французского парламента[202]. Но я подтверждаю, где можно найти такой образ правления, мудрость которого в наши времена должно поставить в пример. Не порицая других, это следует сказать и об английском государственном строе. Там парламент является судьей между народом и королем, и король имеет власть учреждать благое, противное же ему делать воспрещается.

Макиавелли далее пускается в пространные рассуждения, связанные с жизнью римских императоров – от Марка Аврелия до обоих Гордианов[203]. Он приписывает эти частые перемены той причине, что государство было продажным и что оно покупалось за деньги. Однако это не было единственной причиной, ибо хотя Калигула, Клавдий, Нерон, Гальба, Оттон и Вителлий[204] плохо кончили, однако они так, как Дидий и Юлиан, не покупали Рима. Наконец, хотя эта продажа государства была по большей части причиной убийства римских императоров, подлинная причина возмущений крылась в самом образе правления. Лейб-стража тогдашних императоров (преторианцы) была подобна мамелюкам в Египте, янычарам в Турции и стрельцам в Москве. Хотя Константину[205] и удалось отказать им от службы, однако, при всем том, последовавшие за этим несчастья государства не спасли его правителей от тайных убийств и отравлений. Теперь я вижу, что только одни злые императоры умирали лютой смертью, Феодосий[206] же преставился на своем ложе, и Юстиниан благополучно дожил до восьмидесяти четырех лет. Из этого я заключаю, что ни один злой государь не был счастлив, да и Август не пребывал в покое до тех пор, пока не стал добродетельным. Тиран Коммод, наследник божественного Марка Аврелия, невзирая на то почтение, кое имели люди к его родителю, был умерщвлен; Каракалла из-за своей свирепости не удержался у власти. Александр Север Максимин из Фракии был убит[207]; но и этот также, когда он всех обидел варварскими поступками, был тайно лишен жизни. Макиавелли говорит о том, что причиной была его низкая порода, однако это неверно. Муж, ставший государем из-за своей храбрости, не имеет к своим родителям никакого отношения, и говорить надо о его храбрости, а не о его происхождении. Пипин хотя и был сыном деревенского кузнеца, Диоклетиан – раба и Валентиниан[208] – канатчика, однако, при всем том, все оказывали им почтение. Сфорца, овладевший Миланом, был мужик; Кромвель, подчинивший Англию и потрясший всю Европу, был сыном купца; великий Магомет, основатель могущественнейшего во всем мире государства, был слугой купца; Само[209], первый славянский король, был французским купцом; славный Пяст[210], имя которого почитается в Польше, избран был королем тогда, когда ходил еще в лаптях, и даже через сто лет был почитаем.

Как много генералов, министров и канцлеров, которые вышли из низов! Вся Европа наполнена такими людьми, она, однако, при них пребывает в благополучии, ибо все имеют такие должности, которых заслуживают. Я никак не говорю этого для того, чтобы уменьшить почитание крови Карла Великого и Оттоманской порты, но, наоборот, имею основания на то, чтобы чтить и кровь заслуженных героев.

При всем этом не следует упускать из виду и того, что Макиавелли весьма погрешает против истины, думая, что во время Севера[211] его опорой было большое количество солдат, ведь история утверждает обратное. Чем более многочисленна стража, тем больше силы она имеет, и равным образом опасно ласкать ее или ограничивать ее влияние. Нынешних солдат опасаться нет причины, поскольку они разделены на малые отряды, каждый из которых следит за каждым. Турецкие султаны только потому и пребывают в опасности быть удушенными, что они не выполняют этого политического правила. Турки являются рабами султана, султан же является рабом своих янычар. В христианской Европе государь равно почитает все подвластные ему сословия, не делая между ними никакого различия, которое могло бы повредить его безопасности.

Пример Севера, представленный Макиавелли для тех, кто желает взойти на престол, настолько же для них вреден, насколько пример Марка Аврелия мог быть для них полезен. Но как можно Севера, Цезаря Борджиа и Марка Аврелия ставить в пример по одному и тому же поводу? Это значит мудрость и чистейшую добродетель смешивать с гнуснейшими злодеяниями. Я в заключение еще раз хочу напомнить о том, что Цезарь Борджиа со всеми своими коварными замыслами имел несчастный конец, а Марк Аврелий, как увенчанный философ, пребыл даже до самой своей кончины благим и добродетельным государем и никаких перемен в своем счастье не испытал.

Глава XX

О различных вопросах, связанных с политической наукой

В древние времена изображали Януса двуликим, чтобы таким образом представить отношение между прошлым и будущим. Если изображение этого бога взять как аналогию, то его можно сравнить с государями. Они должны так же, как Янус, оглядываться назад в историю, которая может им дать наставления в поведении. Они должны так же, как Янус, смотреть перед собой и с помощью разума согласовывать свои обязанности с положением дела, а будущее с настоящим.

Макиавелли предлагает государям пять вопросов, которые предназначены как тем, которые овладели новыми землями, так и тем, которым надо утвердиться в своем владении. Рассмотрим эти вопросы в перспективе возможных последствий от принятого решения.

Первый его вопрос следующий: должен ли государь обезоружить народ, который он себе подчинил?

При ответе на него следует учесть, что способ формирования армии со времен Макиавелли существенно изменился. Государство всегда хорошо защищено такой армией, которая, содержась в порядке и страхе, бывает иногда слабой, а иногда сильной, от толпы же вооруженных поселян ничего хорошего ожидать нельзя. Хотя во время осады и берутся граждане за оружие, но для того, кто осаждает город, это ничего не значит, поскольку он может устрашить ополчение бомбами и огненными ядрами. Кажется, что наиболее последовательно было бы разоружить жителей покоренной страны. Римляне, опасаясь завоеванной ими Британии и не имея покоя от завоеванного ими народа, решили сделать их добросердечными и нежными, чтобы этим смягчить их воинственность, что им и удалось. Хотя корсиканцы очень немногочисленны, однако они отважны и предприимчивы, как и англичане, и я не думаю, чтобы их каким другим способом, кроме разума и милости, можно было бы укротить. Таким образом, если кто желает господствовать над этими островами, то, думаю, ему необходимо смягчить нравы жителей, чтобы обезопасить себя. Но поскольку я рассуждаю сейчас о корсиканцах, то должен напомнить также и о том, что на их примере мы можем видеть, каким образом на храбрость и добродетель может влиять любовь к вольности и как опасно и несправедливо будет ее притеснять.

Второй вопрос связан с тем, на кого из своих завоеванных подданных должен опираться государь при освоении им новой державы.

Если кто завладеет каким-нибудь государством с помощью заговора отдельных граждан или посредством измены, то в этом случае весьма безрассудно было бы полагаться на изменников, которые и нового государя могут предать. Напротив, те, которые были верны прежнему своему правителю, более способны остаться верными и новому, ибо среди них есть люди, которые, обладая некоторым имуществом, любят порядок и которым каждая перемена приносит вред, хотя, конечно, государю никому не следует доверяться без предварительного рассуждения.

Но положим, что угнетенный народ, низложивший своего тирана, пригласил на царство другого государя. В этом случае, я думаю, что последний во всех случаях должен поступать в соответствии с тем доверием, которое ему оказали подданные. И если он обманет их надежды, то это будет не чем иным, как неблагодарностью. Это, несомненно, сослужило бы ему плохую службу. Принц Вильгельм Оранский[212] оказывал людям, поручившим ему кормило английского государства как дружбу, так и доверие до конца своей жизни. Те же, кто противился ему, вынуждены были покинуть страну вслед за королем Яковом[213].

В государствах с выборным управлением, в которых избрание зависит от партий, многое значит продажность людей, возглавляющих последние. Они думают, что новый государь по восшествии на престол должен притеснять противников его избрания и облагодетельствовать избравших его.

Польша служит нам в этом случае примером. Там престол продавался столь часто, что эту продажу можно было устраивать на публичных торжищах. Своей щедростью польский король может уничтожить все препятствия, стоящие на его пути к власти. Он может знатные фамилии склонить на свою сторону обещаниями различных должностей. Но поскольку люди плохо помнят оказанные им благодеяния, то их память надо чаще освежать новыми дарами. Одним словом, Польская республика подобна бездонной бочке Данаид[214]. Поэтому щедрый король здесь никогда не в состоянии насытить подданных. И так как он должен оказывать многие милости, ему необходимо располагать средствами и на будущее, чтобы иметь поддержку.

Третий вопрос Макиавелли связан с безопасностью выборного короля. Состоит он в следующем: что лучше – поддерживать среди подданных согласие или возбудить между ними вражду?

Этот вопрос, может, был актуален во Флоренции во времена предков Макиавелли, в наши же дни, не думаю даже, что он вообще будет поставлен. В качестве причины я приведу лишь в пример Менения Агриппу[215], который примирил римский народ с Сенатом. Впрочем, для республики до некоторой степени необходимо сохранять недоверие между партиями, ибо если одна партия не будет следить за другой, то республика легко превратится в монархию.

Некоторые государи думают, что разногласие их министров необходимо для их собственной пользы. Они надеются быть менее ненавистными, чем противники, желающие истребить друг друга. Но если эта ненависть так действует, тогда одна может вызвать другую, которая может оказаться более опасной. Ибо вместо того, чтобы министрам блюсти общественную пользу, часто происходит то, что они, стремясь вредить друг другу, постоянно пребывают во взаимной борьбе. В этом случае они будут дела и пользу государя смешивать со своими личными стремлениями.

Таким образом, ничто так не способствует крепости монархии, как тесное и нераздельное согласие всех ее членов, но чтобы его утвердить, разумному государю следует непрестанно заботиться об этом.

Мой ответ на третий вопрос Макиавелли годится и в качестве ответа на его четвертый вопрос. Суть его в следующем: должен ли государь возбуждать против себя партии или он должен приобретать дружбу своих подданных?

Кто создает себе неприятелей с тем, чтобы их побеждать, тот творит для себя чудовищ, которых ему же и следует уничтожить. Куда естественнее и разумнее, да и человечнее приобретать друзей. Счастливы те государи, кои знают сладость дружелюбия; но еще счастливее те, которые заслуживают любовь и почтение своего народа.

Теперь приступим к пятому и последнему вопросу Макиавелли: должен ли государь иметь крепости и цитадели или он должен их истреблять?

В рассуждении о малых принцах я уже говорил об этом. Здесь же я намерен дать совет, как надо поступать великим государям.

Во времена Макиавелли мир пребывал во всеобщем смятении. Дух мятежей и возмущения владычествовал повсюду, тогда в государствах ничего не было, кроме партий и тиранов. Ежечасные и долговременные возмущения побуждали монархов строить в городах цитадели, чтобы с их помощью удерживать в подчинении беспокойных городских жителей.

После этих варварских времен не слышно о бунтах и возмущениях – или потому, что люди устали нападать друг на друга, или из-за того, что государи имеют в своих владениях неограниченную власть. Беспокойный дух, обуревавший наших предков, теперь склоняется к спокойствию. И для того, чтобы быть уверенным в верности подданных, уже не нужны цитадели. О крепостях же, которые должны сдерживать неприятеля, следует рассуждать несколько иначе.

И войска, и крепости для государей одинаково полезны. Ибо если они выступили против неприятеля с армией и потерпели поражение, то в этом случае необходимы крепости, дабы можно было отвести армию под защиту орудий, и если неприятель осадит крепость, то армия благодаря этому выиграет время и сумеет отдохнуть от ратных трудов. Государь же между тем, собрав войско, может освободить крепость от осады.

В последнюю Фландрскую войну между императором и Францией[216] из-за крепостей обе стороны не могли тронуться с места, и во всех этих сражениях, в которых участвовало до ста тысяч человек, не было никакого результата ни для одной из сторон, кроме того, что один или два города оказались взяты. В следующих же походах они снова вели борьбу за эти ничтожные преимущества. Таким образом, если государство обладает сильными крепостями, то и длительная война ему не страшна, ибо ее результатом может быть лишь потеря десяти миль земли.

На открытом же поле одно поражение или два похода в состоянии дать кому-либо преимущество и поработить целое государство. Александр, Цезарь и Карл XII должны были свою славу приписывать тому обстоятельству, что они в завоеванных землях мало встречали укрепленных мест. Покоритель Индии в славных своих походах имел не более двух осад, равным образом и победитель Польши столько же имел осад. Принц Евгений, Виллар, Мальборо и Люксембург[217] хотя и были великими генералами, однако крепости неким образом омрачали их славу победителей. Французы очень хорошо знают пользу крепостей, ибо от Брабанта даже до Дюфена создана цепь укрепленных мест, отчего владения Франции, примыкающие к Германии, кажутся пастью льва, усеянной двумя рядами грозных зубов. На этом я считаю, что доказательств в пользу крепостей высказано достаточно.

Глава XXI

Каким образом поступать государю, если он желает, чтобы его почитали

Эта глава Макиавелли содержит и благие мысли, и им противоречащие. Я намерен показать прежде его пороки, а потом подтвердить то, что он говорит похвального, после этого выскажу свое суждение относительно этого.

Автор приводит в пример поступок Фердинанда Арагонского тем, кто желает прославиться с помощью великих предприятий, отважных и чрезвычайных дел. Макиавелли ищет чудесного в дерзости попыток и в проворстве, с которым они осуществляются. Я и сам признаю, что это представляет собой нечто величественное, которое только в том случае бывает похвальным, если предприятие справедливо. Ты славишься, говорили скифские посланники Александру Великому, как истребитель разбойников, но ты сам величайший на земле грабитель, поскольку все завоеванные области ты разграбил и расхитил. Если ты бог, то должен смертным делать благое и не отнимать у них того, что они имеют; но если ты человек, то помни беспрестанно о том, кто ты таков!

Фердинанд Арагонский не был доволен тем, что начал войну; но также верно и то, что он использовал благочестие для того, чтобы скрывать свои намерения. Он, издеваясь над верностью присяге, ни о чем не говорил, кроме правосудия, и ничего не делал, кроме несправедливостей, что достойно всякого порицания[218].

Во-вторых, Макиавелли учит государя, чтобы его награждения и наказания были очевидны и чтобы все его действия носили знак его величия. Великодушные государи не будут иметь недостатка в славе, а особенно тогда, когда их щедрость будет стремлением их великой души, но не плодом их корыстолюбия.

Благость возвеличит их более остальных добродетелей. Цицерон говаривал Цезарю: в твоем счастье нет ничего более достойного, кроме того, что ты многих граждан можешь спасти. И нет пристойнее для твоей добродетели, нежели милость твоя к ним. Таким образом, назначаемые государем наказания должны быть меньшими, нежели преступления, а награды его всегда должны превосходить заслуги.

Теперь обратим внимание на кроющееся здесь противоречие. Доктор этой политической науки желает в данной главе подтвердить то, что государи должны соблюдать свои союзы, в восемнадцатой же главе он торжественно освобождает их от данного ими слова. Он поступает в этом случае как оракулы, которые об одной вещи говорят и то, и другое.

Но хотя Макиавелли обо всем, о чем мы здесь говорим, рассуждал несправедливо, он, однако, правильно отмечает, что государи должны следовать разуму, не вступая в союзы с более сильными, чем они, которые, вместо того чтобы оказывать помощь, могут покорить их государство.

В этом был довольно сведущ один великий германский монарх, который равно почитался и неприятелями, и друзьями. В то время, когда он со всем своим войском выдвинулся для помощи императору в войне против Франции, шведы ворвались в его земли. Министры его, получив известие об этом внезапном нападении, советовали ему призвать на помощь российского государя, однако владыка этот, смотря дальше, чем они, отвечал им: россияне подобны медведям, которых нельзя спускать с цепи, ибо затем посадить их на нее будет трудно. Таким образом, он сам защищал свою землю и никогда об этом не жалел[219].

Если бы я мог жить в будущие времена, то эту главу приумножил бы некоторыми рассуждениями, однако не имею такой возможности и не могу судить о поступках царствующих ныне государей. О некоторых вещах говорить необходимо, о других же следует молчать.

Макиавелли подробно описал то, что связано с нейтралитетом государя, равно как и то, что связано с его обязанностями. С давних времен убеждает нас ежедневный опыт в том, что государь, ни к той и ни к другой стороне не пристающий, подвергает свое государство произволу воюющих партий, его земли становятся театром военных действий и что он при своем нейтралитете всегда теряет и ничего не выигрывает.

Для государя существуют два способа возвыситься, один – это завоевание земель, если воюющий увеличивает пределы своего владения силой оружия, другой же – хорошее управление, если трудящийся в своей державе поддерживает искусства и науки, которые делают ее могущественной и благонравной.

Вся книга Макиавелли наполнена рассуждениями, относящимися лишь к первому способу. Но поразмыслим и о другом способе, который невиннее и справедливее первого, однако так же действенен.

Самые необходимые и нужнейшие для жизни людей науки – это земледелие, торговля и мануфактура. Науки же, делающие честь человеческому разуму, – геометрия, философия, астрономия, риторика, поэзия, живопись, музыка и ваяние, то есть все, что относится к свободным искусствам.

Но поскольку все государства очень различаются между собой, то в одном развито земледелие, в другом – разведение винограда, в одном – мануфактура, а в другом – торговля, в некоторых же государствах все они находятся в цветущем состоянии.

Государь, желающий предпринять для своего возвеличивания этот спокойный и приятный способ, должен всенепременно знать в тонкостях свое государство, чтобы ему понимать, какие из этих искусств лучше в нем могут развиваться и, следовательно, что ему надо делать для их поощрения. Французы и испанцы, видя недостаточное развитие своей торговли, старались изыскать средства ослабить торговлю англичан. Если им это удастся, то могущество Франции увеличится больше, чем если бы она завоевала двадцать городов и тысячу деревень[220]. В этом случае Англия и Голландия, как два преуспевающих и богатейших государства, непременно падут, подобно больному, снедаемому болезнью.

Государство, изобилие которого заключается в хлебе и разведении винограда, должно соблюдать следующие правила: во-первых, ему следует свою землю сделать плодородной, чтобы даже самая малая часть ее приносила пользу. После этого следует помышлять ему о том, чтобы свои товары в большом количестве вывозить из государства, с небольшими издержками их транспортировать и продавать дешевле, чем другие.

Что же касается до разнообразных мануфактур, то они могут быть полезны и выгодны для государства. Посредством их государь снабжает своих жителей всем тем, что необходимо для их потребностей и изобилия, и соседи вынуждены будут покупать за деньги плоды этого трудолюбия. С одной стороны, мануфактуры полезны тем, что деньги не выходят за пределы государства, а с другой – споспешествуют тому, что государство постоянно имеет возможность получать новые товары.

Я всегда придерживался мнения, что недостаток в мануфактурах был причиной дальних странствий северных народов, готов и венедов, которые столь часто завоевывали полуденные страны[221]. В древние времена в Швеции, Дании и во многих германских землях не знали ни о каком другом искусстве, кроме хлебопашества и охоты. Плодоносная земля в известном количестве разделена была между владельцами, которые ее обрабатывали и получали от этого пропитание.

Но поскольку в холодных странах человеческий род всегда был плодовитее, это послужило причиной того, что в одной земле жителей было вдвое больше, чем земля могла прокормить. Таким образом, не имеющие пропитания, собравшись все в одном месте, стали по необходимости разбойниками. Они грабили другие земли и сгоняли с них владельцев. Поэтому данные варвары в восточных и западных государствах ничего больше для себя не требовали, кроме одной только земли, которая могла им обеспечить пропитание. Ныне же северные земли не меньше населены, но их потребности удовлетворены гораздо в большей степени благодаря устройству мануфактур и других искусств, от коих целые народы имеют свое пропитание, которое они раньше другим способом вынуждены были добывать.

Эти средства способны сделать государство счастливым и считаются той вещью, которая должна быть вверена государю и которую он обязан распространять. Самый верный знак, что государство находится под мудрым и счастливым управлением – это развитие в нем искусств и наук. Это цветы, которые в тучной земле и благоприятном климате распускаются, в холоде и сухости же – исчезают.

Но чем еще государство может прославиться, как не науками, под его защитой процветающими? Времена Перикла более известны рассуждениями великих мужей, живших в Афинах, нежели битвами, в которых афиняне участвовали. Времена Августа более известны по Цицерону, Овидию, Горацию, Вергилию и известны еще изгнанием этого бесчеловечного императора, который бо́льшую часть своей славы должен приписывать Горациевой лире. Времена Людовика XIV более прославились из-за Корнеля, Расина, Мольера, Бойля, Декарта, нежели переходом через Рейн и теми осадами, при которых Людовик лично присутствовал, и победой под Турином, которую герцог Орлеанский одержал по приказу Мазарини.

Государи, награждая тех, от кого их государство получает славу, и поощряя славных мужей, посвятивших себя самоусовершенствованию и распространению, таким образом, владычества истины, тем самым воздают почести всему человечеству.

Блаженны те государи, которые сами упражняются в этих науках! Те, кои с Цицероном, римским консулом, отцом красноречия, провозглашают такие изречения, как: науки юношей питают и услаждают старость, они – украшение в счастье, прибежище и утешение в несчастье, они не препятствуют нам в странствовании, они с нами в домах и в пути и являются всегда и везде усладой нашей жизни.

Лоренцо Медичи, величайший муж своей нации, был миротворцем Италии и восстановителем наук. Его честность снискала ему доверие всех государей. Равным образом и Марк Аврелий, один из величайших римских императоров, был не менее счастлив и как герой, и как философ, который соединил истины строжайшего нравоучения с теми правилами, которые он сам предписал народу. Эту главу я заключаю следующими словами: государь, сопровождаемый правосудием, представляет мир храмом, в котором все честные люди исполняют должности священников.

Глава XXII

О министрах государей

Существуют два типа государей: одни из них управляют сами своими землями, другие же, наоборот, полагаясь на верность своих министров, позволяют им управлять собою. И эти министры оказывают на государей большое влияние.

Государи первого рода являются душой своих земель. Они многое делают как внутри государства, так и вне его. При этом они одновременно являются главными вершителями правосудия, военачальниками и казначеями. Они, по примеру Бога, который для исполнения своих повелений прибегает к помощи совершенных духовных созданий, окружают себя проницательными и трудолюбивыми мужами, осуществляющими все намерения государя и претворяющими постепенно все то, что им запланировано. Министры таких государей являются орудиями в руках мудрого и способного владыки.

Государи второго рода из-за нехватки разума и понимания погружаются в глубочайший сон равнодушия. Если держава, находящаяся в плачевном состоянии, с помощью мудрости министра будет восстановлена, тогда государь является только тенью, которая тем не менее нужна для того, чтобы олицетворять собою единство страны. При этом ничего лучшего, кроме хорошего министра, ему пожелать нельзя. Однако не так легко, как кажется, иметь хорошего министра. Для этого государю нужно очень хорошо знать того, кому он доверяет государственные дела. Насколько легко частному лицу скрыться от очей государя, настолько трудно государю избежать проницательности своих подданных. Государи второго рода, которые от природы сами не одарены способностью управлять, с помощью выбора хорошего министра могут восполнить этот свой недостаток.

Государь, который имеет способности к тому, чтобы управлять самостоятельно, не выполняет своего предназначения, если позволяет вместо себя управлять первому министру. Но и, наоборот, государь, не имеющий от природы таких дарований, озлобляет себя и свой народ, если ему не хватает ума отыскать такого разумного мужа, который мог бы вместо него нести бремя управления государством. Хотя природа и не одарила всех людей способностью совершать великие дела, однако каждый человек, если он только этого пожелает, может заметить эти способности в других людях и использовать для выгоды общества. Всем людям дана возможность судить о способностях друг друга. Солдаты рассуждают о добродетелях и недостатках своих офицеров, и при этом даже самые великие министры оцениваются своими подданными. Таким образом, государь, не способный оценить своих подданных, оказывается хуже обычных людей. Незнающий не может скрыть своего неразумия, напротив, коварный слуга может длительное время льстить своему государю, которого он обманывает для достижения своих собственных целей.

Разве мог Сикст V обмануть семьдесят кардиналов, которые его очень хорошо знали? С другой стороны, частному лицу очень легко ввести в заблуждение государя, который не может знать его в совершенстве.

Рассудительный государь может без всякого труда рассуждать о разуме и способностях людей, служащих ему; что же касается их бескорыстия и преданности, то об этом что-либо знать досконально ему невозможно.

Часто человек кажется добродетельным только потому, что у него не было случая обнаружить свои слабости, но при случае может оказаться, что он легко откажется от своей честности. Пока еще Тиберий, Нерон и Калигула не были возведены на престол, ничего плохого о них в Риме не было известно. Их пороки не обнаруживались, поскольку не было случая, который бы приоткрыл скрывающую их завесу.

Много было таких людей, которые изрядный разум и дарования сочетали с гнуснейшими и порочными душами, и, напротив, много было таких, которые, не обладая в высшей мере этими дарованиями, имели великое сердце.

Разумные государи для управления государственными делами внутри страны выбирали людей, имеющих честное сердце, и, наоборот, тем, кто славился остротою ума, поручали вести переговоры с представителями иностранных государств. Ибо внутри государства не требуется ничего, кроме порядка и правосудия, и для управления нужен лишь честный человек, но если необходимо побудить к чему-либо соседние державы, то здесь уместны не столько честность, сколько хитрость и остроумие.

Мне кажется, что государь, как бы он ни старался, не в состоянии наградить в достаточной степени тех, кто служит ему верно и с усердием. Польза государя, да и всех знатных лиц состоит в том, что они должны показывать свое великодушие в наградах и наказаниях. Ибо если министры поймут, что добродетель открывает для них путь к благополучию, то они не свернут с дороги благочестия, но предпочтут благодеяния своего владыки подкупу чужого двора.

Некоторые государи подвержены иному опасному пороку. Они часто с легкомыслием меняют своих министров, строго наказывая их за малейшую провинность.

Министры, честно выполняющие свои обязанности, не в состоянии скрыть от государя своих пороков, и чем рассудительнее государь, тем он их быстрее в состоянии распознать. Государи, которые не могут философски относиться к слабостям своих слуг, нетерпимы к их промахам и, отказывая министрам в должности, ввергают их тем самым в нищету и презрение.

Образованные государи лучше разбираются в человеческой природе. Они знают, что все люди имеют свои достоинства и недостатки, что большие способности могут сочетаться с великими пороками и, таким образом, находятся с ними в равновесии. Разумный государь должен все это уметь употребить себе на пользу. Поэтому он оставляет при себе своих министров, удаляя от себя лишь неверных, с их хорошими и плохими свойствами, предпочитая их тем, кого еще предстоит испытать. Государь уподобляется хорошим музыкантам, которые охотнее играют на том инструменте, крепость и слабость которого им более знакома, чем на новом, свойства которого им еще неизвестны.

Глава XXIII

Как государю избегать льстецов

Нет другой такой исторической книги, в которой уделялось бы столько внимания слабости государей к льстецам. Все желают по справедливости, чтобы государи любили правду и приучали бы себя к тому, чтобы ее выслушивать, но при этом часто ждут от них того, что противоречит их первоначальному желанию. Все считают, что государи должны быть настолько честолюбивы, чтобы стремиться снискать славу и совершать великие дела, и в то же самое время хотят, чтобы они были настолько равнодушны, чтобы избегать наград за свои достижения. Та причина, которая побуждает их искать похвалы, должна склонять также и к тому, чтобы ее презирать. Это означает требовать слишком многого от человека. Поэтому от государя требуется более властвовать над собой, чем над другими.

Государи, которые не заботились о своей славе, были или равнодушны ко всему, или чересчур сладострастны, или слишком мягкосердечны. Много имелось государей, которые не были одухотворены никакой добродетелью. Хотя и свирепые тираны старались снискать себе похвалу, однако у них это было вызвано суетностью и стремлением к совершению различных злодеяний. Они желали похвалы, но вместо этого заслуживали презрение. Для злонравного государя лесть бывает смертоносным ядом, для государя же, прославившегося заслугами, лесть – это лишь небольшая ржавчина на его славе. У разумного правителя излишняя лесть вызывает лишь озлобление против льстецов, и он удаляет их от себя.

Кроме того, есть и другой род лести. Он был свойствен софистам, которые прославились своим красноречием. Эта лесть укрепляет страсти. Она жестокости придает вид правосудия, расточительности придает обличие щедрости. Попадая под обаяние этой лести, можно все пороки скрывать под покровом свободного времяпрепровождения и веселья, и, наконец, это красноречие возвеличивает пороки, чтобы тем самым увенчивать славой порочных героев. Многие из людей внимают этой лести с удовольствием, ибо, оправдывая их вкус, она помогает избежать обвинений в несправедливости. Нельзя, чтобы государи поступали сурово с тем, кто хвалит те достоинства, в наличии которых у себя государи не сомневаются. Такого рода лесть является самой тонкой. Она не описывает побед государя, как это делают историки, она не поет государю дифирамбы в витиеватых предисловиях, не ослепляет государя высокопарными напоминаниями о его успехах, но, приняв вид истины и высокого чувства, нежно отворяет вход в его сердце притворной добродетелью и справедливостью. Как может государь, будучи великим мужем и героем, не внимать той истине, которая ввиду своей отстраненности не позволяет прогневаться на льстеца, из уст которого она исходит? Как можно было Людовику XIV, который знал, что только одна его осанка внушает страх подчиненным, и находил в этом удовлетворение, прогневаться на одного своего старого офицера, который, говоря с ним, дрожал, заикался, останавливался в речах и напоследок провозгласил: «По крайней мере, Ваше Величество, я не трепещу так перед вашим неприятелем!»

Государи, перед тем как они получили власть, были такими же людьми, как и все остальные, и поэтому они могут припомнить то, какими они были ранее, и это убережет их от яда лести. Те же государи, которые всю жизнь правили державой, с самого младенчества, как боги, питались фимиамом. Поэтому лесть для них жизненно необходима.

По моему мнению, было бы справедливее соболезновать государям в этом отношении, нежели осуждать их. Льстецы, а тем более клеветники заслуживают проклятия и ненависть всего света, равно как и те, кто, утаивая от государей истину, становятся в один ряд с его неприятелями. Траян[222] с помощью похвал Плиния Младшего поощрялся к добродетели; в противоположность этому, Тиберий благодаря лести своих сенаторов только укрепился в злодеяниях.

Глава XXIV

Отчего итальянские государи лишились своих земель?

Притча о Кадме, который посеял зубы убитого змея, и из них выросли воинственные народы, истребляющие друг друга, является хорошей иллюстрацией того, что представляли собой итальянские государи во времена Макиавелли. Лживые клятвы и измены, которые были для них не в диковинку, уничтожили их полностью. Если читать итальянскую историю конца четырнадцатого или начала пятнадцатого века, то в ней нельзя найти ничего иного, кроме свирепости, наглости, пренебрежения обязательствами, беззаконных завоеваний, тайных убийств, словом – одни только гнусные злодеяния, одно упоминание о которых заставляет содрогаться сердце.

Если по примеру Макиавелли попробовать упразднить правосудие, то за этим последовало бы истребление всего человечества: ведь беззаконие могло бы в короткое время все государства обратить в пустыню. Беззаконие и варварство итальянских государей было причиной того, что они лишились своих земель. Ложные правила Макиавелли, без сомнения, могут привести к гибели тех, кто настолько глуп, что желает им следовать.

Я ничего не утаиваю. Подлая трусость этих итальянских государей вместе со злостью во многом способствовала их гибели. Бесспорно, что слабость неаполитанских королей была причиной их падения. Кто бы ни говорил, что при оценке этих событий он пользуется некими правилами политической науки, однако, при всем том, ему придется против своей воли прибегнуть к правосудию.

Я спрашиваю Макиавелли, что он имеет в виду, когда говорит: если в государе, который только взошел на престол, то есть который беззаконно получил его, обнаруживаются разум и заслуги, то народ охотнее подчиняется ему, нежели тому, кто своей властью обязан праву рождения. Ибо люди больше восхищаются настоящим, чем прошлым, и если оказывается, что это изменение улучшает их жизнь, тогда уже они больше ничего для себя не желают.

Признает ли Макиавелли тем самым, что народ из двух храбрых и разумных мужей наглого и беззаконного победителя предпочитает законному государю? Или понимает он под этим государя без добродетелей и отважного разбойника, который не имеет недостатка в способностях? Что касается первого предположения, то такое вообще невозможно, поскольку не сочетается со здравым смыслом. Любовь народа к тому человеку, который действует против закона, чтобы стать их повелителем, и который в остальном никаких заслуг не имеет, сомнительна. Ибо что заставило бы предпочесть его законному государю? Поэтому и последнее предположение Макиавелли неверно.

Ибо чего можно ждать от такого человека, который начинает свое правление со злодеяния, как не тирании? Может ли муж, узнавший в день свадьбы о неверности своей жены, иметь надежду, что она будет ему верна в дальнейшем?

Макиавелли сам себе противоречит в этой главе. Он говорит, что без любви народа, без поддержки знатных лиц и без армии, находящейся в хорошем состоянии, невозможно государю взойти на престол. Справедливость принуждает его признать это, но он уподобляется тем проклятым духам, о которых богословы говорят, что они хотя и исповедуют Бога, однако не перестают Его при этом поносить.

Если какой государь желает снискать любовь народа и знати, то ему следует быть дружелюбным и благостным, имея при этом достаточно сил для того, чтобы нести на себе бремя правления.

Должность государя подобна всем остальным. В каком бы человек ни состоял звании, если он несправедлив, то он никак не сможет обрести доверие других людей. Самые неправедные ищут всегда общества честных людей, подобно тому, как самые неспособные стремятся оказаться в компании знающих и разумных. Разве можно быть справедливым самому незначительному бургомистру, если государь имеет право на злодеяние? Кто хочет расположить к себе людей, должен обладать такими свойствами, которые я назвал, а тот, кого описал Макиавелли, только и может, что стремиться к возвышению себя самого за счет других.

Вот каков оказался наш политический наставник со сброшенной маской. Муж, который в свое время почитался славным, которого хотя и считали опасным многие министры, однако, при всем том, его правилам следовали. До сих пор никто не дал ему достойного ответа, и никто не обвинил еще его в тех злодеяниях, которые были совершены по его наущению.

Насколько счастлив был бы тот, кто истребил бы последователей Макиавелли! Я показал, как скверно составлено его учение, теперь же все государи земли должны посрамить это учение своими делами. Они обязаны избавить свет от ложных понятий, которые восходят к этой политической науке. Политическая наука должна быть учебником мудрости для государей, но не такой, какой является наука Макиавелли, которая годится только в учебники обманщикам. Государи должны истреблять хитросплетения и неверность в отношениях между собой, стремиться к распространению силы, честности и откровенности, которые, если говорить прямо, пока можно найти в немногих монархах. Они обязаны самим делом доказать то, что так же мало стремятся к захвату областей соседних государств, как полны решимости сохранить собственные земли. Государь, желающий всем завладеть, подобен тому человеку, который обременяет свой желудок пищей так, что он всего переварить не в состоянии, и наоборот, государь, довольствующийся тем, что он хорошо своим государством управляет, уподобляется человеку, питающемуся умеренно, у которого желудок работает безотказно.

Глава XXV

О влиянии фортуны на дела этого мира и о том, как можно противостоять ему

Вопрос о человеческой свободе содержит в себе одну из тех задач, которая подвигла многих философов к размышлениям и которую пытались решить многие богословы. Защитники свободы говорят: если люди не имеют последней, тогда Бог действует в них; следовательно, с помощью человека он осуществляет убийство, воровство и все злодеяния, что никак не соответствует его святости. Более того, если всевысочайшее Существо будет отцом беззаконий и причиной всех несправедливостей, тогда преступников не следует наказывать, следовательно, нет на свете ни злодеяний, ни добродетели. Но поскольку это гнусное предположение противоречиво в себе самом, то не остается ничего иного, как допустить существование свободы.

Противники этого скажут, что в этом случае Бог уподобляется архитектору, который действует в темноте, если он при сотворении мира не знал того, что в нем будет происходить. Часовой мастер, скажут они, знает действие даже самой малейшей детали в своих часах, ибо он знает то движение, которое придал этому механизму, и для чего он сделал каждую шестеренку. И Бог поэтому, как бесконечное и премудрое Существо, не должен быть бессильным свидетелем человеческих действий. Как можно, чтобы Бог, все дела которого несут на себе печать Его порядка и который все вещи подчинил постоянным и неизменным законам, только одного человека мог сделать неподвластным. В этом случае не Божественное Провидение управляло бы миром, но человеческое своенравие. Поэтому из человека и Бога надлежит избрать того, кто является источником закономерного движения. Понятно, что скорее человека следует признать ведомым, поскольку именно он подвержен слабости и непостоянству. Таким образом, разум и слабости являются той цепью, с помощью которой десница Провидения управляет человеческим родом, чтобы вести его через препятствия, которые предопределены вечной премудростью.

Таким образом, приближаются они к одной пропасти, когда стремятся избегнуть другой. Философы взаимно ввергают себя в бездну нелепостей; богословы же борются во мраке и из любви к нему себя проклинают. Эти партии сражаются между собою так же, как некогда боролись карфагеняне с римлянами. Когда первые опасались увидеть римское войско в Африке, то переносили пламя войны в Италию, и когда в Риме от Ганнибала, которого римляне боялись, стремились избавиться, то посылали Сципиона с легионами под Карфаген. Философы, богословы и многие «герои силлогизмов» имеют те же самые качества, что и французы. Они во время приступа храбры, но могут вдруг проиграть, если не позаботятся о защите. Один из остроумнейших людей говорил по этому поводу: Бог является отцом всех сект, ибо Он дал всем равное оружие, одну добрую и одну худую сторону.

Макиавелли, заимствуя вопрос о свободе и предопределении из метафизики, включил его также и в политическую науку. Однако эта тема не дает ему никакого материала, который бы подходил для учения о государстве. Здесь бесполезно спрашивать о том, что является причиной происходящего: свобода, удача или случайность. Единственно, о чем мы должны помышлять, так это о совершенствовании разума.

Счастье и случай – это слова, которые зависят от чувства. Они, по-видимому, обязаны своим происхождением глубокому неведению: эти имена даются вещам тогда, когда причины произошедшего еще неизвестны.

То, что простой народ называет счастьем Цезаря, является не чем иным, как собранием всех тех приключений и обстоятельств, которые сопутствовали намерениям этого честолюбивого государя. Но что подразумевалось под несчастьем Катона[223], то было случившимися с ним внезапными неудачами, а за ними так быстро последовали несчастья, которые он не мог предвидеть и отвратить.

Что следует разуметь под словом «рок», нельзя объяснить иначе как на примере игры в кости. Бывает, что мне вместо двенадцати выпадает семь очков. Если с помощью естественных причин рассмотреть то, что последовало за бросанием, то надо иметь необычное зрение, чтобы увидеть, какое положение получали кости в стакане. Один раз или более они переворачивались? Достаточное ли движение они получили? Собрав все эти причины воедино, мы получим то, что называют случаем или роком.

Как долго будем мы, люди, ограниченными существами, которые понятия не имеют о том, что они называют роком? Мы обязаны исследовать естественные причины, однако жизнь наша столь скоротечна, что разум не в состоянии все это согласовать между собой.

Я намерен представить некоторые примеры и с их помощью ясно доказать, что не может человеческий разум все предвидеть. Первый пример – это внезапное нападение на город Кремону, которое с необыкновенной смелостью и остроумием задумал принц Евгений и которое он с чрезвычайной отвагой осуществил. Но что за этим последовало? Его намерение ему изменило. Принц Евгений вошел в город утром по каналу для нечистот, который был ему показан одним из священнников. Он, вне всякого сомнения, захватил бы город, если бы ему не помешали два случая. Во-первых, городской полк вышел на учения раньше обычного и удерживал участок прорыва неприятеля до подхода остального гарнизона. Ошибся и тот проводник, который принца Водемонта должен был подвести к городским воротам, поэтому, когда этот принц подошел к городским воротам, было уже поздно[224].

Другой пример, который я хочу привести, касается заключения мира, то есть событий, которые произошли в конце войны за Испанское наследство между Англией и Францией. Ни министры императора Иосифа, ни самые великие философы и искуснейшие политики не могли предвидеть того, что пара перчаток может изменить судьбы всей Европы. А произошло следующее.

Герцогиня Мальборо была тогда гофмейстериной при королеве Анне, в то самое время, когда ее супруг в брабантском походе пожинал лавры и богатство. Герцогиня с помощью милости королевы поддерживала интересы мужа при дворе, а он своими победами возвышал свою супругу. Таким образом, пока она была при королеве, противостоящие герцогу Мальборо тори не могли преуспеть в стремлении заключить мир. Но герцогиня лишилась благоволения королевы из-за ничтожной вещи. Королева и герцогиня заказали одинаковые перчатки. Нетерпение заставило герцогиню принудить перчаточницу изготовить ее пару быстрее, чем королевскую. С другой стороны, и королева желала получить свою пару раньше герцогини. Между тем одна из противниц герцогини при дворе уведомила королеву о желании Мальборо получить перчатки раньше нее. Королева с этого времени хотя и продолжала смотреть на герцогиню как на наперсницу, однако уже не могла мириться с ее гордостью. И наконец, когда мастерица пожаловалась королеве на то, что герцогиня принуждает ее сделать перчатки раньше, королева окончательно разгневалась. Такое ничтожное событие имело следствием неприятности, которых стоит ожидать от королевской немилости. Тори воспользовались случаем, чтобы укрепить позиции своей партии при дворе.

Вместе с немилостью королевы к герцогине Мальборо оказались в немилости при дворе и виги, и те, кто представлял императора и его союзников при английском дворе. Таким образом Провидение смеется над всей мудростью и величием человека, показывая, что столь смехотворные причины оказываются в состоянии изменить судьбы монархий.

В результате женщины избавили Людовика XIV от таких обстоятельств, в которых ни его остроумие, ни армия, ни вся его сила не могли бы ему помочь. Именно они принудили союзников заключить мир против их воли[225].

Такого рода случаи очень редки, и они не могут принизить человеческий разум. Они подобны тем болезням, которые, хотя и причиняют нам неприятности, все же не могут помешать наслаждаться телесным здоровьем.

Поэтому необходимо, чтобы власть имущие стремились совершенствовать свой разум. Однако этого недостаточно; для того, чтобы быть удачливым в делах, нужно уметь соотносить свои действия с обстоятельствами, а это бывает очень трудно.

Вообще я говорю о двух типах людей, о тех, кто обладает энергичным и медлительным характером. Это различие в характерах имеет свои следствия. Государь не может, подобно хамелеону, изменять свое обличие. Иные времена способствуют людям дерзновенным, которые, казалось бы, рождены для битв, войн и всякого рода возмущений. Беспокойный характер и недоверчивость, свойственные многим великим государям, дают возможность неприятелю воспользоваться их несогласием. Таким образом междуусобицы американских индейцев помогли Фердинанду Кортесу покорить Мексику.

В другие времена мир не развивается так быстро. Он требует, чтобы им управляли с послаблением и кротостью. Тогда ничего от правителя не нужно, кроме разума и предосторожности, и в управлении господствует благословенная тишина, которая наступает, как правило, после великого волнения.

В такое время переговорами добиться можно гораздо большего, чем войнами, и то, что не достигается оружием, может быть получено с помощью пера и чернил. Но чтобы великий государь во всех случаях мог добиваться своего, ему следует учиться у разумного кормчего.

Если бы полководец в соответствующее время был отважным и осторожным, он мог быть почти непобедимым. Фабий[226] превосходил Ганнибала только своей медлительностью. Этот римлянин знал совершенно точно, что карфагеняне имели недостаток в деньгах и нуждались в пополнении войска и что он, не вынимая меча из ножен, может победить всю армию, которая с каждым днем таяла от голода и лишений. Политика же Ганнибала состояла в стремлении к сражению. Власть его опиралась на случай, от которого он ожидал очень скорых выгод. Он заставлял людей подчиняться, давая почувствовать им свою силу в ужасных и вспыльчивых поступках.

Если бы баварский курфюрст и маршал де Таллар в 1704 году не выступили из Баварии к Бленхейму, то они, без сомнения, овладели бы всей Швабией, поскольку союзная армия из-за недостатка в съестных припасах не могла более находиться в Баварии. Ей необходимо было немедленно отступать к Майну и затем распустить все свое войско. Это не случилось из-за того, что курфюрст решил дать сражение, и это его решение стало причиной того, что Бавария потеряла земли между Оберфальцем и Рейном[227].

Не принято говорить о том немыслимом количестве солдат, которые гибнут на войне, но только о тех, кому сопутствовало счастье. Здесь происходит то же самое, что и со сновидениями и прорицаниями, ибо из тысяч предсказаний, преданных совершенному забвению, вспоминаются лишь те, что исполнились на деле. Происхождение вещей следует рассматривать по их причинам, но не причины выводить из вещей.

Из этого следует, что народ при дерзновенном государе на все отваживается потому, что он находится в постоянной опасности, осторожный же государь, если он неспособен к великим делам, больше, кажется, склонен к делам, связанным с внутренним управлением. Поэтому один из них дерзает, а другой сохраняет.

Если же и тот, и другой желают прославиться, то им следует родиться в соответствующее их характеру время, в противном случае их дарования будут для них больше вредны, нежели полезны.

Каждый разумный человек, а особенно те, кому выпало властвовать, должны выработать план своего поведения, где все действия были бы сопряжены друг с другом, наподобие математического доказательства. Тогда можно было бы все случаи обращать в свою пользу.

Но где такие государи, которые обладают столь редкими дарованиями? Государи всего лишь люди, и поэтому тот тип поведения, когда они соответствуют любым обстоятельствам, невозможен. Народ довольствуется делами великих государей, трудами, которые они осуществляют по мере своих сил. Наисовершеннейшие из них – те, которые далеки от науки управления, преподанной Макиавелли. Их пороки бывают терпимы, если они уравновешены многими замечательными деяниями. Надо помнить всегда о том, что в мире нет ничего совершенного и что заблуждение свойственно всем людям. Наисчастливейшим является то государство, где взаимная забота государя и подданных делают общественную жизнь приятной и легкой, без чего человеческое существование становится несносным бременем.

Глава XXVI

О разного рода переговорах и о тех причинах войны, которые можно назвать законными

Мы рассмотрели в этом сочинении несправедливость тех правил, которыми Макиавелли хотел привлечь нас на свою сторону. Вместо добродетельных людей он ставил нам в пример злобных и беззаконных правителей.

Я старался отделить пороки от добродетелей и избавить свет от тех заблуждений, которые он заимствует из этой политической науки для государей. Я заметил лишь, что истинная наука правления должна состоять в том, чтобы превзойти своих подданных в добродетели, дабы они не были вынуждены проклинать у других то, к чему они своими примерами подают повод. Я показал, что недостаточно только утверждения своей славы и действий для достижения той славы, которая видна всякому; но я сказал, что нужны такие поступки, которые относятся к благоденствию рода человеческого.

Я намерен еще присовокупить к этому два рассуждения, одно из которых касается переговоров, а другое заключает в себе побуждения к сражению, которые можно назвать законными.

Министры государей, находящиеся при иностранных дворах, являются не кем иным, как привилегированными разведчиками, которые следят за поступками тех государей, к которым они отправлены. Они должны выведывать их намерения, исследовать их предприятия и предвидеть их действия, чтобы в надлежащее время поставить об этом в известность своих владык. Главная причина, для чего они отправляются к иностранным дворам, – укрепление союза. Однако вместо того, чтобы быть опорой мира, они нередко становятся орудиями войны. Они употребляют лесть и обманы, чтобы выведать у чиновников их политические тайны. Слабых склоняют они на свою сторону интригами и угрозами, кичливых – словами, а корыстолюбивых – подарками. Словом, они создают иногда столько зла, сколько могут сделать, думая при этом, что они, совершая грех по должности, находятся в безопасности.

Государи должны оберегать себя от хитрости этих шпионов. Если дело заключается в том, чтобы заключить союз, то в этом случае государь должен быть гораздо осторожнее, чем во всех остальных. Поэтому следует с величайшим тщанием рассматривать те положения, которые составляют основу договора, чтобы впоследствии не возникло препятствий к их выполнению.

Что касается договора, все пункты которого в тонкостях описаны, то при его выполнении нередко они начинают приобретать совершенно иной вид. Ибо то, что в нем показано как выгода, на деле оборачивается многими бедами, приводящими к разорению государства. Поэтому требуется, чтобы в договоре все выражения были ясны. И всегда строгий грамматик должен в государе предшествовать искусному политику, дабы различие между словами и действительным содержанием договора не имело места.

Поэтому надлежит политической науке принести пользу в том, чтобы обучать желающих заключать союзы избегать тех погрешностей, которые возникают из-за торопливости государей. Они, зная об этих погрешностях, имели бы время для полезных размышлений.

Не все переговоры ведутся достойными министрами, часто посылаются известные персоны, не состоящие в публичной службе, они имеют свободу по-своему толковать некоторые положения, поскольку не связаны службой с государем. Подготовка к заключению мира после последней войны императором и Францией велась таким образом, что о том не знали ни государство, ни армия, ни флот. Он был заключен у одного графа (фон Нейвида), владения которого находятся на Рейне.

Виктор Амадей, бывший в свое время самым искусным и хитрым князем, умел скрывать свои предприятия гораздо лучше, чем все остальные. Его хитрости не один раз приводили Европу в недоумение, из которых памятна одна, совершенная маршалом Катина́, который, одевшись в монашеское платье, в образе привидения королевской души отвлек Амадея от императора и склонил на сторону Франции. Эта сцена между королем и генералом была разыграна так искусно, что последовавший договор между Францией и Савойей стал для всей Европы неожиданным политическим шагом[228].

Я не намерен ни оправдывать поступок Виктора Амадея, ни порочить его, тем более приводить его в пример государям. Я только нашел в нем достойную похвалы сообразительность и молчаливость. Эти свойства бывают нужны великому государю, если употреблять их на благое дело.

Общим правилом является то, что министров, обладающих способностью понимания ситуации, следует использовать для важных переговоров, льстивых – для подстрекательства к войне, а обаятельных – для снискания любви. Однако все они должны быть прозорливы, чтобы уметь тайну прочитывать по лицу и чтобы от их проницательного взора ничего не могло укрыться.

Однако же лесть и хитрость не следует употреблять без нужды. С этим бывает то же самое, что и с пряными кореньями: ежели употребить их в чрезмерном количестве, то они затмят вкус, и язык, к ним привыкший, не сможет почувствовать их пряности.

Честность же необходима всегда. Она подобна простой и естественной пище, которая всякому организму полезна и укрепляет тело, не распаляя его.

Государю, честность которого известна каждому, без сомнения, будет доверять вся Европа. Он без обмана будет счастлив и могуществен – лишь благодаря своей добродетели. Спокойствие и благоденствие государства являются целью, в которой все способы управления сходятся воедино. И они же являются целью всех переговоров.

Спокойствие Европы основывается на мудром равновесии, когда сила одних монархий сдерживается силой других. Итак, если это равновесие уничтожить, тогда следовало бы бояться смены образа правления в государствах и падения королей, которые обессилили себя распрями. Закончилось бы это все учреждением новой монархии.

Наука управления требует от европейских государей того, чтобы они не забывали заключать договоры и соглашения. Иначе как они справятся с честолюбием власти и уберегутся от тех, кто сеет в их душах эти семена? Вспомним об одном консуле, который, желая доказать необходимость согласия, схватил за хвост лошадь и безо всякого успеха пытался его оторвать. Но он добился того, чего хотел, выщипав хвост по одному волоску. Это наставление для некоторых государей нынешнего времени столь же необходимо, как и для римских легионов. Ничто не может сделать государства изобильными, и ничто не в состоянии сохранить в Европе мир и спокойствие, кроме согласия государей.

Сколь счастлив был бы мир, если бы в деле сохранения правосудия и восстановления между народами мира и согласия не было бы иного средства, кроме переговоров. Тогда вместо оружия и стремления уничтожить друг друга государи прибегали бы только к разумным доводам. Однако печальная необходимость нередко принуждает государей избирать для себя жестокую стезю.

Бывают случаи, что свободу народа, угнетаемого несправедливым образом, следует защищать оружием и государь благоденствие своего народа должен доверить судьбе. В этом случае справедливо то, что удачная война может привести к удачному миру.

Причина войны делает ее справедливой, либо наоборот. Страсти и честолюбие государей часто ослепляют их, приукрашивая самые неприглядные действия. Война является крайним средством, к которому прибегает государь, не имея другого выхода.

Война ведется часто ради защиты, и такая, безусловно, является самой справедливой из всех войн.

Нередко война ведется для сохранения того права государя, на которое покушаются другие. Таким образом, он свое право защищает мечом. И война должна доказать справедливость его доводов.

Война бывает также с далеко идущими планами, и государь поступает в этом случае разумно, ежели ее начинает. Правда, хотя это и является войной жестокой, однако он бывает справедлив в этом случае. Если бы ныне безмерная сила какого-либо государства угрожала всему миру, разумным стал бы поступок государя, который стремился бы удержать течение этой реки. Если гроза собирает облака в кучу и молния предвещает непогоду, и один государь этой грозе противиться не в состоянии, то он соединяется со всеми, кому грозит такая же опасность. Если бы египетские, ассирийские и македонские правители соединились в союз против римской силы, то она никак не смогла бы покорить эти государства. Разумный союз и скорая война могли бы сдержать честолюбивое намерение, исполнение которого весь мир заключало в оковы.

Разумение требует того, чтобы малое зло предпочитать большому и вместо неизвестного избирать известное, поэтому было бы гораздо лучше, чтобы государь, коли это в его воле, вступал в жестокую войну для снискания лавров, нежели дожидался опаснейших времен, когда объявление войны может лишь на несколько минут отсрочить его рабство и падение. Во всякое время справедливо то правило, что лучше упреждать других, нежели быть упрежденным ими. В таких случаях удача всегда сопутствовала великим мужам.

Государи бывают замешаны в войну своих союзников и вынуждены в соответствии со своим договором представить вспомогательное войско. И поскольку никому из европейских великих государей, чтобы самостоятельно противостоять врагу, без союзов обойтись невозможно, то обязываются они в случае нужды помогать друг другу, что, в самом деле, способствует их безопасности. События показывают, кто из них вкушает плоды этого обязательства. Счастливый случай бывает благосклонен одному, а выгодное обстоятельство является опорой для другого, поэтому честность и разумение требует от государей равного исполнения своих обязательств, тем более что союз призван защитить их народы.

Итак, отсюда следует, что справедлива будет та война, которая ведется для того, чтобы противостоять нападению, сохранять права и защищать свободу. Великий государь, ведущий войну такого рода, не может ставить себе в упрек пролитие крови. Он поступает в этом случае так, как ему следовало, поскольку в подобных обстоятельствах война – меньшее зло, чем мир.

Это заставляет меня вспомнить о тех государях древности, которые делали своим промыслом торговлю своим народом, его свободой и кровью. Их дворы походили на помещение для аукциона, где они продавали тем больше людей, чем больше им обещали денег. Эти государи думали не о союзниках, а лишь о своей выгоде. Долг солдата состоит в том, чтобы защищать свое отечество. Если же его отдавать внаем другим государям, как некоторые одалживают собак, то в этом случае он поступает во вред себе и тем самым боеспособности своего государства. Говорят, что нельзя продавать священных вещей; однако что может быть священнее человеческой крови?

Что касается религиозной войны, то она происходит внутри государства почти всегда от недостаточного разумения государей. Если он поддерживает одно вероисповедание, другое же, наоборот, стремится притеснить, особенно если он притесняет религию, пользующуюся поддержкой в народе, то это способствует еще большему разобщению верующих и разжигает пламя большой войны.

Если же великий государь печется об управлении гражданами и предоставляет каждому пользоваться свободой совести и если он всегда является только государем, не делая никогда себя священником, тогда он имеет верное средство уберечь свое государство от возмущений, которые разжигаются воинствующими богословами.

Религиозные войны, ведущиеся за пределами государства, вздорны и несправедливы в высочайшей степени. Поистине, разве можно считать справедливой войну, которую мог бы вести Карл Великий, заставляя все народы от Греции до Саксонии принимать христианство. Сумасшествия крестовых походов больше не существует, и пусть хранит нас небо от повторения этого.

Вообще, всякая война приносит столько несчастий и пагубных следствий для государства, что государи должны очень хорошо подумать, прежде чем вступать в нее. Я уверен в том, что если бы государи могли представить те беды, которые уготованы народам объявлением войны, то они были бы более ответственны в принятии решения о том, следует ли начинать ее или нет. Однако воображение их не простирается так далеко, чтобы увидеть будущие несчастья народа. Как можно государям не понимать, какие бедствия несет с собой война: народ угнетается налогами, страна лишается многих молодых людей, неприятельский меч и пули пожирают народ толпами, раненые и искалеченные, лишившиеся средств пропитания, гибнут в нищете, и, наконец, скольких полезных граждан теряет государство!

Государи, считающие подданных своих рабами, без всякого милосердия используют их в войне и лишаются их без сожаления, напротив, государи, считающие граждан равными себе и являющиеся душой народного тела, берегут жизни своих подданных.

В заключение этого моего сочинения прошу монархов не обижаться на ту свободу, с которой я все это изложил. Я ставил своей задачей говорить истину, с тем чтобы пробудить добродетель, никому не делая снисхождения. О царствующих ныне государях я столь высокого мнения, что полагаю их достойными правды. Что же касается Нерона, Александра VI, Цезаря Борджиа и Людовика XI, то этого о них сказать не могу. Слава Богу, что мы уже не видим среди европейских государей людей такого типа. О них ничего нельзя сказать иного, кроме того, что в подобных тиранах следует порицать все позорящее честь правителя и попирающее справедливость.

«Бешеный Бисмарк»

Отто Бисмарк, один из самых известных политических деятелей XIX века, родился 1 апреля 1815 года. Биографы Бисмарка отмечают совпадение года его рождения и проведения Венского конгресса. Территориальное деление Европы и система безопасности, определенные на этом конгрессе, будут изменены именно благодаря стараниям Отто Эдуарда Леопольда фон Бисмарка. Последствия политики «железного канцлера» скажутся через 16 лет после его смерти, когда начнется Первая мировая война. Это позволяет причислить Бисмарка не просто к величайшим дипломатам XIX столетия, а к тем людям, которые определили характер современности. Отто Бисмарк был для Пруссии, а затем и для Германии не просто высокопоставленным дипломатом. Этот человек сосредоточил в своих руках всю полноту власти; в последние годы жизни кайзера Вильгельма I она была почти неограниченной. В конечном счете можно сказать, что борьба, которую вел Бисмарк за влияние на кайзера, окончилась полной победой канцлера. Он произносил речи от имени императора, писал письма, на которых Вильгельм I ставил свою подпись. В этой битве за власть, которую Отто Бисмарк вел сначала с прусским ландтагом (парламентом), затем с союзным сеймом, с окружением Вильгельма I, канцлеру не дано было насладиться плодами своей победы. Вскоре после того как влияние Бисмарка на кайзера стало абсолютным, престарелый император скончался. Почти через два года после этого последовала вынужденная отставка Отто Бисмарка. Абсолютная власть, которая нужна была канцлеру для проведения жизненно важных политических решений, сама по себе оказалась фантомом, исчезнувшим почти сразу после достижения искомой цели.

В деятельности канцлера не имелось окончательных целей. Бисмарк был мастером комбинаций, результат которых оказывался исходным моментом для следующего предприятия. Обычно, говоря о политическом деятеле, используется понятие «суд истории» – речь здесь идет о своего рода символических весах, на которых взвешиваются удачи и неудачи политика. В этом отношении у Отто Бисмарка есть несомненная заслуга: объединение Германии. Этого он добился через восемь лет после того, как стал главой прусского кабинета министров. Ни один из других его успехов не может сравниться с этим. Более того, после формального провозглашения Германской империи канцлер продолжал работать на превращение ее в единое государство, действуя постепенно, шаг за шагом, умело приноравливаясь к изменению политической конъюнктуры в Европе.

В не так давно вышедшей биографии Отто Бисмарка В. Чубинский сделал замечательную подборку из его речей и интервью, в которой довольно ясно прослеживается отношение «железного канцлера» к собственной роли в германской и европейской политике: «Политика не наука, но, конечно, такой вид искусства, для занятия которым требуется опыт»; «было бы зазнайством с моей стороны, если бы я захотел утверждать, что я предвидел и подготовил весь ход истории. Историю вообще нельзя делать, но из нее можно научиться тому, как следует руководить политической жизнью большого народа в соответствии с его развитием и его историческим предназначением… Впрочем, для этого требуется еще больше – свобода от предубеждения, скромность и отказ от некоторых любимых идей, и это в большей степени, чем высокомерный интеллект, который полагает, что может все предвидеть и все знать»; «…политика… сама по себе не является логикой и точной наукой, она представляет собой способность выбирать в каждый изменяющийся момент ситуации наименее вредное и самое целесообразное решение»; «…политика – задача, с которой, собственно, имеет сходство только плавание по неизвестным морям. Не знаешь, какой будет погода, какими будут течения, какие придется пережить бури. В политике к этому добавляется, что человек существенным образом зависит от решений других – решений, на которые он рассчитывал, а они потом не состоялись; что никогда нельзя действовать полностью самостоятельно. А если друзья, от чьего мнения зависишь, меняют свое мнение, от чего никто не может быть гарантирован, то не удается весь план. Итак, позитивные начинания в политике чрезвычайно трудны, и если они удаются, то нужно поблагодарить Бога, что он дал на это свое благословение, и не торговаться по поводу мелочей, которых тому или иному не хватает, а принимать ситуацию такой, какой ее делает Бог. Ибо человек не может создавать поток времени и им руководить, он может лишь плыть по нему и править судном с меньшей или большей опытностью и умением, может потерпеть кораблекрушение и сесть на мель, но также и достичь хорошей гавани…»[229].

В начале своей политической карьеры Бисмарк был ярчайшим представителем померанского юнкерства. От рождения он обладал неукротимым нравом. Биографы насчитывают 28 дуэлей, на которых дрался юный Бисмарк, приобретший в итоге прозвище «Бешеный». Годы учебы и небольшой опыт чиновничьей деятельности нисколько не смягчили характер будущего канцлера. Между тем за буйным нравом скрывались искренняя убежденность в незыблемой ценности прусских порядков, опирающихся на юнкерство, вера в незыблемость власти прусского короля и аристократических институтов. Будучи избранным в 1847 году в прусский ландтаг, Бисмарк сразу заявил о своих монархических убеждениях. Его реакция на революцию 1848 года привлекла к нему особое внимание королевского окружения. Бисмарк, вооруживший своих крестьян и искавший встречи с королем для того, чтобы убедить последнего ввести войска в Берлин[230], оказался человеком, который не просто сожалел об утрачиваемых привилегиях, но способен был отстаивать их с оружием в руках. Бисмарк хотел и умел брать на себя ответственность, хотя эпизод с попыткой похода на Берлин во главе крестьянской армии выглядел не более чем блажью самодура-помещика. Однако придет время, когда непосредственность будущего канцлера Германии и его готовность к действию, в каких бы формах это действие ни проявлялось, начнет активно работать в пользу политического имиджа Бисмарка. Чего стоит эпизод с Фридрихом Вильгельмом IV, когда король вынужден был оправдываться перед напористым юнкером за то, что он вывел войска из Берлина во время революции 1848 года[231]. Бисмарк, нисколько не смутившись ситуацией, в которой королю приходилось оправдываться перед своим подданным, усугубил ее тем, что в ответ на жалобу Фридриха Вильгельма IV, что во время революционных событий он не смыкал глаз трое суток, заметил со свойственной ему прямотой: «Король должен уметь спать».

Будучи с 1851 года представителем Пруссии в общегерманском сейме, располагавшемся во Франкфурте-на-Майне, и не желая смириться с тем, что Австрия занимает ключевое место в союзном парламенте германских государств, Бисмарк выразил свое отношение к австрийским привилегиям весьма своеобразно. Придя на одно из заседаний, он демонстративно закурил (право курить на заседаниях имел только представитель Австрии). Бисмарк и австрийский представитель Фридрих фон Тун обкуривали друг друга в течение нескольких месяцев, до тех пор, пока не закурили все остальные.

Проведя в стенах сейма долгих восемь лет, досконально изучив провинциальные тайны германской политики, Бисмарк был назначен посланником Пруссии в России. Годы в Санкт-Петербурге (1859–1862) стали определяющими для него как дипломата и политика европейского уровня. Бисмарк убедился в необходимости реформ, которые в корне изменили бы положение Пруссии и в Германии и в Европе; к тому же он научился пользоваться своим прямодушием как удобной маской, обезоруживающей и его союзников, и оппонентов. Накануне своего назначения министром-президентом Пруссии (1862 г.) Бисмарк на встрече с Бенджамином Дизраэли[232] рассказывал о своих планах: «В непродолжительное время я буду вынужден взять на себя руководство политикой Пруссии. Моя первая задача будет заключаться в том, чтобы с помощью или без помощи ландтага реорганизовать прусскую армию. Далее я воспользуюсь первым удобным предлогом для того, чтобы объявить войну Австрии, уничтожить Германский союз, подчинить своему влиянию средние и мелкие государства и создать единую Германию под главенством Пруссии. Я приехал сюда затем, чтобы сообщить об этом министрам королевы». На Дизраэли подобное признание произвело довольно сильное впечатление. «Остерегайтесь его, – сказал он одному из своих друзей. – Он говорит то, что думает!»

Из чисто дипломатических проблем, унаследованных новым министром-президентом, центральной была проблема австрийской гегемонии в Германии. Казалось бы, революция 1848 года фактически аннулировала результаты Венского конгресса. Уже в 1849 году Пруссия претендовала на роль лидера в Германском союзе. Возникала реальная перспектива объединения Германии под ее эгидой. Австрия, ослабленная революционными и национальными выступлениями, вынуждена была отступить. Однако после вмешательства России, небезосновательно боявшейся нацинального подъема в германских землях, ситуация вернулась к исходной. 29 ноября 1850 года в Ольмюце было заключено соглашение между Пруссией, Россией и Австрией. Под давлением России Берлин был вынужден отказаться от попыток стать хозяином Германии. Германский союз был восстановлен в старом виде, то есть при фактическом преобладании Австрии. Бисмарк считал это соглашение позором Пруссии.

За первые восемь лет своего пребывания у власти Бисмарк смог не только аннулировать это соглашение, но и создать Германскую империю. Высшим выражением его дипломатии стала политика «железа и крови». Эта фраза впервые встречается в одном из его писем 1858 года. Она была вновь произнесена Бисмарком в 1862 году, когда, выступая перед бюджетной комиссией палаты депутатов прусского парламента, буквально за день до своего назначения, он сказал следующее: «Мы не приблизимся к этой цели путем речей и призывов, решений большинства; нам не избежать серьезной борьбы, такой борьбы, которая может быть решена только железом и кровью. Для того чтобы обеспечить нам эту победу в борьбе, депутаты должны вручить королю как можно больший груз железа и крови, дабы он мог по своему усмотрению бросить его на ту или другую чашу весов»[233]. Эта прямота уже была следствием той роли, которую должен был играть Бисмарк в глазах Вильгельма I и его окружения. От него ждали решительных действий. Но Бисмарк никогда не делал решительного поступка, предварительно не подготовив его.

Вначале он добился соглашения о торговле с Францией и привлек к нему все страны Германского таможенного союза, кроме Австрии, делая первый шаг к изоляции Вены. Следующий шаг казался парадоксальным: Бисмарк пошел на союз с Австрией для того, чтобы отторгнуть от Дании герцогства Шлезвиг и Гольштейн, находящиеся с ней в унии с XV века. Небольшая победоносная война, в которой участвовал австрийский вспомогательный корпус, решила эту задачу. Воинский дух пруссаков был укреплен, армия получила необходимый опыт, а главное, стало ясно, что подобные короткие кампании делали остальную Европу практически беспомощной: она просто не успевала реагировать на них.

После этого война с Австрией была делом уже решенным. Готовя почву, Бисмарк намекнул Наполеону III на возможность территориальных приобретений за счет герцогства Люксембургского. Хотя эти тайные переговоры ни к чему не привели[234], Франция заняла позицию стороннего наблюдателя. Перед самой войной, будучи уверен в ее неизбежности, Бисмарк заключил трехмесячный союз с Италией, получив ценного союзника, готового ударить в болезненное для Вены «итальянское подбрюшье».

Чтобы иметь законный повод для начала военных действий, Пруссия внесла в Союзный сейм предложение созвать всегерманское собрание, сформированное на основе всеобщего избирательного права, для обсуждения Союзной конституции. Это был открытый вызов австрийской гегемонии. Вена не могла пойти на такой шаг; как и ожидал Бисмарк, ее реакция была резкой и нервной. Главе прусского кабинета оставалось только умело разыгрывать стремление идти на компромисс (правда, сохраняя свою принципиальную позицию). В результате именно Австрия, которой изначально была уготована роль жертвы, 17 июня 1866 года начала войну. Поскольку инициатива начала военных действий исходила от Австрии, а не от Пруссии, Россия, также опасавшаяся стремления Берлина стать хозяином Германии, была вынуждена ограничиться дипломатическими демаршами.

Победа Бисмарка была абсолютной: оставалось довершить ее на поле брани. Во время решающего сражения при Кениггреце Бисмарк, в случае поражения Пруссии, готов был покончить жизнь самоубийством. Этот политик как никто другой мог почувствовать решительный момент – событие в его подлинности. Истина его политики заключалась не в показных прямоте и добродушии, не в двуличности, в которой обвиняют его некоторые биографы, а в способности поставить на карту все, даже собственную жизнь.

Следующей жертвой стала Франция. Несомненным успехом дипломатии Бисмарка стало заключение договора с южногерманскими княжествами, в том числе и с католической Баварией, которую Франция считала зоной своих интересов. Результатом проделанной Бисмарком работы стало то, что в 1870 году Наполеон III вступил в борьбу не с Пруссией, но с Германией. При этом свое окончательное единство последняя обрела именно в войне 1870–1871 годов.

Основной задачей дипломатии Бисмарка опять было создание идеальных условий для использования военной силы. Эпизод с началом франко-прусской войны вошел в учебники как пример изощреннейшей дипломатии.

Предыстория была связана с вопросом об испанском наследстве. После изгнания испанской королевы Изабеллы в сентябре 1868 года в качестве кандидата на престол испанский кабинет рассматривал Леопольда Гогенцоллерна, одного из представителей правящей прусской династии. Для Франции этот вариант был абсолютно неприемлем. Зная об этом, Бисмарк тем не менее втайне стремился к тому, чтобы кандидатура Леопольда превратилась из виртуальной в реальную. Добился он своего в 1870 году, когда глава испанского кабинета сделал предложение принцу Леопольду занять испанский престол. Зная о скандале, который будет вызван этим решением во Франции, Вильгельм I, как глава династии, отказал Испании. Но Париж, не на шутку обеспокоенный самим фактом подобного предложения[235], стремился и в дальнейшем иметь гарантии против занятия Гогенцоллернами испанского престола. Через Бенедетти, посла Франции, Вильгельму I сделали предложение подтвердить отказ Пруссии от претензий на испанскую корону в будущем. Озадаченный и обескураженный этим предложением, Вильгельм I отказался говорить на эту тему с Бенедетти. Он сообщил об этом эпизоде Бисмарку, который отредактировал его письмо и опубликовал. Редакция заключалась в простом сокращении, но сокращенный текст существенно изменил тон послания Вильгельма I. Из него следовало, что Вильгельм отказал французскому послу в приеме. Этот отказ выглядел как вызов Франции. Одновременно с этим в обеих империях началась газетная кампания в пользу войны.

Франция Наполеона III зиждилась на идеологии державы Наполеона I, в основании которой лежала идея гегемонии в Европе. Дух патриотизма, желание реванша за Лейпциг и Ватерлоо подталкивали Париж к войне. История с испанским престолом была здесь воспринята как вызов именно этим гегемонистским претензиям Франции. Бисмарк, со своей стороны, умело организовал газетную кампанию, цели которой заключались в подготовке общественного мнения. Прусская же армия была готова уже давно. Для Пруссии это была третья война за последнее десятилетие, причем две предшествующие кампании она выиграла малой кровью. Франция могла похвастаться осадой Севастополя во время Крымской войны, победами над австрийцами при Мадженте и Сольферино, но все это было еще в 50-х годах. Война не живет прошлой славой. Между тем 60-е годы стали временем кризиса французской военной машины, застрявшей в просторах Мексики, где Наполеон III стремился посадить на престол своего ставленника. У Пруссии был военный гений Мольтке, у Франции же – стремление к реваншу пятидесятилетней давности. Как в случае с Данией и Австрией, Бисмарк выиграл эту войну еще до ее начала.

Однако не только дипломатический гений характеризует Бисмарка как главу созданного им германского государства. Принципы дипломатической игры преобразовывались внутри государства во вполне определенную социальную и экономическую политику. Прусская государственность, создавшая впоследствии основу государственности Германской империи, основывалась на принципах, изложенных Гегелем в «Философии права». Одной из основных функций государства классик немецкой философии считал гарантирование человека от нищеты и тех случайностей в материальном положении, которым его подвергает гражданское общество. Под гражданским обществом здесь прежде всего понималась стихия рынка, участниками которого были частные предприниматели.

Между тем рынок отстаивал свои права на управление империей. Либеральная буржуазия и ее политические представители очень часто и по многим вопросам составляли оппозицию Бисмарку. Министру-президенту неоднократно приходилось распускать парламент, что не гарантировало его в дальнейшем от еще более непокорного состава этого органа власти, сложившегося после следующего созыва. В своей борьбе с либералами Бисмарк искал опору среди консервативных кругов, однако они не могли простить ему революционного способа объединения немецких земель и небрежение к династическим правам владетельных германских князей и герцогов. Одним из союзников, которого Бисмарку удалось привлечь на свою сторону еще в 1863 году, стал Всеобщий германский рабочий союз, возглавляемый Фердинандом Лассалем. Впоследствии Бисмарк неоднократно заигрывал с социалистическим движением, пытаясь представить государственные цели совпадающими с илеалами социалистов. В конце своей карьеры Бисмарк был инициатором закона о страховании рабочих, который для того времени являлся беспрецедентным. Все эти факты говорят в пользу того, что Бисмарк решал вопрос о консолидации с какой-либо политической силой исходя из той цели, которая стояла перед ним в данный момент. Рабочее движение могло быть хорошим противовесом либералам. С другой стороны, когда социал-демократическое движение стало приобретать преобладающее влияние среди рабочих, Бисмарк в 1878 году инициировал принятие исключительного закона против социалистов, избавляясь от опасных конкурентов для инициатив его правительства.

Часть политиков либерального толка, оценив преимущества объединительной политики Бисмарка, оказывала ему поддержку. Деятели консервативного толка использовались Бисмарком тогда, когда речь заходила о военных расходах, о политике протекционизма в международной торговле. Экономическая и политическая конъюнктура предполагала несколько типов поведения, и у Бисмарка всегда находились сторонники в парламенте, какое бы решение он ни принял.

Однако расклад политических партий по традиционным идеологиям – либерализм, консерватизм и социал-демократия – был дополнен партией, возникшей и окрепшей в результате объединительной политики Бисмарка. Речь идет о партии Центра. Ее костяк составляли выходцы из южных, католических земель Германии. Окрепла же эта партия в результате так называемой политики «культуркампфа», которую проводил «железный канцлер» в 70-х годах и которая была направлена на ограничение влияния католицизма в империи.

Одним из оснований, на которых мог бы основываться сепаратизм ранее свободных германских земель, была привязанность к правящим на этих землях династиям. Бисмарк сумел нейтрализовать владетельных государей германской провинции. Все эти князья и герцоги должны были признать первенство прусской династии Гогенцоллернов. Однако положение «первого среди равных», которое занимал в этом случае Вильгельм I, не устраивало «железного канцлера». Его целью было если не унитарное государство, то хотя бы федерация на конституционной основе. Результатом политики Бисмарка стала ликвидация статуса Вильгельма I как «первого среди равных» в 1871 году, когда прусский король был провозглашен императором – кайзером Германской империи. Упразднив должность прусского короля, Бисмарк сумел самым радикальным способом уничтожить владетельную иерархию со свойственным ей демократизмом. По признанию Бисмарка, самым трудным в этом предприятии было уговорить Вильгельма I принять императорский титул.

После этой очередной победы Бисмарка католицизм оставался единственной идеологией, способной отторгнуть от Германии часть земель. Речь шла в первую очередь о Польше и о южных немецких княжествах, где традиционно исповедовалась католическая вера. В 1873 году Бисмарк добился принятия ряда законов, реализация которых и была связана с политикой «культуркампфа». Законы требовали от католических священников германского гражданства и получения образования в немецких университетах. Получить место католический священник мог только с позволения гражданских властей, к тому же упразднялась власть иностранных церковных инстанций, а в 1875–1876 годах в Германской империи был введен гражданский брак. Кроме того, прусское правительство запретило орден иезуитов.

В итоге католическая партия Центра получила в 1874 году в два раза больше голосов, чем на предыдущих выборах[236]. Считается, что политика «культуркампфа» была крупной ошибкой Бисмарка. Возможно, так оно и есть. Но, превратив религиозную идеологию в политическую, Бисмарк тем самым ввел католическую партию в единую политическую систему Германии. Самое интересное, что впоследствии Бисмарк стал инициатором ряда послаблений в политике «культуркампфа», а к середине 80-х годов она вообще была сведена на нет. В 1887 году, когда все завоевания «культуркампфа» были аннулированы, папа римский велел партии Центра поддерживать правительство Бисмарка при голосовании в парламенте «закона о мире», положившего конец политике «культуркампфа». Так в арсенале политических инструментов Бисмарка появился еще один – партия, которая, казалось, никогда не будет его поддерживать. Однако окончательно превратить Центр в союзника Бисмарку так и не удалось. Может быть, он исчерпал запас удач, отведенных ему судьбой. Но, скорее всего, Бисмарк попросту увлекся игрой, в которую играл всю жизнь. Он создал слишком много коалиций и в международной политике, и во внутренней. Каждая из них содержала возможный вариант развития событий. Но не происходило самого события, которое стало бы пробным камнем его политики, как это было при Садовой[237].

Будучи поглощен событиями, происходящими на европейской арене, Бисмарк практически упустил главнейшую тенденцию тогдашней политики. Европа начинала понимать мудрость Англии и стремилась к дележу мира, точнее – того, что еще можно было поделить. Устремленность вовне стала и для Германской империи выходом из «кошмара коалиций», созданных Бисмарком. Однако, хотя первые германские колонии в Африке возникли уже в 1884 году, по-настоящему этот процесс начался только после отставки Бисмарка в 1890-м. Лишь в 1898 году, в год смерти «железного канцлера», была принята программа создания военно-морского флота, без которого обладание колониями было бы немыслимо.

Впрочем, о том, насколько пагубна для Германии оказалась эта задержка, стало ясно значительно позже, во время Первой мировой войны, когда один из «спусковых крючков» истории («Тройственный союз»), взведенный некогда Бисмарком, наконец сработал…

И. Гончаров

Отто фон Бисмарк

Воспоминания

Глава вторая

1848 год

III

В последние два десятилетия царствования Фридриха Вильгельма III[238] тяга к германскому единству находила свое внешнее выражение лишь в форме студенческих корпоративных стремлений, вызывавших соответствующие репрессии. Немецкое, или, как он писал, «тевтонское» («teutsches»), национальное чувство было у Фридриха Вильгельма IV[239] сердечнее и живее, чем у его отца, но его проявление тормозилось из-за пристрастия короля к средневековым формам и из-за того, что он не любил принимать ясные и твердые решения в своей практической деятельности. Поэтому он упустил благоприятный момент в марте 1848 г. – и это был не единственный упущенный случай. В промежуток между южногерманскими революциями, в том числе и в Вене, и событиями 18 марта[240], когда было очевидно, что из всех германских государств, включая и Австрию, устояла только одна Пруссия, германские князья готовы были явиться в Берлин и искать там защиты на условиях, которые шли в направлении объединения гораздо дальше того, что осуществлено сейчас. Даже баварское самосознание было поколеблено. Если бы дело дошло до конгресса (германских) князей, который на основе декларации прусского и австрийского правительств от 10 марта должен был собраться 20 марта в Дрездене, то, судя по настроению причастных к этому дворов, можно было ожидать такой же готовности к жертвам на алтарь отечества, какая была проявлена французами 4 августа 1789 г.[241] Это мнение соответствовало фактическому положению дел; в военном отношении Пруссия была достаточно сильна, чтобы остановить революционную волну и предоставить остальным немецким государствам такие гарантии порядка и законности на будущее время, которые казались тогда приемлемыми остальным династиям.

События 18 марта послужили доказательством того, как опасно может быть вмешательство грубой силы даже для тех целей, которые должны быть достигнуты с ее помощью. Между тем к утру 19 марта еще ничего не было потеряно. Восстание было подавлено. Его вожаки, в числе их знакомый мне еще по университету асессор Рудольф Шрамм, бежали в Дессау; первое известие об отступлении войск они приняли за полицейскую уловку и вернулись в Берлин лишь после того, как получили газеты. Я думаю, что, если бы эта победа – единственная в то время победа, одержанная европейским правительством над мятежниками, – была использована умно и с твердостью, достигнутое в таком случае германское единство было бы более полным, чем это в конце концов произошло тогда, когда я участвовал в правительстве. Что было бы лучше и прочнее, – этот вопрос я оставляю открытым.

Если бы король окончательно подавил в марте (берлинское) восстание и не допустил его возобновления, то после крушения Австрии император Николай не препятствовал бы нам при создании новой устойчивой организации Германии[242]. Его симпатии сначала склонялись скорее к Берлину, чем к Вене, хотя Фридрих Вильгельм IV лично не пользовался – да при различии характеров и не мог пользоваться – этими симпатиями.

Когда король проезжал 21 марта по улицам Берлина под знаменами студенческих корпораций[243], это меньше всего могло содействовать восстановлению того, что было утрачено с точки зрения и внутренних, и внешних отношений. Дело обернулось таким образом, что король оказался уже во главе не своих войск, а во главе баррикадных борцов, тех непокорных масс, перед угрозами которых (германские) князья несколько дней назад искали у него защиты. После столь недостойного шествия пришлось отказаться представить дело так, как будто перенесение намеченного съезда князей из Дрездена в Потсдам является единственным последствием мартовских событий.

Мягкость, с которой Фридрих Вильгельм IV под давлением непрошеных, а быть может, и предательских советчиков, уступая женским слезам, хотел завершить победу, одержанную в кровопролитном столкновении в Берлине, приказав своим войскам отказаться от победы, принесла вред дальнейшему развитию нашей политики прежде всего в том отношении, что была упущена благоприятная возможность. Другой вопрос – долго ли оставался бы успех на стороне короля, если бы он удержал и использовал победу своих войск. Во всяком случае король не был бы тогда в таком угнетенном настроении, в каком я застал его во время второго Соединенного ландтага, наоборот: под влиянием победы у него наблюдался бы усиленный подъем красноречия, как это было, например, в 1840 г., когда принималась присяга на верность, в Кельне в 1842 г. и в других случаях. Я не берусь судить, какое влияние на поведение короля, (на) романтику средневековых имперских воспоминаний об Австрии и князьях и (на) столь сильное до и после этого самосознание князей внутри страны оказало бы сознание (короля), что он окончательно расправился с мятежом, (не) победившим лишь его одного на всей нерусской части континента. То, что было бы завоевано в уличных боях, было бы достижением иного рода и меньшей значимости, чем то, что было завоевано позднее на полях сражений. Может быть, для нашего будущего было и лучше, что нам пришлось блуждать в пустыне внутренней борьбы с 1848 по 1866 г.[244], подобно евреям, прежде чем они достигли страны обетованной. Вряд ли удалось бы нам избежать войн 1866 и 1870 г.[245], после того как наши соседи, силы которых в 1848 г. были подорваны, с помощью Парижа, Вены и еще кого-нибудь снова воспряли и окрепли бы. Представляется сомнительным, чтобы при развитии по более короткому и быстрому пути мартовской победы 1848 г. влияние исторических событий на немцев было бы таким же, как сейчас; когда создается впечатление, что династии – и как раз те, которые в прошлом были настроены особенно партикуляристски, – относятся к империи более дружелюбно, чем фракции и партии.

Мое первое посещение Сан-Суси[246] произошло при неблагоприятных обстоятельствах. В первых числах июня, за несколько дней до отставки министра-президента Лудольфа Кампгаузена[247], я находился в Потсдаме; ко мне в гостиницу явился лейб-егерь с уведомлением, что король желает со мной говорить. Под влиянием моих тогдашних фрондистских[248] настроений я сказал, что, к сожалению, не могу исполнить приказания его величества, так как собираюсь ехать домой и жена моя, здоровье которой требует особо бережного отношения, будет волноваться, если я задержусь дольше, чем это было условлено. Немного погодя явился флигель-адъютант Эдвин фон Мантейфель[249], повторил предложение в форме приглашения к столу и сказал, что король предоставляет в мое распоряжение фельдъегеря, чтобы известить мою жену. Мне ничего не оставалось, как отправиться в Сан-Суси. Общество за обедом было очень небольшое: насколько я помню, кроме дам и свиты были только Кампгаузен и я. После обеда король повел меня на террасу и дружески спросил: «Как ваши дела?» С раздражением, которое я таил в себе с мартовских дней, я ответил: «Плохо». На это король: «Я думаю, что настроение у вас должно быть хорошее». Под впечатлением указов, содержания которых точно не припомню, я ответил: «Настроение было прекрасное, но оно испортилось с тех пор, как королевскими властями, за королевской печатью нам была привита революция. Нет уверенности в поддержке со стороны короля». В этот момент из-за кустов показалась королева и сказала: «Как смеете вы так говорить с королем?» – «Оставь меня, Элиза, – сказал король, – я уж сам с ним справлюсь». – «В чем же, собственно, вы меня упрекаете?» – обратился он ко мне. – «В том, что вывели войска из Берлина». – «Я этого не хотел», – возразил король. А королева, которая еще находилась на таком расстоянии, что могла слышать нас, добавила: «В этом король совсем не виноват, он трое суток не спал». «Король должен уметь спать», – заметил я. Не смущаясь этим резким ответом, король сказал: «Когда приходишь из ратуши, всегда делаешься умнее; какая была бы польза, если бы я признал, что действовал „как осел“? Упреки – плохое средство для того, чтобы восстановить пошатнувшийся престол; мне нужны для этого поддержка и действенная преданность, а не критика». Доброта, с какой было сказано это и прочее, покорила меня. Я явился к нему в настроении фрондера, которому совершенно безразлично, если его весьма немилостиво выпроводят вон, а ушел совершенно обезоруженный и покоренный.

На мое замечание, что он является господином страны и обладает властью, чтобы повсюду восстановить находящийся под угрозой порядок, король сказал, что он должен остерегаться сходить с пути формальной законности. Если бы он захотел порвать с Берлинским собранием[250], «парламентом поденщиков», как его называли тогда в известных кругах, то для этого нужно, чтобы на его стороне было формальное право, иначе его предприятие будет покоиться на непрочной основе и вся монархия окажется под угрозой не только со стороны внутренних движений, но и извне. Возможно, что он имел при этом в виду войну с французами в обстановке восстаний в Германии. Мне кажется, однако, более вероятным, что в тот момент, когда он хотел заполучить мои услуги, он именно мне не пожелал выразить опасения, что его общегерманские перспективы повредят Пруссии. Я возразил, что при настоящем положении формальное право и его границы весьма неясны и что противники, если бы они имели власть, так же мало церемонились бы с ним, как и 18 марта; я рассматриваю положение скорей с точки зрения войны и вынужденной обороны, нежели с точки зрения юридической аргументации. Король все же настаивал на том, что его положение будет слишком неустойчиво, если он сойдет с почвы законности, и у меня осталось впечатление, что вопрос о возможности восстановления порядка в Пруссии он подчинял на первых порах черно-красно-золотому[251], как тогда говорили, направлению мысли, которое поддерживал в нем Радовиц[252].

Из многочисленных бесед с королем, которые последовали за этой первой беседой, мне запомнились следующие его слова: «Я хочу повести борьбу против тенденций Национального собрания, но как бы я ни был убежден в своих правах, при нынешнем положении вещей у меня нет уверенности, что другие, а также в конечном счете и широкие массы разделяют это убеждение. Чтобы я мог быть вполне уверен в этом, (Национальное) собрание должно в еще большей мере сойти с почвы права, и притом в таких вопросах, где мое право защищаться силой было бы вполне ясно не только мне, но и всем вообще».

Мне так и не удалось убедить короля в том, что его сомнения относительно (реальности) своей власти неосновательны и что поэтому все сводится к одному – верит ли он в свое право, когда хочет обороняться против недопустимых посягательств собрания. Моя правота была вскоре подтверждена тем, что перед лицом больших и малых восстаний любое военное распоряжение проводилось беспрекословно и ревностно, и притом даже в таких условиях, когда соблюдение воинской дисциплины было с самого начала связано с подавлением уже начавшегося вооруженного сопротивления. Между тем роспуск собрания, коль скоро деятельность его была бы признана опасной для государства, не возбудил бы в рядах войск вопроса об обязательном выполнении военного приказа. Точно так же вступление большого количества войск в Берлин после штурма цейхгауза[253] и подобных событий было бы понято не только солдатами, но и большинством населения (если не говорить о меньшинстве, игравшем руководящую роль) как заслуживающее признательности использование несомненного королевского права; и если бы даже гражданская гвардия захотела оказать сопротивление, то она только увеличила бы в войсках справедливый воинственный гнев. Мне трудно допустить мысль, чтобы летом король мог сомневаться в том, имеет ли он достаточно материальных сил, чтобы положить конец революции в Берлине. Скорее я могу предположить, что у него были задние мысли: (с одной стороны), нельзя ли будет при каком-либо стечении обстоятельств использовать, прямо или косвенно, Берлинское собрание и примирение с ним и его правовой основой – будь то в комбинации с Франкфуртским парламентом[254] или против него, будь то для оказания давления в германском вопросе в других направлениях; (а с другой) – не скомпрометирует ли формальный разрыв с прусским народным представительством перспективы германского объединения. Шествие под немецкими знаменами я, конечно, не приписываю таким наклонностям короля: он был тогда физически и душевно так потрясен, что не мог оказать достаточного сопротивления тем требованиям, которые ему настойчиво предъявлялись.

Бывая в Сан-Суси, я познакомился там с людьми, пользовавшимися доверием короля также и в политических вопросах, и по временам встречался с ними в кабинете. Из них назову в особенности генералов Леопольда фон Герлаха и фон Рауха, позднее Нибура[255] – советника кабинета.

Раух был практичней; Герлах страдал тем, что склонен был при решении актуальных вопросов увлекаться остроумными обобщениями. Он был благородной натурой, (человеком) широкого размаха, но не таким фанатиком, как его брат, президент Людвиг фон Герлах[256]; в обыденной жизни он был скромен и беспомощен, как дитя, но политик он был смелый, с широким кругозором, ему мешала только его флегматичность. Я помню, как мне пришлось однажды в присутствии обоих братьев, президента и генерала, следующим образом высказаться по поводу сделанного им упрека в непрактичности: «Если бы мы втроем увидели сейчас в окно, что на улице произошел несчастный случай, то господин президент пустился бы в связи с этим в остроумные рассуждения о недостатке в нас веры и о несовершенстве наших учреждений; генерал сказал бы в точности, что следовало сделать, чтобы помочь беде, но не двинулся бы с места; и только я вышел бы на улицу или позвал людей на помощь». Таков был генерал, влиятельнейший политический деятель среди камарильи[257] Фридриха Вильгельма IV: человек благородного и самоотверженного характера, верный слуга короля, но ни морально, ни, может быть, даже и физически – из-за своей тучности – неспособный быстро осуществлять свои правильные идеи. В те дни, когда король был несправедлив или немилостив к нему, в доме генерала на вечерней молитве можно было, вероятно, слышать старую церковную песнь:

Князьям не доверяйся, друг, —

Изменчивы они:

Провозгласят «Осанна» вдруг,

Назавтра же – «Распни!»

Но его преданность королю нисколько не умалялась этим христианским излиянием недовольства. Он душой и телом стоял за короля, даже в тех случаях, когда тот, по его мнению, заблуждался. В конце концов он почти добровольно поплатился за это жизнью. В очень холодный и ветреный день он шел за гробом своего короля с обнаженной головой, держа каску в руке. Это последнее формальное выражение преданности старого слуги праху своего короля подорвало его и без того слабое здоровье: он заболел рожей лица и через несколько дней умер. Его смерть заставляет вспомнить дружинников древнегерманского князя, добровольно умиравших вместе с ним.

Таким же, как Герлах, и, быть может, еще большим влиянием на короля пользовался в 1848 г. Раух. Весьма одаренный человек, воплощение здравого смысла, смелый и честный, без школьного образования, с устремлениями настоящего прусского генерала в лучшем смысле этого слова, он неоднократно выступал на дипломатическом поприще в качестве военного атташе в Петербурге. Однажды Раух явился в Сан-Суси с устным поручением министра-президента графа Бранденбурга[258] испросить решение короля по одному важному вопросу. Королю это решение стоило больших усилий, и он никак не мог дать окончательного ответа. Тогда Раух достал из кармана часы и, посмотрев на циферблат, сказал: «Сейчас остается еще двадцать минут до отхода моего поезда. Ваше величество должны будете все же приказать, должен ли я передать графу Бранденбургу „да“ или „нет“ или я должен буду доложить ему, что ваше величество не хотите сказать ни „да“, ни „нет“». Эти слова были произнесены в раздраженном тоне, смягченном воинской дисциплиной, и в них выражалось недовольство, понятное у твердого и решительного генерала, утомленного продолжительной и бесплодной дискуссией. Король сказал: «Ну, так и быть, да». После этого Раух поспешно удалился, чтобы поскорее добраться через город к вокзалу. Постояв несколько минут в задумчивости, как бы взвешивая последствия принятого против воли решения, король, обращаясь к Герлаху и ко мне, сказал: «Ох уж этот Раух! Он не умеет правильно говорить по-немецки, но у него больше здравого смысла, чем у всех нас». И после этого, уходя из комнаты и обращаясь к Герлаху, он прибавил: «А умнее вас во всяком случае». Не знаю, прав ли был король в этом случае: Герлах был умнее, Раух практичнее.

Глава двенадцатая (Т. I)

Взгляд назад на прусскую политику

На авторитете королевской (власти) неблагоприятно отражалось у нас то, что нашей внешней и особенно нашей германской политике недоставало самостоятельности и энергии; на этой почве укоренилось и несправедливое отношение бюргерства к армии и ее офицерам, и предубеждение против военных мероприятий и расходов на армию. В парламентских фракциях честолюбие главарей, ораторов и кандидатов в министры питалось и прикрывалось национальной неудовлетворенностью. После смерти Фридриха Великого ясно осознанные цели в нашей политике либо вовсе отсутствовали, либо неуклюже выбирались или осуществлялись; это имело место с 1786 по 1806 г., когда наша политика, лишенная с самого начала определенного плана, привела к печальному концу[259]. Ни малейшего намека на национально-немецкое направление не удается обнаружить в ней вплоть до того момента, когда французская революция разразилась полностью. Первые проблески такого направления – Союз князей, идея прусской империи, демаркационная линия[260], присоединение немецких земель – были плодом не национальных, а прусско-партикуляристских стремлений. В 1786 г. основной интерес был все еще сосредоточен не на немецко-национальной почве, а на мысли о приобретениях польских земель, и недоверие между Пруссией и Австрией поддерживалось вплоть до самой войны 1792 г. соперничеством обеих держав не столько в Германии, сколько в Польше. В конфликтах Тугут-Лербахского периода[261] спор из-за обладания польскими территориями, в частности Краковом, играл гораздо более видную роль, нежели спор из-за гегемонии в Германии, стоявший на переднем плане во второй половине нынешнего столетия.

Национальный вопрос был в то время в большей мере на заднем плане; прусское государство приобретало новых польских подданных с той же – если даже не с большей – готовностью, как и немецких, лишь бы это были подданные. Австрия в свою очередь не задумывалась ставить под вопрос результаты совместных военных действий против Франции, как только у нее зарождалось опасение, что она не будет располагать для отстаивания своих польских интересов против Пруссии необходимыми военными силами, если захочет употребить их в дело на французской границе. Принимая по внимание взгляды и способности лиц, стоявших в то время во главе австрийской и русской политики, трудно сказать, была ли у Пруссии возможность избрать при тогдашней ситуации более рациональное направление вместо того пути, на который она вступила, наложив veto на ориентальную политику обоих своих восточных соседей, что нашло свое отражение в Рейхенбахской конвенции 27 июля 1790 г. Я не могу преодолеть впечатления, что это veto было всего лишь актом бесплодного самомнения, вроде французского prestige [престижа, авторитета], – актом, в котором бесцельно разбазаривался авторитет, унаследованный от Фридриха Великого; эта затрата сил не принесла Пруссии никакой иной пользы, кроме чувства удовлетворенного тщеславия проявлением своего великодержавного положения по отношению к обеим империям – show of power [демонстрацией силы].

Если Австрия и Россия были заняты на Востоке, то в интересах их менее могущественного в то время соседа было, думается мне, не мешать им, а скорее поощрять и укреплять обе державы в направлении их восточных домогательств, ослабляя тем самым их нажим на наши границы. По своей военной организации Пруссия в то время была в состоянии привести себя в боевую готовность быстрее, чем ее соседи, и могла бы использовать это свое преимущество, как она делала это не раз впоследствии, если бы она воздерживалась от преждевременных выступлений на чьей-либо стороне и, в соответствии со своей относительной слабостью, предпочитала оставаться en vedette [на страже], вместо того чтобы присваивать себе prestige арбитра между Австрией, Россией и Портой.

Порочность подобного рода отношений заключалась обычно в отсутствии (ясно поставленной) цели и в нерешительности, с которыми приступали к их использованию и эксплуатации. Великий курфюрст[262] и Фридрих Великий отчетливо понимали, насколько пагубны полумеры в тех случаях, когда надо выступить на чьей-либо стороне или пригрозить таким выступлением. Пока Пруссия не превратилась еще в государственное образование, приблизительно соответствующее немецкой национальности, пока она не принадлежала к числу государств «насыщенных» (zu den «saturirten» Staaten), по выражению, которое я услышал от князя Меттерниха, – до тех пор она должна была устроить свою политику в согласии с приведенным выше выражением Фридриха Великого «en vedette». Но ведь «vedette» [здесь: дозор] имеет право на существование лишь при том условии, если за ним стоит готовый к бою отряд; без такого отряда и без решимости употребить его в дело – будь то за, будь то против одной из враждующих сторон – прусская политика, бросая на чашу весов свой европейский авторитет в случаях, подобных Рейхенбаху, не могла извлечь отсюда никакой материальной выгоды ни в Польше, ни в Германии, а могла лишь возбудить недовольство и недоверие к себе обоих своих соседей. В исторических суждениях наших шовинистически настроенных соотечественников еще и теперь обнаруживаешь отголоски того глубокого удовлетворения, какое испытало прусское самолюбие в связи с тем, что Берлин оказался в состоянии сыграть роль арбитра в восточном споре; Рейхенбахская конвенция слывет у них апогеем того же уровня, как политика Фридриха – апогеем, начиная с которого идет спуск и понижение через Пильницские переговоры и Базельский мир – вплоть до Тильзита[263].

Будь я министром Фридриха Вильгельма II, я скорее дал бы совет поддержать честолюбие Австрии и России, направленное на Восток, но в уплату за это потребовал бы материальных уступок, хотя бы только на почве польского вопроса, который был во вкусе того времени, – и не без основания, пока мы еще не владели Данцигом и Торном[264] и не задумывались еще над германским вопросом. Опираясь не менее чем на 100 тысяч солдат, готовых идти в бой, и угрожая в случае надобности привести их в движение и предоставить Австрию в войне с Францией ее собственным силам, – прусская политика могла бы достичь при тогдашних обстоятельствах во всяком случае больших результатов, нежели чисто дипломатический триумф Рейхенбаха.

Принято считать, что история австрийского дома с Карла V[265] раскрывает ряд упущенных возможностей, причем ответственность за это возлагается в большинстве случаев на очередного духовника государей; но история Пруссии всего лишь за последние сто лет не менее богата подобными же упущениями. Если правильно использованный случай времен Рейхенбахской конвенции мог повлечь за собой пусть недостаточный, но все же шаг вперед на пути возвышения Пруссии, то уже в 1805 г. возможно было развитие более широкого масштаба, развитие, при котором прусская политика могла бы начать действовать против Франции, в пользу Австрии и России, предпочтительно военными, а не дипломатическими средствами и, разумеется, не безвозмездно. Добиться соответствующих условий, на которых Пруссия должна была или оказала бы им поддержку, мог, разумеется, не министр вроде Гаугвица[266], а лишь полководец во главе 150-тысячного войска в Богемии или Баварии. То, что в 1806 г. случилось post festum [после пира], могло оказать в 1805 г. решающее влияние. В том, что возможности были упущены, в Австрии были повинны духовники, а в Пруссии – советники кабинета и честные, но ограниченные генерал-адъютанты.

Оказывать gratis [даром] услуги, подобные тем, какие прусская политика оказала России при заключении Адрианопольского мира в 1829 г.[267] и при подавлении польского восстания в 1831 г.[268], совсем уже не было никаких оснований, так как берлинский кабинет отнюдь не пребывал в неизвестности относительно далеко не дружественных Пруссии махинаций, которые незадолго до этого имели место между императором Николаем и королем Карлом Х[269]. Идиллией родственных уз между государями[270] дорожили у нас обычно достаточно сильно; чтобы смотреть сквозь пальцы на грехи России, недоставало лишь взаимности. В 1813 г. Россия бесспорно приобрела право на прусскую признательность; с февраля 1813 г. и вплоть до Венского конгресса Александр I оставался в общем и целом верен своему обещанию восстановить Пруссию в ее status quo ante [состоянии, в каком она была до войны, т. е. в ее довоенных границах]. Он не забывал, разумеется, и русских интересов, но все же исполненные благодарности воспоминания Фридриха Вильгельма продолжали быть по отношению к нему естественными. Подобные воспоминания были еще очень распространены в нашем обществе в годы моего детства, вплоть до кончины Александра I в 1825 г.; русские великие князья, генералы и русские воинские части, появлявшиеся по разным поводам в Берлине, унаследовали еще остатки той популярности, с какой у нас встречали в 1813 г. первых казаков.

Нарочитая неблагодарность, как ее афишировал князь Шварценберг[271], и в политике, как и в частной жизни, не только некрасива, но и неумна. Но ведь мы выплачивали наш долг России не только в то время, когда русские оказались в затруднительном положении под Адрианополем, не только нашим поведением в Польше в 1831 г., но и на протяжении всего царствования Николая I, который был более чужд немецкой романтике и благодушию, чем Александр I, хотя и поддерживал дружеские отношения со своими родственниками в Пруссии и с прусскими офицерами. В его правление мы жили на положении русских вассалов; (так это было) в 1831 г., когда Россия без нас едва ли справилась бы с поляками, особенно же при всех переменах европейской конъюнктуры с 1831 по 1850 г., когда мы неизменно акцептировали и оплачивали русские векселя; (так продолжалось до тех пор), пока русский император не отдал после 1848 г. своего предпочтения молодому австрийскому императору перед королем Пруссии; русский арбитр холодно и черство вынес тогда свое решение против Пруссии и ее германских устремлений и заставил заплатить себе полностью за дружеские услуги 1813 г., навязав нам Ольмюцское унижение[272]. Позднее, во время Крымской войны и польского восстания 1863 г., мы авансом оказали России значительные (услуги), и если мы в том же году не последовали личному призыву Александра II к войне[273] и, наряду с датским вопросом, вызвали тем самым его раздражение, то это показывает лишь, как далеко вышли уже русские притязания за пределы равноправия и какого они требовали подчинения.

Дефицит нашего счета был обусловлен, во-первых, родственными чувствами и привычной зависимостью более слабого от более сильного, а затем – также и ошибочным мнением, будто император Николай питает к нам те же чувства, что и Александр I, и имеет право на признательность за услуги времен освободительных войн. На самом деле, однако, в царствование императора Николая не было никаких более глубоко коренившихся в немецкой душе побуждений поддерживать нашу дружбу с Россией на основе равенства, [не] извлекая из нее по меньшей мере той же пользы, какую извлекала Россия из оказанных нами услуг. При несколько более развитом чувстве собственного достоинства и несколько большей уверенности в своих силах мы могли бы добиться признания нашего права на взаимность, тем более что в 1830 г., после июльской революции[274], Пруссия, перед лицом этой неожиданности, была целый год, несмотря на тяжеловесность своей системы ландвера, несомненно, самой сильной и, пожалуй, единственной в Европе военной державой, остававшейся в боеспособном состоянии. Слабость и медлительность, с какими вооружалась могущественная Российская империя для борьбы с восстанием маленького Варшавского королевства, доказывают, насколько запущено было за 15 лет мира военное дело не только в Австрии, но и в России, за исключением, быть может, одной лишь императорской гвардии и польской армии великого князя Константина[275].

В подобном же положении находилась в то время и французская, а тем более – австрийская армия. После июльской революции Австрия потратила более года на приведение своей развалившейся военной организации в такое состояние, чтобы защищать хотя бы только свои итальянские интересы[276]. Австрийская политика отличалась при Меттернихе достаточной ловкостью, чтобы оттянуть какие-либо решения трех великих восточных держав до тех пор, пока Австрия не почувствовала себя достаточно вооруженной, чтобы иметь возможность сказать и свое слово. Вполне правильно военная машина функционировала только в Пруссии, как бы тяжеловесна она ни была, и если бы прусская политика способна была принимать самостоятельные решения, то у нее достало бы сил по собственному усмотрению предопределить в 1830 г. положение в Германии и Нидерландах[277]. Но самостоятельной прусской политики с 1806 г. и вплоть до 40-х годов вообще не существовало: наша политика делалась тогда попеременно то в Петербурге, то в Вене. Что же касается предпринимавшихся в Берлине с 1786 по 1806 г. и с 1842 по 1862 г. попыток найти пути самостоятельной политики, то они едва ли встретят признание при их критической оценке с точки зрения ревностного пруссака.

До 1866 г. мы могли приписывать себе ранг великой державы только sit grano salis [весьма условно] и после Крымской войны сочли нужным добиваться внешнего признания за нами этого ранга, пресмыкаясь на Парижском конгрессе[278]. Мы признавали (тем самым), что нуждаемся в аттестате от прочих держав, чтобы чувствовать себя великой державой. Мы чувствовали себя не достигшими мерила, выраженного в горчаковском изречении по поводу Италии, согласно которому «une grande puissance ne se reconnait pas, elle se révéle» [ «великая держава не признается, она проявляет себя»]. Révélation [откровение], что Пруссия великая держава, было в свое время признано Европой, но долгие годы малодушной политики привели к ее ослаблению, нашедшему в конце концов свое выражение в той жалкой роли, какую взял на себя Мантейфель в Париже. Его запоздалое допущение (к участию в конгрессе) не могло поколебать той истины, что держава, желающая, чтобы ее признали великой, должна прежде всего сама считать себя такой и иметь мужество быть ею. После всех унижений, которые нам пришлось перенести со стороны Австрии и вообще западных держав, я считал прискорбным доказательством отсутствия чувства собственного достоинства наше желание быть допущенными на конгресс и скрепить его решения своею подписью. Наше положение в 1870 г. при лондонских переговорах по вопросу о Черном море[279] могло бы доказать справедливость этого мнения, если бы Пруссия не проникла недостойным образом на Парижский конгресс. Когда Мантейфель, возвращаясь из Парижа, гостил у меня 20 и 21 апреля во Франкфурте, я позволил себе выразить ему свое сожаление по поводу того, что он не взял себе за руководство в своих действиях victa Catoni[280] и не положил начала подобающему нам независимому положению на случай взаимного русско-французского сближения, которое можно было предвидеть по ходу событий. В министерстве иностранных дел в Берлине не могло быть сомнений, что император Наполеон уже тогда имел в виду сближение с Россией и что руководящим кругам Англии заключение мира казалось преждевременным. Как достойно и независимо было бы наше положение, если бы мы не проникали унизительным образом на Парижский конгресс, а отказались участвовать в нем, не получив своевременного приглашения. Если бы мы вели себя более сдержанно, то в условиях новой группировки (держав) у нас стали бы заискивать; даже с внешней стороны наше положение было бы достойнее, если бы признание нас великой европейской державой не ставилось нами в зависимость от наших дипломатических противников, а основывалось исключительно на собственном самосознании и сопровождалось воздержанием от претензии на участие в европейских сделках, не представлявших для Пруссии никакого иного интереса, кроме интереса голого престижа и участия в обсуждении безразличных для нас предметов, – по аналогии о Рейхенбахской конвенцией.

Упущенные возможности, приходящиеся на периоды с 1786 по 1806 г. и с 1842 по 1862 г., редко бывали поняты современниками; еще реже ответственность за них распределялась сразу же правильно. Только изучение архивных материалов и воспоминания соучастников и посвященных дали общественному мнению возможность 50–100 лет спустя установить для отдельных случаев (первоначальное заблуждение) и момент отклонения с правильного пути. Фридрих Великий оставил богатое наследие авторитета и веры в политику и могущество Пруссии. Его преемники могли целых два десятилетия глодать его наследие – подобно тому, как нынешний новый курс гложет наследие старого, – не отдавая себе отчета в слабости и ошибочности своего эпигонского хозяйничанья; вплоть до самой битвы под Йеной они тешили себя преувеличенной оценкой своих военных и политических дарований. Лишь катастрофа, последовавшая в ближайшие за Йеной недели, заставила двор и народ осознать, что управление государством было преисполнено промахов и ошибок. Но чьи это были промахи и ошибки, кто лично нес ответственность за эту грандиозную и неожиданную катастрофу, – остается спорным и до сих пор.

В абсолютной монархии – а Пруссия была в то время абсолютной монархией, – никто, кроме суверена, не несет такой доли ответственности за политику, которую можно было бы установить точно; коль скоро он принимает или одобряет те или иные мероприятия, чреватые роковыми последствиями, никому уже не дано судить, являются ли они следствием его собственной нравственной воли или результатом влияния, оказанного на монарха самыми разнообразными особами мужского и женского пола, адъютантами, царедворцами, политическими интриганами, льстецами, болтунами и наушниками. Высочайшая подпись покрывает в конечном счете все; как она получена – не узнает ни один человек. С точки зрения монархических взглядов наиболее простой выход заключается (в возможности) возложить ответственность за случившееся на очередного министра. Но даже в том случае, когда абсолютизм сменяется конституционной формой правления, так называемая ответственность министров вовсе не независима от воли безответственного монарха. Министр может, конечно, уйти, если он не в состоянии добиться королевской подписи под тем, что считает нужным; но, уходя, он принимает на себя ответственность за последствия своей отставки, которые могут оказаться гораздо более глубокими в других отношениях, чем в непосредственно спорной области.

Установленная в Пруссии система государственного министерства с его коллегиальной формой и соответствующим ей мажоритарным голосованием, кроме того, повседневно вынуждает министра к компромиссам и уступчивости по отношению к своим коллегам. Действительную ответственность в делах большой политики может, однако, нести только один-единственный руководящий министр, а отнюдь не анонимная коллегия с мажоритарным голосованием. Выбор правильного или ложного направления сводится нередко к минимальным, но решительным поворотам, зачастую к тону или подбору слов того или иного международного документа. Даже при незначительном отклонении от правильного пути расстояние, отделяющее от него, нарастает нередко с такой быстротой, что прежняя стезя становится уже недостижимой, а возвращение к перепутью, откуда начались блуждания, – невозможным. Традиционная служебная тайна на протяжении жизни целых поколений скрывает от нас обстоятельства, при которых был сделан первый ложный шаг; вытекающая отсюда неясность прагматической связи вещей создает у руководящих министров, как это наблюдалось у ряда моих предшественников, равнодушие к существу дела, раз формальная сторона кажется обеспеченной королевской подписью или парламентским голосованием. У других конфликт между собственным честолюбием и путаницей междуведомственных отношений приводит к нервной горячке со смертельным исходом, как это было с графом Бранденбургом, или вызывает симптомы умственного расстройства, как в нескольких более ранних случаях.

Трудно сказать, кто по справедливости должен разделить ответственность за нашу политику в правление Фридриха Вильгельма IV. С чисто человеческой точки зрения основная ответственность падает все же на самого короля, так как у него никогда не было выдающихся советников, способных руководить им и делами. Он оставлял за собой выбор не только в пределах советов каждого министра в отдельности, но также и в гораздо более широких пределах тех советов, которые поступали от более или менее умных адъютантов, советников кабинета, ученых, бесчестных карьеристов, честных фантазеров и царедворцев. И этот выбор он часто оставлял за собой надолго. А иногда менее вредно сделать что-либо плохо, нежели вообще ничего не делать. В период с 1852 до 1856 г. этот, лично столь обаятельный, государь неоднократно, и иногда в настойчивой и почти категорической форме, выдвигал передо мной возможность стать его министром; у меня никогда не было мужества воспользоваться этой возможностью или способствовать ее осуществлению[281]. При его отношении ко мне я не пользовался бы в его глазах авторитетом; что же касается его богатой фантазии, то она оказывалась бессильной, едва ей приходилось перейти в область практических решений. Мне же недоставало гибкости и уступчивости, чтобы я мог усвоить и в качестве министра отстаивать такие направления в политике, в которые я не верил, или такие, осуществление которых я не доверил бы решимости и настойчивости короля. Он поддерживал и даже поощрял элементы разлада между своими министрами; трения между Мантейфелем, Бодельшвингом и Хейдтом[282], составлявшими своеобразный треугольник борющихся между собой сил, были приятны королю и служили ему вспомогательным политическим орудием в мелких столкновениях между влиянием короля и министров. Мантейфель терпел совершенно сознательно влияние и деятельность камарильи в лице Герлаха, Рауха, Нибура, Бунзена, Эдвина Мантейфеля[283]; политику он вел скорее оборонительную, чем направленную на достижение определенных целей, «тянул все ту же канитель» («fortwurstelnd»), по выражению графа Таафе[284], и был спокоен, когда мог укрыться за высочайшей подписью; и все же чистый абсолютизм без парламента сохраняет как-никак ту свою хорошую сторону, что у него остается сознание ответственности за свои собственные поступки. Гораздо опаснее абсолютизм, опирающийся на услужливый парламент и не нуждающийся ни в каком ином оправдании, кроме ссылки на согласие большинства.

Ближайшая после Крымской войны благоприятная для нашей политики ситуация сложилась вследствие итальянской войны[285]. Я, разумеется, не считаю, что король Вильгельм склонен был, уже будучи регентом, перешагнуть в 1859 г. во внезапном порыве решимости про́пасть, отделявшую его тогдашнюю политику от той, которая привела впоследствии к восстановлению Германской империи. Если подходить к оценке тогдашнего положения с тем масштабом, какой вытекает из поведения министра иностранных дел фон Шлейница при последовавшем вскоре заключении Теплицского гарантийного договора[286] с Австрией, а также из отказа признать Италию, то в таком случае правомерно усомниться, можно ли было побудить тогда регента к такой политике, которая ставила бы использование прусской военной силы в зависимость от уступок на политическом поприще Германского союза. Положение рассматривалось не с точки зрения прусской политики, стремящейся вперед, а в свете традиционных забот о том, как бы снискать одобрение немецких государей, австрийского императора, а заодно и немецкой прессы, и, наконец, в свете неясных попыток заслужить некую идеальную награду за добродетельную преданность Германии при полном отсутствии сколько-нибудь ясного представления о характере самой цели и о том, в каком направлении и какими средствами она может быть достигнута.

Под влиянием своей супруги и партии «Еженедельника»[287] регент в 1859 г. был близок к тому, чтобы принять участие в итальянской войне. Случись это, и война превратилась бы из австро-французской главным образом в прусско-французскую войну на Рейне. Россия, горевшая еще в то время ненавистью к Австрии, предприняла бы по меньшей мере демонстрацию против нас; как только мы оказались бы втянутыми в войну с Францией, Австрия, оказавшись у длинного конца политического рычага, стала бы взвешивать, где и когда положить предел нашим победам. То, чем во времена Тугута была Польша на шахматной доске Европы, стала тогда Германия. Я думал, что нам следовало, продолжая вооружаться, предъявить одновременно ультиматум Австрии – либо принять наши условия в германском вопросе, либо ждать нападения. Однако фикция постоянной самоотверженной преданности «Германии», (всегда) лишь на словах, никогда на деле, влияние принцессы и ее преданного австрийским интересам министра фон Шлейница[288] и обычное фразерство парламентов, ферейнов и прессы мешали регенту оценить положение своим собственным ясным и трезвым умом, в то время как в окружавшей его политической и личной среде не нашлось человека, который показал бы ему никчемность всей этой болтовни и отстоял бы перед ним дело здравых немецких интересов. Регент и его тогдашний министр верили в справедливость изречения: «Il y a quelqu’un qui a plus d’esprit que Monsieur de Talleyrand, c’est tout le monde» [ «Есть кое-кто поумнее господина Талейрана – это весь свет»]. В действительности, однако, tout le monde’y [всему свету] нужно слишком много времени, чтобы осознать истину, и обычно момент, когда это сознание могло бы принести пользу, оказывается упущенным, когда tout le monde наконец смекает, что собственно следовало сделать.

Лишь внутренняя борьба, которую предстояло пережить регенту, а впоследствии – королю; лишь убеждение, что его министры «новой эры» неспособны сделать его подданных счастливыми и довольными, держать их в повиновении и добиться внешнего выражения – на выборах и в парламентах – их удовлетворенного настроения, на что он надеялся и к чему стремился; лишь затруднения, которые привели короля в 1862 г. к решению об отречении, – лишь все это вместе взятое оказало на душу и на здравый смысл короля то влияние, которое помогло ему перейти от его монархических взглядов 1859 г. по мосту датского вопроса к точке зрения 1866 г., от слов к действиям, от фразы – к делу.

При тогдашних, и без того трудных, европейских ситуациях руководство внешней политикой со стороны министра, который намерен был вести трезвую и практичную политику, без династической сентиментальности и свойственного двору византинизма, чрезвычайно осложнялось мощными перекрестными воздействиями; сильнее и эффективнее всего проявлялось влияние королевы Августы и ее министра Шлейница, а также другие влияния, исходившие от государей и родственной корреспонденции; кроме того, свою роль играли инсинуации враждебных элементов при дворе, а равно – иезуитских агентов (Нессельроде, Штильфрид и т. д.), разных интриганов и опасных соперников, вроде Гольца и Гарри Арнима[289], а также соперников, неопасных, как, например, бывшие министры и жаждавшие стать министрами парламентарии. Нужна была вся искренняя и благородная преданность короля своему первому слуге, чтобы его доверие ко мне не поколебалось.

Король отправился ко дню рождения своей супруги (30 сентября) в Баден-Баден, а я поехал в первых числах октября навстречу ему до Ютербока, где, сидя в темноте на опрокинутой тачке, ожидал его на недостроенном вокзале, переполненном ремесленниками и пассажирами третьего класса. Я искал случая увидеть его величество с намерением как можно скорее успокоить его насчет одного заявления, сделанного мною 30 сентября в бюджетной комиссии, хотя и не застенографированного, но воспроизведенного газетами довольно верно и наделавшего много шума.

Людям, не ослепленным честолюбием и злобой, сказанное достаточно ясно показывало, куда я стремлюсь. Пруссия – таков был смысл моих слов – не может, как показывает даже беглый взгляд на карту, нести впредь одна, при своем узком, растянутом в длину теле, все бремя вооружений, необходимых для спокойствия Германии; это бремя должно быть равномерно распределено между всеми немцами. Мы не приблизимся к этой цели путем речей, ферейнов, решений большинства, нам не избежать серьезной борьбы, такой борьбы, которая может быть решена только железом и кровью. Для того чтобы обеспечить нам победу в этой борьбе, депутаты должны вручить королю Пруссии как можно больший груз железа и крови, дабы он мог, по своему усмотрению, бросить его на ту или другую чашу весов. Ту же мысль я высказал уже в 1849 г. с трибуны палаты депутатов в своем выступлении против Шрамма[290] во время дебатов об амнистии.

Роон[291], слышавший мою речь, выразил мне на обратном пути неодобрение по поводу сказанного мною, заметив, между прочим, что считает такого рода «остроумные экскурсы» не слишком полезными для нашего дела. Сам я колебался между желанием завербовать депутатов в пользу энергичной национальной политики и опасением возбудить недоверие к себе и к своим намерениям со стороны короля, по натуре осторожного и не расположенного к насильственным мерам. Навстречу ему в Ютербок я отправился с тем, чтобы своевременно помешать возможному влиянию на него прессы.

Мне не сразу удалось узнать у неразговорчивых кондукторов следовавшего по обычному расписанию поезда, в каком вагоне едет король; он сидел совершенно один в простом купе первого класса. Под влиянием свидания с супругой он был явно в подавленном настроении, и когда я попросил у него позволения изложить события, происшедшие в его отсутствие, он прервал меня словами:

«Я предвижу совершенно ясно, чем все это кончится. На Оперной площади, под моими окнами, отрубят голову сперва вам, а несколько позже и мне».

Я догадался (и впоследствии мне это подтвердили свидетели), что в течение восьмидневного пребывания в Бадене его обрабатывали вариациями на тему: Полиньяк, Страффорд, Людовик XVI[292]. Когда он умолк, я отвечал коротко: «Et après, Sire?» [ «А затем, государь?»] – «Что ж, après нас не будет в живых», – возразил король. «Да, – продолжал я, – нас не будет в живых, но ведь мы все равно умрем рано или поздно; а разве может быть более достойная смерть? Сам я умру за дело моего короля, а ваше величество запечатлеете своею кровью ваши Божией милостью королевские права; на эшафоте ли или на поле брани, не все ли равно, где доблестно отдать жизнь за права Божией милостью? Ваше величество не должны думать о Людовике XVI; он был слаб духом при жизни и перед лицом смерти и как историческая фигура – не на высоте. Но возьмите Карла I[293] – разве не останется навеки одним из благороднейших явлений в истории тот факт, что, обнажив меч в защиту своих прав и проиграв сражение, он гордо скрепил собственной кровью свои королевские убеждения? Ваше величество, вы стоите перед необходимостью бороться, вы не можете капитулировать, вы должны воспротивиться насилию, хотя бы это и было сопряжено с опасностью для жизни».

Чем долее я говорил в этом духе, тем более оживлялся король, тем более входил он в роль офицера, борющегося с оружием в руках за королевскую власть и отечество. Перед лицом внешней личной опасности он проявлял редкое и вполне естественное у него бесстрашие как на поле битвы, так и при покушениях на его жизнь; в минуты внешней опасности он держал себя так, что воодушевлял своим примером других[294]. В нем нашел свое высшее воплощение идеальный тип прусского офицера, который при исполнении служебного долга безбоязненно и самоотверженно идет на верную смерть с одним словом «приказано»; когда же ему приходится действовать на свой страх, то он пуще смерти боится осуждения со стороны начальства и окружающих, так что боязнь получить выговор или выслушать порицание мешает ему принимать правильные решения и энергично осуществлять их. До встречи со мною король всю дорогу задавал себе вопрос, в состоянии ли он будет устоять перед критикой супруги и перед общественным мнением и удержаться на том пути, на который вступил со мною. В противовес этому, под влиянием нашего разговора в темном купе, он понял роль, которую ему при существующих обстоятельствах предстояло играть, главным образом с точки зрения офицера. Он почувствовал себя офицером, которого схватили за портупею и которому дан приказ удержать ценой жизни определенную позицию. Это ввело его в привычный ему круг мыслей, и он в несколько минут обрел ту уверенность, которой его лишили в Бадене, и даже свойственную ему веселость. Жертвовать жизнью за короля и отечество – обязанность каждого прусского офицера, тем более короля, первого офицера страны. Как только он взглянул на свое положение с точки зрения офицерской чести, оно представилось ему столь же ясным, как ясна для всякого нормального прусского офицера необходимость защищать, согласно приказу, быть может, даже безнадежную позицию. Его уже не беспокоила перспектива «разбора маневров», которому мог подвергнуться его политический маневр со стороны общественного мнения, истории и его супруги. Он проникся задачей первого офицера прусской монархии, который считает смерть при исполнении служебного долга доблестным завершением того, что ему поручено. Справедливость моего наблюдения доказывается тем, что король, которого я застал в Ютербоке утомленным, угнетенным и обескураженным, подъезжая к Берлину, пришел в бодрое, можно сказать, приподнятое, боевое настроение, которое проявилось самым недвусмысленным образом перед встречавшими его министрами и должностными лицами.

Если грозные исторические реминисценции, которые вызывали у короля в Бадене, могли быть применены к нашим условиям лишь недобросовестным или нелепым образом, все же наше положение было достаточно серьезным. Некоторые прогрессивные газеты выражали надежду, что мне придется прясть шерсть на благо государства[295], а 17 февраля 1863 г. палата депутатов большинством голосов (274 против 45) возложила на министров личную и имущественную ответственность за противоконституционные траты. Мне подали мысль передать брату мою земельную собственность ради ее спасения. Однако такая ее передача с целью сберечь имение при конфискации моего имущества, которая не исключалась в случае перемены на троне, произвела бы впечатление трусости и алчности, что мне претило. Кроме того, мое место в палате господ было связано с обладанием Книпгофом[296].

Глава двадцать вторая (Т. II)

Эмсская депеша

2 июля 1870 г. испанское министерство приняло решение о вступлении на престол наследного принца Леопольда фон Гогенцоллерна[297]. Тем самым, но лишь в форме специфически испанского дела был дан первый международно-правовой толчок вопросу, вызвавшему впоследствии войну. Найти международно-правовой предлог для вмешательства Франции в свободу испанских королевских выборов было трудно. С тех пор как в Париже начали стремиться к войне с Пруссией, такой предлог стали нарочито искать в имени Гогенцоллерн, хотя само по себе оно не представляло для Франции ничего более угрожающего, чем всякое иное немецкое имя. Напротив, как в Испании, так и в Германии могли даже предполагать, что в силу своих личных и семейных связей принц Леопольд будет в Париже в большей мере persona grata [лицом, пользующимся благосклонностью], нежели многие другие немецкие принцы. Помню, как ночью, после сражения при Седане, я в глубоком мраке ехал верхом с несколькими нашими офицерами, возвращаясь с совершенного королем объезда вокруг Седана и направляясь в Доншери; отвечая на вопросы, обращенные ко мне, не знаю уж, с кем именно из сопровождавших меня лиц, я заговорил о подготовке этой войны и упомянул при этом, что считал в свое время принца Леопольда вовсе не нежелательным будущим соседом в Испании для императора Наполеона; я думал, что он отправится в Мадрид через Париж, чтобы установить связь с императорской французской политикой, так как это являлось одним из предварительных условий, при которых ему пришлось бы править в Испании. Я сказал: у нас было бы гораздо больше оснований опасаться более тесного соглашения между испанской и французской короной, нежели надеяться на установление испано-германской и антифранцузской констелляции по аналогии с тем, что было при Карле V; ведь испанский король мог бы вести только испанскую политику, а принц стал бы испанцем, приняв корону этой страны. Внезапно, к моему изумлению, из мрака послышалось энергичное возражение принца фон Гогенцоллерна, присутствия которого я никак не предполагал; он горячо протестовал против того, что нашли возможным заподозрить его в симпатиях к Франции. Этот протест посреди поля битвы при Седане был естественен для немецкого офицера и принца (из рода) Гогенцоллернов, и мне оставалось лишь ответить, что в качестве испанского короля принц мог бы руководиться лишь испанскими интересами, а таковые требовали бы – в частности, ради укрепления нового королевского дома – осторожного отношения к могучему соседу у Пиренеев. Я просил принца извинить меня за мнение, высказанное мною, помимо моего ведома, в его присутствии.

Этот эпизод, предвосхищающий последующее изложение, свидетельствует о том, каковы были мои взгляды на данный вопрос. Я считал этот вопрос испанским, а не германским (делом), хотя мне было бы, вероятно, радостно видеть, как немецкое имя Гогенцоллерн действенно осуществляло бы представительство монархии в Испании, и хотя я и не преминул взвесить под углом зрения наших интересов все вытекающие отсюда последствия, соблюдение чего является долгом министра иностранных дел при любом столь же важном событии в другом государстве. Сначала я думал не столько о политических, сколько об экономических выгодах, которые мог бы доставить нам испанский король немецкого происхождения. Для Испании я ждал от принца лично и от его родственных связей таких результатов, которые содействовали бы успокоению и консолидации, и у меня не было никаких оснований не желать этого испанцам. Испания принадлежит к тем немногим странам, которые по своему географическому положению и по своим политическим потребностям не имеют никаких оснований вести антигерманскую политику. Кроме того, она и в экономическом отношении, как в смысле производства, так и в смысле потребления, очень подходящая страна для широкого развития (торговых) сношений с Германией. (Наличие) дружественного нам элемента в (составе) испанского правительства было бы большим преимуществом, и отвергать его alimine [с порога, т. е. сразу же] не было, с точки зрения задач германской политики, никаких оснований, если не видеть соответствующего основания в боязни, как бы не оказалась недовольной Франция. Если бы Испания в своем развитии снова заметно окрепла, чего с тех пор не наблюдалось, то факты, свидетельствующие о дружественном отношении с испанской дипломатией, могли бы оказаться полезными в мирное время; но мне казалось невероятным, чтобы при наступлении неизбежно предусматривавшейся раньше или позже германо-французской войны испанский король, как бы он этого ни хотел, оказался в состоянии проявить свои немецкие симпатии путем нападения или демонстрации против Франции. Позиция Испании после начала войны[298], которую мы навлекли на себя услужливостью германских князей, доказала обоснованность моих сомнений. Рыцарственный Сид призвал бы Францию к ответу за вмешательство в свободу выбора испанского короля и не предоставил бы чужестранцам охрану испанской независимости. Эта нация, некогда столь могущественная на воде и на суше, не может теперь держать в узде соплеменное ей население Кубы[299]; как же было ожидать от нее, чтобы из любви к нам она напала на такую державу, как Франция? Ни одно испанское правительство, а тем более король-иноземец, не обладало бы достаточной властью в стране, чтобы из любви к Германии двинуть хотя бы лишь один полк к Пиренеям. Политически я относился ко всему этому вопросу довольно равнодушно. Склонность князя Антона[300] разрешить его мирным путем в желательном направлении была сильнее моей. Мемуары его величества румынского короля обнаруживают недостаточную осведомленность относительно отдельных деталей участия министерства в (разрешении) этого вопроса. Упомянутого там совещания министров во дворце не было. Князь Антон жил во дворце в гостях у короля и пригласил государя и нескольких министров на обед; я не думаю, чтобы за столом обсуждался испанский вопрос. Если герцог де Грамон[301] стремится доказать, что я не занимал отрицательной позиции по отношению к испанскому предложению, то я не вижу оснований его опровергать. Точного текста моего письма маршалу Приму, о котором герцогу рассказывали, я уже более не помню; если я сам составлял его, чего я также уже более не помню, то едва ли я назвал бы гогенцоллернскую кандидатуру «une excellente chose» [ «замечательной штукой»], это выражение мне не свойственно. Что я считал ее «opportune» [подходящей] не «à un moment donné» [в один определенный момент], а принципиально и в мирное время, – верно. Я при этом нисколько не сомневался, что внук Мюратов, которого с удовольствием принимали при французском дворе, обеспечит стране благосклонность Франции.

Вмешательство Франции касалось первоначально испанских, а не прусских дел; проделанная наполеоновской политикой подтасовка, посредством которой добивались превращения этого вопроса в прусский, была, с точки зрения международного права, неправомочной и провокационной; она доказала мне, что наступил момент, когда Франция стала искать ссоры с нами и готова была ухватиться за любой предлог, который казался пригодным. Я рассматривал французское вмешательство прежде всего как умаление, а следовательно, и оскорбление Испании и ожидал, что испанское чувство чести окажет сопротивление подобному посягательству. Когда впоследствии дело приняло такой оборот, что Франция в духе своего посягательства на испанскую независимость начала угрожать войной нам, я в течение нескольких дней ожидал, что объявление войны Испанией Франции последует за объявлением войны Францией нам. Я не был подготовлен к тому, что (столь) гордая нация, как испанская, приставив ружье к ноге, будет спокойно наблюдать из-за Пиренеев, как немцы не на жизнь, а на смерть сражаются с Францией за независимость Испании и за ее право свободно избирать себе короля. Испания с ее чувством чести, – проявившая такую щепетильность в вопросе о Каролинских островах[302], попросту отступилась от нас в 1870 г. Вероятно, в обоих случаях решающее значение имели симпатии и международные связи республиканских партий.

Со стороны нашего иностранного ведомства первые же и тогда уже без всякого на то права сделанные Францией запросы относительно кандидатуры на испанский престол встретили 4 июля уклончивый – в соответствии с истиной – ответ, что министерству об этом деле ничего неизвестно. Это было верно постольку, поскольку вопрос о согласии принца Леопольда на избрание рассматривался его величеством исключительно как семейное дело, которое нисколько не касалось ни Пруссии, ни Северогерманского союза. Речь шла здесь лишь о личном отношении (верховного) главы армии к немецкому офицеру и главы не королевско-прусского дома, а рода Гогенцоллернов к тем, кто носил имя Гогенцоллерн.

Однако во Франции искали такого повода к войне, который не имел бы, по возможности, национально-германской окраски, и надеялись обрести его на династической почве в лице выступившего претендентом на испанский престол (носителя) имени Гогенцоллерн. Преувеличенное представление о военном превосходстве Франции и недооценка национального духа Германии были, по-видимому, основной причиной того, что приемлемость этого предлога к войне не была добросовестно и со знанием дела продумана. Германский национальный подъем, последовавший за объявлением войны Францией и ломавший, подобно потоку, все, что преграждало ему путь, был для французских политиков неожиданностью; они жили, делали свои расчеты и действовали во власти воспоминаний о Рейнском союзе[303], подтверждение которым они находили в позиции отдельных западногерманских министров и ультрамонтанских влияниях[304]; влияния эти были связаны с надеждами на то, что победы Франции, gesta Dei per Francos (деяния Божии, осуществленные через франков), облегчат проведение политики Ватикана в Германии при опоре на союз с католической Австрией. Ее ультрамонтанские тенденции содействовали французской политике в Германии и противодействовали в Италии, так как союз (Франции) с Италией в конце концов распался из-за отказа Франции очистить Рим[305]. В расчете на превосходство французского оружия предлог для войны был, так сказать, за волосы притянут; вместо того чтобы сделать Испанию ответственной за ее, как полагали, антифранцузские королевские выборы, придирались, с одной стороны, к германскому князю, который не отказался удовлетворить, по просьбе испанцев, их потребность и поставить (durch Gestellung) им подходящего короля, предполагая, что он будет в Париже persona grata, а с другой – к прусскому королю, отношение которого к этому делу исчерпывалось его фамилией и тем, что он был немцем. Уже то обстоятельство, что французский кабинет позволил себе потребовать у прусской политики объяснений по поводу согласия на избрание, и притом в такой форме, которая в истолковании французских газет превратилась в открытую угрозу, – один этот факт был с международной точки зрения настолько неприличным, что лишал нас, по-моему, возможности отступить хотя бы на дюйм. Оскорбительный характер французских претензий усугублялся не только угрожающими выпадами французской прессы, но и парламентскими дебатами и отношением к этим манифестациям министерства Грамона– Оливье. Заявление Грамона на заседании Законодательного корпуса от 6 июля:

«Мы не думаем, что уважение к правам соседнего народа обязывает нас терпеть, чтобы посторонняя держава посадила одного из своих принцев на престол Карла V… Этого не случится, мы в этом уверены… В противном случае мы сумели бы… исполнить свой долг, не проявляя ни слабости, ни колебаний».

Уже это заявление было международным и официальным (актом) угрозы с рукой на эфесе шпаги. Фраза: «La Prusse cane» [ «Пруссия трусит»] прозвучала в печати как такой комментарий к парламентским прениям большого значения от 6 и 7 июля, который, с моей точки зрения, превращал любую уступку в нечто несовместимое с нашей национальной честью.

Я решил отправиться 12 июля из Варцина в Эмс[306], чтобы исходатайствовать у его величества созыв рейхстага для объявления мобилизации. Когда я проезжал через Вуссов, мой друг, престарелый проповедник Мулерт, стоя у дверей пастората, дружески приветствовал меня. Я ответил из открытого экипажа фехтовальным приемом «в квартах и терциях», и он понял, что я думаю воевать. Когда я въехал во двор моей берлинской квартиры и еще до того, как я вышел из экипажа, мне подали телеграммы, из коих явствовало, что король, несмотря на французские угрозы и оскорбления в парламенте и прессе, продолжал переговоры с Бенедетти вместо того, чтобы холодно и сдержанно направить его к министрам. Во время обеда, на котором присутствовали Мольтке[307] и Роон, из парижского посольства было получено известие, что принц Гогенцоллерн отказался от своей кандидатуры, чтобы предотвратить войну, которой угрожала нам Франция. Моей первой мыслью было уйти в отставку, так как после всех предшествовавших оскорбительных провокаций я видел в этой вынужденной уступке унижение Германии, за которое не хотел нести официальной ответственности. Чувство оскорбленной национальной чести, в результате вынужденного отступления, было во мне так сильно, что я уже решил сообщить в Эмс о моей отставке. Я считал, что это унижение перед Францией и ее хвастливыми демонстрациями хуже унижения, испытанного нами в Ольмюце, известным оправданием которого всегда будет служить общее историческое развитие предшествующего периода и наша недостаточная в то время подготовленность к войне. Франция, полагал я, учтет отречение принца как вполне удовлетворительный успех с таким чувством, что достаточно было угрожать войной, чтобы заставить Пруссию отступить даже тогда, когда в международном отношении угроза была по своей форме обидной и издевательской, а предлог для войны – первым из попавшихся под руку, равно как и с чувством, что Северогерманский союз также не заключает в себе достаточной уверенности в своем могуществе, чтобы защитить национальную честь и независимость против притязаний Франции. Я был подавлен, так как не видел, каким образом можно было бы устранить тот возрастающий ущерб, которого я опасался для нашего положения в качестве нации в результате робкой политики, если только мы не стали бы неуклюже ввязываться (в дальнейшем) в случайные конфликты и не начали бы создавать их искусственно. Войну я уже в то время считал необходимостью, уклоняться от которой с честью мы больше не могли. (Поэтому) я телеграфировал своим в Варцин[308], чтобы они не укладывались и не уезжали, что я вернусь туда через несколько дней. Теперь же я (стал) думать, что мир (не будет нарушен); но так как я не хотел представлять ту политику, которая была бы платой за мир, то я отказался от поездки в Эмс и просил отправиться туда графа Эйленбурга доложить его величеству мое мнение. В том же смысле я говорил и с военным министром фон Рооном: мы проглотили полученную от Франции пощечину и своей уступчивостью поставили себя в такое положение, что оказались бы зачинщиками, если бы начали войну, которая одна лишь может смыть позор. Мое положение стало невыносимым, хотя бы уже потому, что за время своего лечения на водах король под давлением французских угроз четыре дня подряд принимал на аудиенции французского посла и предоставлял свою особу монарха бессовестной обработке со стороны этого иностранного агента, не имея компетентной помощи.

Из-за своей склонности брать государственные дела лично на себя и заниматься ими самостоятельно король попал в такое положение, представлять которое я не мог. По моему мнению, его величество должен был отклонить в Эмсе какие бы то ни было претензии неравного ему по положению французского посредника и должен был направить его в Берлин, в официальную инстанцию, которой надлежало бы испрашивать решение короля путем докладов в Эмсе или путем письменных донесений, если было бы сочтено полезным затянуть переговоры. Но у государя, как ни точно соблюдал он обычно ведомственные рамки, слишком сильна была склонность если не к личному решению, то к личному ведению переговоров по всем важным вопросам, чтобы он мог правильно использовать ту защиту, которая весьма целесообразным образом прикрывает монарха от назойливости неудобных вопросов и претензий. Вина за то, что король при столь свойственном ему сознании своего высокого положения не уклонился сразу же от назойливости Бенедетти, должна быть отнесена в значительной мере за счет того влияния, которое оказывала на него королева из расположенного по соседству Кобленца. Ему было 73 года, он был миролюбив и не желал подвергать риску новой борьбы лавры 1866 г., но, когда он был свободен от женского влияния, им всегда руководило чувство чести наследника Фридриха Великого и прусского офицера. Сопротивляемость короля домогательствам со стороны супруги с ее по-женски оправдываемой боязливостью и недостававшим ей национальным чувством ослаблялась его рыцарским отношением к женщине и его монархическим отношением к королеве, в частности – к его королеве. Мне передавали, что королева Августа со слезами на глазах заклинала своего супруга перед его отъездом из Эмса в Берлин предотвратить войну, помня о Йене и Тильзите. Я считаю этот рассказ правдоподобным, вплоть до слез.

Решив выйти в отставку, вопреки упрекам Роона, я пригласил 13 июля его и Мольтке отобедать со мною втроем и изложил им за столом мои взгляды и намерения. Оба были подавлены и косвенно упрекали меня, что, уходя в отставку, я эгоистично использую свое преимущество по сравнению с ними, которым это не так легко сделать. Я был того мнения, что я не мог принести в жертву политике свою честь, (но) что они, профессиональные солдаты, не вольны в своих решениях и могут поэтому держаться иной точки зрения, чем ответственный министр иностранных дел. Во время нашей беседы мне сообщили, что разбирается шифрованная депеша из Эмса, за подписью тайного советника Абекена, состоявшая, если мне не изменяет память, из 200 групп. После того как мне подали расшифрованный текст, из которого явствовало, что Абекен составил и подписал телеграмму по повелению его величества, я прочел ее моим гостям, и она повергла их в такое подавленное настроение, что они пренебрегли кушаньями и напитками. При повторном рассмотрении документа я остановился на (предоставлявшемся) его величеством полномочии, коим поручалось тотчас же сообщить как нашим представителям, так и в прессу о новом требовании Бенедетти и его отклонении. Я поставил Мольтке несколько вопросов относительно степени его уверенности в состоянии наших вооружений, а соответственно и относительно времени, какого они еще потребуют при внезапно всплывшей военной опасности. Он ответил, что если уж быть войне, то он не ожидает никакого преимущества для нас от оттяжки ее наступления; даже если бы мы сначала и оказались недостаточно сильными, чтобы сразу же защитить от французского нашествия все наши владения на левом берегу Рейна, то все же очень скоро мы превзошли бы Францию в отношении нашей боевой готовности, между тем как в дальнейшем это преимущество могло бы ослабнуть; он считает, что немедленное начало войны для нас в целом выгоднее, нежели ее оттяжка.

Ввиду поведения Франции чувство нашей национальной чести вынуждало нас, по моему мнению, воевать; и если бы мы не последовали требованиям этого чувства, то утратили бы все приобретенные нами в 1866 г. преимущества на пути к завершению нашего национального развития; усилившееся в 1866 г., благодаря нашим военным успехам, германское национальное чувство (на территории) к югу от Майна, выразившееся в готовности южных государств к союзам, снова неизбежно охладело бы. Германизм, развивавшийся в южногерманских государствах наряду с партикуляристской и династической государственностью, сдерживал в известной мере политическое сознание вплоть до 1866 г. фикцией германской общности под руководством Австрии; (это объяснялось) отчасти южногерманской приверженностью к старой империи[309], отчасти – верой в ее военное превосходство над Пруссией. После того как события доказали ошибочность подобной оценки, именно беспомощность, в какой Австрия оставила при заключении мира южногерманские государства, была мотивом того политического Дамаска, который имел место между фарнбюлеровским[310] «Vae victis» [горе побежденным] и заключенным с полной готовностью оборонительным и наступательным союзом с Пруссией. Это были вера в развитую Пруссией германскую мощь и та притягательная сила, которая свойственна решительной и смелой политике, когда, достигнув успеха, она действует в разумных и честных границах. Этот ореол Пруссия завоевала. Он был бы безвозвратно или, во всяком случае, надолго утрачен, если бы по вопросу, затрагивающему честь нации, в народе распространилось мнение, что брошенное с французской стороны оскорбление – «La Prusse cane» [ «Пруссия трусит»] – имеет под собой фактическое основание.

Из тех же психологических соображений, под влиянием которых я стремился в 1864 г., во время датской войны, к тому, чтобы в авангард были допущены не старопрусские, а вестфальские батальоны, не имевшие еще случая доказать под прусским водительством своей храбрости, из тех же соображений, которые заставляли меня сожалеть, что принц Фридрих Карл[311] действовал (тогда) наперекор моему желанию, – исходя из этого, я был убежден, что пропасть между севером и югом нашего отечества, созданная на протяжении истории различием династических и племенных чувств и жизненного уклада, будет заполнена действенней всего общей национальной войной против столетиями агрессивного соседа. Я помнил, что уже в краткий промежуток времени, с 1813 до 1815 г., от Лейпцига и Ганау до Бель-Альянса, общая и победоносная борьба против Франции сделала возможным преодоление противоположности между уступчивой политикой Рейнского союза и национально-германским подъемом периода от Венского конгресса[312] до Майнцской следственной комиссии[313] – (это носило тогда) печать Штейна, Герреса, Яна, Вартбурга[314]. Совместно пролитая кровь со времени перехода саксонцев при Лейпциге (на сторону Пруссии) и до участия под английским командованием (в сражении) при Бель-Альянсе[315] сцементировала сознание, в свете которого поблекли воспоминания о Рейнском союзе. Развитие истории в этом направлении было прервано опасением, что слишком стремительный национальный порыв опрокинет существующие государственные порядки.

Этот взгляд назад укрепил меня в моем убеждении, и политические соображения по поводу южногерманских государств находили mutatis mutandis [с соответствующими изменениями] применение также и к нашим взаимоотношениям с населением Ганновера, Гессена, Шлезвиг-Гольштейна[316]. Что эта точка зрения была правильна, доказывает то удовлетворение, с каким теперь, 20 лет спустя, вспоминают подвиги своих сынов в 70-х годах не только гольштейнцы, но и ганзейцы[317]. Все эти осознанные и неосознанные соображения усиливали во мне ощущение, что войны можно избежать лишь за счет нашей прусской чести и доверия к ней нации.

Убежденный в этом, я воспользовался сообщенным мне Абекеном полномочием короля обнародовать содержание его телеграммы и в присутствии обоих моих гостей, вычеркнув кое-что из телеграммы, но не прибавив и не изменив ни слова, придал ей следующую редакцию:

«После того как известия об отречении наследного принца Гогенцоллерна были официально сообщены французскому императорскому правительству испанским королевским правительством, французский посол предъявил в Эмсе его королевскому величеству добавочное требование уполномочить его телеграфировать в Париж, что его величество король обязывается на все будущие времена никогда не давать снова своего согласия, если Гогенцоллерны вернутся к своей кандидатуре. Его величество король отказался затем еще раз принять французского посла и приказал дежурному адъютанту передать ему, что его величество не имеет ничего более сообщить послу»[318].

Совершенно иное впечатление, производимое сокращенным текстом эмсской депеши по сравнению с оригиналом, зависело не от более энергичных выражений, а лишь от формы, которая придавала этому сообщению вид чего-то окончательного, тогда как редакция Абекена показалась бы лишь фрагментом еще не закончившихся переговоров, которые должны быть продолжены в Берлине.

Когда я прочел моим гостям телеграмму в сокращенной редакции, Мольтке заметил: «Так-то звучит совсем иначе; прежде она звучала сигналом к отступлению, теперь – фанфарой, отвечающей на вызов». Я пояснил: «Если, во исполнение высочайшего повеления, я сейчас же сообщу этот текст, в котором ничего не изменено и не добавлено по сравнению с телеграммой, в газеты и телеграфно во все наши миссии, то еще до полуночи он будет известен в Париже и не только своим содержанием, но и способом его распространения произведет там на галльского быка впечатление красной тряпки. Драться мы должны, если не хотим принять на себя роль побежденного без боя. Но успех зависит во многом от тех впечатлений, какие вызовет у нас и у других происхождение войны; важно, чтобы мы были теми, на кого напали, и галльские высокомерие и обидчивость помогут нам в этом, если мы заявим со всей европейской гласностью, поскольку это возможно, не прибегая к рупору рейхстага, что встречаем явные угрозы Франции безбоязненно».

Эти мои объяснения вызвали в настроении обоих генералов столь радостный перелом, внезапность которого поразила меня. Они неожиданно снова обрели вкус к еде и питью и заговорили в бодром тоне. Роон сказал: «Старый бог еще жив и не даст нам осрамиться». Мольтке вышел из обычного для него состояния равнодушной пассивности, обратил радостный взор к потолку и, позабыв свойственную ему сдержанность, ударил себя в грудь и бодро сказал: «Если только мне действительно еще суждено вести наши войска в такой поход, то пусть хотя бы даже сразу после этого сам черт забирает себе „старый скелет“». Он был тогда дряхлее, чем впоследствии, и сомневался, будет ли в состоянии перенести тягости и лишения похода.

Как сильна была у него потребность претворять на практике свои военно-стратегические склонности и способности, я наблюдал не только в этом случае, но и в дни, предшествовавшие богемской войне. В обоих случаях мой военный коллега по королевской службе, в отличие от обычно свойственной ему сухости и молчаливости, был в веселом, оживленном и, я бы сказал, радостном настроении. В ту июньскую ночь 1866 г., когда я пригласил его к себе, чтобы убедиться, нельзя ли на сутки ускорить выступление войск, он ответил на мой вопрос утвердительно и был приятно возбужден ускорением борьбы. Покидая эластичным шагом салон моей жены, он еще раз обернулся в дверях и обратился ко мне в серьезном тоне с вопросом: «Wissen Sie, dass die Sachsen die Dresdner Brucke gesprengt haben?» [ «Знаете, что саксонцы взорвали дрезденский мост?»]. В ответ на появившееся у меня выражение изумления и сожаления он добавил: «Aber mit Wasser, wegen Staub» [ «Но водой, из-за пыли»][319]. Наклонность к безобидным шуткам прорывалась у него при служебных отношениях, какими были наши, лишь изредка. В обоих случаях его воинственность и отважность, в противовес понятной и законной сдержанности руководящей инстанции, были мне большим подспорьем при осуществлении той политики, которую я признавал необходимой. Неудобными они оказались для меня в 1867 г. в люксембургском вопросе, в 1875 г.[320] и позднее, когда надо было решать, следует ли anticipando [в предупредительных целях] вызвать войну, которая, по всей вероятности, рано или поздно нам предстояла, прежде чем противнику удастся подготовиться к ней полнее. Не только в люксембургский период, но и позднее, в течение двадцати лет, я постоянно боролся с теорией, дающей утвердительный ответ на этот вопрос, так как я был убежден, что даже за победоносные войны можно нести ответственность лишь в том случае, если они навязаны, и что нельзя в такой мере заглядывать в карты провидению, чтобы исходя из собственных расчетов предвосхищать историческое развитие. Вполне естественно, что в генеральном штабе армии не только более молодые, ретивые офицеры, но и опытные стратеги испытывают потребность проявить в деле и продемонстрировать в истории боеспособность находящихся под их командованием войск и собственную способность руководить ими. Следовало бы пожалеть, если бы это влияние воинского духа не сказывалось в армии; сдерживать его в границах, насколько того законно требует мирное преуспеяние народов, составляет обязанность политических, а не военных верхов государства. Тот факт, что генеральный штаб и его начальники в период люксембургского вопроса, в период инсценированного Горчаковым и Францией кризиса 1875 г. и вплоть до новейших времен готовы были поддаться искушению нарушить мир, объясняется духом данного института, от которого я не хотел бы отказываться и который становится опасным лишь при монархе, лишенном глазомера и способности сопротивляться посторонним и, с точки зрения конституционной, неоправданным влияниям в политической области.

Глава тридцать вторая

Император вильгельм

К середине 70-х годов умственные способности императора стали слабеть, он с трудом усваивал чужие мысли и излагал свои; говоря и слушая, он порой терял нить беседы. Удивительно, что после покушения Нобилинга[321] в его здоровье произошло благоприятное изменение. Явления, подобные описанным, более не повторялись, император стал держать себя непринужденнее, живее и даже стал мягче. Выражение моей радости по поводу хорошего состояния его здоровья вызвало его шутку: «Нобилинг знал лучше врачей, что мне нужно было сильное кровопускание». Последняя его болезнь была непродолжительна; она началась 4 марта 1888 г.; 8-го, в полдень, я в последний раз беседовал с императором; он был еще в сознании, и я получил у него полномочие на обнародование подписанного им уже 17 ноября 1887 г. приказа, по которому принцу Вильгельму[322] поручалось заместительство в тех случаях, когда его величество сочтет это необходимым. Император выразил надежду, что я останусь в своей должности и буду служить его преемникам; при этом его как будто заботила мысль, что между мною и императором Фридрихом не установится согласия. Я старался успокоить его, насколько вообще уместно было говорить с умирающим о том, что будут делать его преемники и я после его смерти. Затем, имея в виду болезнь сына, он потребовал от меня обещания отдать весь мой опыт его внуку и не оставлять его, если ему суждено, как казалось, вскоре стать во главе управления. Я выразил свою готовность служить его преемникам так же ревностно, как ему самому. Единственным его ответом на это было слабое рукопожатие; затем наступил бред, мысли императора до того были заняты внуком, что ему показалось, будто принц, который в сентябре месяце 1886 г. посетил царя в Брест-Литовске, сидел на моем месте возле его кровати; неожиданно обратившись ко мне на ты, он сказал: «С русским императором ты всегда должен поддерживать контакт, с ним нет надобности ссориться». Последовало долгое молчание, галлюцинация исчезла, он отпустил меня со словами: «Я еще увижу вас». Он действительно еще видел меня у себя, когда я навестил его после полудня, и затем 9-го числа в 4 часа ночи, но вряд ли узнал среди многочисленных присутствовавших; 8-го числа, поздно вечером, к нему еще раз вернулась полная ясность сознания и способность внятно и связно говорить с лицами, окружившими его смертное ложе в тесной спальне. То был последний проблеск этого сильного и доблестного духа. 9 марта в 8 часов 30 минут он испустил дыхание.

II

При Фридрихе Вильгельме III только кронпринц получил продуманное воспитание, соответствовавшее наследнику престола; второму сыну[323] дано было исключительно военное образование. Естественно, что в течение всей его жизни военные оказывали на него более сильное влияние, чем штатские. Я находил даже, что военный мундир, который я носил для того, чтобы не переодеваться по нескольку раз в день, придавал мне в его глазах больше веса. Среди лиц, которые могли оказывать влияние на его развитие, когда он был еще принцем Вильгельмом, на первом плане стояли военные, далекие от политической жизни, как генерал фон Герлах, который, временно отойдя от политики, много лет состоял его адъютантом. Это был самый способный из числа всех адъютантов принца, отнюдь не теоретизирующий фанатик в политике и религии, как его брат президент, но все же достаточный доктринер, чтобы не встретить у практически настроенного принца таких симпатий, как у остроумного короля Фридриха Вильгельма. Набожность – вот то слово и то понятие, с которым связывалось имя Герлах ввиду роли, которую играли в политической жизни оба брата генерала – президент и проповедник[324], автор обширного труда о Библии.

Связанный с именем Герлаха разговор, который произошел у меня с принцем в 1853 г. в Остенде[325], где я несколько сблизился с принцем, запомнился мне потому, что меня поразила неосведомленность принца о наших государственных учреждениях и о политической ситуации.

Однажды он с некоторым возбуждением говорил о генерале фон Герлахе, который, ввиду отсутствия взаимного согласия и, по-видимому, недовольный, оставил пост адъютанта. Принц назвал его пиетистом.

Я. Что понимает ваше высочество под словом «пиетист»?

Он. Человека, который лицемерит в религии, чтобы сделать карьеру.

Я. Герлах далек от таких мыслей; чем он может стать? Теперь под пиетистом понимается нечто совсем иное, а именно: человек, ортодоксально верящий в христианское откровение и не делающий из своей веры тайны; многие из числа этих ортодоксов ничего общего не имеют с государством и о карьере не помышляют.

Он. Что вы понимаете под ортодоксом?

Я. Примерно, человека, который серьезно верит в то, что Иисус – сын Бога и умер за нас как жертва, во искупление наших грехов. В данный момент я не могу определить это точнее, но это самое существенное в различии веры.

Он (вспыхнув). Неужели есть люди, настолько позабытые Богом, что не верят в это!

Я. Если бы ваше высочество публично произнесли такую фразу, то и вас причислили бы к пиетистам.

Затем разговор перешел на обсуждавшееся тогда положение об округах и общинах. Принц сказал по этому поводу примерно следующее: он не враг дворянства, но не может согласиться с тем, «чтобы дворяне жестоко обращались с крестьянами».

Я возразил: «Да могут ли они позволить себе это? Если бы я вздумал жестоко обойтись с шенгаузенскими пятью крестьянами, я все равно бессилен был бы осуществить это, и попытка кончилась бы тем, что меня самого бы побили либо крестьяне, либо законы».

Он (в ответ). Возможно, что в Шенгаузене[326] это и так; но это исключение, а я не могу допустить, чтобы с простым человеком в деревне жестоко обращались.

Я попросил разрешить мне представить ему краткую записку о том, как создался нынешний аграрный уклад, как возникли нынешние взаимоотношения между помещиками и крестьянами. Он с признательностью согласился на мою просьбу, и затем я отдал весь свой досуг в Нордернее[327] на то, чтобы со ссылкой на соответствующие места законов разъяснить пятидесятишестилетнему наследнику престола правовое положение и взаимоотношения поместного дворянства и крестьян в 1853 г. Я послал ему свою работу не без опасения, что получу от принца короткий и иронический ответ, что я ничего такого ему не открыл, чего бы он не знал еще 30 лет назад. Он же, наоборот, тепло поблагодарил меня за интересное сопоставление новых для него фактов.

III

С момента учреждения регентства[328] принц Вильгельм так живо почувствовал недостатки своего образования, что работал день и ночь, только бы восполнить этот пробел. «Занимаясь государственными делами», он работал, действительно, в высшей степени серьезно и добросовестно. Он прочитывал все входящие бумаги, а не только те, которые его интересовали, изучал трактаты и законы, чтобы выработать себе самостоятельное мнение. Не было такого развлечения, которое отвлекло бы его от государственных дел. Он никогда не читал романов и вообще книг, не имевших отношения к его монаршим обязанностям. Он не курил, не играл в карты. На охоте в Вюстергаузене, когда собравшееся общество переходило после обеда в комнату, где Фридрих Вильгельм I собирал обычно «табачную коллегию»[329], (принц), не желая стеснять присутствующих, приказывал подать себе длинную голландскую глиняную трубку, затягивался несколько раз и, поморщившись, откладывал ее. Во Франкфурте, еще в бытность свою принцем Прусским, он, войдя однажды во время бала в комнату, где вели азартную игру, сказал мне: «Я тоже хочу хоть раз попробовать счастье, но не захватил с собою денег, одолжите мне». Так как и я не имел обыкновения носить при себе деньги, то его выручил граф Теодор Штольберг. Принц несколько раз ставил по талеру, каждый раз проигрывал и удалился. Единственным его отдыхом было – после трудового дня провести вечер в театре; но и тут я в качестве министра имел право в срочных случаях сделать ему доклад в комнатке перед его ложей или приносить бумаги на подпись. Хотя он очень нуждался в ночном отдыхе и жаловался на дурно проведенную ночь, если просыпался два раза, а на бессонницу, если просыпался три раза за ночь, но я ни разу не заметил в нем ни малейшего неудовольствия, когда случалось будить его среди ночи, часа в два или в три, чтобы испросить срочного решения.

Помимо прилежания, к которому побуждало его глубокое сознание долга, он обнаруживал при исполнении своих регентских обязанностей необычайно много природного здравого смысла, common sense, которого приобретенные знания не увеличивали и не уменьшали. Помехой для понимания дел было упрямство, с которым он придерживался монархических, военных и местных традиций; на каждое отступление от них, на каждый шаг к новому пути, который вынуждался ходом событий, он решался с трудом, легко усматривая в подобных уклонениях нечто непозволительное и недостойное. Так же прочно, как он был привязан к людям своего окружения и предметам своего обихода, он придерживался тех впечатлений и убеждений, которые были связаны с его отцом, и всегда думал о том, что бы сделал или как бы поступил в подобных случаях его отец. Особенно во время французской войны[330] он всегда проводил параллель между нею и освободительными войнами[331].

Король Вильгельм, укоризненно спросивший меня однажды во время шлезвиг-гольштейнского эпизода[332]: «Разве вы не немец?» – потому что я возражал против его склонности, обусловленной домашними влияниями, создать в Киле великое герцогство, которое выступало бы против Пруссии, – был тем же государем и тогда, когда, не затронутый политическими мыслями, он непринужденно следовал своим естественным чувствам. Он был одним из решительнейших партикуляристов среди немецких монархов, в духе патриотически и консервативно настроенных прусских офицеров времен его отца.

В более зрелом возрасте влияние его супруги привело его к оппозиции этому традиционному принципу, а неспособность его министров «новой эры» и торопливая неловкость парламентских либералов во время конфликта снова пробудили в нем старый темперамент прусского принца и офицера, тем более что он никогда не задавался вопросом, опасен ли путь, на который он вступал. Если он был убежден, что долг или честь или то и другое вместе повелевали ему вступить на этот путь, то он действовал, не обращая внимания на опасности, которым мог подвергаться в политике, точно так же, как и на поле битвы. Испугать его было невозможно. Но королева пугалась; и желание поддержать домашний мир было не поддающимся учету фактором; парламентские же грубость или угрозы приводили только к усилению его решимости сопротивляться. Эту особенность его характера министры новой эры и их парламентские сторонники и последователи никогда не учитывали. Граф Шверин[333] до такой степени не понял характера этого бесстрашного офицера на троне, что считал возможным застращать его высокомерием и недостатком вежливости. Все это послужило поворотным пунктом для влияния министров новой эры, старолибералов и партии Бетман-Гольвега[334]; с этих пор движение пошло на убыль, руководство перешло в руки Роона, и министр-президент, принц Гогенцоллерн, вместе со своим адъютантом Ауэрсвальдом пожелали, чтобы я вступил в министерство. Королева и Шлейниц еще мешали этому в то время, когда я находился весною 1860 г. в Берлине, но недоразумения, происходившие между королем и его министрами, настолько подорвали их взаимоотношения, что полностью восстановиться они уже более не могли.

IV

В царствование Фридриха Вильгельма IV принцесса Августа держалась обычно взглядов, противоположных правительственной политике; новую эру в годы регентства она считала своим министерством, по крайней мере до отставки господина фон Шлейница. Как до этого, так и позже она испытывала постоянную потребность противоречия любому поведению правительства своего деверя, а затем своего супруга. Направление ее влияния менялось, но всегда таким образом, что до последних лет ее жизни противодействовало министрам. Если правительственная политика была консервативной, то в домашнем кругу ее величества выдвигали и поощряли либералов и их стремления; если императорское правительство в своих заботах об упрочении новой империи находилось на либеральном пути, то императрица начинала благоволить скорее консервативным и преимущественно католическим элементам; последние она поддерживала вообще очень охотно, так как в царствование протестантской династии католики часто, и, в известных пределах, постоянно, находились в оппозиции. В те периоды, когда наша внешняя политика позволяла идти рука об руку с Австрией, отношение (императрицы) к Австрии было недружелюбным и сдержанным; когда же наша политика вызывала столкновение с Австрией, то королева защищала интересы последней вплоть до начала войны 1866 г.[335] В то время когда на границе Богемии уже начались бои, в Берлине, под покровительством ее величества и при посредстве фон Шлейница, продолжались еще сношения и переговоры весьма сомнительного свойства. С тех пор как я стал министром иностранных дел, а господин фон Шлейниц – министром королевского двора, он взял на себя роль как бы контрминистра королевы, который доставлял ее величеству материал для ее критической деятельности и воздействия на короля. С этой целью он воспользовался связями, которые успел завести посредством частной переписки в бытность моим предшественником, и сосредоточил в своих руках настоящую сеть дипломатических донесений. Доказательства этого я получил благодаря случайности: несколько таких донесений, из содержания которых явствовала непрерывность отчетов, были доставлены мне по ошибке фельдъегеря или почты. Они до такой степени походили на официальные донесения, что меня озадачили только некоторые ссылки в тексте; я разыскал в корзине для бумаг конверт, в котором прибыли донесения, и прочел на нем адрес господина фон Шлейница. К числу чиновников, с которыми Шлейниц поддерживал подобные сношения, принадлежал, между прочим, один консул; об этом консуле Роон писал мне 25 января 1864 г., что тот состоял на жалованье у Друэ де Люи и писал под именем Зигфельда статьи для «Mémorial diplomatique»[336]. В статьях, между прочим, защищалась оккупация рейнских провинций Наполеоном и проводилась параллель между нею и нашей оккупацией Шлезвига. Во времена «Reichsglocke» и злобных нападок на меня со стороны консервативной партии и «Kreuzzeitung»[337] мне удалось узнать, что распространение «Reichsglocke» и тому подобных клеветнических произведений печати организуется канцелярией министерства двора. Посредником состоял чиновник по имени Бернгард, который чинил фрау фон Шлейниц перья и содержал в порядке ее письменный стол. По полученным мной отчетам, он доставлял одним только высочайшим особам 13 номеров «Reichsglocke», из них два в императорский дворец, а остальные нескольким родственным дворам.

Когда мне пришлось однажды утром посетить разгневанного, и в связи с этим заболевшего, императора по неотложному при тогдашних обстоятельствах поводу о недопустимой демонстрации, устроенной при дворе в пользу Центра, то я его застал в постели, а возле него сидела императрица в таком туалете, по которому ясно было, что она спустилась только после того, как было доложено о моем приходе. На мою просьбу позволить мне переговорить с императором с глазу на глаз она удалилась, но тут же за дверью, которая не была ею плотно притворена, села на стул и дала мне понять, что она все слышит. Эта, уже не первая с ее стороны, попытка застращать меня не заставила меня отказаться от моего доклада императору. В тот же день вечером я был приглашен во дворец. Из того, как ее величество заговорила со мною, я заключил, что император отстаивал перед ней мою жалобу. Разговор принял такой оборот, что я просил императрицу пощадить пошатнувшееся здоровье ее супруга и не подвергать его противоречивым политическим влияниям. Этот, по придворным традициям, неожиданный намек с моей стороны произвел изумительное действие. За последнее десятилетие я никогда не видел императрицу Августу такой прекрасной, как в этот момент: она выпрямилась во весь рост; глаза ее загорелись таким блеском, как мне ни раньше, ни позднее не приходилось видеть. Она прервала разговор, оставила меня и сказала, как мне передавал один из придворных друзей: «Наш всемилостивейший имперский канцлер сегодня очень немилостив».

Многолетний опыт постепенно научил меня почти безошибочно определять, когда император оспаривал предложения, которые я считал логически необходимыми, руководствуясь собственным суждением, а когда – желанием поддержать семейный мир. В первом случае я, как правило, мог рассчитывать на соглашение, для этого надо было только выждать, пока ясный ум государя освоится с вопросом. Иногда он ссылался на министров. В таких случаях обсуждение между мной и его величеством всегда оставалось деловым. Иначе было, когда причина королевского противодействия мнениям министра заключалась в предварительном обсуждении, вызванном ее величеством за завтраком и закончившимся определенным обещанием. Если в такие моменты король под влиянием написанных ad hoc [для этой цели] писем и газетных статей был доведен до поспешных выводов в духе антиминистерской политики, то ее величество обыкновенно закрепляла одержанную ею победу, выражая сомнение, в состоянии ли будет император настоять на высказанном им намерении или мнении «по отношению к Бисмарку». Когда его величество возражал мне не по собственным убеждениям, а только подчиняясь женскому влиянию, то я мог узнать это из того, что его доводы были неделовыми и нелогичными. В таких случаях, когда ему уж нечего было возразить мне, он заканчивал наш спор словами: «Тьфу, пропасть! так я вас просто прошу об этом». Я понимал тогда, что имею дело не с императором, а с его супругою.

Всех моих противников, которых я, естественно, приобрел в самых различных кругах на почве моей политической борьбы и защиты служебных интересов, объединяла столь дружная ненависть ко мне, что они на время забывали о взаимных антипатиях. Они отложили на время счеты между собой во имя служения более сильной вражде против меня. Центром кристаллизации этого согласия была императрица Августа, которая в силу своего темперамента далеко не всегда считалась с возрастом и здоровьем своего супруга, когда хотела добиться своего.

Во время осады Парижа, так же как часто до нее и после нее, императору не раз приходилось выдерживать борьбу между голосом собственного рассудка и чувством монаршего долга, с одной стороны, и потребностью в семейном мире и женском одобрении его политики – с другой. Рыцарские чувства, которые он питал к своей супруге, мистические чувства, которые вызывала в нем королева, его чувствительность к нарушению домашнего уклада и привычек повседневной жизни создавали мне такие помехи, которые порой труднее было преодолеть, чем препятствия, чинимые мне иностранными державами или враждебными партиями, и вследствие моей сердечной привязанности к особе императора значительно увеличивали утомительность борьбы, которую мне приходилось выдерживать при отстаивании моих взглядов на докладах государю.

Император понимал это и в последние годы жизни не скрывал от меня своих семейных отношений, советовался со мною, как и в какой форме действовать, чтобы сохранить домашнее спокойствие без ущерба для государственных интересов. «Горячая голова» – так император в порыве откровенности обычно называл свою супругу, выражая этим и досаду, и уважение, и благорасположение, и сопровождал эти слова таким жестом, который как будто говорил: «Я ничего не могу изменить». Это определение я находил чрезвычайно метким. Королева была мужественной женщиной; пока не грозила физическая опасность, она повиновалась высокому чувству долга, но сознание королевского достоинства не позволяло ей признавать иных авторитетов, кроме собственного.

V

Удельный вес воли и убеждения принца Прусского после вступления его в регентство, а позже в качестве императора не только в военной, но и в политической области был естественным следствием сильного и благородного характера, от природы присущего этому государю, независимо от полученного им воспитания. Выражение «королевское благородство» точно подходит к его особе. Тщеславие может служить монарху стимулом для действий и труда на благо своих подданных. Фридрих Великий не был чужд тщеславия; его первоначальная жажда деятельности возникла из желания прославиться в истории. Я не касаюсь вопроса, прекратилось ли, как говорят, действие этого побудительного фактора к концу его правления, или же король внутренне прислушивался к желанию дать потомкам почувствовать разницу между своим и последующим правлением. У него есть поэтические излияния, датированные днем накануне сражения; он послал их в письме с надписью: «Раs trop mal à la veille d’une bataille» [He плохо для кануна битвы].

Император Вильгельм был совершенно чужд такого рода тщеславия; зато он чрезвычайно боялся справедливой критики современников и потомства. В этом смысле он был типичным прусским офицером, который по приказу свыше без колебания пойдет на верную смерть, но страх перед порицанием начальника или общественного мнения повергает его в отчаянную нерешительность, под влиянием которой он способен совершить опрометчивый поступок. Никто не осмелился бы сказать ему грубую лесть. В сознании своего королевского достоинства он подумал бы: если кто-либо осмеливается хвалить меня в глаза, то он имел бы право и порицать меня в глаза. Ни того, ни другого он не допускал.

За время тяжелой внутренней борьбы и монарх, и парламент узнали и научились уважать друг друга; честность королевского достоинства и уверенное спокойствие короля в конце концов вынудили даже противников к уважению. Сам король благодаря высокоразвитому в нем чувству чести способен был справедливо оценить положение той и другой стороны. Преобладающею его чертою была справедливость не только по отношению к своим друзьям и слугам, но и в борьбе с врагами. Он был джентльменом на троне, человеком благородным в лучшем смысле этого слова, который никогда не чувствовал искушения воспользоваться полнотой своей власти для того, чтобы пренебречь правилом «noblesse oblige» [знатность обязывает]. Его образ действий в области внутренней, а также и внешней политики всегда подчинялся принципам кавалера старой школы и чувствам истого прусского офицера. Он соблюдал верность и честь по отношению не только к монархам, но и к своим слугам, до камердинера включительно. Если ему случалось под влиянием минутного раздражения нарушить свое тонкое чувство королевского достоинства и долга, он умел быстро овладеть собою и оставался при этом «королем с головы до пят», притом справедливым и доброжелательным королем, и офицером, исполненным чувства чести, которого одна мысль об его прусской porte-épée [портупея] смогла удержать на должном пути.

Император способен был вспылить, но во время спора раздражение спорившего не сообщалось ему; в таких случаях он со спокойным достоинством прекращал разговор. Такие вспышки, как в Версале, когда он отказывался от императорского титула, случались очень редко. Если он бывал резок с людьми, к которым благоволил, как, например, с графом Рооном или со мной, то это значило, что либо его волновал самый предмет разговора, либо в результате происходившего до этого постороннего неслужебного разговора он был связан взглядами, которые невозможно было защищать деловым образом. Граф Роон выслушивал подобные вспышки гнева, как военный перед фронтом выслушивает незаслуженный, по его мнению, выговор начальника, но это действовало на его нервы и косвенно на его здоровье. На меня же взрывы императорского гнева, которые мне приходилось переживать реже, чем Роону, не действовали заразительно, а скорее охлаждали. Я пришел к выводу, что монарх, удостаивавший меня таким доверием и благоволение, как Вильгельм I, представляет для меня в моменты своей несправедливости vis major [непреодолимую силу], с которой я не в состоянии бороться; это подобно грозе, морю или другому явлению природы, с которым надо мириться; если же мне это не удавалось, значит я неправильно выполнял свою задачу. Это мое впечатление было основано не на моем общем представлении об отношении короля милостью Божьей к своему слуге, а на моей личной любви к императору Вильгельму I. По отношению к нему мне было очень далеко чувство личной обидчивости, он мог обращаться со мною довольно несправедливо, не вызывая во мне чувства возмущения. Чувство обиды точно так же не могло иметь места по отношению к нему, как и в родительском доме. Это не мешало тому, что, не встречая в некоторых политических и деловых вопросах понимания со стороны монарха или наталкиваясь на предвзятое мнение, исходившее от ее величества, либо от религиозных и франкмасонских придворных интриганов, я поддавался нервному возбуждению, вызванному непрестанной борьбою, и оказывал государю пассивное сопротивление, которое ныне, в более спокойном состоянии духа, я порицаю и в котором раскаиваюсь точно так же, как после смерти отца мы испытываем грусть при воспоминании о размолвках.

VI

Благодаря его чистосердечию, искреннему доброжелательству к окружающим и сердечной любезности ему легко удавались такие вещи, которые порой доставляют немало труда и умственного напряжения конституционным монархам и министрам. Повторяющиеся из года в год обращения к народу тех монархов, конституционализм которых считается образцовым, содержат богатый запас красноречивых слов и оборотов для публичных выступлений, но Леопольд Бельгийский[338] и Людовик-Филипп при всем своем ораторском искусстве более или менее истощили конституционную фразеологию, и германский монарх едва ли мог бы расширить круг употребительных в этих случаях выражений. Мне самому ни одна работа не была так неприятна и трудна, как нанизывание фраз для тронных речей и тому подобных публичных выступлений. Когда император Вильгельм сам составлял обращения или собственноручно писал письма, то, если они и были стилистически неправильными, в них все же всегда было что-то подкупающее и часто воодушевляющее. Они трогали теплотой чувства и вселяли уверенность, что король не только требовал преданности к себе, но и сам отличался преданностью. Il était de relation sûre [на него можно было положиться]; он представлял собою одну из тех царственных душой и телом личностей, которые обладают более качествами сердца, нежели рассудка; этим объясняется та встречающаяся иногда в немецком характере преданность не на живот, а на смерть, какую выказывают им и слуги, и приверженцы. Для монархических убеждений границы преданности не одни и те же по отношению к каждому государю, а различаются, смотря по тому, определяются они политическим пониманием или чувством. Известная мера преданности определяется законом, большая – политическими убеждениями; там, где она выходит за эти пределы, она нуждается в личных чувствах взаимности; этим вызывается то, что у верных государей – верные слуги, преданность которых превосходит юридические нормы.

Одна из особенностей роялистских убеждений состоит в том, что их носителя, даже если он сознает свое влияние на решения монарха, не оставляет чувство, что он – слуга монарха. Сам король похвалил однажды (в 1865 г.) моей жене искусство, с каким я умел угадывать его намерения и, как он присовокупил после короткой паузы, – руководить ими. Такое признание не лишало его сознания того, что он господин, а я его слуга хотя и полезный, но почтительный и преданный. Это сознание не покинуло его и тогда, когда при возбужденном обсуждении моего прошения об отставке в 1877 г. он воскликнул: «Неужели же я должен оскандалиться на старости лет? Если вы меня покинете, это будет неверностью». Даже и при таких обстоятельствах он слишком высоко ценил свое королевское достоинство и был слишком справедлив, чтобы испытать ко мне малейшее чувство Сауловой зависти[339]. Как монарх он не только не чувствовал себя униженным тем, что у него был слуга, пользовавшийся уважением и властью, но это даже возвышало его. Он был слишком благороден для чувства дворянина, который не терпит в деревне богатого и независимого крестьянина. Радушие, с каким он не повелел и не предписал, но разрешил почести по случаю пятидесятилетия моей службы в 1885 г. и принял участие в них, в истинном свете показали этот благородный и королевский характер также и перед обществом, и историей. Празднование состоялось не по его повелению, но с его дозволения и радостного содействия. Ни на одно мгновение ему не приходила в голову мысль о зависти к своему подданному и слуге, и ни на минуту его не покидало сознание, что он монарх, точно так же, как все, даже самые преувеличенные, почести не подавили во мне сознания – и радостного сознания, – что я слуга этого монарха.

Эти отношения и моя привязанность имели принципиальную основу в моих твердых роялистских убеждениях, но такого рода роялизм возможен только под воздействием известной взаимности добрых чувств между государем и его слугой, точно так же, как наше ленное право предполагает «верность» обеих сторон. Такого рода отношения, какие были у меня с императором Вильгельмом, не являются только правовыми отношениями государя и его подданного или суверена и его вассала, они носят личный характер и для своей плодотворности требуют, чтобы как государь, так и слуга приобрели их. Они легко переносятся скорее в личном порядке, чем на основании какой-либо логики, на следующее поколение, но сообщать им длительный и принципиальный характер не соответствует в нынешней политической жизни германскому мировоззрению, а присуще скорее романскому; бурбонский porte-coton[340] в немецкие понятия не укладывается.

Примечания

1

«Анти-Макиавелли» печатается на русском языке всего лишь во второй раз: первое издание относится к 1779 г.

2

Перед установлением власти Маурьев практически всю долину Ганга контролировала династия Нандов.

3

Перевод С. Ф. Ольденбурга, Е. Е. Обермиллера.

4

Веды – классические тексты древних индийцев, считавшиеся боговдохновенными и священными. Древнейшим таким сборником является Ригведа (Веда гимнов), создававшаяся, видимо, в XVI–IX вв. до н. э. Самаведа (Веда напевов), Яджурведа (Веда жертвенных формул) и Артхарва-веда  (Веда заклинаний) возникли позже, в IX–VII вв. до н. э. Итихас-веда – общее название для эпических поэм (итихас), например – «Рамаяны» или «Махабхараты», которые также считались боговдохновенными.

5

Четыре касты (четыре варны) – в данном случае четыре основных сословия: брахманы (жрецы), кшатрии (цари-воины), вайшьи (земледельцы), шудры (неприкасаемые). Четыре ступени жизни – детство, молодость, зрелость, старость.

6

Дваждырожденные – три высшие касты, которым было дозволено посвящение в различные науки и жреческие виды знания. Приобретение знания приравнивалось ко второму рождению.

7

В данном случае – науки о земледелии, скотоводстве и торговле.

8

Перечисляются различные жанры текстов, служивших предметом изучения в Индии в эпоху создания «Артхашастры». Пураны – «предания», повествующие о праистории какого-либо племени или царского рода. Итивритта – «сказание», вид пуран. Акхьяйика – прозаическое повествование. Удахарана — иллюстративный рассказ. Дхармашастра – свод законов. Артхашастра – полное руководство по политическим дисциплинам.

9

Опускаем список мифических царей, которые погубили себя и свое потомство из-за несдержанности, неумения обуздать собственные чувства.

10

В индийской философии и в ряде религиозных учений к этим трем ценностям добавится и четвертая: спасение.

11

Первочеловек, ставший богом смерти, главой преисподней и одновременно верховным судьей над смертными.

12

Бхарадваджа, Вишалакша, Парашара, Пишуна, Каунападанта, Ватавьядхи, Бахудантипутра – легендарные мудрецы, создатели первых сводов законов и книг о политической мудрости.

13

То есть вождей варварских племен, живших в лесах и горах – на территориях, не контролировавшихся центральным правителем.

14

Человек, проходивший обучение в какой-либо брахманской школе.

15

То есть варваров.

16

См. 5-ю главу IV отдела «Артхашастры» в кн.: Артхашастра. М., 1993.

17

Иноземцы, не говорившие на индоарийских языках.

18

Ману, сын Вивасвана («Лучезарного», т. е. Солнца) – один из первых людей, составивший самый древний свод законов.

19

Индра – бог-громовержец, верховное божество индоариев времен создания Ригведы.

20

Чандалы – люди, находящиеся вообще вне варнового строя; более низкое «сословие», чем шудры.

21

Так, один из легендарных древнеиндийских царей, Шрутаварман, потерял свое царство после того, как недруги узнали о его замыслах из болтовни попугая.

22

Имеются в виду риши, божественные мудрецы, создатели гимнов Ригведы. Многие из них благодаря своему подвижничеству добивались обладания высшим знанием, становясь равными богам и даже выше, чем боги.

23

В погребальной церемонии участвовали только брахманы, получившие необходимый уровень знания Вед.

24

Традиционная индийская политическая мудрость насчитывала семь устоев государства: царь, министр, союзники, казна, армия, страна, крепости.

25

Сказание, на которое указывает Каутилья, нам неизвестно. Адити – мать адитьев, богов двенадцати месяцев. Каушика – один из эпитетов легендарного подвижника Вишвамитры.

26

То есть погрузят в чувственные удовольствия.

27

Жертвоприношения рисом совершались во время молений о появлении потомства. Брихаспати – божество, покровительствующее молитве.

28

Эта школа нам неизвестна.

29

Напитками, вызывающими дурноту, а не опьянение.

30

Родовое правление – это правление братьев или близких родственников, совместно владеющих царством.

31

Речь о том, что этот, самый даровитый, сын будет своим присутствием при дворе угрожать положению двора. С другой стороны, указывая всем на ничтожность его положения (заключенного или сосланного), царь отводит от него угрозу со стороны завистников.

32

Каутилья описывет типичные деления на солнечных часах, находящихся примерно на широте Паталипутры. Пуруша – «человек» – мера длины, равная ширине человеческого тела (около 30 см). Ангула – «палец» – мера длины, равная ширине пальца (около 1,8 см).

33

Обряд почтения коровы, священного животного индийцев. Выражение почтения подчеркивалось тем, что корова и ее теленок должны были всегда находиться по правую руку от царя.

34

Похожее на колонну сооружение, в котором содержались мощи или пепел, оставшийся после сожжения тела святого подвижника.

35

Здесь Каутилья говорит о магических действиях, которые должны сделать дворец неуязвимым.

36

Дживанти, швета, пушпавандака – виды лекарственных растений. Мушкака – дерево, чья зола считалась целебной. Акшива – род хрена.

37

Бхадрасена, царь Калинги, был действительно некогда убит своим братом Вирасеной. Каруша – мифический царь одноименной страны, расположенной в Центральной Индии. Каши – другое название города Бенарес. Вайрантья, владыка Саувиры, Видуратха – неизвестные нам цари. Джалутха – древний государь Айодхьи, царства в долине Ганга.

38

Таким образом, Каутилья основание для союза видит в отсутствии общей границы, что означает отсутствие взаимных территориальных претензий.

39

То есть животными, которые имеют какие-либо недостатки.

40

См. так называемый «Сон Сципиона».

41

В разных полисах бывали различные наказания для человека, убившего своего согражданина. Однако повсюду убийце запрещалось участвовать в религиозных обрядах, совершаемых в городских храмах.

42

То есть урожая.

43

В данном случае – либо руководителям отдельных хоров, либо «запевалам».

44

Филы – одно из гражданских подразделений, на которые делились античные полисы. Каждая фила состояла из нескольких фратрий (объединений родов) и имела общую культовую организацию. На поле боя фила выступала тактическим объединением граждан-ополченцев. Моры и лохи – подразделения меньшего уровня, являвшиеся в некоторых дорийских городах военными и административными единицами.

45

Речь идет о состязаниях в бегах колесниц, которые происходили во время большинства всегреческих священных игр (Олимпийских, Истмийских, Дельфийских и т. д.), участие в которых считалось чрезвычайно почетным делом, а победа делала хозяина колесницы знаменитым (как избранника богов). Гиерон очень гордился победами своих колесниц в Дельфах (470 до н. э.) и Олимпии (468 до н. э.).

46

Имеется в виду либо глашатай, объявлявший о победе на соревнованиях, либо же поэт, которому победители заказывали хвалебную оду в честь своего успеха.

47

Перевод Вл. Соловьева (с необходимыми редакционными исправлениями).

48

Здесь и далее угловые скобки обозначают страницу греческого оригинала.

49

Говорит Сократ:

50

Повтори прежнюю схватку – выражение, взятое из обихода борцов. Речь идет о ситуации, когда борцов поднимали из партера и заставляли начинать схватку как бы заново.

51

В I книге настоящего диалога софист Тразимах доказывает, что справедливость есть право сильного.

52

Мы опускаем рассуждение Платона, где он, основываясь на числовой мистике, стремится доказать, что с каждым новым поколением человеческая природа становится хуже.

53

Ухудшение человеческой природы приводит к тому, что помимо людей с примесью золота и серебра появляются люди худшей породы – с примесью железа и меди.

54

Главкон в молодости, подобно другому ученику Сократа, Алкивиаду, стремился выделиться среди сограждан и даже встать во главе государства.

55

См.: Эсхил. «Семеро против Фив». V. 567.

56

То есть персидского царя: «Великий Царь» – обычное его название к греческих текстах.

57

Имеется в виду бог богатства Плутос. В одноименной комедии знаменитый современник Сократа Аристофан вывел его слепым, а потому наделяющим людей богатством не по заслугам.

58

Состояния очень многих афинских, милетских, а позже и римских ростовщиков было создано именно на процентах от ссуд, которые они давали молодым аристократам.

59

Вместе с Вл. Соловьевым нужно согласиться, что здесь речь идет не столько о жирке богача, сколько о том, что плоть его создана не его собственным трудом, а на деньги, полученные от труда других. Именно поэтому говорится ниже, что «богач задыхается»: он как бы не может справиться с чужой плотью.

60

Интересно сравнить античное понимание демократии с тем, которое внедряется в наше сознание начиная с XVIII века.

61

То есть в высшей, разумной части души.

62

Лотофаги (греч. «пожиратели лотоса») – африканское племя, которое угощало всех странников плодами лотоса, и эта пища была так сладка, что они забывали об отчизне.

63

Неизвестно, из какого сочинения Эсхила взят этот стих.

64

Согласно преданию, которое сообщают Овидий и Павсаний, аркадский царь Ликаон однажды решил испытать всеведение Зевса. Когда царь богов явился к нему, он подал на стол угощение, где с мясом жертвенных животных были перемешаны внутренности одного из его сыновей. В наказание за это Зевс испепелил его дом, а самого Ликаона превратил в волка.

65

Полностью оракул, который был дан лидийскому царю Крезу, готовящемуся к войне с Киром, сохранился у Геродота:

«Коль над мидянами мул царем когда-либо станет,

Ты, нежноногий лидиец, к обильному галькою Герму

Тут-то бежать торопись, не стыдись малодушным казаться».

66

То есть «из огня да в полымя».

67

Дживелегов А. К. Никколо Макиавелли // Макиавелли. Сочинения. М.; Л., 1934. С. 23.

68

К этому моменту он, правда, уже написал ряд сочинений, ставших позже знаменитыми: «Рассуждения на первую декаду Тита Ливия», «Князь», «История Флоренции», «О военном искусстве».

69

Это произошло после изгнания Пьетро Медичи.

70

Умер Никколо Макиавелли в 1527 г.

71

Здесь и далее слово «Князь» пишется с большой буквы. А. К. Дживелегов считает, что это особое понятие, под которым подразумевается тип правителя, появившийся в Италии в XV–XVI вв., то есть государь, обладающий особой свободой политических решений.

72

Франческо Сфорца (1401–1465) – кондотьер (предводитель наемных отрядов); в 1441 г. женился на Бьянке Висконти, дочери герцога Миланского Филиппо Мариа Висконти. В 1450 г. стал герцогом Миланским.

73

Неаполитанское королевство окончательно завоевано для Испании знаменитым полководцем Гонсальво Кордовским в мае 1503 г.

74

Речь идет об Эрколе д’Эсте, герцоге Феррарском, и о войне Венеции против Феррары, начавшейся в 1482 г. Альфонсо д’Эсте, герцог Феррарский, сын Эрколе, в 1510 г. был объявлен врагом церкви папой Юлием II.

75

Имеется в виду герцог Миланский Лодовико Моро.

76

Антиох III Великий, правивший в державе Селевкидов (224–187 до н. э.).

77

Французский король Карл VIII (1483–1498) предпринял в 1494 г. знаменитый Итальянский поход, который, начавшись успешно, завершился тем, что французы были вынуждены отступить перед Лигой итальянских государств, поддержанных Испанией. Целью похода Людовика XII (1498–1515) в Италию было завоевание Милана, на который французский король претендовал как внук Валентины Висконти, дочери герцога Миланского Джованни Галеаццо. Оборонительный и наступательный союз Франции с Венецией был заключен 9 февраля 1499 г.

78

Имеются в виду Франческо Гонзага (1466–1519) – маркиз Мантуанский, Эрколе I д’Эсте (1471–1505) – герцог Феррарский, Катерина Сфорца, дочь герцога Миланского Галеаццо Мария, – графиня Форли. Сыном ее от последнего брака был знаменитый кондотьер Джованни Медичи, вождь Черных отрядов, полководец, с которым Макиавелли связывал немалые надежды после своего поступления на службу режиму Медичи в 1526 г. Фаэнца – город в провинции Равенна; 25 апреля 1501 г. после продолжительной осады взята Цезарем Борджиа. Пезаро – город в Анконской Марке; принадлежал Джованни Сфорца, первому мужу сестры Цезаря Борджиа – Лукреции; в 1500 г. захвачен Цезарем Борджиа с помощью Франции. Римини – город в Анконской Марке; захвачен в 1500 г. Цезарем Борджиа, изгнавшим местного тирана Пандольфо Малатеста. Камерино – город в Анконской Марке; захвачен в июне 1502 г. Цезарем Борджиа; владетель Камерино Джулио Варано с сыновьями был удавлен. Пьомбино – город в Тоскане; местный владетель Якопо IV д’Аппиано изгнан Цезарем Борджиа, захватившим город 3 сентября 1501 г.

79

Речь идет об Александре VI Борджиа (занимал престол великого понтифика в 1492–1503 гг.). Романью захватил от имени папы римского его сын Цезарь Борджиа.

80

Договор о разделе Неаполя был заключен королями Франции и Испании, Людовиком XII и Фердинандом Католиком, в Гренаде 11 ноября 1500 г.

81

Имеется в виду Федерико Арагонский, король Неаполя (1496–1501).

82

Макиавелли имеет в виду инспирированное папой Юлием II (1503–1513) создание антивенецианской Камбрейской лиги. Вошедший в нее Людовик XII разбил венецианцев в битве при Аньяделло 14 мая 1509 г., однако через пару лет Юлий II объединился с венецианцами и испанцами уже против Франции.

83

Имеется в виду Дарий III, царь Персии (336–330 до н. э.), побежденный Александром Македонским.

84

Пирр – царь Эпира (295–272 до н. э.). Призваный в Италию городом Тарент для помощи против римлян, он одержал ряд побед, затем переправился в Сицилию и объявил себя государем этого острова. Однако направленный против него военный союз Рима и Карфагена не позволил Пирру удержать завоеванное.

85

После победы в Пелопоннесской войне спартанцы установили в Афинах так называемую власть «тридцати тиранов» (404–403 до н. э.). В Фивах откровенно проспартанское правительство было у власти в 382–379 гг. до н. э. Капуя была разрушена в 211 г. до н. э. в наказание за поддержку Ганнибала во время II Пунической войны. Карфаген римляне разрушили после III Пунической войны, в 146 г. до н. э. Нуманция, город в Испании, был взят и разрушен римлянами в 133 г. до н. э.

86

Флоренция приобрела Пизу у миланского герцога Висконти в 1405 г. В 1494 г. в Пизе началось антифлорентийское восстание.

87

Джироламо Савонарола (1452–1498) – один из главных деятелей республиканской государственной реформы 1494 г. Был осужден и сожжен на костре во Флоренции 23 мая 1498 г. Ныне причислен католической церковью к лику святых.

88

Гиерон Сиракузский (306–215 до н. э.), тиран Сиракуз с 265 г. до н. э.

89

Орсини и Колонна – соперничавшие друг с другом римские княжеские роды, полностью определявшие политику Рима.

90

События, связанные с этим конфликтом между Цезарем Борджиа и его противниками, Макиавелли изображает в работе «Описание того, как избавился герцог Валентино от Вителлоццо Вителли, Оливеротто да Фермо, синьора Паоло и герцога Гравина Орсини».

91

Рамиро д’Орко – наместник Цезаря Борджиа в Романье. Казнь его, о которой здесь рассказывает Макиавелли, произошла 28 декабря 1502 г.

92

Папа Юлий II был избран 28 октября 1503 г. Чтобы заручиться поддержкой Цезаря Борджиа, Юлий II обещал сохранить права герцога на Романью, однако не сдержал этого обещания.

93

Агафокл (361–289 до н. э.), тиран Сиракуз с 317 г., в юности был мальчиком из дома развлечений. Горшечник Гераклид, в чьей семье он вырос, был его дядей, а не отцом. Знаменитый африканский поход Агафокла, о котором говорит ниже Макиавелли, имел место в 310–306 гг. до н. э.

94

Гамилькар – карфагенский полководец; некоторое время исполнял функции военного губернатора во всех карфагенских владениях на Сицилии (ум. в 309 г. до н. э.).

95

Набид – тиран Спарты (205–192 до н. э.), в 195 г. до н. э. вынужденный столкнуться с коалицией враждебных Спарте держав. Героическая оборона Спарты дала Лакедемону еще несколько лет независимости.

96

Тиберий Семпроний Гракх (162–133 до н. э.) и Гай Семпроний Гракх (154–121 до н. э.) – народные трибуны, инициаторы земельной реформы, были убиты оптиматами – противниками преобразований, которые Гракхи проводили в интересах плебса. Джорджо Скали – вождь восстания пополанов во Флоренции, обезглавленный в 1382 г. И Гракхов, и Скали подозревали в стремлении к тирании.

97

Речь идет о войне Феррары с Венецией в 1482 г.

98

Папа Сикст IV (1471–1484).

99

Имеется в виду папа Лев X – Джованни Медичи, сын Лоренцо Великолепного (1475–1521); был понтификом в 1513–1515 гг.

100

Смысл этой остроты состоит в том, что для завоевания Италии французскому королю нужны были не воины, а только квартирьеры, отмечавшие мелом дома, отведенные для постоя.

101

Эпаминонд, освободитель Фив от власти спратанцев, погиб в сражении при Мантинее в 361 г. до н. э. Филипп Македонский был призван греками для участия в Священной войне против фокейцев в 356 г. до н. э.

102

Муцио Аттендоло Сфорца, знаменитый кондотьер (1369–1424), служивший Неаполитанскому престолу; предал в 1423 г. королеву Джованну II Неаполитанскую, как раз в разгар спора о престолонаследии в Неаполитанском королевстве.

103

Джованни Акуто (1361–1393) – кондотьер. Служил сначала семейству Висконти, а затем – Флоренции.

104

Браччо да Монтоне (1368–1424) – знаменитый кондотьер, создатель одной из школ кондотты. Служил папе и Альфонсу Арагонскому.

105

Карманьола, Франческа Буссоне (1380–1432) – кондотьер; бо́льшую часть своей жизни провел на службе Венеции.

106

Бартоломео да Бергамо (1400–1475) – кондотьер; служил Венеции и Висконти, герцогам Миланским.

107

Роберто да Сан-Северино (1418–1487) – кондотьер; служил Франческо Сфорца и Лодовико Моро, герцогам Миланским.

108

Никколо Орсини граф ди Питильяно, командовавший веницианскими войсками в кампании 1509 г. Геройски защищал Падую против императора Максимилиана. Умер в 1511 г.

109

Имеется в виду битва при Аньяделло, 14 мая 1509 г.

110

Кондотьер, служивший у неаполитанских королей. Умер в 1409 г.

111

Папа Юлий II в 1511 г. спровоцировал войну против Франции, напав на союзника Людовика герцога Феррары. 11 апреля 1512 г. французы разбили силы папы и испанцев, однако при этом погиб командующий французской армией Гастон де Фуа.

112

В 1500 г. Людовик XII предоставил Флоренции свои войска для осады Пизы.

113

В 1352 г. вождь турок-османов Сулейман-паша, прибывший в Европу на помощь Иоанну VI Кантакузину, захватил крепость Цимпе на полуострове Галлиполи, с чего и началось турецкое завоевание Балкан.

114

В 271 г. до н. э., в сражении против мамертинцев на р. Киамосор, Гиерон II позволил противнику перебить наемников, сохранив сиракузское ополчение невредимым.

115

Ордонансовые роты были учреждены по указу Карла VII 26 мая 1445 г. и стали ядром постоянной армии во Франции.

116

Филопемен – греческий полководец (253–183 до н. э.), глава Ахейского союза.

117

Ксенофонт – греческий историк (444–353 до н. э.). Макиавелли имеет в виду «Киропедию».

118

Подразумеваются Людовик XII и Фердинанд Католик.

119

Трудные обстоятельства и новизна моего царства заставляют меня предпринимать все это и широко ограждать свои пределы сторожевыми силами (лат.).

120

Публий Корнелий Сципион Африканский Старший – знаменитый римский полководец (235–183 до н. э.), победивший Ганнибала при Заме (202 г. до н. э.).

121

Фабий Максим (275–203 до н. э.) – консул и диктатор Римской республики. Завидуя славе Сципиона Африканского, неоднократно критиковал образ действия того в Испании, в частности – излишнее «братание» с армией.

122

Видимо, речь идет о событиях 191–190 гг. до н. э., когда Сципионы возглавляли римскую армию, воюющую против Антиоха Великого.

123

Речь идет о созыве Генеральных Штатов в 1302 г. Филиппом Красивым.

124

Марк Аврелий Антонин – римский император (161–180), Коммод — Луций Элий Аврелий Коммод, римский император (180–192), Пертинакс — Публий Эльвий Пертинакс, римский император (январь – март 193), Юлиан — Марк Юлиан Север Дидий, римский император, убит преторианцами вскоре после восхождения на престол (193), Север – Луций Септимий Север, римский император (193–211), Антонин – Марк Аврелий Антонин Каракалла, римский император (211–217), Макрин — Марк Опелий Макрин, римский император (217–218), Гелиогабал — Секст Варий Авит Гелиогабал, римский император (218–222), Александр — Марк Аврелий Север Александр, римский император (222–235), Максимин — Гай Юлий Вер Максимин, римский император (235–238).

125

Гай Песциний Нигер – правитель Сирии, убит в 195 г.

126

Альбин – римский военачальник, провозгласивший себя императором, но потерпевший поражение от Септимия Севера (197).

127

Имеется в виду период 1454–1494 гг.

128

Пандольфо Петруччи – правитель Сиены, изгнанный оттуда в 1503 г. Цезарем Борджиа.

129

Никколо Вителли – отец Вителлоццо Вителли, одного из героев сочинения Макиавелли «Описание того, как избавился герцог Валентино от Вителлоццо Вителли, Оливеротто да Фермо, синьора Паоло и герцога Гравина Орсини», правитель Читта ди Кастелло.

130

Джироламо – имеется в виду Джироламо Риарио, правитель Имолы и Форли, погибший в 1488 г.

131

В 1480–1492 гг. Фердинанд Католик (Фердинанд Арагонский) завоевал Гренадский эмират, что стало завершением Реконкисты. Он совершил попытку закрепиться на северном побережье Марокко и в Магрибе, а также очень удачно вмешался в Итальянские войны.

132

Марраны – испанские мавры и евреи, принявшие христианство. При Фердинанде Католике происходили одни из самых жестоких гонений на марранов.

133

Бернабо – имеется в виду Бернабо Висконти, правитель Милана (1354–1358).

134

Речь идет о событиях 192 г. до н. э.

135

Макиавелли имеет в виду первый поход Людовика XII в Италию.

136

Максимилиан – Максимилиан I Габсбург, правитель Священной Римской империи (1493–1519).

137

Филипп V – царь Македонии, воевавший против римлян в 216–205 гг. и в 200–197 гг. до н. э. (так называемые I и II Македонские войны). В 197 г. до н. э. был разбит Титом Квинкцием при Киноскефалах.

138

Речь идет о войне папы Юлия II с Венецией, предпринятой им ради завоевания Романьи. В самом ее начале правитель Болоньи Джованни Бентивольо бежал, и папа вступил в его город 11 ноября 1506 г.

139

Сражение при Таро 6 июля 1495 г. было вызвано неудачной попыткой итальянцев отрезать путь Карлу VIII, отступавшему из Южной Италии. Капуя взята французами 24 июня 1501 г. Генуя была взята германскими ландскнехтами и испанцами 30 мая 1522 г. Болонья была взята Папой Юлием II в ноябре 1506 г. Очевидно, что в данном случае Макиавелли не причисляет папское государство к итальянским и не считает эту войну междуусобной. В 1510 г. при Местри произошло сражение венецианцев с немцами.

140

Букв.:

Доблесть ополчится на неистовство,

И краток будет бой,

Ибо не умерла еще древняя храбрость

В итальянской груди (ит.).

141

Кони Ф. История Фридриха Великого. М., 1997. С. 336.

142

См. о событиях 1848 г. в материале о Бисмарке.

143

Перевод Я. Хорошкевича в нашей редакции.

144

Названия глав в основном такие же, что и в книге Макиавелли «Князь».

145

Имеется в виду Нидерландская революция (1566–1609).

146

Речь идет о событиях начала XVIII в., когда после Войны за испанское наследство Неаполь перешел под власть австрийского императора. Однако в 1735 г. в королевстве Обеих Сицилий (столицей которого был Неаполь) воцарилась испанская ветвь Бурбонов.

147

После Войны за польское наследство (1733–1735) герцогство Лотарингское было передано Станиславу Лещинскому.

148

Александр VI Борджиа и Цезарь Борджиа – см. выше, в материалах к «Князю» Макиавелли. Сфорца – династия миланских герцогов в 1450–1535 гг. Галеаццо Мария был убит миланскими республиканцами в 1476 г., а Людовик (Лодовико) умер во Франции в заключении в начале XVI в. Ланкастеры – младшая ветвь династии Плантагенетов, узурпировавшая власть в Англии в 1399 г. В свою очередь в XV в. они были вынуждены вести длительную гражданскую войну с Йорками, также претендовавшими на английскую корону (так называемая Война Алой и Белой розы). Греческие императоры — имеются в виду византийские императоры.

149

Хлодвиг – король франков (ок. 466–511), заложивший основы франкского могущества. Ловко использовал противоречия между соседями (алеманнами, вестготами, галльско-римской державой Сиагрия), подчинив своей власти огромные территории – от Гаронны до Нижнего Рейна.

150

Речь идет о шведском короле Карле XII, который пытался посадить на польский престол вместо Августа II, курфюрста Саксонского, своего ставленника Станислава Лещинского. Северная война, одной из страниц которой была борьба за польскую корону, закончилась для шведской державы печально.

151

Имеются в виду знаменитые кардиналы Ришелье и Мазарини.

152

Вероятно, Фридрих говорит о войнах галлов с Юлием Цезарем, а затем о событиях XVI в. – религиозных войнах, когда гугеноты приводили во Францию немецкие наемные войска. Генрих IV (Генрих Наваррский) – король Франции в 1589–1610 гг., основатель династии Бурбонов.

153

Фридрих имеет в виду маньчжурский Китай.

154

В Европе в то время имели достаточно смутное представление о размерах России.

155

Имеется в виду Поволжье.

156

Фридрих говорит о городских республиках, некогда очень сильных в Италии.

157

Автор смешивает реальные исторические лица и героев языческих эпосов.

158

Анабаптисты – сторонники так называемого вторичного крещения, религиозное учение времен начала Реформации, отрицавшее церковную иерархию и призывавшее к общности имущества.

159

Ричард Кромвель, сын Оливера, занял после смерти последнего в 1658 г. пост лорда-протектора Англии, но уже в 1659 г. был вынужден уйти в отставку.

160

Возможно, речь идет о событиях, последовавших за взятием Иерусалима Салах-ад-дином в 1187 г.

161

Пипин Короткий (714–768) – франкский король; в 751 г. сверг последнего представителя династии Меровингов и основал династию Каролингов.

162

Речь идет о странствиях израильтян в пустыне.

163

Египетское божество, с которым, по мнению европейцев XVII–XVIII вв., египтяне связывали созидание всяческих благ цивилизации и представлений о нравственности.

164

Добродетель (ит.). У Макиавелли употребляется в значении «доблесть».

165

Ян Собесский (1629–1696) – знаменитый польский полководец, избранный в 1674 г. королем Речи Посполитой. Густав Ваза (1496–1560) – шведский аристократ, вождь антидатского восстания в 1521–1523 гг., после которого был избран королем Швеции. Антонин Пий (86–161) – римский император (с 138 г.); был усыновлен императором Адрианом и назначен наследником престола за свои выдающиеся способности администратора.

166

Франсуа Фенелон (1651–1715) – французский писатель, воспевший в своем произведении «Приключения Телемака» идею просвещенной монархии.

167

То есть наемников, охранявших жизнь папы.

168

Судя по всему, Фридрих черпал сведения из многочисленных произведений, посвященных истории семейства Борджиа, основывавшихся на дневниках Буркарда, церемониймейстера папы Александра VI.

169

Речь идет о бракоразводном процессе Людовика XII и Жанны Французской, дочери Людовика XI, который провел в угоду французскому королю Александр VI.

170

Речь идет об Августе II Сильном (1697–1733), курфюрсте саксонском и короле польском, имевшем достаточно сложный характер, после смерти которого возник вопрос о престолонаследии. Поскольку Польша была выборной монархией, то помимо Августа III на престол претендовал Станислав Лещинский. В результате вспыхнула всеевропейская война. На стороне Августа III выступили Австрия и Россия, на стороне Станислава – Франция. Фридрих II участвовал в этой войне, сопровождая знаменитого австрийского генералиссимуса Евгения Савойского.

171

Многочисленные романы Августа гремели по всей Европе.

172

Смерть Александра VI стала, скорее всего, результатом малярии. Цезарь Борджиа погиб в 1507 г., во время военных действий в Наваррском королевстве.

173

Жак Боссюэ (1627–1704) – французский богослов, писатель, философ истории, проповедовавший идеи провиденциализма. В некоторых своих сочинениях восхвалял идею просвещенной монархии. Джон Флетчер (1579–1625) – английский драматург. Плиний Младший – Гай Плиний Цецилий Секунд (61–114), римский консул, писатель, автор панегирика императору Траяну.

174

Герои популярных новелл.

175

Фридрих здесь пытается показать, что причиной многих действий Карла XII стали примеры, которые он почерпнул из античной истории. Так, упомянутый Квинт Курций – автор знаменитого жизнеописания Александра Македонского, живший во II в. Фридрих намекает на то, что Карл XII, забравшийся в глубь российской территории, решился на сражение под Полтавой, вообразив себя новым Александром.

176

Имеется в виду восстание на Сицилии в 1282 г. против французских баронов, приведенных Карлом Анжуйским, начавшееся по условному сигналу – колокольному звону к вечерне. Во время его были убиты тысячи французов. Фридрих говорит также о событиях Варфоломеевской ночи 24 августа 1572 г., когда католики вырезали в Париже несколько тысяч протестантов, съехавшихся на свадьбу Генриха Наваррского и Маргариты Медичи.

177

Дионисий I (430–367 до н. э.) – тиран Сиракуз с 405 г. до н. э., Тиберий (42 до н. э. – 37 н. э.) – римский император в 14–37 гг. Нерон (37–68) – римский император в 54–64 гг. Людовик XI (1423–1483) – король Франции. Фридрих называет монархов, считавшихся жестокими и бесчеловечными правителями.

178

Речь идет о протекторате Кромвелей, пришедшем на смену королевской власти после казни Карла I.

179

Фридрих говорит об эпохе постоянных армий, наступившей много позже Макиавелли и его современника Людовика XII.

180

Речь идет о Войне за испанское наследство 1701–1714 гг. После пресечения испанской ветви Габсбургов Людовику XIV, который был женат на испанской принцессе, удалось возвести на освободившийся трон своего младшего внука под именем Филипп V (1700–1746). Следствием этой акции была тяжелая Война за испанское наследство между Францией и Испанией и коалицией европейских держав, поддерживавшей претендента из австрийской ветви Габсбургов. В конечном счете, по Утрехтскому миру 1713 года, Филипп V был-таки признан испанским королем.

181

Фридрих язвит по поводу множества мелких германских государей, носивших громкие титулы, но не имевших реальной силы.

182

Речь идет о регенте Людовика XV, сыне младшего брата Людовика XIV, Филиппе Орлеанском.

183

Скорее всего, Фридрих имеет в виду здесь герцога Пармского, короля Неаполитанского с 1734 по 1759 г., будущего короля Испании Карла III.

184

Людовик XII (1462–1515), французский король, был известен не только участием в Итальянских войнах, но и судебной реформой, упорядочением налогообложения, усовершенствованием денежной системы во Франции.

185

В сущности, здесь речь идет не о наемничестве, а о вербовке солдат среди иностранцев и своих же граждан.

186

Возможно, Фридрих говорит о своем отце Фридрихе Вильгельме II, сформировавшем именно таким образом более чем 80-тысячную армию.

187

Евгений Савойский (1663–1736), принц, австрийский полководец, генералиссимус (1697).

188

Джон Черчилл, герцог Мальборо – английский полководец, командовал английской армией во время Войны за испанское наследство.

189

Англия в 1713 г. заключила с Францией Утрехтский мир, выйдя из союза с германским императором. В результате инициатива в войне вновь перешла на сторону французов.

190

То есть Петр I, Август II и Фредерик IV (король Дании).

191

Суть аллегории состояла в том, что доспехи Саула не подошли Давиду по размеру, и он предпочел драться с Голиафом без них.

192

Кардинал де Флери (1653–1743) – государственный министр, фактический глава внешней политики Франции в первые годы царствования Людовика XV.

193

Речь идет о папе Клименте XII (1730–1740).

194

Густав II Адольф (1594–1632) – король Швеции с 1611 г., из династии Ваза, великий полководец. Тюренн Анри де Ла Тур д’Овернь (1611–1675) – виконт, маршал Франции (с 1660 г.), считается образцовым полководцем XVII века.

195

Франциск I (1494–1547) – король с 1515 г. При его правлении начался кризис французского государства.

196

Козимо Медичи (1389–1464) – основатель династии флорентийских правителей.

197

Не вынеся разлуки с Энеем, карфагенская царица Дидона покончила жизнь самоубийством.

198

Иокаста – царица Фив, мать Эдипа, убившего своего отца и ставшего мужем своей матери. Этот сюжет лег в основу трагедии Софокла «Эдип-тиран».

199

Сикст V – папа римский с 1585 по 1590 г. Филипп II Август (1165–1223) – французский король из династии Капетингов, успешно проводивший политику централизации.

200

Карл V Мудрый (1337–1380) – французский король (с 1364 г.), сумевший восстановить государство после поражений от англичан во время первого периода Столетней войны.

201

История, рассказанная Титом Ливием, повествует о том, что Секст Тарквиний, сын царя римлян Тарквиния Гордого, изнасиловал Лукрецию, жену Тарквиния Коллатина, покончившую жизнь самоубийством. Это послужило причиной народного возмущения и изгнания Тарквиния Гордого из Рима.

202

Имеются в виду французские Генеральные Штаты, высший орган сословного представительства, существовавший во Франции с XIV в.

203

Марк Антоний Гордиан Семпрониан Роман Африкан (159–238) – римский император, правивший в 238 г., Марк Антоний Гордиан Семпрониан Роман Африкан (Гордиан II) – сын Гордиана I, правил вместе с отцом.

204

Калигула Гай Цезарь Германик (12–41) – римский император с 37 г., «прославившийся» своим произволом. Тиберий Клавдий Друз Германик (10 до н. э.–54 н. э.) – император с 41 г., убит Агриппой, своей женой. Сервий Сульпиций Гальба (3 до н. э.–69 н. э.) – римский император с 68 г., был убит легионерами на римском форуме. Марк Сальвий Оттон (32–69) – римский император в 69 г., правил в течение трех месяцев после гибели Гальбы, покончил жизнь самоубийством. Авл Вителлий (15–69) – римский император (69); одержав победу над Оттоном, был вынужден защищаться от сторонников Веспасиана, растерзан римлянами.

205

Константин Великий (280–337) – римский император с 306 г., разрешивший исповедовать христианство в Римской империи.

206

Феодосий I (346–395) – римский император с 379 г., утвердивший господство ортодоксального христианства.

207

Фридрих перечисляет императоров конца II – начала III в., когда римское государство потрясла серия переворотов.

208

Гай Аврелий Валерий Диоклетиан (239–313) – римский император с 284 по 305 г., реформировавший государство в духе бюрократической монархии (домината). Валентиниан I (321–375) – римский император, правивший с 364 г.

209

Само (ум. 658) – князь, создавший первое государство славян на территории Чехии, Словакии и Моравии.

210

Пяст – легендарный основатель династии польских королей Пястов, живший ок. 960 г.

211

Септимий Север (146–211) – римский император с 193 г.; сумел на время консолидировать римскую державу.

212

Вильгельм III Оранский (1650–1702) – штатгальтер Нидерландов, призван был на английский престол в 1689 г., после государственного переворота, свергнувшего власть династии Стюартов.

213

Яков II (1633–1701) – английский король с 1685 по 1689 г., пытавшийся восстановить в Англии католицизм и абсолютную королевскую власть. Был свергнут во время так называемой «славной революции» 1688–1689 гг.

214

Данаиды — в греческой мифологии 50 дочерей царя Даная, убивших по велению своего отца в брачную ночь своих мужей. В наказание в Аиде они должны были наполнять водой бездонную бочку.

215

Менений Агриппа – человек, примиривший Сенат с римским народом, приведя аналогию о том, что государство подобно телу и каждая часть должна без ропота выполнять свои обязанности.

216

Имеется в виду кампания 1708 г., в ходе Войны за испанское наследство. «Фландрской» она названа потому, что наиболее значительные события во время второй половины этой войны происходили именно во Фландрии.

217

Полководцы, принимавшие участие в Войне за испанское наследство.

218

Речь идет о вмешательстве Фердинанда в войну Франции с Неаполитанским королевством, приведшем к разделу последнего.

219

Имеется в виду Фридрих I (1657–1713), король прусский с 1701 г., участвовавший в Войне за испанское наследство и одновременно присоединившийся к антишведской коалиции.

220

Возможно, речь идет об активной поддержке французским правительством Ост-Индской компании, имевшей место как раз во время написания Фридрихом его трактата.

221

Особенно в эпоху Великого переселения народов и нашествий норманнов.

222

Марк Ульпий Траян (53–117) – римский император с 98 г.

223

Катон Младший (95–46 до н. э.) – противник Цезаря. Тяжело переживал фактическое падение республики. В 46 г. до н. э., после поражения помпеянцев в сражении при Тапсе (Северная Африка), покончил жизнь самоубийством.

224

Речь идет о Кремонском сражении, состоявшемся 1 февраля 1702 г.

225

На самом деле причиной сепаратного мира Франции с Англией стали противоречия между последней и австрийским императором Иосифом, стремившимся после победы над Людовиком присоединить Испанию к своей империи.

226

Имеется в виду римский диктатор Фабий Кунктатор, который во время войны с Ганнибалом умело навязывал противнику тактику постоянного уклонения от решительного сражения.

227

Имеется в виду Бленхеймская кампания 1704 г., в которой франко-баварское войско потерепело сокрушительное поражение от союзной армии имперцев и англичан.

228

Речь идет о союзе герцога Савойского и Людовика XIV в Войне за испанское наследство.

229

См.: Чубинский В. Бисмарк. СПб., 1997. С. 520–521.

230

20 марта 1848 г. прусский король вывел после двухдневных боев берлинского гарнизона с восставшими горожанами войска из города и лишь в ноябре того же года снова взял столицу под контроль армии.

231

Происходило это уже после того, как Бисмарк не прошел в Прусское национальное собрание, представительский орган, являвшийся детищем революции. Беседа с королем состоялась 23 июня 1848 г.

232

Бенджамин Дизраэли (1804–1881) – один из ведущих политиков Великобритании XIX в. В 1868 и 1874–1880 гг. – глава английского правительства.

233

Бисмарк. Мысли и воспоминания. М., 1940. Т. 2. С. 206.

234

Франция попросила в придачу еще и Бельгию. Бисмарк предложил послу Наполеона III изложить проект на бумаге. Получив документ, Бисмарк ответил отказом, оставив документ у себя. После объявления Францией войны Пруссии в 1870 г. «железный канцлер» передал фотокопии документа всем европейским кабинетам министров.

235

Наполеон III опасался «экспорта» Гогенцоллернов, благодаря чему эта династия могла бы присвоить престолы во многих европейских странах: так, уже с 1866 г. швабская линия Гогенцоллернов занимала престол в Румынии. К тому же в это время в некоторых интеллигентских кругах Европы начало складываться представление о Гогенцоллернах как потомках рода Иисуса – своеобразной мессианской династии.

236

За нее голосовали те, католические, слои населения, которые до этого индифферентно относились к политическим реалиям.

237

Битва при Садовой – решающее сражение австро-прусской войны, произошедшее 3 июля 1866 г.

238

Фридрих Вильгельм III (1770–1840), с 1797 г. король Пруссии.

239

Фридрих Вильгельм IV (1795–1861), с 1840 г. король Пруссии.

240

18–19 марта 1848 г. в Берлине произошло восстание, которое явилось началом революции 1848 г. в Пруссии.

241

В ночь на 4 августа 1789 г. дворяне, члены Учредительного собрания Франции, в напряженной обстановке, созданной массовыми крестьянскими восстаниями, «добровольно» отказались от своих феодальных привилегий.

242

29 ноября 1850 г. в г. Ольмюце было заключено соглашение между Пруссией, Россией и Австрией. Пруссия под давлением России отказалась от попыток объединить Германию под своей гегемонией.

243

Через три дня после начала мартовского восстания 1848 г. в Берлине король предпринял театрализованный выезд, чтобы продемонстрировать «единение с народом». Король провозгласил перед ратушей и университетом, что желает спасти немецкое единство и свободу и стать во главе конституционной Германии.

244

Бисмарк напоминает здесь о том, что революционный период, когда имелся реальный шанс объединить Германию, был первой вехой в становлении империи. Последней войной с германским государством была австрийско-прусская война 1866 г.

245

То есть австрийско-французской войны 1866 г. и франко-прусской 1870 г.

246

Сан-Суси – дворец близ города Потсдама, резиденция прусского короля.

247

Лудольф Кампгаузен (1803–1890) – крупный банкир; на должности прусского министра-президента пробыл три месяца.

248

Фронда – движение французской знати против королевского абсолютизма в 1648–1653 гг. В переносном смысле фрондой называют показную, неглубокую оппозицию.

249

Эдвин фон Мантейфель (1805–1882), барон. Позднее, в 1850 г., будет назначен министром-президентом Пруссии.

250

Берлинское собрание — Прусское национальное собрание, открывшееся в Берлине 22 мая 1848 г. и распущенное 5 декабря того же года.

251

Черно-красно-золотое знамя – принятая в начале XIX в. эмблема объединенной Германии. В 1848 г. служило знаменем буржуазной революции.

252

Йозеф фон Радовиц (1797–1853) – генерал, отстаивавший крайне правые позиции во Франкфуртском общегерманском собрании.

253

Штурм цейхгауза в Берлине рабочими и ремесленниками 14–15 июня 1848 г. явился одним из наиболее значительных массовых выступлений в германской революции 1848 г.

254

Франкфуртский парламент – общенемецкое Национальное собрание (18 мая 1848 г. – 18 июня 1849 г.). Этот представительский орган, созванный после мартовской революции 1848 г., имел своей целью объединение Германии в самостоятельное государство.

255

Леопольд фон Герлах (1790–1861) – прусский генерал, оказывавший большое влияние на политику сначала Фридриха Вильгельма IV, а затем и Вильгельма I. Фридрих фон Раух (1790–1850) – прусский генерал. Марк Карстен Николай Нибур (1817–1860) – тайный советник прусского кабинета министров.

256

Людвиг фон Герлах (1796–1877) – прусский политический деятель консервативного толка, президент апелляционного суда в Магдебурге.

257

Камарилья (от исп. camarilla – комнатка) – безответственная группка близких монарху придворных, пользующихся большим влиянием.

258

Фридрих Вильгельм фон Бранденбург (1792–1750), сын Фридриха Вильгельма II. С ноября 1848 г. – министр-президент прусского правительства.

259

В 1785 г. Фридриху Великому удалось создать союз немецких князей во главе с Пруссией, направленный против попыток Австрии установить свою гегемонию в Германии. В 1786 г. Фридрих скончался. В 1806 г. Пруссия потерпела поражение от наполеоновских войск.

260

По условиям Базельского мира 1795 г. между Пруссией и Францией, северогерманские и среднегерманские государства, которые вслед за Пруссией выходили из войны с Францией и отзывали свои контингенты из имперской армии (Австрия продолжала военные действия), должны были отделяться демаркационной линией от продолжавшей войну империи и находиться под покровительством Пруссии.

261

Франц Тугут – австрийский посланник в Варшаве, министр иностранных дел Австрии, один из активных организаторов Тройственного союза Англии, России и Австрии против Франции в 1795 г. Фон Лербах, граф – австрийский дипломат (1750–1805).

262

Фридрих Вильгельм (1640–1688) – курфюрст Бранденбургский; был прозван «Великим курфюрстом». Со времени его правления началось возвышение Пруссии.

263

Переговоры в Пильнице велись 25–27 августа 1791 г. в целях создания антифранцузской коалиции. Базельский мир был заключен 5 апреля 1795 г. между Францией и Пруссией после нескольких поражений, понесенных прусским экспедиционным корпусом. Тильзитский мир 9 июля 1807 г. явился результатом военного разгрома Пруссии наполеоновской армией.

264

Данциг (Гданьск) и Торн (Торунь) – крепости, расположенные в той полосе земель, которая отделяла историческое ядро Прусского государства, Бранденбург и Померанию, от герцогства Пруссия (Восточная Пруссия). Данциг и Торн были присоединены к Пруссии в 1793 г., во время так называемого Второго раздела Польши.

265

При императоре Карле V (1519–1555) «Священная Римская империя германского народа» достигла наивысшего подъема своего могущества.

266

Граф Гаугвиц — министр иностранных дел, занимавший свой пост до битвы при Йене 14 октября 1806 г., в которой Пруссия потерпела поражение от Франции.

267

Русско-турецкая война 1828–1829 гг. закончилась миром, заключенным в Адрианополе 14 сентября 1829 г. между Россией и Турцией. Пруссия выступала посредником во время мирных переговоров.

268

Во время польского восстания 1831 г. Пруссия обязалась не пропускать через свою территорию войска, которые могли быть направлены на помощь полякам.

269

Карл X – французский король из династии Бурбонов (1824–1830). Бисмарк напоминает о переговорах 1828–1829 гг. России и Франции за спиной Пруссии.

270

Династии Гогенцоллернов и Романовых уже с XVIII в. были тесно связаны между собой взаимными браками.

271

Князь Шварценберг – австрийский премьер-министр в 40–50-х гг. XIX в. Ему приписываются слова: «Мы удивим Европу своей неблагодарностью», сказанные им после того, как Россия помогла подавить революционные выступления в Венгрии в 1849 г. Действительно, во время Крымской войны Австрия не поддержала Россию, более того – угрожала вторжением в оккупированные русской армией Дунайские княжества (Молдавию и Валахию).

272

Имеется в виду договор в Ольмюце 29 ноября 1850 г.

273

Во время Крымской войны Пруссия оказывала косвенную помощь России. Германский союз оказался в стороне от войны именно благодаря Пруссии.

274

В результате революции 27–30 июля 1830 г. в Париже была свергнута восстановленная в 1814–1815 гг. династия Бурбонов и возведена на престол Орлеанская династия в лице Луи-Филиппа Орлеанского.

275

Великий князь Константин Павлович, старший сын императора Павла I, был в 1816–1831 гг. главнокомандующим русских войск в Польше.

276

В начале 1831 г. значительная часть Италии была охвачена революционными волнениями. Несмотря на то что они происходили за пределами австрийских владений в Италии, их подавляли именно войска Австрии (март 1831 г.).

277

Под влиянием июльской революции 1830 г. во Франции осенью того же года произошел ряд революционных выступлений в Германии, а в Бельгии в августе 1830 г. началось восстание против владычества Голландии.

278

Парижским конгрессом 1856 г. завершилась Крымская война. Хотя Пруссия и присутствовала на нем, основные решения были приняты без ее участия.

279

Переговоры, предшествовавшие заключению 13 марта 1871 г. договора об изменении некоторых статей Парижского трактата 1856 г. В частности, этим договором была отменена чрезвычайно ущемлявшая интересы России статья 13, которая запрещала России держать военный флот на Черном море.

280

Фраза взята из письма Бисмарку Леопольда фон Герлаха, прусского генерала, приближенного Фридриха Вильгельма IV: «Victrix causa diis placuit, victa Catoni» – «Дело победителей нравится богам, дело побежденных – Катону».

281

В 1856 г. Фридрих Вильгельм IV предлагал Бисмарку стать министром финансов, с тем чтобы впоследствии переместиться на пост министра иностранных дел, который в то время занимал Мантейфель.

282

Карл фон Бодельшвинг (1800–1873) – министр финансов в кабинете Мантейфеля (1851–1858) и Бисмарка (1862–1866); Август фон дер Хейдт – в 1848–1858 гг. министр торговли Пруссии, в 1866–1869 – министр финансов.

283

Христиан Карл фон Бунзен (1791–1860) – барон, политический деятель и писатель. В 1842–1854 гг. – прусский посланник в Лондоне.

284

Эдуард фон Таафе (1833–1895) – в 1868–1870 и 1879–1893 гг. министр-президент Пруссии.

285

Итальянская война происходила в 1859 г. между Австрией с одной стороны и Сардинским королевством и Францией с другой. Вокруг Сардинского королевства шел процесс «собирания» итальянских княжеств в единое государство.

286

26 июля 1860 г. в Теплице произошла встреча австрийского императора с прусским принцем-регентом. Предметом переговоров являлся итальянский вопрос. По-видимому, Пруссия обязалась оказать помощь Австрии в случае, если какая-либо неитальянская держава выступит против оставшихся австрийских владений в Италии.

287

«Прусский еженедельник для обсуждения политически злободневных вопросов» – орган весьма умеренного либерализма. Выходил в Берлине в 1851–1861 гг.

288

Александр Густав Адольф фон Шлейниц (1807–1885) – в 1849–1850 и 1858–1861 гг. министр иностранных дел Пруссии.

289

Карл Васильевич Нессельроде, граф (1780–1862) – русский государственный деятель. С 1822 г. министр иностранных дел, с 1844 г. – государственный канцлер. Сторонник проавстрийской линии в германском вопросе. Рудольф фон Штильфрид, граф (1804–1882) – обер-церемониймейстер прусского королевского двора. Роберт Генрих Людвиг Гольц (1817–1869) – прусский дипломат, один из влиятельнейших членов придворной либеральной группировки, противостоявшей политике Бисмарка. Гарри фон Арним, граф (1824–1881) – германский посол в Париже в 1872–1874 гг., пытавшийся вести независимую от Бисмарка политику.

290

Шрамм – депутат прусского ландтага, противник Бисмарка.

291

Альбрехт Теодор Эмиль фон Роон, граф (1803–1879) – прусский генерал-фельдмаршал. С 1859 г. – военный министр, с 1861 г. морской министр. Именно по его совету Бисмарк был назначен министром-президентом.

292

Князь Полиньяк — глава правительства, призванного к власти французским королем Карлом Х в 1829 г. Его реакционные мероприятия спровоцировали революционный взрыв в июле 1830 г. Карл Х был свергнут с престола, а Полиньяк приговорен к пожизненному тюремному заключению. Граф Страффорд — приближенный английского короля Карла I, вдохновитель его «системы деспотического управления»; был казнен 12 мая 1641 г. революционным «Долгим парламентом». Французский король Людовик XVI был свергнут с престола и казнен 21 января 1793 г. по постановлению революционного Конвента.

293

Английский король Карл I Стюарт после долгой борьбы с восставшими подданными был казнен 30 января 1649 г.

294

На жизнь императора Вильгельма I были произведены в 1878 г. два покушения: 11 мая – подмастерьем Геделем и 2 июня – доктором Нобилингом.

295

То есть сидеть в тюрьме.

296

Книпгоф – родовое поместье Бисмарка.

297

В 1868 г., после изгнания Изабеллы II, освободился испанский престол. Не без участия Бисмарка министерство генерала Примы предложило занять престол Леопольду Гогенцоллерну, принадлежавшему к боковой ветви Гогенцоллернов, уже утратившей свой владетельный статус. В конечном счете, после переворота 1874 г., престол достался сыну Изабеллы Альфонсу XII.

298

Бисмарк намекает на то, что, хотя во время франко-прусской войны 1870–1871 гг. Испания формально и соблюдала нейтралитет, но была более дружественно настроена по отношению к Франции, нежели к Германии.

299

В 1868 г. на Кубе началось восстание под лозунгом освобождения от испанского владычества.

300

Князь Карл-Антон, сын племянницы маршала Наполеона I Мюрата, отец Леопольда фон Гогенцоллерна, которому был предложен испанский престол.

301

Герцог де Грамон – тогдашний министр иностранных дел Франции.

302

В августе 1885 г. Германия пыталась оккупировать Каролинские острова, которые Испания считала своим владением. Возникший конфликт закончился обращением Испании и Германии к третейскому посредничеству папы римского, который признал права Испании на Каролинские острова при условии предоставления Германии там свободной торговли.

303

Рейнский союз – объединение 36 германских государств под протекторатом Франции, существовавшее в 1806–1813 гг.

304

Ультрамонтаны (букв. «живущие за горами») – сторонники усиления влияния Ватикана в Германии.

305

Наполеон III держал в Риме войска, которые должны были воспрепятствовать вступлению Ватикана в Итальянское королевство.

306

Эмс — курорт в Западной Германии.

307

Хельмут Карл Бернгард Мольтке (1800–1891) – военный теоретик, фельдмаршал, начальник Генерального штаба прусской армии во время войн с Данией, Австрией, Францией.

308

Варцин – поместье Бисмарка, дарованное ему Вильгельмом I.

309

Речь идет о Священной Римской империи, существовавшей с X в. по 1806 г. Австрия считалась наследницей этой империи. Бисмарк говорит об австрийском влиянии на католические южные земли Германии. Несомненной заслугой Бисмарка было привлечение этих государств к военному союзу с Пруссией накануне войны с Францией.

310

Барон Фарнбюлер (1809–1889) – министр иностранных дел королевства Вюртемберг, одного из южных германских государств.

311

Фридрих Карл Гогенцоллерн – сын Вильгельма I, кайзер Фридрих III, умерший вскоре после восшествия на престол в 1888 г.

312

Венский конгресс проходил с сентября 1814 г. по июнь 1815 г. Завершил войны коалиций европейских держав с Наполеоном I. Более всего его решения вызвали недовольство в Германии, где конгресс восстановил в правах все правившие династии.

313

После убийства студентом Карлом Зандом Августа Коцебу, немецкого писателя и публициста, состоявшего на русской дипломатической службе (23 марта 1819 г.), конференция министров немецких государств по инициативе Меттерниха создала особую следственную комиссию, преследовавшую революционеров и националистов.

314

Барон Генрих Штейн (1757–1831) – провел ряд значительных реформ в период, предшествовавший 1814 г. Якоб Геррес (1776–1848) – вначале приверженец идей французской революции конца XVIII в., затем сторонник восстановления Германской империи с помощью буржуазных реформ и, наконец, защитник воинствующего католицизма – деятель партии Центра. Фридрих Людвиг Ян (1778–1852) – известный немецкий педагог, участник национально-освободительной борьбы против Наполеона, создатель системы физического воспитания, сочетающегося с воспитанием национального самосознания. Bapmбypг — замок в Германии, в Тюрингии. Здесь 18 октября 1817 г. в связи с празднованием 300-летия выступления Лютера против католической церкви произошла массовая политическая демонстрация немецкого студенчества.

315

Во время битвы при Лейпциге 16–18 октября 1813 г. саксонские войска, входившие в состав наполеоновской армии, неожиданно перешли на сторону антинаполеоновской коалиции. В битве при Бель-Альянс (Ватерлоо) 18 июня 1815 г. войска союзников сражались под верховным командованием английского фельдмаршала Веллингтона.

316

Ганновер, Гессен, Шлезвиг-Гольштейн – земли, которые были присоединены к Пруссии после войны с Австрией 1866 г.

317

Города Бремен, Гамбург и Любек некогда входили в Ганзейский союз. При объединении Германии они сохранили формальную независимость.

318

Это и есть знаменитая «эмсская депеша», которая явилась предлогом для начала франко-прусской войны 1870–1871 гг.

319

Игра слов: sprengen имеет по-немецки два значения: «взрывать» и «поливать».

320

В 1867 г. Бисмарк отказался способствовать Франции в аннексии герцогства Люксембург, обещанного ей в обмен на нейтралитет во время австро-прусской войны 1866 г. В 1875 году возник дипломатический кризис,

321

Карл Эдуард Нобилинг (1848–1878) – служащий статистического бюро, анархист. 2 июня 1878 г. покушался на жизнь Вильгельма I.

322

Будущий кайзер Вильгельм II, внук Вильгельма I и сын Фридриха III.

323

То есть Вильгельму I, который был младшим сыном Фридриха Вильгельма III и вступил на прусский престол после смерти брата, Фридриха Вильгельма IV, в 1861 г.

324

Имеются в виду Людвиг фон Герлах (см. о нем выше) и Отто фон Герлах (1801–1849) – прусский придворный проповедник.

325

Остенде — курорт в Бельгии, на берегу Северного моря.

326

Шенгаузен – имение Бисмарка.

327

Нордерней – курорт на острове того же названия в Северном море.

328

23 октября 1857 г. в связи с болезнью Фридриха Вильгельма IV было назначено регентство во главе с принцем Вильгельмом.

329

«Табачной коллегией» назывался узкий круг приближенных прусского короля Фридриха Вильгельма I (1688–1740).

330

Имеется в виду франко-прусская война 1870–1871 гг.

331

Речь идет о войнах 1813–1814 гг. против французского владычества в Германии.

332

Бисмарк говорит о войне 1864 г.

333

Максимилиан фон Шверин, граф (1804–1872) – прусский государственный деятель, политический противник Бисмарка.

334

Мориц Август фон Бетман-Гольвег (1795–1877) – политический деятель, склонный к соглашательству с либералами; в 1858–1862 гг. занимал пост министра культов, просвещения и народного здравоохранения в прусском правительстве.

335

То есть до прусско-австрийской войны 1866 г.

336

Эдмонд Друэ де Люи – министр иностранных дел Наполеона III. Вынужден был уйти в отставку после неудачного дипломатического демарша против Пруссии в 1866 г. «Mémorial diplomatique» – политико-литературная газета, выходившая в Париже с 1859 г.

337

«Kreuzzeitung» («Крестовая газета») – орган крайних консерваторов в Пруссии. Основана в 1848 г. и называлась «Neue Preussische Zeitung» («Новая прусская газета»). «Reichsglocke» («Колокол Империи») – одно из самых антибисмаркских изданий в Пруссии того времени.

338

Леопольд Бельгийский – имеется в виду Леопольд I Сакен-Кобург-ский (1790–1865), первый король Бельгии после отделения ее от Голландии.

339

Саул – древнеиудейский царь. Согласно библейскому сказанию, зависть Саула к Давиду была вызвана тем, что последний втайне от Саула был помазан царем.

340

Porte-coton – придворная должность, первоначально связанная с обслуживанием королевской уборной.

Content

Книга Государя. Антология политической мысли
сост. Р. Светлов, И. Гончаров

Государь жив?

Древний Восток

Искусство наказания

Артхашастра

Первый отдел О правилах поведения

Раздел 1. Определение наук

Глава 3. Установление места учению о трех ведах

Глава 4. Установление места учению о хозяйстве и учению о государственном управлении

Раздел 2. Общение с учеными

Глава 5

Раздел 3. Победа над чувствами

Глава 6. Отвержение объединения шести врагов

Глава 7. Поведение царя-мудреца

Раздел 4. Назначение министров

Глава 8

Раздел 5. Назначение главного советника и домашнего жреца

Глава 9

Раздел 6. Испытание честности и нечестности министров посредством хитростей

Глава 10

Раздел 7. Назначение тайных агентов

Глава 11. (Составление групп шпионов)

Раздел 8. Применение тайных агентов

Глава 12. (Назначение странствующих шпионов. Применение тайных агентов)

Раздел 9. Наблюдение в своей стране за партиями людей преданных и людей, предательски настроенных

Глава 13

Раздел 10. Привлечение во вражеской стране партий людей преданных и людей, склонных к предательству

Глава 14

Раздел 11. Значение совещания

Глава 15

Раздел 12. Правила для послов

Глава 16

Раздел 13. Наблюдение за царскими сыновьями

Глава 17

Разделы 14 и 15. Поведение находящегося в удалении

Глава 18

Раздел 16. Обязанности царя

Глава 19

Раздел 17. Предписания для царского жилища

Глава 20

Раздел 18. Охрана особы

Глава 21

Шестой отдел Об основах государства

Раздел 96. О совершенстве основ государства

Глава 1

Раздел 97. О мире и труде

Глава 2

Разделы 101 и 102. Применение методов политики , более сильным и более слабым. Заключение мира более слабым

Глава 3

Античность

Честолюбцы и «первые среди равных»

Ксенофонт Гиерон, или О единовластии

Платон Государство

Книга восьмая

Возрождение

«Князь» Макиавелли: идеал целесообразности

Никколо Макиавелли Князь

Никколо Макиавелли – Лоренцо Медичи Великолепному, сыну Пьетро Медичи

Глава I Сколько существует видов княжеств и каким образом они приобретаются

Глава II О княжествах наследственных

Глава III О княжествах смешанных

Глава IV Почему царство Дария, завоеванное Александром, не восстало против наследников Александра после его смерти

Глава V Как надо управлять городами и княжествами, которые до завоевания жили по своим законам

Глава VI О новых княжествах, приобретаемых своим оружием и собственной доблестью

Глава VII О новых княжествах, приобретаемых Чужим оружием и милостью судьбы

Глава VIII О тех, кто добывает княжества злодеянием

Глава IX О княжестве гражданском

Глава X Как измерять силы каждого княжества

Глава XI О княжествах церковных

Глава XII О том, сколько бывает видов войск, и о наемных солдатах

Глава ХIII О войсках вспомогательных, смешанных и собственных

Глава XIV Как надлежит князю поставить военное дело

Глава XV О свойствах, за которые хвалят или порицают людей и больше всего князей

Глава XVI О щедрости и бережливости

Глава XVII О жестокости и милосердии и о том, лучше ли быть любимым или внушать страх

Глава XVIII Как князья должны держать свое слово

Глава XIХ Каким образом избежать презрения и ненависти

Глава XX О том, полезны или вредны крепости и многое другое, к Чему Часто прибегают князья

Глава XXI Как поступать князю, Чтобы его почитали

Глава XXII О советниках при князьях

Глава ХХIII Как избегать льстецов

Глава ХХIV Почему князья Италии лишились своих государств

Глава ХХV Что значит в человеческих делах судьба и как с ней можно бороться

Глава ХХVI Воззвание об овладении Италией и освобождении ее из рук варваров

Новое время

Юный «Старый фриц»

Фридрих Великий Анти-Макиавелли, или Опыт возражения на Макиавеллиеву науку об образе государственного правления

Предисловие

Глава I О различных видах правления и каким образом можно стать государем

Глава II О наследственных государствах

Глава III О смешанных державах

Глава IV Каким образом сохранить престол

Глава V О завоеванных государствах

Глава VI О новых государствах, приобретенных храбростью и собственным оружием

Глава VII Как должно управлять завоеванным государством

Глава VIII О тех, которые стали государями посредством злодеяний

Глава IX О гражданских державах

Глава X О силе государств

Глава XI О духовных державах

Глава XII О разнообразном воинстве

Глава XIII О вспомогательном войске

Глава XIV Следует ли государю помышлять только о войне. Отвлечение, связанное с рассуждением об охоте

Глава XV Причина, по которой людей, особенно же государей, либо хвалят, либо ругают

Глава XVI О щедрости и экономии государя

Глава XVII О жестокости и милосердии, и лучше ли быть жестоким, чем любимым государем?

Глава XVIII Как следует государю хранить данное им слово?

Глава XIX Что следует делать, чтобы не быть презренным и ненавидимым

Глава XX О различных вопросах, связанных с политической наукой

Глава XXI Каким образом поступать государю, если он желает, чтобы его почитали

Глава XXII О министрах государей

Глава XXIII Как государю избегать льстецов

Глава XXIV Отчего итальянские государи лишились своих земель?

Глава XXV О влиянии фортуны на дела этого мира и о том, как можно противостоять ему

Глава XXVI О разного рода переговорах и о тех причинах войны, которые можно назвать законными

«Бешеный Бисмарк»

Отто фон Бисмарк Воспоминания

Глава вторая 1848 год

III

Глава двенадцатая (Т. I) Взгляд назад на прусскую политику

Глава двадцать вторая (Т. II) Эмсская депеша

Глава тридцать вторая Император вильгельм

II

III

IV

V

VI

Примечания