Роберт Сойер

СТАРПЛЕКС. КОНЕЦ ЭРЫ (СБОРНИК)

Старплекс

Посвящается Ариэлю Райху

Каждому писателю-фантасту невероятно повезёт, если у него будет друг, который одновременно и кандидат физико-математических наук, и юрист, специализирующийся в области интеллектуальной собственности.

Спасибо, Ари, за то, что помог мне отправить «Арго» в релятивистский полёт, рассчитать точки Лагранжа для системы Квинтальо, разработать химическую структуру для нового типа материи и провести судебный процесс над обвиняемым-инопланетянином.

Благодарности

Данное произведение сформировалось из первичного облака идей благодаря помощи Сьюзан Эллисон, редактора издательства «Ace Books», и доктора Стэнли Шмидта, редактора журнала «Analog»; Ричарда Кёртиса; доктора Ариэля Райха; моих собратьев по перу Дж. Брайана Кларка, Джеймса Алана Гарднера, Марка А. Гарланда и Жана-Луи Труделя; экстраординарного корректора Говарда Миллера; постоянных придирчивых читателей моих рукописей: Тэда Блини, Дэвида Ливингстона Клинка, Теренса М. Грина, Эдо ван Белкома, Эндрю Винера и, в особенности, моей прекрасной жены Каролины Клинк.

Предисловие

«Старплекс» был впервые опубликован в 1996 году, и в том году он стал единственным романом, номинированным одновременно и на «Хьюго», и на «Небьюлу» — а также, к моему восторгу, выиграл канадскую премию «Аврора».

Многое изменилось с тех пор, как я написал эту книгу. Во-первых, конечно же, были сделаны некоторые новые астрономические и космологические открытия — оставим читателю в качестве домашнего задания выяснить, отменяют ли они какие-то из научных идей, изложенных в книге.

Во-вторых, с тех пор, как была написана эта книга, изменился я сам. Те, кто читал мои более поздние произведения, такие как «Вспомни, что будет», «Calculating God», «Hominids», «Mindscan», «Rollback» и «Wake», вероятно, считают меня автором фантастики сегодняшнего дня или ближайшего будущего, действие которой разворачивается прямо здесь, на Земле. Собственно, «Старплекс» — это лебединая песнь моего творчества в области фантастики далёкого будущего с космосом, звездолётами и инопланетянами — но я хотел покинуть этот поджанр с наибольшей помпой, на какую я был способен.

И всё же, в некотором смысле, «Старплекс» действительно стал мостиком между моими ранними, более традиционно научно-фантастическим книгами, и моими поздними работами, которые ближе к мэйнстриму. Посмотрите: в романах моей трилогии «Quintaglio Ascension» («Far-Seer», «Fossil Hunter» и «Foreigner»), написанных на заре моей карьеры, все персонажи — инопланетяне. А непосредственно перед тем, как написать «Старплекс», я стал обладателем премии «Небьюла» с романом «Смертельный эксперимент», в котором были только персонажи-люди. Однако я хотел посмотреть, как можно смешать реальных инопланетян с реальными людьми, не порождая неразберихи и так, чтобы обе стороны выглядели правдоподобно.

Когда Лари Нивен писал «Мир-кольцо» (одно из моих любимейших произведений), он уклонился от этой задачи: двухсотлетний Луис Ву и сверхудачливая пси-одарённая Тила Браун — никак не персонажи, взятые из жизни. Я же хотел показать, как обычные люди с обычными людскими проблемами типа кризиса среднего возраста или корпоративных интриг могут существовать бок о бок с реально иными инопланетянами.

Ещё одной целью «Старплекса» было разрешить все основные загадки современной космологии и попытаться аккуратно увязать их друг с другом. Для этого мне понадобился сюжет, охватывающий одиннадцать миллиардов лет и шесть миллиардов световых лет, но по-моему я справился неплохо.

И наконец, как большинство писателей-фантастов моего поколения, выросших на оригинальном сериале «Стартрек» («Звёздный путь»), у меня было желание написать хотя бы одну книгу про «„Стартрек“ каким он должен был быть»: историю о гигантском исследовательском корабле, выполняющем миссии первого контакта.

Я, однако, не хотел, чтобы его действие разворачивалось в военизированной обстановке — я всегда считал это наиболее скучной и неправдоподобной частью «Звёздного пути». Мне хотелось создать в целом пацифистское произведение, в котором, тем не менее, присутствовали бы эпичные и захватывающие, но правдоподобные космические битвы и ситуации первого контакта, в возможность которых читатель бы мог поверить. Я надеюсь, вы довольны результатом.

Роберт Дж. Сойер

Изгиб дуги людской морали незаметен, но она склоняется к справедливости.

Мартин Лютер Кинг младший

Альфа Дракона

Кто-то за это заплатит.

Гравитация уже отключилась, и теперь Кейт Лансинг парил в невесомости. Обычно невесомость его успокаивала, но не в этот раз. В этот раз он устало вздохнул и покачал головой. Ремонт повреждений «Старплекса» обойдётся в миллиарды. А сколько граждан Содружества погибло? Это выяснится в ходе дознания, перспектива которого его совершенно не радовала.

Все удивительные открытия, которые они сделали, включая первый контакт с темнянами, всё ещё могли оказаться в тени политики, а то и межзвёздной войны.

Кейт тронул зелёную кнопку «ПУСК» на консоли перед собой. Сквозь стеклосталь корпуса донёсся лязг, сопровождающий отделение челнока от кольца доступа на задней стене причального отсека. Маршрут был заранее запрограммирован в компьютере челнока: выход из причальной зоны «Старплекса», полёт к стяжке, вход в неё, выход на периферии системы Тау Кита и движение к одному из причалов Гранд-Централа, космической станции Объединённых Наций, контролирующей движение через ближайшую к Земле стяжку.

И, поскольку всё было запрограммировано заранее, во время путешествия Кейту было совершенно нечего делать, кроме как обдумывать недавние события.

Что само по себе было чудом, хотя в тот момент он не воспринимал его как таковое. Мгновенные путешествия через половину галактики стали рутиной. Как это было непохоже на тот ажиотаж, который Кейт застал восемнадцать лет назад, когда была открыта Стягивающая сеть — громадный массив по всей видимости искусственных порталов, пронизывающих галактику и делающих возможным мгновенные перемещения между узлами сети. Тогда Кейт называл всё это магией. В конце концов, двадцатью годами ранее потребовались ресурсы всей Земли только для того, чтобы основать Новый Пекин — земную колонию на планете Тау Кита I, в 11,8 световых лет от Земли, и Новый Нью-Йорк на Эпсилоне Индейца III, в 11,2 световых лет. А сегодня люди с лёгкостью прыгают с одного края Галактики на другой.

И не только люди. Хотя строители стяжек так и не были обнаружены, в Млечном Пути существовали и другие формы разумной жизни, а именно валдахуды и ибы, которые совместно с уроженцами Земли — людьми и дельфинами — одиннадцать лет назад основали Содружество Планет.

Челнок Кейта достиг края причального ангара 12 и двинулся в открытый космос. Челнок представлял собой прозрачный пузырь, способный поддерживать жизнедеятельность одного человека в течение пары часов. Вокруг экватора пузыря располагалась широкая белая полоса, содержащая оборудование системы жизнеобеспечения и маневровые двигатели. Кейт развернулся, чтобы посмотреть назад, на корабль, который покидал.

Причальные ангары располагались по краям большого центрального диска «Старплекса». По мере отдаления челнока взгляду Кейта открывались сцепленные между собой треугольные жилые модули, четыре сверху и ещё четыре снизу.

Боже, подумал Кейт, оглядывая корабль целиком. Боже мой!

В четырёх нижних модулях не светилось ни одно окно. Центральный диск пересекали тонкие шрамы — следы лазерных ударов. По мере того, как челнок смещался вниз, становились видны звёзды сквозь зияющую круглую дыру в центральном диске, где из него был вырезан цилиндрический сегмент в десять палуб толщиной.

Кто-то за это заплатит, подумал Кейт снова. Заплатит по самому высокому тарифу.

Кейт повернулся и посмотрел вперёд сквозь изогнутую стенку пузыря. Он уже давно не пытался заметить какие-либо видимые признаки присутствия стяжки. Стяжки остаются невидимыми бесконечно малыми точками до тех пор, пока что-нибудь не коснётся их, как, например, его челнок — Кейт взглянул на консоль — через сорок секунд. В таком случае стяжка раздувается, охватывая проходящий через неё объект.

Он пробудет на Гранд-Централе примерно восемь часов — достаточно, чтобы доложить премьеру Петре Кеньятте о нападении на «Старплекс». После этого он вернется назад тем же путём. Будем надеяться, к тому времени у Яга и Длиннорыла будут новости по второй большой проблеме, которую им приходится решать.

Маневровые двигатели челнока заработали по сложной схеме. Чтобы выйти из сети в системе Тау Кита, нужно войти в местную стяжку сверху и сзади. Звёзды сдвинулись, отражая изменение курса челнока, уточняющего угол входа в стяжку, а потом…

Потом челнок коснулся её. Сквозь прозрачный корпус Кейт увидел, как багрово-огненная линия разрыва между двумя сегментами пространства прошла по челноку; по мере прохождения один рисунок созвездий сменялся другим. Позади — зловещий свет зелёной звезды из области пространства, которую он покидал, впереди — розовая туманность…

Туманность? Что-то не так. В небе Тау Кита нет туманностей.

К тому времени, как челнок завершил прохождение стяжки, сомнений уже не оставалось: он прибыл не в то место. Красивая туманность розового цвета, формой напоминающая шестипалую руку, занимала на небе четыре угловых градуса. Кейт завертелся, оглядывая окрестности во всех направлениях. Созвездия, видимые с Тау Кита, ему были хорошо знакомы — незначительно искажённые версии земных созвездий, в частности, Волопас, а в его составе — яркий Арктур и само Солнце. Но этих созвездий он не узнавал.

Кейт ощутил прилив адреналина. Новые сектора пространства открываются регулярно, активизируя новые разрешённые направления входа в стяжку. Наверняка он попал в только что заработавшую стяжку, активация которой сузила допустимый диапазон углов входа, ведущих на Тау Кита.

Нет причин для паники, подумал Кейт. Добраться до места назначения проще простого. Ему нужно просто вернуться к стяжке и войти в неё под немного другим углом, убедившись, что курс челнока в точности совпадает с осью конуса направлений, приводящих к станции Гранд-Централа.

Однако же — опять новый сектор. Уже пятый в этом году. Чёрт, подумал Кейт, как жаль, что пришлось разобрать половину запланированного второго «Старплекса» для ремонта первого; если дела пойдут так и дальше, второй исследовательский корабль очень пригодился бы.

Кейт проверил маршрутный рекордер, убедившись, что сможет вернуться к этому месту. Судя по всему, аппаратура работала безупречно. Его первый порывом было осмотреть новый сектор, определить, что полезного он может предложить. Но челнок предназначен лишь для коротких прыжков сквозь стяжки. Кроме того, у Кейта была назначена встреча, которая — он глянул на часы-имплант — должна начаться через сорок пять минут. Он вернулся к консоли и ввёл инструкции для повторного входа в Стягивающую сеть. Потом проверил параметры входа, которые привели его сюда, и нахмурился.

Что такое? Ведь он вошёл под точным углом для Тау Кита.

Он ни разу не слышал, чтобы стяжка сработала неправильно, однако…

Когда он поднял взгляд от консоли, звездолёт уже был перед ним.

Формой он напоминал дракона, с длинным змееобразным центральным корпусом и огромными стреловидными надстройками, похожими на крылья. Вся конструкция состояла из кривых и сглаженных углов, а поверхность была совершенно гладкой — ни следа швов, окон или каких-либо отверстий, ничего, похожего на двигатели. Должно быть, он весь светился, поскольку вокруг не было звёзд, чтобы его осветить, и никакая его часть не была затенена. До сих пор Кейт считал, что нет корабля прекраснее «Старплекса» (до полученных им в недавнем бою ужасных шрамов), однако «Старплекс» всё же оставался промышленным изделием, прагматичным и функциональным. А этот чужой звездолёт был произведением искусства.

Корабль-дракон двигался прямиком к челноку Кейта. Согласно цифрам на консоли корабль был почти километр длиной. Кейт схватил рычаг управления, чтобы уйти с траектории приближающегося корабля, однако дракон внезапно полностью остановился относительно челнока в пятидесяти метрах от него.

Кейт ощутил, как колотится сердце. Когда новая стяжка появляется в сети, первой задачей «Старплекса» является поиск каких-либо следов разумных существ, активировавших стяжку, пройдя через неё в первый раз. Однако сейчас, в одноместном транспортном челноке, у него не было ни сигнальной аппаратуры, ни вычислительных мощностей, необходимых хотя бы для попытки установить контакт.

Кроме того, он не видел никаких следов корабля, когда осматривал небо всего несколько секунд назад. Корабль, который может двигаться так быстро, а потом мгновенно остановиться в открытом космосе, наверняка является продуктом весьма передовых технологий. Один Кейт тут бессилен. Ему нужен если не весь «Старплекс», то хотя бы один из дипломатических кораблей, которые он нёс в своих ангарах. Он щёлкнул клавишей, направляя челнок к стяжке.

Ничего не произошло. Хотя… не совсем ничего. Вывернув шею, Кейт смог заметить выхлоп маневровых двигателей, установленных на внешнем краю кольца, опоясывающего обитаемый пузырь челнока. И тем не менее челнок не вращался; звёзды на небе оставались совершенно неподвижными. Что-то удерживало его на месте, но если это был буксировочный луч, то самый плавный и точный из всех, что Кейту встречались. Транспортные челноки хрупки; под обычным буксировочным лучом его стеклосталевый корпус уже бы скрипел по швам.

Кейт снова посмотрел на прекрасный корабль и увидел, как прямо на его глазах появился… да, должно быть, причальный док появился на его боку, под одним из изгибающихся крыльев. Кейт не заметил никакого движения, никаких скользнувших в сторону панелей, открывших отверстие в корпусе. В один момент корпус был сплошной и гладкий, а в следующий в брюхе дракона уже зияет кубической формы выемка. Кейт обнаружил, что его челнок теперь движется в направлении, противоположном заданному его инструкциями, прямиком к чужому кораблю.

Вопреки всему, он вдруг запаниковал. Да, он был счастлив участвовать в первом контакте, но предпочёл бы более равные условия. Кроме того, у него осталась жена, сын-студент и вообще целая жизнь, которую он очень хотел продолжить жить дальше.

Челнок вплыл в причальный док, и Кейт увидел, как позади него вдруг возникла стена, отгородив кубическое пространство от внешнего космоса. Внутри помещение было освещено со всех шести сторон. Челнок, видимо, по-прежнему удерживался буксировочным полем — никто не стал бы втягивать его внутрь только для того, чтобы дать ему разбиться о стену за счёт собственной инерции. Однако эмиттера поля нигде не было видно.

Пока челнок продолжал свой путь, Кейт пытался мыслить рационально. Он вошёл в стяжку под углом, который должен вывести к Тау Кита; никакой ошибки не было. И всё же вместо Тау Кита он как-то попал… нет, его отвели сюда.

Из чего следовало, что кто бы ни управлял этим межзвёздным драконом, он знал о стяжках гораздо больше, чем народы Содружества.

И в этот момент его осенило.

Он понял.

Понял ужасную вещь.

Пришло время оплатить проезд.

Глава I

Это было словно дар богов: открытие пронизывающей галактику Млечного Пути сети искусственных порталов, сквозь которые можно было мгновенно перемещаться от одной звезды к другой. Никто не знал, кто их создал и с какой целью. Какая бы неимоверно развитая цивилизация ни создала их, никаких других следов она не оставила.

Гиперпространственное телескопическое сканирование показало, что в Галактике существует около четырёх миллиардов стяжек, или по одной на каждую сотню звёзд. Стяжки были хорошо заметны в гиперпространстве — каждую из них окружало облако тахионов, образующих хорошо различимую сферу. Однако, судя по всему, лишь пара десятков из этих миллиардов были открыты. Остальные, безусловно, существовали, однако переместиться к ним было невозможно.

Ближайшая к Земле стяжка находилась около Тау Кита. Через неё корабль мог прыгнуть на семьдесят тысяч световых лет к Реболло, родной мир валдахудов. Или на пятьдесят три тысячи световых лет к Плоскону, родине причудливой расы ибов. Однако, к примеру, узел сети возле Полярной звезды, всего в восьми сотнях световых лет, был недоступен. Как и подавляющее большинство других, он нуждался в активации.

Стяжка может служить выходной точкой маршрута для кораблей, прибывающих из других стяжек, только после того, как её используют в качестве точки входа. Таким образом, стяжка у Тау Кита была недоступна для прибывающих кораблей до тех пор, пока восемнадцать лет назад, в 2076, через неё не прошёл зонд Объединённых Наций. Через три недели из этой же стяжки выскочил валдахудский корабль — и внезапно стало ясно, что люди и дельфины теперь не одни.

Многие полагали, что такой способ пользования сетью предполагался с самого начала: галактические секторы находятся в своеобразном карантине до тех пор, пока одна из местных цивилизаций не достигает технологической зрелости. Исходя из количества активированных узлов сети, кое-кто делал вывод, что два разумных вида землян, Homo sapiens и Tursiops truncatus, находятся в числе первых галактических рас, достигших такого уровня.

В следующем году корабли ибов появились одновременно у Тау Кита и Реболло — и вскоре четыре вида договорились о создании экспериментального альянса, который окрестили Содружеством Планет.

С целью расширения сети доступных узлов сети семнадцать лет назад каждая планета-участник альянса запустила тридцать «бумерангов». Каждый из этих зондов летел на максимальной скорости, на которую способен гипердвигатель — двадцать две скорости света — к одной из недоступных стяжек, обнаруженных по их тахионному гало. По прибытии каждый «бумеранг» входил в стяжку, тем самым активируя её, и возвращался домой.

К настоящему моменту «бумеранги» добрались до двадцати одной стяжки, которые находились в радиусе 375 световых лет от одной из трёх планет Содружества. Сначала новооткрытые сектора пространства исследовались малыми кораблями. Однако вскоре Содружество пришло к выводу, что эта задача требует более основательного подхода: нужен гигантский корабль-матка, с которого можно бы было запускать исследовательские суда, корабль, способный служить не только исследовательской базой в горячий период начальной разведки нового сектора, но и выполнять функции посольства Содружества. Огромный звездолёт, способный вести не только астрономические исследования, но устанавливать первый контакт с новыми видами разумных существ.

И в 2093 году был построен «Старплекс». Финансируемый тремя мирами и построенный на орбитальных верфях Реболло, он стал самым большим космическим кораблём из всех, что когда-либо строила любая из рас Содружества: ширина 290 м в самой широкой части, семьдесят палуб в высоту, общий объем 3,1 млн кубометров, несущий на борту тысячу членов экипажа и сорок четыре вспомогательных судна разного предназначения.

В настоящий момент «Старплекса» находился в 368 световых годах к галактическому югу от Плоскона, исследуя окрестности недавно открывшейся стяжки. Ближайшая звезда — субгигант класса F — находилась в четверти светового года. Её окружали четыре пояса астероидов, но планет не было. Экспедиция выдалась рутинной — ни интересных астрономических объектов, ни радиосигналов инопланетных цивилизаций. «Старплекс» спешил поскорее завершить цикл исследований — через семь дней ещё один «бумеранг» должен был достигнуть цели, на этот раз в 376 световых годах от Реболло. Следующим заданием «Старплекса» будет исследование этого сектора.

Всё было так спокойно до того, как…

* * *

— Лансинг, вы выслушаете меня!

Кейт Лансинг остановился посреди холодного коридора, вздохнул и потёр виски. Без перевода голос Яга звучал как собачий лай с изрядной добавкой шипения и рычания. Голос автопереводчика, воспроизводившего его речь со старомодным бруклинским акцентом, был ненамного приятнее: грубый, резкий и злобный.

— В чём дело, Яг?

— Ресурсы на борту «Старплекса», — пролаял тот, — распределяются неправильно, и виновны в этом вы. Я требую это исправить до того, как мы переместимся к следующей стяжке. Вы постоянно недодаёте ресурсов физическому отделу, снабжая отдел биологических наук в преимущественном порядке.

Яг был валдахудом и, как все они, внешне напоминал косматую свинью с шестью конечностями. Когда на Реболло завершился последний ледниковый период и полярные шапки растаяли, они затопили большую часть суши, а то, что осталось, оплели руслами рек. Предки валдахудов приспособились к полуводному образу жизни; слой подкожного жира и длинный коричневый мех не давали им замёрзнуть в холодной речной воде.

Кейт сделал глубокий вдох и повернулся к Ягу. Он инопланетянин, нужно всегда об этом помнить. Другие обычаи, другие манеры. Пытаясь сохранять спокойствие в голосе, он ответил:

— Думаю, ваши претензии несправедливы.

Снова раздался собачий лай.

— Вы отдаёте предпочтение отделу биологических наук, потому что ваша супруга возглавляет этот отдел.

Кейт заставил себя усмехнуться, хотя его сердце колотилось от сдерживаемого гнева.

— Рисса иногда утверждает, что всё наоборот — что я не даю ей достаточно ресурсов, что я лезу из кожи вон, чтобы ублажить вас.

— Она манипулирует вами, Лансинг. Она… как это говорится у людей? Она обёртывает вас вокруг мизинца.

Кейту хотелось показать Ягу совсем другой палец. И ведь они такие все, подумал он. Целая планета вздорных, драчливых, сварливых свиней. Он попытался прогнать из голоса усталость.

— Чего конкретно вы хотите, Яг?

Валдахуд поднял левую верхнюю руку и начал загибать короткие волосатые пальцы верхней правой.

— Ещё два корабля-зонда эксклюзивно для миссий физического отдела. Дополнительное хранилище в центральном компьютере для нужд астрофизиков. Ещё двадцать единиц персонала.

— Расширение штатов невозможно, — сказал Кейт. — У нас нет жилых помещений, чтобы их разместить. Я подумаю, что можно сделать по остальным пунктам. — Секунду помедлив, он добавил, — Однако в будущем, Яг, я надеюсь, вы поймёте, что меня гораздо легче убедить, не вовлекая в дискуссию мою личную жизнь.

Яг хрипло гавкнул.

— Я знал! — произнёс голос переводчика. — Вы принимаете решения исходя из личных предпочтений, а не на основе приведённых аргументах. Вы и в самом деле не годитесь для поста директора.

Гнев Кейта был готов выплеснуться наружу. Пытаясь успокоиться, он прикрыл глаза, надеясь представить себе что-нибудь приятное. Он ожидал увидеть лицо жены, но перед глазами возникло лицо азиатской красавицы на два десятка лет моложе Риссы — и это ещё больше вывело его из равновесия. Он открыл глаза.

— Послушайте, — произнёс он подрагивающим голосом. — Мне плевать, одобряете вы моё назначение директором «Старплекса» или нет. Имеет значение лишь то, что сейчас я — директор и останусь таковым ещё три года. Даже если вам удастся заменить меня раньше, в соответствии с соглашением о ротации в течение всего этого срока пост директора должен будет занимать человек. Если вы избавитесь от меня — или я уволюсь сам, потому что уже сыт вами по горло — вам всё равно придётся подчиняться человеку. А некоторые из людей вас, — он оборвал себя прежде, чем успел сказать «вас, свиней», — терпеть не могут.

— Ваше отношение не делает вам чести, Лансинг. Ресурсы, которые я запрашиваю, нужны для успеха нашей миссии.

Кейт снова вздохнул. Похоже, он становится слишком старым для всего этого.

— Я не собираюсь больше спорить, Яг. Вы озвучили свою просьбу; я уделю ей всё внимание, какого она заслуживает.

Все четыре квадратных ноздри валдахуда расширились.

— Удивительно, — сказал он, — что королева Тратх даже мысль допустила о том, что мы сможем работать с людьми. — Он резко развернулся на своих чёрных копытах и пошёл по коридору прочь, не сказав более ни слова.

Кейт постоял пару минут, выполняя успокаивающие дыхательные упражнения, а потом пошёл холодным коридором к остановке лифта.

* * *

Кейт Лансинг и его жена, Рисса Сервантес, занимали на «Старплексе» стандартный жилой блок в людском секторе: гостиная в форме буквы L, спальня, маленький кабинет с двумя столами, одна ванная, оборудованная для людей, и вторая универсальная. Кухни не было, но Кейт, который любил готовить, установил небольшую плиту, чтобы предаваться своему хобби.

Входная дверь скользнула в сторону, и Кейт, всё ещё бурля от возмущения, ворвался внутрь. Рисса, должно быть, вернулась несколькими минутами раньше и собиралась принимать дневной душ — она появилась из спальни голой.

— Привет, Честертон[1], — сказала она с улыбкой. Однако улыбка тут же поблекла, и Кейт подумал, что она, должно быть, заметила напряжение на его лице, складки на лбу и перекошенные в гримасе губы. — Что случилось?

Кейт плюхнулся на диван. Диван стоял лицом к стене, на которую Рисса повесила мишень для дартс. Три стрелки торчали из крошечного шестидесятиочкового сектора кольца утроения — Рисса была чемпионом «Старплекса» по дартс.

— Снова поцапался с Ягом, — ответил Кейт.

Рисса кивнула.

— Он такой, — сказала он. — Они все такие.

— Я знаю. Но боже, как это иногда тяжело.

В их квартире имелось большое внешнее окно, в котором виднелась ближайшая к стяжке яркая звезда класса F на фоне окружающих созвездий. Две другие стены могли демонстрировать голограммы. Кейт был родом из Калгари, что в канадской Альберте; Рисса родилась в Испании. На одной из стен открывался вид на ледниковое озеро Луиз[2] с поднимающимися за ним Скалистыми горами; вторая показывала центральную часть Мадрида с его неповторимой смесью архитектурных стилей шестнадцатого и двадцатого веков.

— Я ждала, что ты вот-вот появишься, — сказала Рисса. — Хотела принять душ вдвоём.

Кейт был приятно удивлён. Они часто принимали душ вместе, когда только поженились, но это было двадцать лет назад, и со временем они оставили эту привычку. Необходимость принимать душ дважды в течение рабочего дня для уменьшения запаха человеческого тела, чрезвычайно неприятного для валдахудов, превратила ритуал омовения в скучную рутину, однако, возможно, надвигающийся юбилей их свадьбы настроил Риссу на более романтический лад.

Кейт улыбнулся ей и стал раздеваться, Рисса тем временем зашла в их основную ванную и открыла воду. «Старплекс» был так не похож на корабли его молодости, например, «Лестер Б. Пирсон»[3], на котором он возвращался с Тау Кита после первого контакта с валдахудами. В те времена приходилось довольствоваться ультразвуковой чисткой. В том, что «Старплекс» нёс на борту миниатюрный океан, были свои преимущества.

Кейт последовал за Риссой в ванную. Она уже стояла под душем, дожидаясь, пока намокнут её длинные чёрные волосы. Как только она немного сдвинусь в сторону из-под головки душа, Кейт проскользнул внутрь, по пути восхитившись ощущению скользнувших друг по другу мокрых тел. За эти годы он потерял половину волос, а оставшуюся половину стриг коротко. Тем не менее, он начал энергично тереть голову, пытаясь таким образом совладать со своим раздражением против Яга.

Он потёр спину Риссе, она — ему. Потом они сполоснулись, и он закрыл воду. Если бы он не был так сердит, возможно, у них бы вышло что-нибудь ещё, но…

Да провались ты! Он начал вытираться.

— Ненавижу! — сказал Кейт.

Рисса кивнула.

— Я знаю.

— Не то чтобы я ненавидел Яга — не совсем так. Я ненавижу… ненавижу себя. Ненавижу за то, что чувствую себя узколобым расистом. — Он начал яростно растирать полотенцем спину. — То есть, я знаю, что валдахуды живут по-другому. Я знаю это и пытаюсь это принять. Но — боже, я ненавижу себя уже за одну эту мысль — они все одинаковые! Сварливые, нахальные, бесцеремонные. Не встречал ни одного, кто бы был не такой. — Кейт побрызгал под мышками дезодорантом. — Сама идея того, что можно считать, будто знаешь о ком-то всё лишь потому, что знаешь вид, к которому он принадлежит — отвратительна, меня этому научили ещё в детстве. Но теперь я сам делаю это изо дня в день. — Он вздохнул. — Валдахуды и свиньи. Внутренне для меня уже всё едино.

Рисса тоже закончила вытираться и надевала свежее бельё и бежевую сорочку с длинным рукавом.

— Они примерно так же относятся и к нам, ты же знаешь. Люди слабы, нерешительны. И у них нет корбайдин.

Кейт вымученно засмеялся, услышав валдахудское слово.

— У меня есть, — сказал он, указывая вниз. — Конечно, всего два вместо четырёх, но они справляются.

Он достал из шкафа свежую пару трусов и хлопчатобумажные штаны и надел их. Штаны показались немного тесноватыми в талии.

— И всё же, от того, что предрассудки свойственны обеим сторонам, они не перестают быть предрассудками. — Он вздохнул. — Вот с дельфинами всё по-другому.

— Дельфины другие, — сказала Рисса, натягивая красные шорты. — Возможно, в этом-то и дело. Они настолько отличны от нас, что это приводит нас в восторг. Самая большая проблема с валдахудами в том, что у нас с ними слишком много общего.

Рисса подсела к зеркалу. Она не носила макияжа — естественный облик был сейчас в моде как у мужчин, так и у женщин. Однако она вдела в уши алмазные серёжки размером с небольшую виноградину. Импорт дешёвых бриллиантов с Реболло уничтожил функцию драгоценных камней как свидетельств достатка, но их природная красота была по-прежнему востребована.

Кейт тоже закончил одеваться. Он надел синтетическую рубашку в темно-коричневую «ёлочку» и бежевый вязаный свитер. К счастью, когда человечество вышло в космос, пиджаки и галстуки были признаны бесполезным балластом одними из первых — их наличие теперь не требовалось даже в наиболее формальной обстановке. После введения на Земле сначала четырёх, а затем и трёхдневной рабочей недели всякое различие между офисной и повседневной одеждой исчезло.

Он оглядел Риссу. Она была великолепна — в свои сорок четыре она по-прежнему оставалась красавицей. Может быть, всё-таки стоило воспользоваться моментом? Ну и что, что они только что оделись? Кроме того, эти дурацкие мысли о…

Би-и-п!

— Карендоттир Лансингу!

Ну вот, легка на помине. Кейт поднял голову к потолку и проговорил в пространство:

— Вызов принять. Слушаю.

— Кейт, чудесные новости! — послышался из интеркома звучный голос Лианы Карендоттир. — Только что прибыл ватсон с ГАОС; активирована новая стяжка.

Кейт вскинул брови.

— «Бумеранг» добрался до Реболло 367А раньше срока? — Иногда такое случалось; оценка межзвёздных расстояний до сих пор была делом не очень надёжным.

— Нет. Это другая стяжка, и её активировал не «бумеранг» — в неё вошло что-то — или, если нам повезло, то кто-то — из окрестного космоса.

— Из стяжек рядом с планетами выходило что-нибудь, чего не ждали?

— Пока нет, — ответила Лиана; её голос вибрировал от сдерживаемого возбуждения. — Её обнаружили только потому, что на неё случайно отправился грузовой модуль.

Кейт уже был на ногах.

— Отозвать все корабли-зонды, — приказал он. — Вызвать Яга на мостик, объявить всем постам готовность к ситуации первого контакта. — Кейт кинулся к дверям; Рисса следовала за ним по пятам.

Бета Дракона

Кейт Лансинг оглядывал причальный отсек странного чужого звездолёта. Как и внешняя поверхность корабля, его стены были абсолютно гладки и лишены каких-либо деталей. Ни швы, ни стыковочные узлы не нарушали ровного свечения шести граней куба.

Когда была открыта Стягивающая сеть, пресса с удовольствием вновь и вновь повторяла изречение, приписываемое жившему сто лет назад шриланкийскому писателю Артуру Кларку: «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии».

Стяжки и были магией.

Как был ею и этот странный и прекрасный звездолёт, что двигался, пренебрегая законами Ньютона…

Кейт глубоко вздохнул. Он знал, что сейчас должно произойти, чувствовал каким-то шестым чувством. Сейчас он встретится со строителями Стягивающей сети.

Линия полёта челнока через причальный отсек постепенно отклонилась к низу, и вскоре он мягко опустился на нижнюю его плоскость. Кейт почувствовал, как возвращается вес. Гравитация медленно усиливалась, и он опустился на пол. Тяжесть увеличивалась и после этого, достигла стандартного уровня, принятого на борту «Старплекса», и продолжила расти. Кейт ощутил приступ паники, боясь, что в конечном итоге его раздавит, как медузу.

Однако вскоре увеличение тяжести прекратилось, и Кейт осознал, что теперь она находится на уровне, который он поддерживал у себя в каюте: на девять процентов больше, чем общий для всего Содружества стандарт и в точности равный силе тяжести на Земле на уровне моря.

А потом, внезапно, всё вокруг стало вдруг… знакомым.

Стало Землёй.

Опушка смешанного леса. Клёны и ели поднимаются к небу того оттенка голубого цвета, какого не было ни на одной планете, где ему довелось побывать. Солнечный свет в точности того цвета, что даёт Солнце — и «антиностальгические» лампы, что Рисса установила в их квартире на «Старплексе». По правую руку — озеро, покрытое листьями лилий и заросшее по краям камышом. Над головой характерная перевёрнутая V птичьей стаи — да это же канадские гуси! — и, рассеивая последние сомнения, бледный серпик растущей луны, с Морем Спокойствия и круглым пятном Моря Кризисов у края.

Иллюзия, конечно же. Виртуальная реальность. Чтобы он чувствовал себя как дома. Возможно, они читают его мысли, или же уже вступали в контакт с другими землянами.

На челноке был установлен только самый базовый набор сенсоров. Однако было ясно, что воздух в причальном отсеке есть. Кейт слышал… боже, стрёкот сверчков, кваканье лягушки-быка, и… да, пронзительный крик гагары; всё это доносилось снаружи сквозь корпус челнока. Конечно, взять пробу воздуха нечем, но ведь не может быть, чтобы они правильно воспроизвели такие мелкие детали и при этом напортачили с составом пригодной для дыхания человека атмосферы.

И всё же он медлил. Поездка на Тау Кита предполагалась совершенно рутинной; перед отлётом Кейт не позаботился даже проверить, есть ли в аварийном комплекте челнока скафандр.

Однако это было несомненным приглашением — приглашением к первому контакту. А первый контакт — это как раз то, ради чего создавали «Старплекс». Кейт набрал на консоли комбинацию, снимающую блокировку входного шлюза в то время, когда челнок не пристыкован к кольцу доступа. Стеклосталевая панель скользнула вверх, на крышу челнока.

Кейт сделал осторожный вдох… и чихнул.

Черт возьми, подумал он, пыльца амброзии! Эти ребята действительно знают своё дело.

Он снова чихнул и ощутил весь набор запахов, какой ощутил бы, если бы и правда очутился сейчас на Земле. Запахи полевых цветов, травы, влажной древесины, смешанные с тысячей других. Кейт вышел наружу.

Они подумали обо всём. Идеальная реконструкция. Надо же, ноги даже оставляют следы на мягкой почве — эффект, на котором спотыкается большинство систем виртуальной реальности. Сквозь подошву башмаков он ощущал текстуру почвы, чувствовал, как она подаётся под каждым его шагами, как пружинит под его весом сминаемая трава, как упирается в подошву твёрдый камешек. Всё было до того реально, что…

Да виртуальность ли это? Может быть, его перенесли на Землю? Создатели стяжек должны знать, как преодолевать бездны пространства в мгновение ока. Может быть, это и есть реальность?

Но внутри причального отсека не было второй стяжки, и пурпурных вспышек излучения Содерстрёма он не заметил. И, кроме того, где на Земле сейчас найдёшь такое нетронутое дикое место? Кейт взглянул на небо в поисках инверсионного следа самолёта или орбитального челнока.

И всё же… Раз он чихнул, значит, они либо на самом деле синтезировали молекулы аллергенов, либо очень тонко манипулировали его сознанием. Внезапно Кейт почувствовал, как у него перехватило горло. Зоопарк! Это же поганый зоопарк, и он в нём теперь экспонатом. Его захватили, взяли в плен. Кейт резко развернулся, готовый броситься назад, к челноку, и увидел стеклянного человека.

— Привет, Кейт! — сказал человек. Всё его тело было прозрачно, словно сделанное из текучего хрусталя, меняющего форму в соответствии с его движениями. Прозрачная фигура была едва заметно окрашена в легчайший оттенок аквамарина.

Несколько секунд Кейт молчал, биение сердца заглушало все остальные звуки. Наконец, спросил:

— Вы меня знаете?

— Вроде того, — ответил стеклянный человек. Он говорил низким мужским голосом. Его тело, хотя и явно гуманоидное, выглядело стилизованным, словно манекен в модном магазине. Голова — лишённая особенностей яйцевидная форма, сходящаяся в острый подбородок. Грудь и живот — плоские, руки и ноги, хотя и правильных пропорций — гладкие, без видимой мускулатуры. Между ног имелся прозрачный половой орган, такой же упрощённый и стилизованный, как и всё остальное.

Кейт какое-то время пялился на стеклянного человека, гадая, что будет дальше. В конце концов, пытаясь прояснить своё положение, он сказал:

— Я хочу уйти.

— Без проблем, — ответил стеклянный человек, разведя руками. — В любое время, когда пожелаешь. Твой челнок ждёт тебя.

На гладкой овальной голове не было никаких признаков речевого отверстия, но уши Кета свидетельствовали, что звук исходит именно из неё.

— Это… это зоопарк? — спросил Кейт.

Что это был за звук? Хрустальный смешок?

— Нет.

— И я не пленник?

Снова этот звук.

— Нет. Ты… ведь есть такое слово «гость»? Да, ты мой гость.

— Откуда вы знаете английский?

— На самом деле не знаю. Мой счислитель переводит мои слова для тебя.

— Это вы создали стяжки?

— Создали что?

— Стяжки. Межзвёздные переходы, звёздные врата, порталы — как вы их называете?

— Стяжки, — повторил стеклянный человек, кивая. — Удачное название. Да, это мы их создали.

Кейт ощутил, как участился пульс.

— Чего вы хотите от меня?

Снова звук стеклянных колокольцев.

— Расслабься, Кейт, никто не желает тебе вреда. У вас ведь есть какие-то стандартные слова, которые ты должен произнести в ситуации первого контакта? Или она ещё не наступила?

Не наступила?

— Э-э… да. — Кейт с трудом сглотнул. — Я, Ж. К. Лансинг, директор «Старплекса», дружески приветствую вас от имени Содружества Планет, мирного сообщества четырёх разумных рас с трёх миров.

— О, уже лучше. Благодарю.

Кейт отчаянно пытался уложить всё это голове: прозрачного гуманоида, имитацию лес, прекрасный звездолёт, перехват челнока.

— И всё же я хотел бы знать, чего вы от меня хотите, — сказал он, наконец.

Стеклянный человек склонил свою яйцевидную голову без лица к Кейту.

— Возможно, это прозвучит мелодраматично, но на карту поставлена судьба Вселенной.

Кейт моргнул.

— Но даже более того, — продолжал стеклянный человек, — мне нужно задать тебе несколько вопросов. Потому что, видишь ли, Кейт Лансинг, в твоих руках ключи не только от грядущего, но и от прошлого.

Глава II

Новый сектор пространства — и притом открытый вне графика.

Примчавшись на мостик, Кейт и Рисса вошли через дверь левого борта, что означало необходимость пройти мимо поста Лианы Карендоттир. Лиана, блестяще образованная (магистерская степень по электротехнике Массачусетского технологического) и ослепительно красивая молодая азиатка с копной платиновых волос, перехваченных золотыми клипсами, появилась на «Старплексе» шесть недель назад после исключительно успешной стажировки на должности главного инженера большого коммерческого гиперлайнера. Она улыбнулась Кейту, когда тот проходил мимо, и её улыбка была подобна взрыву сверхновой. Кейт почувствовал, как что-то переворачивается у него внутри.

Мостик «Старплекса» выглядел так, словно у него не было ни стен, ни пола, ни потолка. Вместо них была сферическая голограмма окружающего корабль пространства, и вахтенные консоли словно висели среди звёзд. Собственно, помещение имело прямоугольную форму, с дверями в каждой из четырёх стен, однако двери, прикрытые голограммой, терялись среди звёздных полей. Когда створки дверей разъезжались в стороны и становился виден коридор за ними, это выглядело так, словно разрывается ткань самого пространства. Над каждой дверью, словно бы паря в космосе (а на самом деле прикреплённые к невидимой стене) светились три циферблата, показывающие время в системах исчисления, принятых в мирах Содружества.

Когда Кейт и Рисса бросились к своим консолям, они словно бежали в пустоте.

Вахтенные консоли были выстроены в два ряда по три консоли в каждом; место директора было в середине заднего ряда. Передний ряд был занят дежурной сменой; консоли заднего ряда использовались только по мере необходимости: у Яга, Кейта и Риссы были отдельные офисы, в которых они выполняли большую часть своей работы. Монитор Кейта, как всегда в его отсутствие, показывал список лиц, допущенных в данный момент на мостик. В настоящее время вахту несла смена «альфа» в обычном составе:

Менеджер внутренних операций отвечал за всё, происходящее на борту, включая оборудование самого корабля. На противоположной от него стороне мостика располагался менеджер внешних операций, в чьём ведении находились причальные ангары, а так же всё задания, выполняемые размещёнными там пятьюдесятью четырьмя малыми судами. По левую руку от Кейта была консоль Яга, главы физического отдела. По правую — консоль Риссы, главы отдела биологических наук.

Так как большинство физических исследований выполнялось на борту корабля, имело смысл разместить консоли внутренних операций и физических исследований друг напротив друга. Лиана могла либо повернуться на вращающемся кресле, либо развернуть всю свою консоль, чтобы оказаться лицом к Ягу. Аналогично, большая часть биологических исследований велась за пределами корабля, и Ромбус за консолью внешних операций мог легко консультироваться с Риссой, не мешая другим. Впрочем, Ромбус, будучи ибом, обладал круговым зрением, и ему не нужно было поворачиваться, чтобы увидеть Риссу.

Чтобы ещё более облегчить общение, десятисантиметровые голограммы голов Лианы и Тора, а так же всего тела Ромбуса проецировались в реальном времени на края консолей Яга, Кейта и Риссы соответственно. Точно так же, над консолями переднего ряда парили изображения голов тех, кто занимал консоли заднего ряда.

У каждой из четырёх стен помещения располагались обширные бассейны, накрытые противобрызговым силовым полем; функции любой из консолей могли быть переданы дельфину в одном из бассейнов. Позади консолей располагался ряд из девяти поликресел для сторонних посетителей.

Кейт наблюдал, как через двери правого борта входит Яг. Валдахуд двигался на фоне звёздных россыпей, часто перебирая коренастыми задними ногами и держа остальные четыре конечности навесу. Из одежды на нём был лишь свисающий с туловища пояс с карманами и похожая конструкция меньшего размера, обёрнутая вокруг верхней левой руки. Проклятый зануда разгуливал практически голым, если не считать густого меха, тогда как Кейт трясся от холода. В общих помещениях корабля температура поддерживалась на уровне пятнадцати градусов — эквивалент жаркого летнего полдня на Реболло. Выходя из своей квартиры, Кейт каждый раз ждал, что у него изо рта пойдёт пар.

Яг уселся, и экраны его мониторов автоматически сменили конфигурацию, сделавшись в высоту вдвое больше, чем в ширину. Яг мог смотреть на два экрана одновременно, задействовав для каждого одну пару расположенных друг над другом глаз. Валдахудский мозг, как и человеческий, разделялся на два полушария, но у валдахудов каждое из них могло обрабатывать стереоскопическое изображение независимо.

Лицо Яга ничего не выражало — хотя Кейт и не умел читать валдахудскую мимику. Их стычка в коридоре час назад, по-видимому, не заслуживала комментариев. Ничего личного, только бизнес.

Кейт покачал головой и отвернулся. За за навигационной консолью сидел Торальд Магнор, исполинских размеров мужчина под пятьдесят с огненно-рыжей бородой. Поликресло же консоли внешних операций было убрано в пол, а сама консоль опущена вниз для удобства её текущего хозяина. Ромбус, как и все ибы, формой напоминал каменное кресло на колёсах с сидящим на нём арбузом.

Один из мониторов Кейта уже показывал отчёт ГАОС (Гиперпространственной Астрофизической Обсерватории Содружества) о новооткрытой стяжке. Выход канала располагался в рукаве Персея, в примерно девяноста тысячах световых лет от их текущего местонахождения. И это всё, что было о ней известно помимо того, что недавно что-то в неё вошло и тем самым активировало. Что это было за «что-то» и куда оно направилось по Стягивающей сети — можно было только гадать.

— Ну, хорошо, — сказал Кейт, — приступим. Начнём со стандартного зонда класса «альфа». Тор, подведите нас к стяжке на двадцать кликов.

— Две секунды, босс, — откликнулся Тор. Кейт видел одновременно его лицо на миниатюрной голограмме и затылок реального Тора, сидящего за рулевой консолью. Лицо у него было широкое и грубое, заросшее густой бородищей. Кейт как-то видел викингский шлем на полке в его каюте — он прекрасно бы ему подошёл. — Производится швартовка.

Несколькими секундами спустя вспыхнула огнями сенсорная сеть Ромбуса.

— С удовольствием докладываю, что «Марк Гарно»[4] успешно пристыковался в причальной зоне восемь, — произнёс голос с британским акцентом в ухе Кейта. По сложившейся традиции перевод речи валдахудов на английский воспроизводился со старомодным нью-йоркским акцентом, тогда как для речи ибов использовалось британское произношение. Это помогало быстрее разобраться, кто что говорит, поскольку в случае автоперевода звук всегда шёл из одного источника — кохлеарного импланта в ухе.

— Хорошо, босс, — сказал Тор, — поехали.

Кейт видел, как руки Тора забегали по рулевой консоли. Минут через пять рисунок созвездий за бортом застыл на месте.

— Выполнено, босс. Двадцать тысяч метров от стяжки, тютелька в тютельку.

— Спасибо, — сказал Кейт. — Ромбус, запускайте зонд.

Похожие на верёвки тонкие щупальца Ромбуса хлестнули по консоли, словно наказывая её за неповиновение. Его сенсорная сеть вспыхнула.

— С удовольствием выполняю.

Схематическое изображение зонда появилось на мониторе Кейта: серебристый цилиндр четырёх метров в длину и метр в диаметре, поверхность которого утыкана сканерами, сенсорами и объективами камер. На зонде имелся только маршевый реактивный двигатель и четыре кластера конических двигателей ориентации; гиперпространственный двигатель был слишком дорог для аппарата, который запросто мог не вернуться.

Зонд получил начальное ускорение в одной из корабельных катапульт, установленных на внешних модулях «Старплекса». Как только он покинул корабль, команда увидела свечение его двигателя на окружающей мостик голографической сфере. В полёте зонд вращался вокруг оси, обеспечивая круговой обзор каждому из установленных на нём инструментов.

Цель его полёта не была видна — по крайней мере, пока. Однако его курс был рассчитан так, чтобы он вошёл в стяжку точно под углом, указанным в сообщении ГАОС. Достигнув стяжки, зонд просто исчез, поглощённый крошечным кольцом фиолетового пламени.

— Умиротворённо констатирую, что проход сквозь стяжку выполнен успешно, — объявил Ромбус с рафинированными оксфордскими интонациями.

Началось ожидание. Каждый из присутствующих демонстрировал напряжение в присущей ему манере. Лианна барабанила пальцами по консоли. По сенсорной сети Ромбуса пробегали случайные огоньки, не складывающиеся в осмысленный узор. Яг дёргал себя за шерсть и поскрипывал зубными пластинами, производя звук, схожий со звуком мела по доске. Кейт поднялся с места и ходил туда-сюда. Рисса погрузилась в разбор файлов на своём компьютере. Лишь невозмутимый Торальд Магнор выглядел абсолютно спокойным: положив ноги на свою консоль, он откинулся на спинку кресла и сцепил руки на заросшем длинной рыжей гривой затылке.

Однако, несмотря на его беспечный вид, причины для беспокойства были серьёзные. Десять лет назад «бумеранг», запущенный с Тау Кита достиг своей цели, неактивированной стяжки поблизости от Теят Постериор, звезды класса M3 в созвездии Близнецов. Этот «бумеранг» так и не вернулся на Тау Кита. Вместо него, примерно в то время, когда зонд ожидали у Тау Кита, из стяжки близ Реболло выскочил гладкий металлический шар. Анализ показал, что шар был тем, во что превратился зонд после того, как некий процесс на короткое время прервал все молекулярные связи в составляющих его материалах.

Слово «процесс» было намеренно использовано в сообщениях для прессы, но многие считали, что никакое природное явление не могло привести к такому результату, даже если бы стяжка открывалась в недрах звезды. Гипотетических существ, ответственных за произошедшее с зондом, окрестили хлопниками, потому что они, по-видимому, хлопнули межзвёздной дверью перед коллективных лицом Содружества.

К Теят Постериор были высланы дополнительные зонды (из точек, максимально удалённых от планет Содружества), снабжённые всеми возможными средствами защиты и экранирования, однако достичь цели они должны были лишь через два года. До тех пор загадка хлопников оставалась неразрешённой, и всегда было опасение встретить их по другую сторону новых узлов сети.

— С облегчением регистрирую тахионный выброс, — объявил Ромбус.

Кейт перевёл дыхание; он и не заметил, что задержал его. Выброс означал, что что-то проходит через стяжку — зонд возвращался. Стяжка раскрылась из бесконечно малой точки, образовав метрового диаметра портал с фиолетовой каймой. Цилиндрический объект выскочил из него. Кейт удовлетворённо качнул головой: зонд выглядел неповреждённым. Он приблизился к «Старплексу» на собственной тяге (то есть его электронная начинка работает нормально) и исчез в причальной трубе. В причальной зоне к нему сразу же подключились кабели, и данные начали загружаться в ФАНТОМ — центральный компьютер «Старплекса».

— Ну что ж, давайте смотреть, — сказал Кейт, и Ромбус сразу же заменил сферическую голограмму окружающего «Старплекс» космоса на материал, отснятый зондом по ту сторону стяжки. На первый взгляд изменился только рисунок созвездий. По мостику пронёсся вздох разочарования. Каждый надеялся, что будет виден корабль — корабль разумной расы, активировавшей стяжку.

Яг поднялся со своего места и вышел в проход между двумя рядами консолей. Сначала он осмотрел всю панораму нового сектора, поворачиваясь на копытах вокруг себя, а потом начал комментировать увиденное.

— Ну что же, — произнес голос с бруклинским акцентом поверх лающих звуков его родного языка, — это выглядит как совершенно обычный участок космоса. Именно то, чего можно ожидать от рукава Персея — много голубых звёзд, распределённых не особенно плотно. Ни Галатх, ни Местожар отсюда не видны, однако Сол можно разглядеть в телескоп.

Он начал обходить мостик по периметру, цокая копытами по невидимому полу.

— Единственный объект, достаточно яркий, чтобы быть ближайшей звездой главной последовательности — вот этот, — он указал на бело-голубую точку, которая действительно выглядела ярче остальных. — Впрочем, её диск не различим, так что до неё по меньшей мере несколько миллиардов километров. Разумеется, когда мы пройдём на ту сторону, то проведём параллактические измерения с помощью двух зондов и определим точное расстояние; я бы не надеялся найти у звезды класса А обитаемые планеты, но она будет подходящей отправной точкой для поисков того, кто активировал стяжку.

— Как по-вашему, безопасно ли проходить на ту сторону? — спросил Кейт.

Валдахуд повернулся к нему; его левая пара глаз моргнула.

— Я не вижу никаких очевидных признаков опасности, — ответил он. — Я, конечно, изучу прочие данные, собранные зондом, но пока всё выглядит как совершенно обычный космос.

— В таком случае, давайте попробуем…

— Одну секунду, — прервал его Яг, по-видимому, заметивший что-то на участке голограммы над плечом Кейта. Он подошёл к директору, но не остановился, а двинулся дальше мимо галереи для наблюдателей. — Одну секунду, — повторил он. — Ромбус, какова продолжительность оставшейся записи?

— С раскаянием признаю, что запись зонда закончилась две минуты назад, — ответил иб из-за консоли внешних операций. — Сейчас она демонстрируется повторно.

Яг подошёл вплотную к стене помещения — как будто это могло помочь ему лучше рассмотреть объекты на голограмме — и уставился в темноту.

— Вот эта область, — сказал он, очерчивая на фоне звезд широкий круг левой верхней рукой. — Здесь что-то не так… Ромбус, ускорьте запись. Воспроизводите с десятикратной скоростью в бесконечном цикле.

— Смиренно выполняю, — сказал Ромбус, быстро шевельнув щупальцами.

— Этого не может быть, — воскликнул Тор, который тоже повернулся посмотреть. Он даже привстал с кресла.

— Но это есть, — сказал Яг.

— Что «это»? — спросил Кейт.

— Вы видите то же, что и я, — ответил Яг. — Смотрите.

— Я лишь вижу, что несколько звёзд мерцают.

Яг пожал верхними плечами — валдахудский эквивалент кивка.

— Именно. Мерцают, словно ясной зимней ночью на вашей дивной Земле. Только есть проблема. Звёзды не мерцают в пустоте.

Гамма Дракона

В твоих руках, сказал стеклянный человек, ключи не только от грядущего, но и от прошлого. Его слова продолжали звучать у Кейта в голове. Он снова посмотрел на окружающие его деревья, озеро, синее небо. Ну да, ну да — Стеклянный сказал, что это не клетка, что он может уйти в любой момент. И всё же голова шла кругом. Может быть, всего слишком много для одного раза, несмотря на попытку Стеклянного создать привычную обстановку. Или, возможно, это ощущение было побочным эффектом произведённого Стеклянным зондирования памяти — Кейт всё ещё допускал, что что-то такое имело место. Так или иначе, голова кружилась, и он решил присесть на траву. Сначала сел на пятки, но потом принял более удобную позу, вытянув ноги в сторону. И снова поразился, увидев, что колени запачкались травяным соком.

Стеклянный человек легко перетёк в позу лотоса в нескольких метрах от Кейта.

— Ты сказал, тебя зовут Ж. К. Лансинг.

Кейт кивнул.

— А что означает «Ж»?

— Жильбер.

— Жильбер, — повторил Стеклянный, удовлетворённо кивая, будто услышал нечто важное.

Кейт озадаченно пояснил:

— Ну да, я живу под вторым именем, — он неловко усмехнулся. — А что делать, если первое имя — Жильбер?

— Сколько тебе лет? — спросил Стеклянный.

— Сорок шесть.

— Сорок шесть? Всего сорок шесть? — в его голосе слышалось что-то странное. Изумление? Разочарование?

— Э-э… ну да. Сорок шесть. Земных лет, разумеется.

— Так молод… — проговорил Стеклянный.

Кейт вопросительно поднял бровь, вспомнив о своей зарождающейся лысине.

— Расскажи мне о своей паре, — попросил Стеклянный.

Глаза Кейта сузились.

— Что в этом может быть для вас интересного?

Снова звон эоловых колокольцев.

— Мне всё интересно.

— Но вопросы про мою семью… наверняка ведь есть более важные вещи для обсуждения.

— А есть вещи, которые более важны для тебя?

Кейт на секунду задумался.

— Нет… Пожалуй что нет.

— Тогда расскажи мне о… о ней, я полагаю?

— Да, о ней.

— Расскажи мне.

Кейт пожал плечами.

— Ну, её зовут Рисса. Это сокращение от Кларисса. Кларисса Мария Сервантес. — Кейт улыбнулся. — Её фамилия всегда напоминает мне о Дон Кихоте.

— О ком?

— Дон Кихот из Ла-Манчи. Это персонаж романа, написанного писателем по имени Сервантес. — Кейт помедлил. — Вам бы понравился Сервантес — у него есть книга о стеклянном человеке. В общем, Дон Кихот был странствующим рыцарем, которого захватила романтика благородных поступков и который стремился достичь недостижимого. Но…

— Но что?

— Забавно, что Рисса называла меня донкихотствующим идеалистом.

Стеклянный озадаченно качнул головой, и Кейт сообразил, что ему не очевидна связь между неизвестными ему и на первый взгляд не связанными между собой словами «Дон Кихот» и «донкихотствующий», звучащими по-английски совершенно непохоже.[5] — «Донкихотствующий» значит ведущий себя как Дон Кихот, — пояснил Кейт. — Мечтательный, романтичный, непрактичный — идеалист со склонностью к исправлению несправедливостей. — Он засмеялся. — Нет, я, конечно, не собирался любить Риссу чисто и целомудренно на расстоянии, но, полагаю, я действительно склонен встревать в конфликты, которые другие люди обошли бы стороной, часто даже не заметив, и…

Яйцевидная прозрачная голова снова слегка качнулась.

— И…?

— Ну, — Кейт развёл руками, словно охватывая не только окружающую имитацию леса, но и всё, что было за ней, — мы ведь достигли недостижимых звёзд, не так ли? — Он помолчал, чувствуя себя немного сбитым с толку. — Так вот, о Риссе. Мы женаты — образуем постоянную пару — уже двадцать лет. Она биолог — экзобиолог, если быть точным; её специализация — формы жизни, зародившиеся не на Земле.

— И ты её любишь?

— Очень.

— У вас есть дети.

Кейт решил считать это вопросом, хотя в голосе Стеклянного не было вопросительной интонации.

— Один. Его зовут Сол.

— Сол? Как вашу звезду?

— Нет. Звучит так же, но пишется S-A-U-L. В честь моего лучшего друга, Сола Бен-Абрахама. Он погиб.

— Так значит полное имя твоего сына… Сол Лансинг-Сервантес?

Кейт удивился, как быстро Стеклянный уловил принцип образования людских имён.

— Да, именно так, — ответил он.

— Сол Лансинг-Сервантес, — повторил Стеклянный, качая головой, словно погружённый в раздумья. Потом снова посмотрел на Кейта. — Прости. Очень музыкально звучит.

— Что показалось бы вам забавным, если бы вы с ним были знакомы, — сказал Кейт. — Я люблю сына, но ещё не встречал человека с меньшими способностями к музыке. Ему сейчас девятнадцать, он учится в университете. Изучает физику — вот к этому у него несомненные способности, и я думаю, что когда-нибудь он сделает себе имя в этой области.

— Сол Лансинг-Сервантес… твой сын… — задумчиво произнёс Стеклянный. — Поразительно. Но мы снова отклонились. Мы говорили о Риссе.

Кейт некоторое время озадаченно смотрел на него, потом пожал плечами.

— Она замечательная женщина. Умная. Добрая. Весёлая. Красивая.

— И ты говоришь, вы образуете с ней постоянную пару?

— Да.

— И это называется… моногамия, так правильно? Ты не имеешь отношений ни с кем другим?

— Да.

— Без исключений?

— Без исключений, да. — Кейт помедлил. — Пока что.

— Пока что? Ты обдумываешь возможность изменений в ваших отношениях?

Кейт посмотрел в сторону. Боже, это какое-то безумие. Ну что может знать инопланетянин о человеческом браке?

— Пропустим это.

— Прости?

— Пропустим, проедем. Сменим тему.

— Ты чувствуешь вину, Кейт?

— Да что это… вы что — моя совесть?

— Я просто интересуюсь, не более.

— Поинтересуйтесь чем-нибудь другим.

— Извини, Кейт, — сказал Стеклянный. — Где вы с Риссой познакомились?

— Ла-Бель-Орор. Немцы были в сером, она — в голубом[6].

— То есть?

— Простите. Это цитата; так говорил другой странствующий рыцарь. Мы встретились на вечеринке в Новом Пекине — это земная колония на Тау Кита IV. Она работала в одной лаборатории с моим школьным знакомым.

— Это было… как это говорится? Это была любовь с первого взгляда?

— Нет. Да. Не знаю.

— И вы женаты уже двадцать лет?

— Почти. Годовщина на следующей неделе.

— Двадцать лет, — сказал Стеклянный. — Одно мгновение.

Кейт нахмурился.

— На самом деле это считается достижением — сохранить брак так долго.

— Прошу прощения за моё замечание, — сказал Стеклянный. — Мои поздравления. — Пауза. — Что тебе нравится в Риссе больше всего?

Кейт пожал плечами.

— Не знаю. Несколько вещей. Мне нравится, что она довольна тем, кто она есть. Мне вот приходится держать марку — иногда прикидываться более изысканным и утончённым, чем я есть на самом деле. В сущности, довольно многие люди, достигшие определённого положения в обществе, страдают от так называемого «синдрома самозванца» — страха того, что окружающие поймут, что они не заслуживают того, что имеют. Признаю, что я немного этому подвержен; Рисса же к такому совершенно невосприимчива. Она никогда не притворяется не такой, какая есть.

Стеклянный кивнул.

— И я люблю её уравновешенность, сдержанность её характера. Когда что-то идёт не так, я начинаю психовать и расстраиваюсь. Она же лишь улыбается и делает именно то, что нужно, чтобы исправить ситуацию. Или, если исправить невозможно, она просто принимает всё как есть. — Кейт помолчал. — Во многих отношениях Рисса гораздо лучший человек, чем я сам.

Стеклянный на секунду будто бы задумался над его словами.

— Судя по всему, Кейт, за такую женщину надо держаться обеими руками.

Кейт озадаченно уставился на прозрачного человека.

Глава III

Детские кубики. Именно такое сравнение пришло в голову Кейту два года назад, когда он наблюдал за монтажом компонентов «Старплекса» на орбитальной верфи Реболло. Гигантский корабль состоял из всего девяти частей, восемь из которых выглядели полностью идентичными.

Самой большим кубиком была комбинация из центрального диска и осевой шахты. Диск имел 290 м в диаметре и 30 м в толщину. Квадратная в сечении шахта торчала из диска на 90 метров с каждой стороны; таким образом, общая высота корабля составляла 210 м. На каждом торце осевой шахты была установлена параболическая антенна радио- и гиперпространственного телескопа.

Центральный диск состоял из трёх широких колец, опоясывающих осевую шахту. Внутреннее кольцо радиусом 95 м представляло собой огромное пустое пространство, которое должны были заполнить 686000 кубометров солёной воды, образовав океанический ярус. Второе кольцо, шириной двадцать метров и десять палуб в толщину, занимали инженерные службы. Внешнее кольцо состояло из восьми исполинских грузовых трюмов и двадцати причальных ангаров, чьи шлюзовые ворота были равномерно распределены по ребру центрального диска.

Остальные восемь блоков были жилыми модулями. Каждый из них представлял собой равнобедренный прямоугольный треугольник с длиной бедра 90 м и 30 м в толщину. Каждый модуль крепился к одной из сторон квадратной в сечении осевой шахты, торчащей из центрального диска: четыре модуля с верхней стороны и четыре с нижней. В боковой проекции корабль представлял собой ромб с пронзающей его перекладиной; при взгляде сверху он выглядел кругом со вписанным в него крестом, образованным жилыми модулями.

В каждом из жилых модулей было по тридцать палуб. Любой из модулей мог быть быстро заменён, чтобы разместить новый вид разумных существ с особыми потребностями либо специальное оборудование; кроме того, он мог быть отделён от корабля и оставлен в другой звёздной системе в качестве базы для долгосрочных исследований.

В первый год после начала работы «Старплекса» его миссии были небогаты событиями. Однако сейчас, наконец, возникла реальная ситуация первого контакта, которая подвергнет все возможности огромного корабля окончательной проверке.

* * *

В новооткрытый сектор был выслан второй, лучше оборудованный зонд. Он также обнаружил мерцающие звёзды, а его гиперпространственные телескопы зафиксировали в том направлении массу, сравнимую с массой звёздной системы. Для того, чтобы понять, как именно эта масса распределена, нужны были телескопы побольше, такие, какие нёс «Старплекс» на торцах осевой шахты.

Следующим на другую сторону стяжки отправился пилотируемый корабль с экипажем из человека и иба из команды Яга; он должен был провести более детальную рекогносцировку, но не входить в область пространства, вызывавшую мерцание звёзд. Сквозь стяжку невозможно поддерживать непрерывную связь, поэтому если корабль попадёт в беду, то «Старплекс» узнает об этом слишком поздно, чтобы помочь. Однако разведчики выполнили всеполосное электромагнитное сканирование, поиск источников искусственных радиосигналов по всей небесной сфере и прочие измерения. Разведчики вернулись на «Старплекс» и доложили, что на другой стороне не замечено очевидных опасностей, хотя причины мерцания звёздного поля яснее не стали.

Кейт подождал, пока данные двух зондов и корабля-разведчика будут полностью проанализированы всеми отделами. Затем, убедившись, что все оценивают риск предстоящего манёвра как низкий, он отдал приказ Тору провести «Старплекса» через стяжку в новооткрытый сектор космоса.

Многие говорят «червоточина» или «туннель», считая это синонимом «стяжки», но фактически это не так. Между входом в стяжку и выходом из неё нет никакого туннеля; там вообще ничего нет. Стяжка — словно дверь между комнатами в доме с бумажными стенами: проходя через дверь, ты частично находишься в одной комнате, и частично в другой. Всё так же просто — кроме того, что комнаты разделены многими световыми годами.

Содружество постепенно выяснило принципы передвижения по стягивающей Сети. В нормальном пространстве неактивная стяжка представляет собой математическую точку. Однако в гиперпространстве эту точку окружает облако обращающихся вокруг неё тахионов. Тахионы движутся по миллионам полярных орбит на равных угловых расстояниях друг от друга, но на одной из них тахион описывает лишь половину окружности, двигаясь по ней взад-вперёд. Этот разрыв в тахионной сфере определяет «нулевой меридиан», позволяющий рассматривать сферу как обычный глобус с координатной системой широт и долгот.

Чтобы воспользоваться стяжкой, нужно двигаться к ней по прямой линии. Координаты точки, в которой эта линия пересекает сферу, и определяют выходную стяжку маршрута. Таким образом, точка выхода из сети является функцией угла входа в сеть.

Разумеется, чтобы всё это сработало, должна существовать активная стяжка, не связанная ни с одной из известных цивилизаций — иначе самому первому кораблю, проходящему через самую первую стяжку в самый первый раз, просто негде бы было выйти. Эта изначальная стяжка — Локус Прайм — была, несомненно, бесплатным бонусом от строителей Стягивающей сети. Она располагалась в самом сердце Млечного Пути, поблизости от гигантской чёрной дыры в центре Галактики. Запущенные с Земли исследовательские зонды, разумеется, не обнаружили в том секторе никаких признаков жизни; для этого в галактическом ядре слишком высокий уровень жёсткого излучения.

В начале существования Содружества было лишь четыре активных стяжки: Тау Кита, Реболло, Плоскон и Локус Прайм. По мере активации новых стяжек допустимые углы сближения для выхода в определённом узле сети сужались. После того, как сеть пополнилась дюжиной новых узлов, стало очевидно, что для путешествия на Тау Кита корабль должен пересечь тахионную сферу в точке с координатами 115° восточной долготы и 40° северной широты. На Земле такие координаты имеет Пекин, откуда и пошло название земной колонии на Сильванусе, четвёртой планете Тау Кита — Новый Пекин.

Когда корабль касается стяжки, математическая точка расширяется — однако лишь в двух измерениях. Она формирует дыру в пространстве, перпендикулярную вектору скорости корабля. Форма дыры всегда соответствует сечению проходящего через неё тела. Проход обрамляет фиолетовое сияние излучения Содерстрёма, испускаемого протекающими в обычное пространство тахионами в момент их превращения в релятивистские частицы.

Наблюдатель, который смотрит на стяжку спереди, видит, как проходящий через неё корабль исчезает в кольце фиолетового сияния. Если смотреть с обратной стороны, то видно лишь закрывающее часть звёздного неба пятно пустоты той же формы, что и проходящий стяжку объект.

Когда корабль завершает проход, стяжка снова схлопывается в неразличимую точку в ожидании нового межзвёздного путешественника.

* * *

Тор включил ходовое оповещение — пять ударов барабана, каждый последующий громче предыдущего. Кейт тронул клавиши, и его монитор номер два переключился в полиэкранный режим. Одна его половина показывала нормальное пространство, в котором стяжка была невидима; на другой половине расположилось сгенерированное компьютером по данным гиперпространственных сканеров изображение стяжки в виде яркой белой точки на зелёном фоне, окружённой светящейся оранжевой сферой силовых линий.

— Порядок, — сказал Кейт. — Сделаем это.

Тор щелкнул переключателем.

— Как скажете, босс.

«Старплекс» преодолел двадцать километров, отделяющие его от стяжки, и коснулся её. Стяжка расширилась, охватывая его ромбовидный профиль фиолетовым контуром. Пока «Старплекс» совершал переход, окружающий мостик голографический пузырь показывал два не совпадающих рисунка созвездий и разделяющую их огненную полосу, смещающуюся от носа к корме. Как только корабль совершил переход, стяжка снова сжалась в неразличимое ничто.

И вот они здесь, в рукаве Персея, разом перескочив через две трети диаметра Галактики, в десятках тысяч световых лет от дома.

— Стяжка пройдена штатно, — доложил Тор. Крошечная голограмма его лица, парящая над консолью Кейта, накладывалась на его реальный затылок, и рублёные черты его лица словно растворялись в океане рыжих волос.

— Отлично сработано, — похвалил Кейт. — Выбросить маркировочный буй.

Тор кивнул и нажал несколько клавиш. Хотя стяжка хорошо видна в гиперпространстве, «Старплексу» будет тяжело найти её, если его гипервизионное оборудование вдруг выйдет из строя. В этом случае маркировочный буй, работающий в обычном радиодиапазоне и имеющий собственный гиперскоп, будет незаменим.

Яг поднялся и снова указал на область мерцающих звёзд; мерцание было хорошо заметно. Тор повернул голографический пузырь так, чтобы область мерцания оказалась точно перед ними, а не где-то над галереей для посетителей.

Лианна Карендоттир подалась вперёд, облокотившись на консоль и подперев тонкими руками подбородок.

— Так что же вызывает мерцание? — спросила она.

Позади неё Яг пожал обеими парами своих плеч.

— Уж конечно не атмосферная турбулентность, — сказал он. — Спектроскопия подтверждает, что мы находимся в нормальном космическом вакууме. Но, очевидно, что-то есть между нашим кораблём и далекими звёздами, что-то по крайней мере частично непрозрачное и движущееся.

— Тёмная туманность? — высказался Тор.

— Или, если мне будет позволено предположить, облако пыли, — сказал Ромбус.

— Я хочу знать расстояние до него, прежде чем продолжать строить догадки, — сказал Яг.

Кейт кивнул.

— Тор, осветите это… чем бы оно ни было, коммуникационным лазером.

Широкие плечи Тора шевельнулись, когда он потянулся к рычагам на противоположных краях своей консоли.

— Импульс, — объявил он.

На голографическом дисплее появились три таймера, отсчитывающие время в минимальных стандартных единицах, принятых в системах учёта времени на трёх планетах Содружества. Кейт следил за тем, что отсчитывал секунды; число всё росло.

— Есть отражённый сигнал через семьдесят две секунды, — объявил Тор. — Что бы там ни было, оно чертовски близко — примерно в двенадцати миллионах километров.

Яг проконсультировался со своим монитором.

— По данным гиперпространственного сканирования масса заслоняющего материала очень велика — в семнадцать или более раз превышает суммарную массу планет типичной планетной системы.

— Так что это не корабли, — разочарованно заметила Рисса.

Яг пожал нижней парой плеч.

— Вероятно, нет. Хотя есть ещё небольшой шанс, что мы видим большое число кораблей — гигантский флот, перемещения отдельных судов которого заслоняют звёзды, а генераторы искусственной гравитации создают значительный прогиб в пространстве-времени. Но я в этом сомневаюсь.

— Тор, сократите расстояние вдвое, — приказал Кейт. — Подведите нас на шесть миллионов километров от периферии явления. Может быть, оттуда будет видно больше деталей.

Маленькое лицо и большой затылок кивнули в унисон.

— Слушаюсь, босс.

На ходу Тор повернул корабль так, чтобы осевая шахта была направлена по ходу движения. Двигатели «Старплекса» способны двигать корабль в любом направлении независимо от его ориентации, однако радиотелескопы установлены в центре торцов осевой шахты, а оптические телескопы — по их углам.

По мере приближения становилось очевидным, что заслоняющие звёзды объекты скорее всего твёрдые и довольно большие — звёзды гасли практически моментально, без ощутимого периода постепенного уменьшения яркости. И всё же разглядеть подробности не удавалось — не хватало света. Ближайшая звезда находилась слишком далеко.

— Какие-нибудь радиосигналы? — спросил Кейт. По сложившейся недавно привычке он отключил голограмму головы Лианы над своей консолью. Раньше он ловил себя на том, что пялится на неё, что было довольно неловко в присутствии сидящей за соседней консолью Риссы.

— Ничего существенного, — ответила она. — Лишь обрывки милливаттного шума вокруг линии водорода, но они почти теряются в фоновом излучении.

Кейт посмотрел на сидящего слева от него Яга.

— Идеи?

Валдахуд был явно расстроен развитием событий; его мех топорщился и торчал пучками.

— Вряд ли это пояс астероидов, особенно на таком удалении от ближайшей звезды. Можно предположить объекты из её облака Орта, но концентрация слишком велика.

«Старплекс» продолжал двигаться вперёд.

— Спектроскопия? — спросил Кейт.

— Чем бы эти объекты ни были, — рыкнул Яг, — они не светятся. Звездный свет, проходящий через менее плотные части объектов непосредственно перед полным затмением, имеет спектр поглощения, типичный для межзвёздной пыли, однако величина поглощения меньше, чем я ожидал. — Он повернулся к Кейту. — Чтобы увидеть, что происходит, нам просто не хватает света. Мы должны послать туда термоядерный осветитель.

— А что если там всё-таки корабли? — спросил Кейт. — Они могут это воспринять как нападение.

— Это почти наверняка не корабли, — заявил Яг. — Это объекты планетарных размеров.

Кейт взглянул на Риссу, на голограммы Тора и Ромбуса и на затылок Лианы, чтобы убедиться, что ни у кого нет возражений.

— Хорошо, — сказал он. — Так и сделаем.

Яг поднялся с места и подошёл к консоли Ромбуса, встав позади него. Кейта всегда забавляло зрелище их общения: Яг, лающий, как злобный пёс, и Ромбус, отвечающий мерцающими сполохами света. Поскольку они разговаривали друг с другом, ФАНТОМ не трудился переводить их разговор для Кейта, но Кейт всё равно прислушивался, просто ради практики. Валдахудский язык очень сложен для восприятия носителем английского: в нём употребляются разные наклонения в зависимости от пола говорящего и того, к кому он обращается (к примеру, самцы могут обращаться к самкам исключительно в условно-сослагательном наклонении). С другой стороны, некоторых слов в вежливой речи полагалось всеми силами избегать, чтобы не создавать двусмысленностей.

Во время разговора Яг опирался на консоль Ромбуса; средней парой конечностей валдахуды могут пользоваться и как руками, и как ногами, но в присутствии людей вставать четыре ноги очень не любят.

Наконец, Яг и Ромбус договорились относительно характеристик осветителя. Лианна за консолью внутренних операций отдала приказ закрыть или затемнить до полной непрозрачности все иллюминаторы на палубах с первой по тридцатую. Она также задействовала защиту на чувствительных внешних камерах и сенсорах.

Когда всё было готово, Ромбус запустил осветитель — шар диаметром около двух метров — через пусковую трубу, выходящую на внешний обод центрального диска. Подождав, пока осветитель удалится от корабля на двадцать тысяч километров, Ромбус дал команду зажигания. На восемь секунд в небе вспыхнуло миниатюрное солнце.

Конечно, свету вспышки понадобилось почти двадцать секунд, чтобы достичь границы явления, заслоняющего далёкие звёзды. Выяснилось, что область явления приблизительно шарообразна, около семи миллионов километров в диаметре, так что понадобилось двадцать четыре секунды — втрое больше длительности вспышки — чтобы волна света докатилась до её дальнего края. Когда всё кончилось, Ромбус составил из снимков с частичным освещением изображение всего явления, как если бы оно было освещено одновременно. На этой финальной голограмме собравшаяся на мостике команда наконец смогла разглядеть, с чем имеет дело.

Это были десятки серо-чёрных сфер, настолько тёмных, что их освещённая сторона практически не отличалась от неосвещённой.

— Каждая из них размером примерно с Юпитер, — сказал Тор, сверяясь с результатами измерений у себя на мониторе. — Диаметр наименьшей 110000 км, наибольшей — около 170000. Они собраны в сферическом объёме диаметром семь миллионов километров, или примерно пять диаметров Солнца.

Отдельные сферы выглядели как чёрно-белые фотографии Юпитера, только без аккуратных широтных полос облачности. Облака — или что бы ни создавало видимые глазу детали на поверхности — скорее образовывали единый узор конвекционных ячеек от экватора до полюса, такой, какой наблюдался бы на сфере, которая не вращается или вращается очень медленно. Пространство между планетарного размера сферами заполняла призрачная дымка, состоящая из газа или мелких частиц; несомненно, именно эта дымка была ответственна за большую часть наблюдаемых мерцательных эффектов. Общая картина планетарных сфер и обволакивающей их дымки напоминала пригоршню стальных шариков, катающихся среди груды чёрных шёлковых чулок.

— Как они… — сдавленно хрюкнул Яг, и Кейт немедленно понял, о чём он хотел спросить. Как планетарного размера объекты могут находиться так близко друг от друга? Расстояние между отдельными сферами составляло около десяти их диаметров там, где они концентрировались наиболее плотно, доходя до пятнадцати в более разреженных областях. Кейт не мог вообразить, какой набор стабильных орбит мог предотвратить падение объектов друг на друга под действием их собственного тяготения. Если это скопление сформировалось естественным путём, то это должно было произойти совсем недавно. Пролитый на загадку свет лишь сгустил вокруг неё мрак.

Глава IV

На Земле живые клетки содержат митохондрии для преобразования пищи в энергию, ундулоподии — гибкие жгутики (в том числе те, что толкают вперёд сперматозоиды), и — клетки растений — пластиды, содержащие хлорофилл. Далёкие предки этих органелл были самостоятельными свободно плавающими организмами. Они образовали симбиоз, главную роль в котором играет тот, чья ДНК теперь заключена в клеточном ядре; однако и по сей день некоторые органеллы содержат следы своей оригинальной ДНК.

На Плосконе различные организмы тоже научились сосуществовать, но на гораздо более высоком уровне. Каждый иб на самом деле представляет собой совокупность семи отдельных жизненных форм. Собственно, «иб» — это сокращение от «интегрированная биосущность».

Семь составных частей иба — это кокон, похожее на арбуз существо, заполненное перенасыщенным раствором, в котором растут кристаллы основного мозга; помпа, пищеварительно-дыхательная система, окружающая кокон как натянутая на зелёное пузо синяя фуфайка, чьи свисающие вниз рукава служат для приёма пищи и выброса экскрементов; пара колёс — мясистые обручи, покрытые кварцем; рама, седловидная серая конструкция, служащая осью колёсам и местом крепления другим элементам; фасция — пучок из шестнадцати тонких медно-красных щупалец, в спокойном состоянии сплетённых в клубок на передней части помпы и распрямляющихся при необходимости; и, наконец, сенсорная сеть, накрывающая помпу, кокон и верхнюю часть рамы.

В каждом пересечении двух или более волокон сенсорной сети находится глаз и биолюминисцентный орган. Хотя ибы не имеют органов речи, слышат они не хуже земных собак и доброжелательно принимают звуковые имена, которыми их наделяют представители других рас. Менеджера внешних операций «Старплекса» звали Ромбус; главного геолога — Снежинка, Венди (от диаграмм Венна) была инженером гипердвигателей, а Карета… Карета была биохимиком и вместе с Риссой трудилась над самым важным проектом в истории.

Ещё в 1972 году Римский Клуб на Земле начал привлекать внимание к проблеме пределов роста. Однако сейчас, когда к услугам человечества были все ресурсы необозримого космоса, никаких ограничений более не существовало. К чёрту классические 2,3 ребёнка на семью. Если хочешь иметь 2x10^3 детей, в мире достаточно места для них всех — и для тебя самого тоже. Аргумент о том, что люди обязаны умирать, чтобы вид мог развиваться, потерял актуальность.

Карета и Рисса пытались увеличить продолжительность жизни разумных рас Содружества. Задача устрашала — ведь столь многое в механизмах жизни оставалось тайной. Рисса сомневалась, что загадка старения будет раскрыта при её жизни, хотя в ближайшее столетие кто-нибудь должен был подобрать к ней ключ. Она в полной мере осознавала иронию ситуации: Кларисса Сервантес, исследователь физиологии старения, по всей вероятности, принадлежала к последнему поколению смертных людей.

Средняя продолжительность жизни человека составляет примерно сто земных лет. Валдахуды доживают до сорока пяти, и тот факт, что они становятся полностью зрелыми и самостоятельными к шести годам, далеко не полностью компенсирует укороченный срок жизни; некоторые земляне считают, что именно сознание краткости своего существования делает валдахудов столь невыносимыми. Дельфин, при должной заботе о своём здоровье, может прожить восемьдесят лет. Срок жизни каждого иба, если исключить несчастные случаи, составляет ровно 641 земной год.

По мнению Риссы и Кареты, причина такого долголетия ибов была понятна. У клеток тканей людей, валдахудов и дельфинов наблюдается предел Хейфлика: они могут делиться лишь ограниченное число раз. По иронии судьбы, клетки валдахудов имеют наибольший предел Хейфлика — около девяноста трёх, однако их жизненный цикл короче, как и срок жизни построенных из них организмов. Клетки людей и дельфинов могут делиться до пятидесяти раз. Однако органельные кластеры, составляющие тела ибов (они не имеют внешней мембраны, превращающей их в настоящую клетку) репродуцируются неограниченно. В конечном итоге ибы тоже умирают, но не от старости, а от своего рода психического короткого замыкания: когда кристаллы центрального мозга, образующие структурные матрицы с постоянной скоростью, достигают максимума своей ёмкости, переполнение приводит к перезаписи областей, отвечающих за базовые рефлекторные действия, такие как дыхание и пищеварение.

Поскольку она не была нужна на мостике, Рисса спустилась к Карете в лабораторию. Она сидела в кресле; Карета устроилась сбоку от неё. Они просматривали данные экспериментов, прокручивая их на стоящем перед ними на столе мониторе. Предел Хейфлика должен быть следствием работы каких-то внутриклеточных механизмов, считающих деления. Поскольку эффект наблюдается в клетках организмов и с Земли, и с Реболло, была надежда, что сравнение геномов поможет выявить такой механизм. Попытки сопоставления механизмов, определяющих длительность процессов роста тела, созревания и полового функционирования были успешны, и лишь механизм, порождающий предел Хейфлика, обнаружить никак не удавалось.

Может быть, последняя серия экспериментов… может быть, статистический анализ инвертированной теломеразы рибонуклеиновых кодонов… может быть…

По сенсорной сети Кареты пробежали огни.

— С печалью отмечаю, что ответа и здесь нет, — произнёс синтезированный голос переводчика, с британским выговором, как всегда при переводе речи ибов, и женский — мужские и женские голоса назначались бесполым ибам случайным образом.

Рисса разочарованно вздохнула. Карета была права — они в очередном тупике.

— Не имею намерения обидеть этим наблюдением, — сказала Карета, — но вам, несомненно, хорошо известно, что моя раса никогда не верила в богов. И тем не менее, когда я сталкиваюсь с проблемой вроде этой — проблемой, которая будто специально задумана так, чтобы затруднить её разрешение — я не могу удержаться от мысли, что информация намеренно скрыта, что наш создатель не хотел, чтобы мы жили вечно.

Рисса усмехнулась.

— Возможно, вы правы. Общим местом всех земных религий является представление о том, что боги ревностно охраняют свою власть. И всё же — зачем создавать бесконечную вселенную, но наделять жизнью лишь несколько из бесконечного множества миров.

— Покорнейше прошу прощения за указание на очевидное, — ответила Карета, — но вселенная бесконечна лишь в том смысле, что не имеет границ. Количество содержащейся в ней материи конечно. Тем не менее, какую главную заповедь дал вам ваш бог? Плодитесь и размножайтесь?

Рисса рассмеялась.

— Заполнение вселенной потребует невообразимо много размножения.

— Я считал, что вам, людям, этот процесс доставляет удовольствие.

Рисса хмыкнула, подумав о муже.

— Некоторые любят это дело больше других.

— Прошу прощения, если мои слова покажутся бестактными, — сказала Карета, — но PHANTOM предварил перевод последней реплики префиксом иронии. Мне кажется, я упустила в ваших словах дополнительный смысловой слой, хотя виновата в этом лишь я сама.

Рисса посмотрела на иба. Безликая шестисоткилограммовая тумба на колёсах. Бессмысленно надеяться, что она — а, фактически, оно, бесполое существо, ничего не знающее о любви или браке, для которого человеческая жизнь — лишь краткий эпизод в их собственной жизни — сможет понять через какие стадии проходит брак. Через какие стадии проходит мужчина в браке.

И всё-таки…

Она не могла обсуждать это со своими знакомыми женщинами на борту корабля. Её муж — директор «Старплекса»… кажется, в старые времена это называлось капитан. Она не могла допустить, чтобы поползли слухи, не могла рисковать авторитетом мужа.

У подруги Риссы Сабрины был муж по имени Гэри. Гэри прошёл через то же самое — но он был всего лишь метеорологом. Не тем, на кого все смотрят, кто живёт под пристальным взглядом тысяч глаз.

Я — биолог, думала Рисса, а Кейт — социолог. И как же так получилось, что я оказалась замужем за политиком, жизнь которого рассматривают под микроскопом?

Она уже открыла рот, чтобы сказать Карете, что это всё пустяки, что ФАНТОМ принял её усталость и разочарование результатами последней серии экспериментов за иронию.

Но подумала: Черт возьми, а почему бы и нет? Почему не обсудить это с ибом? Сплетни — порок индивидуальных жизненных форм, а не составных организмов. А ей было бы хорошо — ой, как хорошо — сбросить этот камень с души, разделив его с кем-нибудь.

— Ну, — сказала она и сделала длинную паузу, давая себе последнюю возможность отказаться от разговора. Но потом продолжила: — Кейт стареет.

Слабая рябь пробежала по сети Кареты.

— О, я знаю, — Рисса махнула рукой, — он молод по меркам ибов, но по меркам людей он достиг среднего возраста. Когда это происходит с человеческой самкой, она претерпевает определённые химические изменения, связанные с окончанием репродуктивного периода. Это называется менопаузой.

Огоньки вспыхнули на сети Кареты — аналог кивка.

— У человеческих самцов это занимает больше времени. Когда они чувствуют, что их юность ушла, они начинают оценивать прошедшую жизнь, достигнутое положение, правильность принятых решений… а также свою привлекательность для противоположного пола.

— А Кейт по-прежнему привлекателен для вас?

Риссу этот вопрос застал врасплох.

— Ну, я за него не из-за его внешности выходила… — Нет, она ведь совсем не это хочет сказать! — Да, да, конечно, он по-прежнему привлекателен для меня.

— Это, вне всякого сомнения, бестактное замечание, за которое я заранее прошу прощения, но он теряет волосы.

Рисса рассмеялась.

— Вот уж не думала, что вы замечаете такие вещи.

— Не имея в виду никакой обиды или оскорбления, должна заметить, что отличать людей друг от друга для ибов довольно нелёгкая задача, особенно когда мы находимся близко и видим их лишь малой частью сенсорной сети. Мы внимательны к мелким деталям. Мы знаем, как огорчаются люди, когда их не узнаёт тот, кто должен знать их. Я заметила и потерю волос, и изменение их цвета. И я знаю, что такие изменения могут быть связаны с потерей привлекательности.

— Думаю, могут, для некоторых женщин, — сказала Рисса. Но потом подумала, что уж перед инопланетянином кривить душой совсем глупо. — Да, мне он больше нравился без седины и залысин. Но это правда очень незначительный фактор.

— Но если Кейт привлекателен для вас, то… простите мне моё безграничное невежество… я не вижу, в чём проблема.

— Проблема в том, что Кейта не беспокоит, привлекателен ли он по-прежнему для меня. Привлекательность для постоянного партнёра сама собой разумеется. Полагаю, именно поэтому мужчины прошлого сразу после женитьбы частенько набирали вес. Нет, вопрос, который сейчас мучает Кейта, я уверена, состоит в том, привлекателен ли он для других женщин.

— А это так?

У Риссы едва не вырвалось автоматическое «Конечно!», но она остановила себя и обдумала этот вопрос всерьёз — возможно, впервые в жизни.

— Да, я думаю, это так. Власть, как говорят — самый мощный афродизиак, а Кейт — самый влиятельный человек в… в нашем сообществе.

— Тогда, снова прошу прощения, в чём же затруднение? Выглядит так, будто у него уже есть ответы на все вопросы.

— Затруднение в том, что он должен себе это доказать. Доказать, что он не утратил привлекательности.

— Он может устроить опрос. Мне известно, что вы, люди, придаёте большое значение результатам опросов.

Рисса рассмеялась.

— В этих вопросах Кейт скорее… скорее эмпирик. — Потом более серьёзным тоном: — Он может захотеть экспериментального подтверждения.

Вспыхнули два огонька.

— Да?..

Рисса уперлась взглядом в стену.

— В ситуациях, требующих социального взаимодействия с другими людьми, он проводит слишком много времени в обществе других женщин.

— Слишком много — это насколько много?

Рисса нахмурилась.

— Больше, чем со мной. И он слишком часто общается с женщинами вдвое моложе его. Вдвое моложе меня.

— И это вас беспокоит.

— Похоже, так.

Карета немного подумала.

— Но разве это не естественное явление? Все мужчины через это проходят?

— Полагаю, да.

— Нельзя противиться природе, Рисса.

Она махнула рукой в сторону монитора, всё ещё показывавшего отрицательные результаты исследований предела Хейфлика.

— Я начинаю убеждаться в этом.

Глава V

— Достаньте мне образец материала этих сфер, — пролаял Яг, вставая со своего места и поворачиваясь лицом к директору. Кейт молча скрипнул зубами и в который раз подумал, что надо бы приказать ФАНТОМУ переводить речь Яга менее прямолинейно, добавляя все эти «пожалуйста», «спасибо» и прочие вежливости.

— Нам послать зонд, — спросил Кейт, глядя в его четырёхглазое лицо, — или вы отправитесь лично?

«В этом случае, подумал Кейт, с удовольствием покажу тебе шлюзовую камеру.»

— Стандартный зонд для забора проб атмосферы, — ответил Яг. — Гравитационное взаимодействие такого количества планетарного размера тел должно быть весьма сложным, так что опасность столкновения с одним из них очень велика.

«Ещё одна причина, чтобы послать Яга», — подумал Кейт, но вслух сказал:

— Значит, зонд. — Он обернулся к консоли на два часа от его собственной. — Ромбус, позаботьтесь об этом.

По сенсорной сети иба пробежал узор согласия.

— Зонд класса «Дельта» будет наиболее подходящим, — сказал Яг, снова усаживаясь в своё кресло и обращаясь теперь к миниатюрной голограмме Ромбуса на своей консоли.

Кейт щёлкнул клавишей и присоединился к конференции; крошечная валдахудская голова появилась перед ним рядом с изображением иба в полный рост.

— Какова общая численность сфер? — спросил он.

Щупальца Ромбуса пробежали по клавиатуре.

— Двести семнадцать, — ответил он. — Все выглядят практически одинаково, хотя немного отличаются размерами.

— Для первого раза нет никакой разницы, с какой именно сферы мы возьмём образец, — сказал Яг. — Выберите ту, до которой можно добраться с наименьшими трудностями. Сначала захватите немного материала из пространства между сферами. Потом нырните к одной из сфер и получите образцы газа или из чего там она состоит. Возьмите один образец с верхней кромки облаков, и ещё один на глубине, скажем, двухсот метров, если зонд выдержит давление. Сохраните образцы при нормальном давлении и температуре в точке отбора — я хочу минимизировать возможность химических изменений в материале.

По сенсорной сети Ромбуса пробежали огоньки, и через несколько секунд он уже запускал зонд. Он переключил сферический экран центра управления на камеру зонда. Звезды, расположенные позади области сфер, по-прежнему заметно мерцали; сами сферы выглядели чёрными дисками на фоне звездного неба, засвеченного слабой голубоватой туманностью.

— Что, по-вашему, представляют собой эти сферы, — спросил Ромбус, наблюдая за полётом зонда.

Яг пожал всеми четырьмя своими плечами в традиционном валдахудском жесте.

— Может быть, остатки недавно распавшегося коричневого карлика. В невесомости скопления вещества, разумеется, принимают форму шара, и постепенно вбирают в себя остатки разлетевшегося материала.

Тем временем зонд выходил на позицию для забора образца вещества в пространстве между сферами.

— «Туман», по-видимому, состоит из газа и твёрдых частиц со средним размером около семи миллиметров, — сообщил Ромбус, частично накрывший консоль сенсорной сетью, чтобы облегчить считывание данных.

— Из какого именно газа? — спросил Кейт.

— Оценки молекулярного веса заставляют предположить довольно тяжёлый элемент либо сложное соединение, — ответил Яг, сверившись с одним из своих мониторов. — Однако спектр поглощения как у обычной космической пыли — углеродные частицы и прочее. — Он помолчал. — Магнитного поля в пространстве между сферами не наблюдается. Это неожиданно — я предполагал, что мелкие частицы удерживаются от падения на сферы магнитным полем.

— Зонд может пострадать от столкновений с этими частицами? — спросил Кейт.

— Мне доставляет удовольствие сообщить, что нет, — отозвался Ромбус. — Я уменьшаю скорость зонда, чтобы избежать повреждений.

В этот момент открылась крышка отсека для забора атмосферных проб и частично загородила обзор сферической камеры — конструкторская недоработка.

— Произвожу забор образцов материала из пространства между сферами, — объявил Ромбус. Через несколько секунд обзор восстановился — крышка отсека захлопнулась. — Контейнер полон, — доложил иб. — Перехожу к этапу атмосферного зондирования.

Звездное поле резко качнулось, отражая смену траектории зонда; один из кругов тьмы скоро оказался в центре поля зрения. Угольно-чёрная сфера увеличивалась в размерах, пока не заняла всю переднюю полусферу. На зонде имелись прожекторы, и Ромбус их включил. Два столба мутного света едва проникали в бурлящий тёмный материал на расстояние нескольких метров. Обзор снова загородила откинувшаяся крышка — теперь уже в другом месте.

— Произвожу отбор образцов с кромки атмосферы, — доложил иб, и, секундой позже: — Контейнер полон.

— Годится, — сказал Яг. — Теперь нырните на двести метров вглубь — или настолько глубоко, насколько считаете безопасным — и возьмите образцы оттуда.

— Выполняю в гармоничном умиротворении, — ответил Ромбус.

На голограмме всё стало черным-черно за исключением двух световых пятен от носовых прожекторов. Их свет едва пробивался на метр. Один раз на секунду вроде показалось что-то твёрдое — продолговатая форма размером с дирижабль, но она почти тут же пропала из виду.

— Глубина девяносто один метр, — сообщил Ромбус. — Странно. Внешнее давление неожиданно низкое — гораздо ниже, чем я ожидал.

— В таком случае продолжайте опускаться, — сказал Яг.

Зонд продолжил спуск. Сенсорная сеть Ромбуса обеспокоено вспыхнула.

— Сенсор внешнего давления, вероятно, вышел из строя — возможно, был повреждён столкновением с углеродной частицей. Значение атмосферного давления не увеличивается.

Яг пожал верхней парой плеч.

— Хорошо. Наполните контейнеры здесь и возвращайте зонд назад.

Заслонка третьего отсека для образцов не загораживала камеру, хотя, открываясь, она тряхнула аппарат, и всё, что было в поле зрения, ощутимо дёрнулось.

— Датчик давления внутри отсека для образцов показывает то же самое близкое к нулю значение, что и внешний сенсор, — сказал Ромбус. — Впрочем, они контролируются одним и тем же микропроцессором. В любом случае, контейнер должен заполниться практически моментально, принимая во внимание, что до забора образцов в нём был вакуум.

Ромбус для верности оставил заслонку открытой ещё на пару секунд, потом закрыл её, развернул зонд и отправил его в обратный путь к «Старплексу».

Как только зонд снова оказался в пусковой трубе, контейнеры для образцов были сняты с него механическим манипулятором и помещены на конвейер, который доставил их в лабораторию Яга. Сам Яг отправился туда же на лифте.

Контейнеры подсоединили к разъёмам в стене лаборатории. Их даже не надо было открывать — сенсоры и камеры могли заглянуть внутрь контейнеров через разъёмы.

Яг уселся в своё кресло — настоящее валдахудское кресло ручной работы, не стандартное поликресло — и включил огромные мониторы. Потом запустил стандартный комплект анализов, и со всё возрастающим изумлением стал изучать появляющиеся на экранах результаты.

Спектроскопия: результаты отсутствуют.

Электромагнитное сканирование: результаты отсутствуют.

Бета-распад: не зарегистрирован.

Гамма-излучение: не зарегистрировано.

Экран за экраном отрицательных результатов: результаты отсутствуют, не зарегистрировано, результаты отсутствуют, не зарегистрировано.

Он щёлкнул клавишей и считал показания весов под контейнером с образцами: 12,782 кг.

— Центральный компьютер, — произнёс Яг в пространство. — Открыть спецификацию контейнера для образцов. Какова масса пустого экземпляра?

— 12,782 кг, — бухнул ФАНТОМ по-валдахудски.

Яг выругался.

— Да этот фардинт пуст!

— Точно так, — ответил ФАНТОМ.

Яг щелкнул клавишей, и перед ним появилась голограмма Ромбуса.

— Текларг, — сказал он, называя Ромбуса именем, принятым у валдахудов, — зонд, который вы отправляли, был неисправен. Из контейнера номер два улетучился весь отобранный материал.

— Искренние извинения, уважаемый Яг, — сказал Ромбус. — Я готов понести наказание за напрасную трату вашего времени и немедленно запускаю замену.

— Очень хорошо, — сказал Яг и раздражённо ткнул в кнопку отключения связи, после чего обратил внимание на контейнер номер один… и в ужасе обнаружил, что его содержимое также отсутствует. «Криворукие земные инженеры», — пробурчал он про себя.

Его бурчание стало более отчётливым и продолжительным, когда были доставлены контейнеры со второго зонда. С ними всё было точно также — начиная от аномально низких показаний внешнего давления при заборе из толщи внешней оболочки сферы.

Яг снова вызвал к жизни голограмму Ромбуса.

— Я заявляю со всей возможной доброжелательностью, уважаемый Яг, что в этот раз с зондом было всё в порядке. Герметизация контейнеров идеальна. Ничто не должно было просочиться наружу.

— Тем не менее, собранные нами образцы всё-таки улетучиваются, — ответил Яг. — Из чего следует… из чего следует, что материал, из которого сделаны сферы, действительно весьма необычен.

Огни осветили сенсорную сеть Ромбуса.

— Обоснованное предположение.

Яг скрипнул дентальными пластинами.

— Должен быть какой-то способ доставить образцы на борт «Старплекса» для изучения.

— Несомненно, вы уже подумали об этом и, возможно, я напрасно трачу ваше время своим предложением, — сказал Ромбус, — но мы могли бы воспользоваться силовой ловушкой. Типа тех, в которых хранят антиматерию.

Яг пожал плечами.

— Приемлемо. Но только не электромагнитной. Используйте поле искусственной гравитации для предотвращения контакта вещества со стенками ловушки и компенсации собственного ускорения зонда.

— С почтением выполняю, — ответил Ромбус.

Силовая ловушка управлялась буксировочным лучом и состояла из восьми гравитационных генераторов, помещённых в вершины правильного куба, с торчащими из центра каждой грани штырями, чтобы буксировочному лучу было за что зацепиться. Ловушка была введена под поверхность одной из серых сфер и там открыта. Другую ловушку направили на облако мелких частиц между двумя сферами и активировали внутри него. Обе ловушки доставили обратно на «Старплекс» со всей возможной скоростью.

Ловушки поместили в специальную изоляционную камеру в лаборатории Яга. Фокус с гравитационными полями принёс успех — одна из ловушек действительно содержала образцы газа, из которого состояла сфера, а другая — несколько кусочков прозрачного материала, а также один частично прозрачный булыжник размером с куриное яйцо. Наконец у Яга появилось с чем работать.

Глава VI

Кейт пригладил ладонью макушку и откинулся в кресле, созерцая окружающую мостик панораму звёздного неба. Пока Яг не доложит о результатах, делать было особо нечего. Рисса всё ещё работала с Каретой, а тем временем смена альфа подходила к концу. Кейт зевнул — вероятно, слишком громко. Ромбус подкатился к директорской консоли, чтобы что-то обсудить. По сенсорной сети пробежали огоньки.

— Не в духе? — произнёс голос автопереводчика.

Кейт кивнул.

— Яг?

Кейт снова кивнул.

— Со всей почтительностью замечу, что он не так уж плох, — сказал Ромбус. — Для валдахуда у него весьма хорошие манеры.

Кейт махнул рукой в сторону той части звёздного неба, что скрывала дверь, через которую ушёл Яг.

— Он весь такой… напористый. Воинственный.

— Они все такие, — сказал Ромбус. — Самцы, по крайней мере. Вы много времени провели на Реболло?

— Нет. Хоть я и участвовал в первом контакте с валдахудами, я всегда чувствовал, что мне лучше держаться подальше от их планеты. Я… я думаю, что так и не смог простить им гибель Сола Бен-Абрахама.

Ромбус несколько мгновений промолчал, по-видимому, переваривая услышанное. Потом по его сети снова прошла рябь.

— Наша смена закончена, друг Кейт. Вы уделите мне девять минут вашего личного времени?

Кейт пожал плечами и поднялся на ноги.

— Спасибо за отличную работу, — сказал он, обращаясь ко всем.

Лиана развернулась вместе с креслом, разметав свои платиновые волосы, и улыбнулась Кейту. Ромбус и Кейт вышли в прохладный коридор; иб катился рядом с человеком.

Пара роботов двигалась по коридору в ту же сторону. Один из них нёс кому-то поднос с ужином, второй пылесосил пол. Кейт про себя называл таких роботов фантомасами — от «ФАНТОМов Агент и Слуга» — но валдахудов идея аббревиатур, составленных из других аббревиатур, приводила в буйное помешательство.

Через окно в стене коридора Кейт мог видеть один из заполненных водой туннелей для дельфинов, состоящий из метровой толщины дисков воды, разделённых удерживаемыми силовым полем десятисантиметровыми прослойками воздуха. Воздушные прослойки предотвращали увеличение давления в туннеле с глубиной. На его глазах через туннель снизу вверх проплыл один из бутылконосых.

Кейт посмотрел на Ромбуса. Огни на его сети ритмично мерцали.

— Что вас рассмешило? — спросил он.

— Ничего, — ответил иб.

— Да ладно! Что это было?

— Я просто вспомнил анекдот, который сегодня рассказал Тор. Сколько валдахудов нужно, чтобы вкрутить лампочку? Пять — и каждый скажет, что работал один.

Кейт нахмурился.

— Лианна рассказывала тот же самый анекдот месяц назад.

— Я знаю, — ответил Ромбус. — Тогда я тоже смеялся.

Кейт покачал головой.

— Никогда не пойму, как одна и та же шутка вам, ибам, кажется смешной снова и снова.

— Я бы пожал плечами, если б мог, — сказал Ромбус. — Одна и та же картина прекрасна каждый раз, как вы на неё смотрите. Одно и то же блюдо вкусно каждый раз, как вы его едите. Почему хорошей шутке не быть смешной каждый раз, как её рассказывают?

— Не знаю, — ответил Кейт. — Я лишь рад, что убедил вас перестать рассказывать анекдот про «это не ось — это питающая трубка» каждый раз, как мы встречаемся. Это раздражало до чёртиков.

— Прошу прощения.

Они некоторое время шли в молчании, потом Ромбус заговорил снова:

— Знаете, уважаемый Кейт, вам было бы легче понимать валдахудов, если бы вы побывали на их планете.

— Да?

— Вы с Клариссой всегда хорошо уживались, если позволите мне такое наблюдение. Мы, ибы, не вступаем в настолько близкие отношения с другими индивидуумами; мы обмениваемся генетическим материалом между своими составными частями, а не между разными составными сущностями. О, я поддерживаю отношения с моими компонентами — к примеру, мои колёса, хоть и не мыслят самостоятельно, по уровню интеллекта примерно соответствуют земной собаке, и мои отношения с ними доставляют мне большую радость. Однако я полагаю, что ваши с Клариссой отношения являются чем-то много много большим. Я способен понять их лишь в самых общих чертах, но Яг, я уверен, разбирается в них гораздо лучше. В конце концов, валдахуды, как и люди, двуполы.

Кейт не видел пока, куда Ромбус клонит, и в целом считал, что Ромбус преувеличивает существующую между ними дружбу.

— Да?..

— Валдахуды двуполы, но количество особей каждого пола не одинаково, — продолжал иб. — На одну самку приходится пять самцов. Однако, несмотря на это, культура валдахудов моногамна, и брачный союз заключается на всю жизнь.

— Да, я слышал об этом.

— Но задумывались ли вы о последствиях такого общественного устройства? Ведь это значит, что четыре из каждых пяти самцов остаются без пары и исключаются из генофонда расы. Вероятно, вам тоже пришлось конкурировать с соперниками, когда вы пытались понравиться Клариссе, или ей пришлось отказать кому-то, кто тоже имел на неё виды; простите, не имею понятия, как это у вас делается. Но я уверен, что в этом соперничестве большой поддержкой для всех соперничающих сторон была мысль о том, что для каждого мужчины найдётся женщина и наоборот. Пары могут сложиться несколько не те, каких хотелось бы, но в целом каждый мужчина имеет очень неплохие шансы найти себе какую-нибудь женщину, а женщина — мужчину. Или партнёра одного с собой пола, если таковы личные предпочтения.

Кейт пожал плечами.

— Полагаю, что так.

— Но для народа Яга это не так. Самки обладают абсолютной властью в их обществе. За каждой самкой… ухаживают, думаю, это правильное слово… ухаживают пять самцов, и каждая самка, когда достигает тридцатилетнего возраста и у неё начинается эструс, выбирает одного самца из тех пяти, что провели последние двадцать пять лет своей жизни, пытаясь произвести на неё впечатление. Вы знаете полное имя Яга?

Кейт на секунду задумался.

— Яг Кандаро эм-Пелш, по-моему.

— Правильно. Знаете, как оно образовано?

Кейт покачал головой.

— Кандаро — это географический маркер — название региона, из которого происходит род Яга. А Пелш — это имя самки, в свиту которой он входит. Она вообще-то весьма значительная фигура на Реболло. Она не только знаменитый математик, но ещё и племянница королевы Тратх. Я однажды встречался с ней на конференции. Она очаровательна и умна — и примерно вдвое больше Яга, как и все взрослые валдахудские самки.

Кейт мысленно нарисовал себе картинку, но промолчал.

— Улавливаете мысль? — спросил Ромбус. — Яг должен отличиться. Он должен затмить четверых других самцов в свите своей самки и добиться, чтобы выбрали его. Всё, что делает неполовозрелый валдахуд, направлено на достижение одной и только одной цели. Яг явился на борт «Старплекса» в поисках славы, которая обратила бы на него внимание Пелш… и он намерен добыть себе эту славу, невзирая на цену.

* * *

Той ночью Кейт ворочался в постели и никак не мог заснуть.

Проблемы с засыпанием преследовали его всю жизнь, и никакие советы, которых за эти годы ему надавали порядочно, не помогали. Он никогда не пил содержащих кофеин напитков после 18:00. Он велел ФАНТОМу играть через динамики в спальне белый шум, чтобы заглушить редкое похрапывание Риссы. И хотя в прикроватный столик были встроены часы-ночник, их светящийся циферблат был закрыт вставленным в зазор между досками листом пластика. Пялиться на часы и думать о том, как долго он уже не может заснуть и как мало времени осталось до подъёма, засыпанию никак не способствовало. Он мог увидеть циферблат, встав с постели, а лёжа всегда мог дотянуться до столика и убрать пластиковый экран, но это помогало.

По крайней мере, иногда.

Но не сегодня.

Сегодня он метался и ворочался.

Сегодня он заново прокручивал в голове ту стычку с Ягом в коридоре.

Яг. Отличное имя для негодяя.

Кейт перевернулся на левый бок.

Яг вёл серию семинаров по профориентации для тех на борту «Старплекса», кто хотел расширить свои познания в физике; Рисса вела подобные семинары для интересующихся биологией.

Кейта всегда завораживала физика. Собственно, подбирая для себя курсы сразу после поступления в университет, он всерьёз подумывал о том, чтобы стать физиком. Там всё так красиво и стройно — к примеру, антропный принцип, утверждающий, что Вселенная неизбежно должна породить разум. Или кот Шрёдингера, мысленный эксперимент, демонстрирующий, что акт наблюдения фактически формирует наблюдаемую реальность. И все эти восхитительные детали специальной и общей теории относительности Эйнштейна.

Кейт восхищался Эйнштейном за его синтез гуманизма и интеллекта, за его дикую причёску, за его донкихотские попытки загнать ядерного джинна, которого он же и породил, обратно в бутылку. Плакат с портретом великого физика остался висеть в комнате Кейта в общежитии и после того, как он выбрал в качестве основной специальности социологию. Он бы с удовольствием походил на семинары по физике — но не к Ягу. Жизнь и так слишком коротка.

Он задумался над тем, что рассказал Ромбус о семейной жизни валдахудов, и неожиданно в памяти всплыли его старшая сестра Розалинда и младший брат Брайан.

В некотором смысле Роз и Брайан сформировали его не в меньшей степени, чем его собственные гены. Благодаря им он оказался средним ребёнком. Средние дети — строители мостов, они всегда налаживают связи и улаживают споры. Именно Кейту всего приходилось организовывать семейные торжества типа празднования родительских годовщин свадьбы и юбилеев или собраний ближней и дальней родни на Рождество. Он также организовывал встречу выпускников школы на двадцатилетие выпуска, устраивал у себя дома приёмы для коллег из других городов, помогал организации религиозных общин и землячеств. Чёрт возьми, большую часть своей жизни он посвятил становлению и укреплению Содружества, то есть наведению самых больших мостов в мире.

А вот Роз и Брайан не беспокоились о том, кто их любит, а кто нет, царит ли мир между разными фракциями, насколько эффективно люди сходятся друг с другом и сотрудничают.

Роз и Брайан, вероятно, прекрасно спали по ночам.

Кейт снова перевернулся на спину и закинул руки за голову.

Может, это и правда было невозможно. Может, люди и валдахуды вообще не способны ужиться. Может, они слишком различны. Или слишком похожи. Или…

Чёрт побери, — подумал Кейт. — Оставь это. Забудь.

Он протянул руку, отогнул лист пластика и взглянул на насмешливо пламенеющие красные цифры.

Да чтоб тебе…

* * *

Теперь, когда образцы странного вещества были, наконец, собраны, Ягу и Риссе, главам двух научных департаментов, нужно было согласовать план исследований. Если исследования не покажут ничего необычного, то «Старплекс» продолжит поиск того, кто активировал связку — приоритетная миссия биологического департамента. Но если странное вещество окажется достаточно странным, то, убеждал Яг, «Старплекс» должен остаться на месте для его изучения, а Рисса — продолжить поиск на одном из двух дипломатических кораблей — «Нельсон Манделла» или «Коф Дарело эм-Стальш».

На следующее утро Яг связался через интерком с Риссой, которая уже встала и находилась у себя в лаборатории, и сказал, что хочет встретиться. Это могло значить лишь одно: Яг предпринял упреждающий удар в битве за приоритеты. Рисса глубоко вздохнула, готовясь к схватке, и двинулась к лифту.

* * *

Офис Яга имел ту же планировку, что и офис Риссы, но был украшен — если такое слово было здесь уместно — произведениями валдахудской грязевой живописи. Перед его столом стояли три поликресла различных моделей. Валдахуды презирали продукты массового производства; разные модели давали хотя бы иллюзию того, что каждое кресло — единственное в своём роде. Рисса сидела в среднем поликресле и смотрела на Яга через его огромный, болезненно аккуратный стол.

— Итак, — сказала она, — вы, вероятно, закончили анализ собранных вчера образцов. Из чего же состоят сферы?

Валдахуд пожал двумя парами плеч.

— Не знаю. Малая часть материала образцов — это обычные углеродные частицы межзвёздной пыли, атомы водорода и тому подобное. Но основная часть вещества не поддаётся ни одному из стандартных тестов. К примеру, она не горит в кислороде или любом другом газе и, насколько я могу судить, не несёт никакого электрического заряда. Что бы я ни делал, мне не удаётся выбить из него электроны, чтобы получил положительно заряженное ядро. С образцами сейчас работает Делакорт в химической лаборатории.

— А что насчёт твёрдых частиц из пространства между сферами? — спросила Рисса.

Ответный лай Яга прозвучал в незнакомой тональности.

— Это лучше увидеть, — сказал он.

Они вышли из офиса и перешли по коридору в изолированную лабораторию.

— Вот образцы, — сказал Яг, указав средней рукой на изоляционную камеру примерно метрового размера с прозрачной передней стенкой.

Рисса заглянула в камеру и нахмурилась.

— Вон тот большой — у него что, одна сторона плоская?

— О боги… — пробормотал Яг, вглядываясь сквозь стекло.

Большой образец яйцевидной формы наполовину погрузился в дно камеры, так что лишь куполообразная макушка торчала наружу. Вглядевшись повнимательней, Яг смог рассмотреть, что меньшие образцы тоже погрузились. Тыкая в стекло пальцем верхней левой руки, он пересчитал образцы. Шесть из них пропали — вероятно, ушли в дно слишком глубоко. Там, где они лежали, не осталось никаких отверстий.

— Они проваливаются сквозь пол, — сказал Яг. Потом посмотрел в потолок. — Центральный компьютер!

— Да? — ответил ФАНТОМ.

— Мне нужна нулевая гравитация внутри камеры для образцов.

— Выполняю.

— Хорошо… нет, подожди. Установи в камере пять стандартных «же», но вектор гравитации должен быть направлен к потолку. Понятно? Я хочу, чтобы предметы в камере падали на потолок.

— Выполняю, — ответил ФАНТОМ.

Рисса и Яг заворожено следили, как яйцевидный образец начал вылезать из пола. Прежде чем он появился весь, меньшие образцы выскочили из твердого на вид пола камеры и упали на потолок. Они не отскочили при ударе, как того можно было ожидать от твёрдых камешков, а прилипли к потолку и немедленно начали погружаться в него.

— Компьютер, изменяй силу тяжести в камере до тех пор, пока все образцы не окажутся между полом и потолком, после чего отключи гравитацию.

— Выполняю.

— Боже, это невероятно! — воскликнула Рисса. — Это вещество проходит сквозь обычную материю.

Яг фыркнул.

— Образцы, которые мы собрали в первый раз, должно быть, просочились сквозь стенки контейнера, когда зонд шёл с ускорением.

Варьируя силу тяжести в камере для образцов, ФАНТОМ, наконец, сумел добиться того, чтобы все образцы оказались в невесомости внутри камеры. Шерсть Яга вздыбилась от удивления, когда он увидел, как два образца столкнулись друг с другом. Он ожидал удара и отскока. Вместо этого образцы сошлись на расстояние нескольких миллиметров, после чего какая-то сила отбросила их в стороны.

— Магнетизм, — предположила Рисса.

Яг дёрнул плечом.

— Нет, никакого магнетизма тут быть не может — электрический заряд отсутствует.

Внутри камеры имелись четыре суставчатых манипулятора с генераторами миниатюрными эмиттерами буксировочного луча; у Яга хватало рук, чтобы одному управляться со всеми четырьмя. Одним лучом он подхватил прозрачный камешек неведомого вещества диаметром около сантиметра, второй зафиксировал на другом образце такого же размера. Потом он попытался свести два образца вместе. Всё шло хорошо, пока образцы не оказались на очень малом расстоянии друг от друга, но после этого, сколько он ни увеличивал мощность силового луча, сократить расстояние не удавалось.

— Поразительно, — сказал Яг. — Какая-то сила их расталкивает. Отталкивающая сила немагнитной природы. Никогда не видел ничего подобного.

— Должно быть, из-за неё облако мелких частиц и не конденсируется, — заметила Рисса.

Яг пожал верхними плечами.

— Полагаю, что так. Получается, что материал в пространстве между сферами связан гравитационными силами, которые препятствуют разлетанию, но неспособен слиться в более крупное тело.

— Но как тогда могут существовать мелкие тела? Почему отталкивающая сила не разрывает их на части?

— Возможно, они связаны химически. Полагаю, что они сформировались в условиях высокого давления — достаточно высокого, чтобы преодолеть отталкивающую силу. Как только атомы оказываются связаны, они остаются связанными, но для того, чтобы слить два куска такой материи в один, требуется очень большая сила.

— Черт… — прошептала Рисса. — Вы думаете о том же, о чём и я?

Глаза Яга расширились.

— Хлопники! Мы видели, что их оружие сделало с нашим зондом. Может быть, если воздействовать им на планету, то результат будет как раз такой. Оружие Судного дня — не только разрушает планету, но и предотвращает формирование новой из обломков, даже в отдалённом будущем.

— А сейчас есть стяжка, которая ведёт отсюда к планетам Содружества. Если они собирались пройти через неё…

В этот момент раздался сигнал, и на стене лаборатории появилось морщинистое лицо Синтии Делакорт.

— Яг, это… о, привет Рисса. Слушайте, спасибо, что прислали мне те образцы. Вы знаете, что это вещество проходит сквозь обычную материю?

Яг пожал верхними плечами.

— Невероятно, не правда ли?

Делакорт кивнула.

— Мягко сказано. Это не нормальная барионная материя. И не антиматерия, разумеется — иначе нас бы уже тут не было. Обычные нейтроны и протоны — это комбинации нижних кварков и верхних кварков, тогда как это вещество построено из матовых кварков и глянцевых кварков.

— В самом деле? — шерсть Яга встопорщилась от возбуждения.

— Никогда не слышала о таких кварках, — сказала Рисса.

Яг презрительно фыркнул, но Делакорт лишь кивнула.

— С двадцатого столетия человечеству было известно о шести «ароматах» кварков: верхний, нижний, истинный, прелестный, странный и очарованный. Собственно, шесть — это было максимальное число, разрешённое старой Стандартной моделью физики элементарных частиц, так что поиск других кварков не вёлся, что, как выяснилось позже, было большой ошибкой. — Она выразительно посмотрела на Яга. — Валдахуды также обнаружили только эти шесть ароматов. Однако когда мы вступили в контакт с ибами, то узнали про кварки ранее неизвестного типа, которые мы назвали лощёными; они принадлежат к двум новым ароматам — глянцевому и матовому. Такие кварки невозможно получить путём расщепления обычной материи, однако ибы провели огромную работу по извлечению материи из квантовых флуктуаций. В этих экспериментах иногда возникали лощёные кварки, но при очень, очень высоких температурах. Лощёные кварки естественного происхождения мы обнаружили впервые.

— Невероятно, — сказал Яг. — Вы заметили, что эти фардинты не несут заряда? Чем это объясняется?

Делакорт кивнула, потом снова посмотрела на Риссу.

— Электрон несёт единичный отрицательный заряд, верхний кварк — две трети единичного положительного, нижний — одну треть единичного отрицательного. Нейтрон состоит из двух нижних и одного верхнего кварка, что означает, что их заряды компенсируются. В то же время протон состоит из одного нижнего и двух верхних кварков, что даёт единичный положительный заряд. Поскольку в атоме одинаковое количество протонов и электронов, атом в целом электрически нейтрален.

Рисса понимала, что объяснения адресованы исключительно ей. Она благодарно кивнула, и Делакорт продолжила:

— Так вот, эта лощёно-кварковая материя состоит из частиц, которые я называю пара-нейтронами и пара-протонами. Пара-нейтроны состоят из двух глянцевых кварков и одного матового, а пара-протоны — из пары матовых и одного глянцевого. Однако ни глянцевый, ни матовый кварк не несёт на себе электрического заряда — так что как их ни комбинируй, атомное ядро всё равно останется нейтральным. А без положительно заряженного ядра нечему притянуть отрицательно заряженные электроны, так что атом лощёной материи состоит из одного ядра; у него нет оболочки из электронных орбиталей. Вследствие чего лощёная материя не просто электрически нейтральна. Она, скорее, аэлектрична; она вообще никак не участвует в электромагнитных взаимодействиях.

— Боги!.. — сказал Яг. — Это может объяснить способность проходить сквозь твёрдые объекты. Оно бы проходило совершенно свободно, если бы не примеси обычной материи — частицы углеродистой пыли и атомы водорода, которые тормозят движение. Ну конечно! Этим же можно объяснить, почему мы его видим. Вещество, состоящее из одних только лощёных кварков, было бы невидимо, поскольку отражение и поглощение света зависит от колебаний зарядов. На самом деле мы видим частицы космической пыли, попавшие внутрь лощёной материи, как песок в желе, благодаря гравитационному взаимодействию. — Он взглянул на стенной экран. — Ну хорошо — оно не участвует в электромагнитных взаимодействиях. Как насчёт ядерных сил?

— На него воздействуют поля как сильного, так и слабого ядерного взаимодействия, — ответила Делакорт. — Но радиус действия этих сил настолько мал, что они вряд ли способны создать какое-либо взаимодействие между лощёной и обычной материей, кроме как при невероятно высоких давлении и температуре.

Яг на секунду задумался. Когда он снова заговорил, его лай зазвучал подавлено.

— Это невероятно, — сказал он. — Мы знаем, что оружие хлопников может разрушать химические связи, но превращение обычной материи в лощёную…

— Оружие хлопников? — седые брови Делакорт удивлённо вскинулись. — Вы думаете, это их работа? Нет, очень сильно сомневаюсь. Чтобы вокруг сфер скопилось столько межзвёздного вещества, потребовались бы тысячелетия. Я считаю, что мы наблюдаем естественный феномен.

— Естественный… — повторил Яг. — Восхитительно. А что насчёт гравитационных сил?

— Ну, масса лощёного кварка в семьсот шестнадцать раз больше массы электрона, то есть он на восемьдесят процентов тяжелее, чем верхний или нижний кварк. Так что лощёный атом немного тяжелее и создаёт несколько большую гравитацию, чем нормальный атом с таким же количеством нуклонов. Ничего не могу сказать о том, взаимодействуют ли лощёные атомы друг с другом химически.

Яг начал нервно ходить взад-вперёд.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Хорошо, как насчёт вот чего. Предположим, что существует ещё два фундаментальных взаимодействия вдобавок к известным четырём. Мы всё равно пытаемся их отыскать с момента отказа от Стандартной модели. Скажем, одна из сил дальнодействующая и отталкивающая — мы с Сервантес уже наблюдали её действие, пытаясь сблизить два образца буксировочным лучом. Вторая сила среднего радиуса действия, и она притягивающая.

— Что это нам даёт? — спросила Делакорт.

— Нормальная химия есть результат перекрытия электронных облаков, окружающих атомные ядра; в данном случае таковые отсутствуют. Однако если среднедействующая сила притяжения сильнее, чем слабое ядерное взаимодействие, то она может создавать нечто вроде «мета-заряда», что делает возможной «мета-химию». Эта сила может связывать атомы в отсутствие электромагнитного взаимодействия. Тем временем, дальнодействующая сила отталкивания будет отталкивать лощёные кварки друг от друга. Её может компенсировать лишь собственная гравитация кварков, собранных в достаточно массивное и плотное тело. Подобным образом гравитация заставляет сливаться протоны и электроны, образуя нейтронную звезду вопреки давлению вырождения, которое пытается удержать электроны от занятия чужих орбиталей. — Он взглянул на Риссу. — Из чего следует, что в рамках «мета-химии» возможны весьма сложные реакции на молекулярном уровне, однако на макроуровне лощёная материя может существовать только в виде огромных скоплений вещества планетарных размеров, чьё собственное тяготение достаточно для преодоления сил отталкивания.

Делакорт была впечатлена его рассуждениями.

— Если вы сможете разработать механизмы этих процессов, то Нобель или Кайф-Дукт вам гарантированы. Это действительно невероятно — совершенно новый вид материи, которая почти не взаимодействует с обычной барионной…

— Пастарк! — каркнул вдруг Яг. — О боги, вы понимаете, что такое мы тут нашли?

Его шерсть пошла волнами, как пшеничное поле в ветреный день.

— Ну так скажите нам, — с недовольством в голосе попросила Рисса, когда пауза затянулась.

— Мы не должны назвать это «лощёной материей», — сказал Яг. — Для этого уже есть общепринятое название. — Два его правых глаза смотрели на изображение Делакорт, два других впились в Риссу. — Тёмная материя!

— О Боже! — воскликнула Делакорт. — О Боже, думаю, вы правы. — Она потрясённо покачала головой. — Тёмная материя.

— Это она, — сказал Яг. — Из неё состоит значительная часть Вселенной, и до сего дня мы не имели о ней ни малейшего представления. Да это открытие столетия! — И он прикрыл все четыре глаза, упиваясь грядущей славой.

Дельта Дракона

— Каким человеком был Сол Бен-Абрахам? — спросил Стеклянный.

Кейт разглядывал окружающую его имитацию и думал обо всех словах, какими он мог бы описать своего лучшего друга. Высокий. Громогласный. Его хохот можно было услышать за километр. Человек, угадывавший любую мелодию по трём нотам. Человек, способный выпить пива больше, чем любой, с кем Кейт был знаком — его мочевой пузырь был, должно быть, размером с Исландию. Наконец, Кейт ответил:

— Волосатым.

— Прошу прощения? — удивился Стеклянный.

— У Сола была огромная бородища, — объяснил Кейт. — Закрывала большую часть лица. И густые сросшиеся брови — будто шимпанзе положил ему руку на лоб. Первый раз, как я его увидел в шортах, я был потрясён — он выглядел как реальный йети.

— Йети?

— Мифический примат с Земли. До сих пор помню — увидел впервые его в шортах и говорю: «Ого, Сол, какие у тебя волосатые ноги!» А он расхохотался так раскатисто и отвечает: «Ну да — как у мужика». Хотя на мой взгляд там бы хватило на десять мужиков. — Кейт помолчал. — Боже, как я по нему скучаю. Такие друзья, которые так много для тебя значат, встречаются раз в жизни.

Стеклянный тоже немного помолчал.

— Да, — сказал он, наконец. — Думаю, ты прав.

— Конечно, — сказал Кейт, — Сол отличался не только повышенной волосатостью. Он был выдающейся личностью. Из всех, кого я знаю, интеллектом его превосходила разве что Рисса. Сол был астрономом. Это он обнаружил стяжку Тау Кита по её следу в гиперпространстве. По идее, он должен был получить за это открытие нобелевку, но её не любят присуждать посмертно.

— Понимаю, насколько тяжело было потерять такого друга. Это словно… О, прошу прощения. Счислитель сигнализирует, что пришёл большой мыслепакет. Я покину тебя ненадолго?

Кейт кивнул, и Стеклянный каким-то особым образом шагнул, словно бы вбок, и исчез. Должно быть, вошёл в дверь, скрытую за заполнившей причальный ангар голограммой земного леса — первое прямое свидетельство того, что Кейт всё же находится не на Земле. Ладно, раз есть дверь, то можно попытаться её найти. Он ощупал руками воздух вокруг того места, где исчез Стеклянный, но не нащупал ничего. Но должна же где-то здесь быть стена — ангар был не такой уж большой. Кейт пошёл вперёд, каждую секунду ожидая удара лбом о стену, но прошёл, должно быть, метров пятьсот, не встретив никакого препятствия.

Конечно, если тот, у кого он оказался — он начал было мысленно произносить «в плену», но поправился, заменив на «в гостях» — так вот, если тот, у кого он оказался в гостях, достаточно умён, он мог бы манипулировать изображениями так, чтобы убедить Кейта, будто он идёт по прямой, тогда как на самом деле он ходил бы по кругу.

Кейт решил передохнуть. Хотя он и старался выкраивать время и посещать на «Старплексе» спортзал для землян, где поддерживалась нормальная земная гравитация, его мышечный тонус был всё же несколько ослаблен, поскольку большую часть времени он проводил при валдахудской гравитации в общих зонах корабля. Ему и в самом деле стоит принять приглашение Тора Магнора играть в гандбол. Кейт и Сол играли регулярно, но после гибели Сола он игру забросил.

Кейт опустился на землю, которая в этом месте густо заросла клевером. Сидеть на нём было очень удобно. Он провел рукой по клеверу, наслаждаясь мягкостью его листьев, и огляделся. Это всё же была совершенно потрясающая имитация. Такая приятная, такая красивая. В небе он заметил какую-то птицу, но слишком далеко, чтобы определить вид.

Кейт сорвал лист клевера, чтобы рассмотреть его поближе. Может быть, сегодня его счастливый день; может, ему попадётся четырёхлистный клевер…

Какая удача! Так и есть!

Он сорвал ещё несколько растений и недоумённо уставился на них.

Потом лёг животом на землю и начал изучать растение за растением.

Они все были четырёхлистными.

Он поднёс одно из них к самым глазам, зажав в пальцах, и тщательно его осмотрел. Это был совершенно нормальный клевер практически во всех отношениях. В месте отрыва стебля из него даже выступила крошечная капля растительного сока. Но каждое из этих растений имело четыре листа. Из начального курса ботаники Кейт помнил, что родовое название клевера Trifolium, что означало «три листа». Клевер трёхлистен по определению, за исключением редких мутантных экземпляров. Но у всех этих растений было по четыре овальных клеверных листа.

Кейт смотрел на белые и розовые соцветия, качающиеся на верхушках некоторых растений. Определённо клевер — но четырёхлистный клевер. Он покачал головой. Как мог Стеклянный правильно учесть столько мелких деталей, но допустить такую вопиющую ошибку? Бессмыслица какая-то.

Он снова огляделся в поисках других несоответствий. Большинство лиственных деревьев вокруг были клёнами — конкретно сахарными клёнами, если только он не ошибался. Вот это хвойное — явно сосна Банкса, типичная для юга Канады, а чуть дальше — голубая ель. И… а что это птица, интересно, сидит на голубой ели? Точно не кардинал и не сойка. Да, на голове у неё хохолок, но цветом она изумрудно-зелёная, и клюв у неё утиный, лопатообразный, непохожий на клювы певчих птиц.

Это была Земля, вне всякого сомнения. Вот и земная луна, отчётливо различимая на дневном небе. И всё же, это была не совсем Земля — некоторые детали явно не сходятся.

Кейт озадаченно оттопырил нижнюю губу…

Глава VII

Рисса и Яг добрались до мостика на лифте и скоро уже стояли перед двумя рядами консолей, докладывая коллегам о своём фантастическом открытии.

— Уже долгое время бытует метафора, — говорил Яг, — что видимая материя — это лишь пена на чернильном океане тёмной материи. Мы знаем о существовании тёмной материи по оказываемому ею гравитационному воздействию, но до сих пор ни разу её не наблюдали непосредственно. Те огромные сферы и взвесь мелких частиц между ними как раз и состоят из тёмной материи.

Лианна тихо присвистнула. Кейт поднял бровь. Разумеется, он слышал о тёмной материи. Фриц Цвикки, астроном из Калтеха[7], постулировал её существование в 1933 году на основании наблюдений галактик в Скоплении Девы. По его измерениям, эти галактики вращались друг вокруг друга с такими скоростями, что если бы они состояли только из видимых звёзд, то давно разлетелись бы в разные стороны. Последующие исследования показали, что практически все большие структуры во Вселенной — и наш Млечный Путь не исключение — ведут себя так, будто они значительно тяжелее, чем суммарная масса всех составляющих их звёзд и разумного числа планет. Эту недостающую массу окрестили «тёмной материей», поскольку она не светилась сама и, по-видимому, почти не отражала падающий свет, но при этом создавала примерно 90 % всей гравитации во Вселенной.

Тор Магнор, как обычно, сидел, положив свои огромные ножищи на край консоли и сплетя толстые пальцы рук на затылке, погрузив их в буйную рыжую шевелюру.

— Я считал, что природа тёмной материи давно выяснена, — заметил он.

— Лишь частично, — ответил Яг, разводя верхними руками. — Нам давно известно, что барионная материя — материя, состоящая из привычных нам протонов и нейтронов — составляет около десяти процентов массы Вселенной. В 2037 году было обнаружено, что вездесущие тау-нейтрино имеют очень малую массу покоя, эквивалентную примерно семи электрон-вольтам. Также мы узнали, что мю-нейтрино тоже имеет исчезающее малую собственную массу — где-то в одну тысячную электрон-вольта. Поскольку количество нейтрино этих двух типов очень велико, в сумме они дают в три или четыре раза большую массу, чем вся барионная материя. Но даже с учётом нейтрино около двух третей массы Вселенной оставались неучтёнными — до сегодняшнего дня.

— Почему вы считаете, что это вещество — тёмная материя? — спросил Кейт.

— Ну, это точно не обычная материя — в этом можно не сомневаться. — Яг придерживался одной рукой за закруглённый край консоли Тора, чтобы не упасть на четыре конечности, и старался, чтобы это не было заметно. «Старплекс» работал в четырёхсменном режиме для удобства валдахудов, происходящих с планеты с коротким суточным циклом, однако Яг работал сверхурочно. — Ранние работы по тёмной материи предлагали два типа возможной её организации; земные астрономы, чтоб им за это плавать в реках мочи, назвали их WIMP[8] и MACHO. WIMP — это «слабовзаимодействующая массивная частица»; вы видите, какую белиберду им приходится выдумывать, чтобы уложить её в дурацкий акроним? В общем, вимпами в конце концов отказались тау- и мюоновые нейтрино.

— А MACHO? — спросил Кейт?

— «Массивный компактный объект гало[9]», — сказал Яг. — «Гало» в этом контексте означает облако тёмной материи с галактикой в центре. Под «массивными компактными объектами» имелись в виду миллиарды объектов размером с Юпитер, не связанные с какой-либо отдельной звездой — взвесь, состоящая из газообразных миров, сквозь которую движется светящееся вещество галактики.

Лианна облокотилась на консоль, оперев подбородок на сложенные ладони.

— Но если бы вселенная была напичкана объектами размером с Юпитер, — спросила она, — разве мы бы их не обнаружили?

Яг повернулся к ней.

— Даже объекты размером с Юпитер в масштабах галактики исчезающе малы. А поскольку они не излучают свет, то их можно обнаружить только в случае, если один из них проходит между наблюдателем и далёкой звездой. И даже в этом случае эффект будет едва ощутим — небольшая гравитационная линза, из-за которой яркость звезды чуть-чуть увеличится. Такие эффекты время от времени наблюдались — впервые в 1993 году. Но даже если космос кишит MACHO — настолько, что они составляют две трети массы вселенной — то в любой конкретный момент времени эффект гравитационной линзы наблюдался бы лишь у одной из пяти миллионов доступных наблюдению звёзд. — Он махнул рукой в сторону участка неба с мерцающими звёздами. — Здесь мы видим этот эффект непосредственно лишь потому, что находимся очень близко к скоплению тёмной материи и потому что сама тёмная материя прозрачна. То, что мы видим — это обычная космическая пыль, захваченная внутрь объектов из тёмной материи.

Кейт посмотрел на Риссу, вопросительно вскинув брови. Она не возразила.

— Хорошо, — сказал директор, — это, безусловно, эпохальное открытие, заслуживающее дальнейших…

— Прошу прощения, что прерываю, — вмешался Ромбус, — но я регистрирую тахионный выброс. — Ромбус повернул окружающую мостик голограмму звёздного неба так, чтобы стяжка оказалась в центре передней полусферы; желудок Кейта возмутился так же, как в детстве, когда оператор планетария пытался показать, что учиться может быть весело. Яг быстро занял своё место слева от Кейта. Стяжка была точкой зелёного цвета — цвета того, что начинало появляться из неё — окружённой обычным кольцом излучения Содерстрёма.

— Это корабль Содружества? — спросил Кейт.

— Нет, — ответил Ромбус. — Отсутствует сигнал транспондера. — Зелёная точка увеличивалась в размерах. — Невероятно — какая яркость, — неуклюже озвучил ФАНТОМ пробежавшие по его сенсорной сети огоньки. Но иб был прав — стяжка уже была самым ярким объектом на небе, затмевающим даже звезду класса А, на которую Яг обратил внимание ранее.

— Пожалуй, стоит освободить ему место, что бы это ни было, — сказал Яг. — Тор, начинайте отрабатывать назад.

— Выполняю.

Кейт обернулся налево.

— Яг, спектральный анализ.

Валдахуд прочитал с одного из своих мониторов:

— Сканирую. Водород, гелий, углерод, азот, кислород, неон, магний, кремний, железо…

— Оно выглядит чисто зелёным. Может, это лазер?

Яг обернул к нему правую пару глаз, левой продолжая следить за показаниями инструментов.

— Нет. Свет не когерентен ни в малейшей степени.

Пылающая булавочная головка на экране расширялась; вот она превратилась в свирепо сияющий круг нескольких метров в диаметре.

— А что насчёт термоядерного выхлопа? — спросила Лианна. — Может быть, корабль входит в стяжку работающим двигателем вперёд, во время торможения?

Яг проконсультировался с мониторами.

— Спектр безусловно характерный для термоядерных реакций. Но если это двигатель, то очень, очень мощный.

Кейт покинул свою консоль и встал позади Ромбуса.

— Мы никак не можем связаться с этим кораблём?

Одно из щупалец Ромбуса хлестнуло по пульту.

— Прошу прощения, только не с помощью обычного радио. Эта штука испускает гигантские объёмы излучения. Гиперсвязь может работать, но мы не имеем понятия, какой квантовый уровень они используют.

— Начните с самого низкого и поднимайтесь, — приказал Кейт. — Обычная последовательность простых чисел.

Снова метнулось щупальце.

— Начинаю передачу. Однако перебор всех уровней потребует бесконечного времени.

Кейт обернулся и оказался лицом к лицу с Риссой.

— Похоже, у тебя всё же будет ситуация первого контакта. — Он снова посмотрел на стяжку. — Господи, какое оно яркое. — Каждый объект на мостике, не скрытый голограммой, купался сейчас в зелёном пламени. Хотя на невидимый пол тени не падали, все присутствующие отбрасывали резкие тени на галерею для посетителей позади своих рабочих мест.

— Оно даже ярче, чем выглядит. — сказал Яг. — Камера отфильтровывает большую часть света.

— Как такое возможно? — спросил Кейт, глядя на Яга.

— Что бы это ни было, — сказал Яг, — оно испускает огромное количество заряженных частиц. — Зелёное пятно продолжало увеличиваться. — Диаметр сто десять метров, — объявил Яг. — Сто пятьдесят. — В его голосе прорезались нотки изумления. — Двести пятьдесят. Пятьсот. Километр. Два километра.

Кейт повернулся к пылающему изображению на голограмме.

— Господи Иисусе!.. — пробормотал он, прикрывая рукой глаза.

Резкий взмах щупалец Ромбуса — ибовский аналог вскрика.

— Тысяча извинений, — произнёс он после того, как изображение на голосфере немного потемнело. — Яркость объекта превысила предельные значения автоматических компенсаторов. С этого момента требуется ручная корректировка.

Зелёный круг теперь рос быстрее. Его края сверкали фиолетовым цветом излучения Соредстрёма — узкое кольцо вокруг огромного озера зелёного пламени. Поверхность круга по-прежнему казалась плоской.

— Температура около двадцати тысяч кельвинов, — сказал Яг.

— Однако горячо, — отозвалась Рисса. — Господи, да что же это такое?

В этот момент зазвучала сирена тревоги.

— Радиационная тревога, — крикнула Лианна, разворачиваясь лицом к Кейту. — Рекомендуется переместить корабль.

— Согласен, — сказал Кейт, рысью возвращаясь на место. — Тор, действуйте. Отведите нас ещё на пятьдесят тысяч километров от стяжки. — Он взглянул на монитор с астрофизическими показателями. — Курс двести десять на сорок пять градусов. Отходи на толкателях — не хочу уходить в гипер, пока не разберёмся, что это за штука.

— Выполняю, босс, — отозвался Тор; его руки уже летали над пультом.

Увеличение видимого размера зелёного пятна замедлилось, но не прекратилось — оно расширялось быстрее, чем «Старплекс» был способен двигаться на маневровой тяге.

— Не знал, что стяжка способна открываться настолько широко, — заметил Ромбус. — Яг, так что же это из неё выходит?

Оба комплекта плеч Яга синхронно поднялись и опустились.

— Неизвестно. Спектр очень необычен — большое количество фраунгоферовых линий поглощения тяжёлых элементов. Не совпадает ни с чем в наших каталогах. — Он помолчал. — Если это термоядерный выхлоп, то корабль должен быть просто гигантским.

— Оно выглядит совершенно плоским, — сказала Рисса. — Почему же стяжка всё ещё расширяется?

— Видимое увеличение объекта определяется скоростью раскрытия портала, — объяснил Яг. — Эта скорость конечна; поэтому, когда стяжки касается плоская поверхность, апертура принимает форму окружности и увеличивается, пока не достигнет краёв объекта. — Он сверился с монитором левой парой глаз. — Скорость раскрытия апертуры увеличивается, хотя и неравномерно.

Фиолетовое гало, окружающее края портала, превратилось в едва различимую кромку вокруг огромного круга, словно кайма вокруг модельки космического корабля в старом фантастическом фильме.

— Сколько уже? — спросил Кейт.

Яг уже явно утомился отвечать на этот вопрос. Он тронул клавишу на своём пульте, и зелёный круг на звёздной сфере окружили с трёх сторон масштабные линейки, градуированные в единицах измерения трёх планет Содружества. Диаметр апертуры уже достиг 450 километров.

— Уровень радиации быстро растёт, — доложила Лианна.

— Тор, удвой скорость отхода, — приказал Кейт. — Силовые щиты справятся?

Лианна сверилась с показаниями датчиков и покачала головой.

— Нет, если уровень значительно повысится.

Сирена радиационной тревоги тем временем продолжала звучать.

— Выключите уже эту чёртову тревогу, — сказал Кейт и повернулся к валдахуду. — Яг?

— Оно плоское, — сказал Яг. — Словно стена огня. Диаметр уже больше тысячи километров. Тысяча триста. Тысяча семьсот.

Изумрудное сияние заливало небо. Люди прикрывали руками глаза.

Внезапно из стены вырвалась струя зелёного пламени, словно неоновый хлыст на фоне чёрного неба. Она тянулась к кораблю, пока не остановилась в пятидесяти тысячах километров от стяжки.

— Мой бог… — воскликнула Рисса.

— И не говорите мне, что это не оружие, — сказал Яг, поднимаясь на ноги и сцепляя за спиной обе пары рук. — Если бы мы не отвели корабль подальше, нас бы уже поджарило.

— А это не могут быть… это не могут быть хлопники? — спросила Лианна.

Струя огня теперь медленно падала обратно на светящийся круг портала. Во время падения она распалась на несколько сегментов, каждый размером в тысячи километров.

— Тор, приготовиться к переходу в гиперпространство по моему приказу, — сказал Кейт.

— Всем службам — готовность ко входу в гипер, — раздался голос Лианы из громкоговорителей.

— Может, это какое-то силовое поле? — спросила Рисса.

— Маловероятно, — отозвался Яг.

— Если это выхлоп корабля, — сказал Кейт, — то с того конца должен быть приделан самый большой коллектор водорода в истории.

— Диаметр восемь тысяч километров, — сказал Яг. Он уже дважды уменьшал масштаб линеек на звёздной голограмме. — Десять тысяч…

— Тор, тридцать секунд до входа в гипер!

— Всем службам, внимание! — объявила Лианна. — Вход в гипер через двадцать пять секунд.

Ещё один язык зелёного пламени вылетел из расширяющегося круга.

— Вход в гипер через пятнадцать секунд, — объявила Лианна.

— Господи Иисусе, какое оно огромное, — прошептала Рисса.

— Вход в гипер через пять сек… инициализация гипердрайва отменена! Автоматическое прерывание!

— Что? Почему? — Кейт посмотрел прямо в камеру наблюдения ФАНТОМА у себя на консоли. — ФАНТОМ, в чём дело?

— Гравитационный колодец слишком глубок для входа в гиперпространство, — ответил компьютер.

— Гравитационный колодец? Мы же в открытом космосе!

— О боги, — сказал Яг. — Оно так велико, что изгибает пространство. — Он покинул своё место и выбежал на площадку перед консолями. — Уменьшить яркость изображения вдвое.

Щупальца Ромбуса взметнулись в воздух. Изображение гигантского зелёного круга померкло, но всё ещё слепило глаза.

— Ещё вдвое, — каркнул Яг.

Изображение потускнело снова. Яг пытался посмотреть на него, но для прямого взгляда оно всё ещё было слишком ярким.

— Ещё раз, — приказал он.

Изображение померкло снова — и внезапно на зелёной поверхности проступили детали: светлые ячейки, разделённые тёмными промежутками…

— Это не корабль, — сказал Яг; его собственный голос, различимый за переводом ФАНТОМа, сорвался в стаккато, свидетельствующее о чрезвычайном возбуждении. — Это звезда!

— Зелёная звезда? — потрясённо переспросила Рисса. — Таких не бывает.

— Тор, самый полный на толкателях, — отрывисто приказал Кейт. — Прочь от стяжки. Быстро!

Снова ударила по ушам сирена.

— Радиационная тревога второго уровня! — объявила Лианна, перекрикивая сирену.

— Силовые щиты на максимум, — приказал Кейт.

— Одновременно не получится, босс, — крикнул в ответ Тор. — Либо полный ход, либо щиты на максимум.

— Тогда толкателям приоритет. Уводите нас отсюда!

— Если это звезда, — сказала Рисса, — то мы сейчас слишком близко к ней. — Она посмотрела на Яга, но тот молчал. — Разве не так? — переспросила она.

Яг пожал верхними плечами.

— Слишком, слишком близко, — тихо повторил он.

— Если нас не доконает радиация, — сказала Рисса, — жар прикончит наверняка.

— Тор, мы можем ещё увеличить скорость? — спросил Кейт.

— Никак нет, босс. Местный гравитационный колодец быстро углубляется.

— Может быть, имеет смысл покинуть корабль? — спросила Лианна. — Возможно, малые суда смогут двигаться быстрее?

— Сожалею об этом, но нет, — ответил Ромбус. — Помимо того, что они не смогут принять на борт весь экипаж, лишь немногие из них оборудованы защитой для полётов вблизи звёздных фотосфер.

Лиана склонила голову набок, прислушиваясь к приватному сообщению через ушной имплант.

— Директор, панические сообщения поступают со всего корабля.

— Стандартные противорадиационные меры безопасности, — приказал Кейт.

— Их не хватит, — тихо сказал Яг, возвращаясь за свою консоль.

Кейт посмотрел на Риссу. Один из её мониторов показывал план корабля — два взаимно перпендикулярных ромба, пересекающих центральный диск.

— А что, — спросила она, поворачиваясь, — если повернуть «Старплекс» океаническим ярусом поперёк направления движения?

— Что это изменит? — спросил Кейт.

— Океан прикроет нас от радиации. Его глубина двадцать пять метров. Это существенная защита.

Огоньки на сети Ромбуса моргнули.

— Это, несомненно, поможет — по крайней мере, тем, кто находится над океаническим ярусом.

— Мы все поджаримся, если ничего не сделаем, — вмешалась Лианна.

Кейт кивнул.

— Тор, поворачивайте «Старплекс» как сказано.

— Двигатели ориентации запущены.

— Лианна, приготовьте план эвакуации всего персонала с палуб с тридцать первую по семидесятую.

Она кивнула.

— ФАНТОМ, внутреннее оповещение включить.

— Выполнено, — ответил ФАНТОМ.

— Всем — срочно! Это директор Лансинг. Приказываю эвакуировать палубы с тридцать первую по семидесятую, следуя инструкциям менеджера внутренних операций Карендоттир. Очистить инженерное кольцо, причальные ангары, грузовые трюмы и нижнюю часть всех четырёх жилых модулей. Дельфины — либо вовсе покиньте океанический ярус, либо поднимитесь к его поверхности и оставайтесь там. Двигайтесь организованно — но двигайтесь! ФАНТОМ, конец. Перевести, передавать непрерывно.

На голографическом изображении поверхность звезды уже начала выпирать из отверстия портала.

— Скорость раскрытия апертуры быстро увеличивается, — сказал Яг. — Похоже, стяжке требуется время, чтобы разогреться; возможно, потому что поначалу поверхность была практически плоской, но теперь, когда стала заметна кривизна, портал пошёл расширяться гораздо быстрее. Его диаметр уже сто десять тысяч километров.

— Уровень радиации быстро растёт по мере того, как из портала появляется всё больше поверхности звезды, — сказала Лианна. — Если в нас ударит протуберанец, мы сгорим.

— Как идёт эвакуация? — спросил Кейт.

Лианна нажала кнопки, и на звёздной сфере возникли двадцать четыре квадратных экрана; каждый демонстрировал нарезку изображений с различных камер слежения ФАНТОМа — его глаз внутри корабля.

Коридор — на пятьдесят восьмом уровне, судя по цифрам внизу изображения. Шестеро ибов быстро катятся вперёд.

Перекрёсток двух коридоров: три женщины в спортивных костюмах спешат по направлению к камере по одному коридору, двое валдахудов и мужчина бегом удаляются по другому.

Зона невесомости осевой шахты: люди, отталкиваясь от перекладин на стенах, устремляются вверх.

Три дельфина плывут вверх по водному туннелю.

Кабина лифта: валдахуд придерживает створки одной рукой и заталкивает людей внутрь тремя другими.

Ещё одна кабина, в ней иб, окружённый дюжиной людей.

— Даже когда мы переместим всех выше океанического яруса, — сказала Лианна, — радиационная защита будет недостаточна.

— Постойте, — воскликнул Тор, — а что если нам спрятаться за стяжкой?

— Э-э? — спросил Ромбус; вернее, такой аналог подобрал ФАНТОМ пробежавшей по его сети ряби.

— Стяжка — это круглая дыра, — объяснил Тор, обернувшись через плечо к Кейту. — Из него лезет звезда. Задняя часть стяжки — плоский пустой круг, черное ничто в форме тела, пролезающего через стяжку. Если мы окажемся за стяжкой — мы какое-то время будем в безопасности.

Яг хлопнул по консоли всеми четырьмя ладонями.

— Он прав!

Кейт кивнул.

— Действуйте, Тор. Измените курс так, чтобы привести нас на обратную сторону стяжки, все время держа океанический ярус между нами и звездой.

— Выполняю, — ответил Тор. — Но это займёт некоторое время.

На окружающей мостик голосфере сверкающий зелёный круг начал медленно сплющиваться и выгибаться куполом по мере того, как Тор уводил корабль с оси апертуры.

— Большеспин Лансингу! — раздался из интеркома пронзительный дельфиний голос на фоне плеска воды.

— Вызов принять. Лансинг слушает.

— Тор линией не прямой ведёт корабль. У нас приливы на океаническом ярусе.

— Лианна? — сказал Кейт, и двадцать четыре изображения путей эвакуации сменились двадцатью четырьмя видами океанического яруса с разных точек. По левому борту морская вода взбухала к потолку, и настоящие волны касались иллюзорных облаков на голограммном небе. Дельфины сгрудились у правого борта, где они ещё могли дышать.

— Чёрт, — сказал Тор, — не подумал об этом. Сейчас я закручу корабль вокруг оси, надеюсь, это скомпенсирует… Прошу прощения.

«Старплекс» продолжил движение, и светящаяся выпуклость прошедшей через портал части звезды начала затмеваться тёмной лишённой деталей обратной стороной портала. Наконец, зелёный свет пропал совсем; «Старплекс» оказался прямо позади апертуры портала. Единственным свидетельством присутствия звезды были отблески её света на облаке тёмной материи. Даже кольцо излучения Содерстрёма отсюда не было видно, ведь оно вызвано проходящими сквозь стяжку тахионами, которые, разумеется, движутся в противоположном направлении. Черный круг продолжал расти; его диаметр уже достиг 800000 километров.

— Вы можете оценить размер звезды по кривизне её видимой части? — спросил Кейт Яга.

— Экватор ещё не прошёл, — ответил Яг, — и она сплющена с полюсов из-за быстрого вращения. Грубая оценка — полтора миллиона километров.

— Тор, как там с гиперпереходом?

Тор ответил, обращаясь к голограмме Кейта над его пультом:

— Пока плохо. Чтобы пространство было достаточно плоским для гиперперехода, нам надо оказаться минимум в семидесяти миллионах километров от центра звезды. По моим оценкам мы доберёмся до этой точки через одиннадцать часов.

— Часов!? А как скоро через портал пройдёт экватор звезды?

— Около пяти минут, — ответил Яг.

— Состояние эвакуации?

— Сто девяносто человек всё ещё под океаническим ярусом. — доложила Лианна.

— Успеваем? — спросил Кейт.

— Не могу ска…

— Красный сигнал от толкателя номер шесть, — выкрикнул Тор. — Перегрев!

— Час от часу не легче, — сказал Кейт. — Надо отключать?

— Пока нет. Я запускаю в охладители ремонтных нанотехов; возможно, им удастся взять ситуацию под контроль.

— Экватор зелёной звезды проходит стяжку, — объявил Яг.

На части голосферы появилась схема происходящего. Слева — полушарие звезды, уже прошедшее сквозь портал. Сам портал был представлен в тонкой вертикальной линией — вид сбоку. Справа виднелся удаляющийся от неё ромбик «Старплекса». Как только экватор звезды прошёл через портал, его апертура стала уменьшаться, и испускаемые звездой фотоны и заряженные частицы начал проникать в пространство позади него. Края освещаемого звездой пространства двигались, словно стрелки часов, стартовав из положения 12 и 6 и сходясь к отметке 3.

Тор гнал «Старплекс» с максимально возможной скоростью; Кейту были видны россыпи предупредительных красных и жёлтых огоньков на его пульте. Корабль упорно карабкался вверх по стенке гравитационного колодца, а безопасный коридор всё сужался по мере того, как апертура портала сжималась.

— Лансинг! — закричал Яг. — Область тёмной материи пришла в движение! Она удаляется от звезды!

— Возможно, это следствие постулированной вами силы отталкивания?

Яг пожал обоими парами плеч.

— Такого эффекта я не предполагал, однако…

— Эвакуация нижних уровней завершена, — доложила Лианна, разворачиваясь вместе с креслом лицом к директору.

— Когда свет звезды нас накроет, — сказал Тор, — мы всё равно примем очень большую дозу радиации.

Наконец, проход звезды завершился, и стяжка снова сжалась в точку. В этот момент Тор переключил всю мощность на силовые щиты, пытаясь рассеять как можно больший поток радиации. Корабль продолжал движение по инерции. Снова завыла сирена радиационной тревоги.

— Мы уже достаточно далеко? — спросил Кейт. Тор был слишком занят и не ответил; Кейту пришлось повторить:

— Мы уже достаточно далеко?

Яг что-то быстро подсчитал.

— Думаю, да. Но только потому, что нас прикрывает океанический ярус. Иначе мы давно уже получили бы смертельную дозу.

— Отлично, — сказал Кейт. — Продолжаем движение, пока радиация не спадёт до безопасного уровня. Лианна, разработайте новый график вахт с минимальный участием китообразных; всех не занятых на вахтах дельфинов поместить в медицинскую гибернацию, пока мы не сможем заменить воду на океаническом ярусе. — Он сделал паузу. — Отличная работа, всем спасибо. Ромбус, каково состояние причальных ангаров?

— Должны быть в норме. Там дополнительная радиационная защита на случай, если судно разобьётся при посадке или взорвётся.

— Хорошо. Тор, как только мы достигнем безопасного расстояния от звезды, дайте мне знать. — Он повернулся к валдахуду. — Яг, вам придётся изучить её более детально. Я хочу знать в точности, откуда она взялась и для чего она здесь.

Глава VIII

Людям понадобилось долгое время, чтобы расшифровать язык дельфинов. Когда они, наконец, это сделали, то обнаружили, что имя дельфина представляют собой его сонограмму, на которой наиболее необычная черта данного дельфина гротескно преувеличена. Неудивительно поэтому, что единственным видом человеческого искусства, от которого дельфины действительно получали удовольствие, оказалась политическая карикатура.

Одним из лучших пилотов кораблей-разведчиков на борту «Старплекса» был дельфин, чьё имя по-английски звучало как Длиннорыл — совершенно неадекватная замена для щелчков и трелей, которыми его соплеменники рисовали его образ, особо подчёркивая могучее рыло.

Любимым судном Длиннорыла был «Бутлегер» — бронзово сверкающий клин двадцати метров в длину и десяти в ширину. Вдоль оси аппарата располагался заполненный водой резервуар. Справа и слева находились изолированные помещения, наполненные воздухом, которые соединялись друг с другом в задней части, возле воздушного шлюза, образуя подобие буквы U. В левом из них поддерживались условия, привычные людям, в правом — валдахудам.

Для пилотирования свободно плавающие в воде сенсорные датчики облепляли дельфиньи плавники и хвост. Благодаря нескольким сотням двигателей ориентации корабль мог двигаться, довольно точно повторяя движения дельфина в своём резервуаре. Такой способ пилотирования расходовал невероятно много топлива — настолько много, что валдахуды отказались участвовать в строительстве кораблей такого типа, — но взамен давал небывалую манёвренность и, по словам Длиннорыла, ни с чем не сравнимое удовольствие для пилота.

Хотя срок автономности «Бутлегера» измерялся неделями, текущее задание не должно было занять больше суток, так что на борту были только двое: Длиннорыл и Яг.

Обычно «Бутлегер» стоял в причальном ангаре № 7, одном из пяти, куда был прямой выход с океанического яруса. Судно было закреплено на внутренней стене отсека, и три входных рукава под углом присоединялись к его верхним люкам.

Длиннорыл и Яг заняли свои места, и внешние ворота поднялись к потолку. Длиннорыл был знаменит своими эффектными стартами. Он пулей вылетел из причального отсека, потом изогнулся и крутанулся в своём резервуаре, заставив «Бутлегер» пройти над всеми причальными воротами «Старплекса» и замкнуть круг почёта вокруг центрального диска. Затем Длиннорыл повернулся набок, и кораблик заложил широкую дугу — со стороны это выглядело в точности как аэродинамический манёвр в космическом вакууме.

Яг начал проявлять нетерпение, но Длиннорыл, как истинный дельфин, не обращал на это внимания. Он выполнил ещё несколько переворотов и кувырков в своём резервуаре, и кораблик отреагировал соответственно. Гравитационные пластины под кабиной Яга полностью гасили вызванные манёврами перепады ускорения, однако Длиннорыл в своём бассейне ощущал корабль как продолжение собственного тела.

Наконец, когда ему наскучило дурачиться, Длиннорыл послал корабль к цели по полого изгибавшейся траектории — расточительной с точки зрения потребления горючего, но гораздо более интересной, чем скучные прямые линии или выверенные эллипсы небесной механики. В небесах царила зелёная звезда, хотя расстояние до неё уже превышало тридцать миллионов километров. «Бутлегер» имел гораздо более мощную физическую и полевую защиту, чем «Старплекс» в целом, так что был способен сблизиться с ней на очень малое расстояние. Под управлением Длиннорыла кораблик нырнул к звезде, пройдя всего в 100000 км над её поверхностью, и зачерпнул образец звёздного вещества.

— Зелёность этой звезды трудность есть для меня, — сказал Длиннорыл через гидрофон у себя в резервуаре. Как и большинство дельфинов, Длиннорыл был способен издавать звуки, отдалённо напоминающие фонемы как английского, так и валдахудского языков (хотя с синтаксисом испытывал традиционные для дельфинов проблемы — понятие правильного порядка слов в дельфиньей грамматике отсутствовало). Компьютер просто обрабатывал эти звуки, приводя их к фонетической норме, хотя мог и переключиться в режим перевода, заговори Длиннорыл по-дельфиньи.

Яг хрюкнул.

— Я тоже в недоумении. Температура поверхности двадцать тысяч градусов. Этот фардинт должен быть белым или голубым, но не зелёным. Спектральный анализ — тоже белиберда какая-то. Никогда не видел такой концентрации тяжёлых элементов в спектре звезды.

— Повреждена возможно проходом стяжкой? — предположил Длиннорыл, слегка повернув тело так, чтобы корабль начал медленно вращаться вокруг продольной оси. Даже при максимальной защите позволять звезде накалять всё время один и тот же бок корабля было неразумно.

Яг снова хрюкнул.

— Полагаю, это возможно. Вероятно, при проходе через стяжку с неё сорвало большую часть хромосферы и короны. Края портала наверняка выровнялись по верхней границе фотосферы, оставив более разреженные слои по ту сторону. Однако никаких структурных изменений при проходе через стяжку никогда не наблюдалось. Правда, никогда прежде через неё не проходило ничего настолько большого.

Обзорные экраны «Бутлегера» были до краёв заполнены зелёным пламенем; настоящие иллюминаторы уже давно сделались полностью непрозрачными.

— Пройди ещё раз над экватором, — сказал Яг, — а потом выведи нас на полярную орбиту. Прежде, чем я начну ломать голову над этими линиями поглощения, хочу убедиться, что спектр везде одинаков.

На скорости в одну тысячную от световой потребовалось пять часа на то, чтобы совершить виток над экватором звезды, и ещё пять часов на полярный виток. Всё это время Длиннорыл сохранял вращение корабля вокруг оси. Яг не отрывал глаз от измерительных инструментов, пристально разглядывая тёмные линии поглощения, и всё время бормотал под нос: «Ил по воде, ил по воде» — истину нащупать не удавалось.

Ягу не составило труда измерить массу звезды по отпечатку, оставляемому ею в гиперпространстве; она оказалась несколько тяжелее, чем он ожидал. Не считая цвета, во всех других отношениях её поверхность выглядела вполне типично и состояла из плотно стиснутых ярких горошин, разделённых тёмными промежутками — конвекционные ячейки, созданные перемешиванием газа в фотосфере. На звезде даже были пятна, хотя, в отличие от обычных, все здешние пятна были соединены друг с другом перемычками в гантелеобразные пары. Это была, вне всякого сомнения, звезда — но непохожая ни на одну из тех, что Яг видел ранее.

Наконец, облеты были завершены, и Длиннорыл спросил:

— Готовы домой вернуться?

Яг беспомощно развёл всеми четырьмя руками.

— Да.

— Тайна разгадана?

— Нет. Звёзд, как эта, попросту не бывает.

«Бутлегер» лёг на обратный курс; Яг всю обратную дорогу просидел над своими данными, что-то бормоча под нос.

* * *

Кейт лежал в постели рядом с женой и не мог заснуть. Он всматривался в темноте в её смутный силуэт, следил, как укрывающая её простыня поднимается и опускается в такт дыханию.

Она заслуживает лучшего. Он энергично выдохнул, словно пытаясь выдуть из себя всё беспокойство, и погрузился в воспоминания о более счастливых временах.

У Риссы были тёмные глаза, которые превращались в выгнутые вверх полумесяцы, когда она улыбалась. Рот небольшой, губы полные — в высоту вдвое меньше чем в ширину. Мать её была итальянкой, отец — испанец. От матери она унаследовала блестящие чёрные волосы, от отца — жгучие глаза. В свои сорок шесть лет Кейт не встречал ни одной женщины, которая при свете свеч была бы более желанна, чем Рисса.

Когда они встретились впервые в 2070-м, ему было двадцать два, а ей двадцать. У неё была сногсшибательная фигура. Разумеется, с возрастом она претерпела некоторые естественные изменения; она по-прежнему была в отличной форме, но пропорции несколько сместились. Тогда, в молодости, Кейт и предположить не мог, что когда-либо будет находить женщину сорока четырёх лет привлекательной. Однако к бесконечному его удивлению его вкусы за прошедшие годы изменились, и хотя два десятилетия брака несомненно притупили его непосредственную реакцию на неё, стоило ему увидеть Риссу не такой, как всегда — в новом костюме, или тянущуюся за чем-то на верхней полке, или с по-другому зачёсанными волосами — и у него перехватывало дыхание.

И всё же…

И всё же, Кейт понимал, что время берёт своё. Его волосы начали редеть. О, против этого существуют «средства» — если предположить, что такое естественное явление, как мужская лысина, нуждается в лечении — однако прибегать к ним казалось глупостью и тщеславием. Кроме того, учёные среднего возраста и должны быть лысыми. Это общепризнанный архетип.

У отца Кейта была густая тёмная шевелюра до самой его гибели в возрасте пятидесяти пяти лет; теперь Кейт подозревал, что отец пользовался-таки услугами реставратора волос. Но Кейт, сделай он что-либо подобное, чувствовал бы себя идиотом.

Он вспомнил Мэнди Ли, телезвезду, в которую он по уши влюбился в двенадцатилетнем возрасте. В то время ничто его так не возбуждало, как огромные женские груди, вероятно, потому что ни у кого из девочек его класса груди ещё не было; это было символом запретного, чужого мира взрослой сексуальности. Да, Мэнди, прозванную «двойной звездой» одним остряком из «Телегида», именно грудь сделала знаменитостью. Однако Кейт потерял к ней всякий интерес, как только узнал, что её грудь была фальшивой; после этого он не мог смотреть на неё без мысли об имплантах под выпуклостями её алебастровой кожи и о хирургических шрамах (хотя он, разумеется, знал, что анестезирующий лазерный скальпель не оставляет никаких следов вообще). Да будь он проклят, если превратит свою голову в такую фальшивку; черта с два люди будут смотреть на него и думать — а ведь этот парень на самом деле лысый, ну, вы понимаете…

Вот так вот они и жили, Кейт и Рисса; по-прежнему любящие, пусть и не страстной любовью юности, а более расслабленной и зрелой и в целом приносящей большее удовлетворение.

И всё же…

И всё же, чёрт его побери, ему только что стукнуло сорок шесть. Он стареет, лысеет, седеет, и не был ни с какой другой женщиной со времён своих трёх — так мало! — неуклюжих попыток в старших классах и в университете. Три плюс Рисса — то есть, всего четыре. Меньше чем одна на десятилетие. Боже, подумал он, даже валдахуд может пересчитать моих партнёрш по пальцам одной руки.

Кейт знал, что не должен так думать, знал, что у них с Клариссой было то, чего большинство других людей так и не могут достичь — любовь, которая растёт и эволюционирует по мере взросления, отношения крепкие, тёплые и надёжные.

И всё же…

И всё же была Лианна Карендоттир. Как и Мэнди Ли, символ красоты из его юности, у Лианны было лицо азиатского типа с тонкими чертами; что-то в азиатских женщинах всегда его влекло. Он не знал, сколько Лианне лет, но она без сомнения была моложе Риссы. Конечно, как директор «Старплекса» Кейт имел доступ к личным делам сотрудников, но он боялся им воспользоваться. Господи, да ей, может, и тридцати нет. Лианна появилась на борту, когда «Старплекс» в последний раз заходил на Тау Кита, и теперь, в качестве менеджера внутренних операций, часто находилась на мостике вместе с Кейтом по многу часов. Но, к его удивлению, сколько бы он ни проводил с ней времени, ему всегда хотелось ещё.

Пока что он не совершил никакой глупости. В сущности, он считал, что держит ситуацию под контролем. Однако он всегда был склонен к самоанализу и вполне осознавал, что происходит. Кризис среднего возраста, страх потери мужских качеств. И что может быть лучше для того, чтобы рассеять эти страхи, чем затащить в постель красивую молодую женщину?

Пустые фантазии. Конечно, конечно.

Он перевернулся на бок, отвернувшись от Риссы, и попытался свернуться клубком. Он не должен делать ничего, что причинило бы боль Риссе. Но если она никогда об этом не узнает…

О боже, да прекрати ты эту ерунду! Разумеется, она узнает. Как он сможет после этого смотреть ей в глаза? А их сын Сол? Как он будет смотреть в глаза ему? Он видел, как его сын сияет от гордости, как кричит на него в ярости, но никогда ещё не видел в его глазах отвращения.

Если бы он смог уснуть. Если б только он смог прекратить мучить себя.

Широко открытыми глазами он всматривался в темноту.

* * *

После того, как «Бутлегер» пришвартовался, Длиннорыл отправился поесть, а Яг вернулся на мостик. Сейчас он мог сохранять вертикальное положение лишь с помощью покрытой замысловатой резьбой трости — это всё же лучше, чем опускаться на четвереньки. Кейт, Рисса, Тор и Лианна всю ночь проспали, а Ромбус… ну, ибы-то вообще не спят, из-за чего их долгая жизнь кажется несправедливой вдвойне. Обычно Яг выходил для доклада в пространство перед шестью консолями, но сейчас он лишь доковылял до галереи для посетителей и грузно опустился в центральное кресло, заставляя остальных развернуть свои консоли на 180 градусов.

Кейт вопросительно посмотрел на Яга.

— Ну как?

Яг секунду помедлил, собираясь с мыслями, и залаял:

— Как некоторым из вас известно, звёзды разделяются на три большие возрастные категории. Звёзды первого поколения — самые старые звёзды во вселенной — состоят практически полностью из водорода и гелия, двух изначальных элементов. Атомы тяжелее гелия составляют менее 0,02 % их массы, и они, разумеется, образовались здесь же в результате идущих внутри звёзд термоядерных реакций. Когда звезда первого поколения становится новой или сверхновой, межзвёздные газопылевые облака обогащаются этими более тяжёлыми элементами. Поскольку звёзды второго поколения образуются путём сжатия этих самых облаков, содержание в них металлов — под «металлами» здесь имеются в виду все элементы тяжелее гелия — составляет чуть больше одного процента. Звёзды третьего поколения ещё моложе; солнца всех планет Содружества принадлежат к третьему поколению, как и звёзды, рождающиеся в настоящий момент, хотя, разумеется, некоторые звёзды первого поколения и очень многие звёзды второго существуют и по сей день.

Яг сделал небольшую паузу и оглядел по очереди всех присутствующих.

— Так вот, — продолжил он, — эта звезда, — он махнул средней рукой в сторону зелёного шара на голосфере, — состоит из металлов на восемь процентов, что вчетверо больше, чем у типичного представителя третьего поколения. В этой штуке железа столько, что его можно из неё добывать.

— А что насчёт зелёного цвета? — спросил Кейт.

— Ну, на самом деле она, конечно, не зелёная, не в большей степени, чем так называемые красные звёзды на самом деле красные. Почти все звёзды белые, лишь со слабыми следами цвета. — Он обвёл средней рукой окружающие мостик созвездия. — ФАНТОМ подкрашивает звёзды, которые показывает на голосфере, согласно их положению на диаграмме Гецшпрунга-Рассела[10]. Эта наша зелёная звезда на самом деле лишь немного зеленовата. Свет, поглощённый атомами тяжёлых металлов в синей и ультрафиолетовой областях спектра, переизлучается в зелёной; в результате в зелёной области спектра звезда излучает относительно больше энергии, чем в соседних, и потому приобретает зеленоватый оттенок. — По его меху пробегали волны. — Я бы сказал, что звёзды с настолько высоким содержанием металлов невозможны в нашей вселенной в её текущем возрасте, если бы не видел одну из них собственными глазами. Возможно, она сформировалась в весьма нетипичных условиях, и…

— Прошу прощения, что перебиваю, уважаемый Яг, — сказал Ромбус, — но я регистрирую тахионный выброс.

Кейт резко развернул своё кресло в направлении стяжки.

— О боги, — произнёс Яг, поднимаясь на ноги. — Большинство звёзд входят в состав двойных и кратных систем…

— Мы не выдержим ещё одного сближения со звездой, — сказала Лианна. — У нас…

Но раскрытие стяжки уже прекратилось, и из неё выскочил крошечный объект. Максимальная апертура составила всего семьдесят сантиметров, после чего стяжка снова схлопнулась в неразличимую точку.

— Это ватсон, — объявил Ромбус. Автоматический коммуникационный буй. — Согласно сигналу транспондера он с Гранд-Централа.

— Запустить воспроизведение, — приказал Кейт.

— Послание на русском, — предупредил Ромбус.

— ФАНТОМ, перевод.

Голос центрального компьютера заполнил помещение.

— Валентина Ильянова, управляющий, колония Новый Пекин, для Кейта Лансинга, командующего, «Старплекс». Красный карлик спектрального класса M появился из стяжки Тау Кита. К счастью, вектор его движения был направлен от Тау Кита. На настоящий момент неизвестно ни о каком материальном ущербе, хотя звезда создала нам трудности с запуском ватсона через стяжку. Это наша третья попытка связаться с вами. Нам удалось установить связь с астрофизическим центром на Реболло, и они сообщили, что из их стяжки тоже появилась звезда — в данном случае голубой гигант класса B. Мы пытаемся получить информацию по остальным активным стяжкам, чтобы установить, насколько повсеместно это явление. Конец сообщения.

Кейт оглядел залитое зелёным светом помещение мостика.

— Господи Иисусе… — тихо произнёс он.

Глава IX

— А я говорю, это нападение, — заявил Торальд Магнор, поднимаясь со своего места за навигационной консолью и усаживаясь на галерее для посетителей в паре кресел от Яга. — Пока нам вроде везёт, но вообще-то появление в системе ещё одной звезды может уничтожить там всякую жизнь.

Яг сложил две нижние руки в валдахудском жесте отрицания.

— Большинство стяжек находятся в межзвёздном пространстве, — ответил он. — Даже та, которую вы называете «стяжка Тау Кита», находится в тридцати семи миллиардах километров от этой звезды, вшестеро дальше, чем Плутон от Солнца. Я бы сказал, в пятнадцати из шестнадцати случаев появление ещё одной звезды почти не повлияет на близлежащие звёздные системы, а поскольку населённые миры редки, а расстояния между ними огромны, риск нанести реальный вред планете с биосферой весьма невелик.

— А вдруг эти звёзды как бомбы? — сказала Лианна. — Вы сказали, что зелёная звезда очень необычна. А она может взорваться?

— Мои исследования только начались, — ответил Яг, — но я могу сказать, что нашему пришельцу жить ещё не менее двух миллиардов лет. А одиночные карлики класса M типа того, что прибыл к Тау Кита, вообще никогда не взрываются.

— Однако, — сказала Рисса, — они могут внести возмущения в облака Оорта систем, мимо которых проходят, отчего множество комет перейдёт на низкие орбиты и обрушится на внутренние планеты. Я припоминаю старую теорию о том, что коричневый карлик — кажется, его называли Немезида — мог пройти близко от Солнца и вызвать массовое выпадение комет в конце мелового периода.

— Ну, как потом выяснилось, никакой Немезиды не существует, — ответил Яг, — но даже если бы и существовала, в наши дни у каждой из рас Содружества достаточно ресурсов, чтобы справиться с угрозой столкновения с любым разумным количеством кометных тел — которым, замечу, понадобятся десятилетия или даже столетия, чтобы добраться до внутренних областей планетной системы. Это проблема будущих поколений.

— Но тогда зачем? — спросил Тор. — Зачем двигать звёзды? И нужно ли нам пытаться это остановить?

— Остановить? — удивился Кейт. — Как?

— Уничтожив стяжки, — ответил Тор.

Кейт моргнул.

— Я не уверен, что их вообще возможно уничтожить, — сказал он. — Яг?

Мех Валдахуда на мгновение пошёл волнами, отражая раздумья, и когда Яг заговорил, его лай звучал как-то приглушённо.

— Да, теоретически, есть один способ. — Он смотрел на Кейта, но отводил обе пары глаз от его взгляда. — Когда первый контакт с людьми пошёл не так, нашим астрофизикам было поручено найти способ запечатать стяжку Тау Кита, если возникнет необходимость.

— Это возмутительно, — воскликнула Лианна. Яг обернулся к ней.

— Предусмотрительно. Всегда нужно быть готовым к худшему.

— Но уничтожить нашу стяжку! — вскричала Лианна, и на её лице появились незнакомые складки.

— Мы этого не сделали, — сказал Яг.

— Да даже просто думать об этом! Если вы не хотели видеть нас на Реболло, то должны были уничтожить свою стяжку, а не нашу.

Кейт обернулся к ней.

— Лианна, — тихо позвал он. Она обернулась, и он беззвучно, одними губами изобразил «Спокойно!» Потом снова повернулся к Ягу. — Вы нашли такой способ? Разрушить стяжку?

Яг приподнял верхние плечи в знаке согласия.

— Гаф Кандаро эм-Веэл, мой родитель, возглавлял проект. Стяжка — это гиперпространственный конструкт, связующее звено которого вытеснено в нормальное пространство. В гиперпространстве существует абсолютная система отсчёта. Именно поэтому эйнштейновское ограничение скорости там не действует; это нерелятивистская среда. Однако нормальное пространство — релятивистское, так что выход — то, что мы называем порталом стяжки — должен быть заякорен относительно чего-нибудь в нормальном пространстве. Если бы удалось дезориентировать якорную точку так, чтобы она больше не выталкивалась из гиперпространства, то она бы просто испарилась во вспышке черенковского излучения.

— И как же можно «дезориентировать якорную точку»? — спросил Кейт; в его голосе прозвучал скептицизм.

— Ну, ключом оказался тот факт, что стяжка — это и в самом деле точка, протяжённость она приобретает только при прохождении сквозь неё материального тела. Сферический массив генераторов искусственной гравитации, собранный вокруг неактивной стяжки, мог бы скомпенсировать локальную кривизну пространства-времени. Хотя большинство стяжек расположены в межзвездном пространстве, они всё равно находятся в гравитационном прогибе, создаваемом нашей галактикой. Но если мы ликвидируем этот прогиб, якорю станет не за что держаться, и он — пуфф! — исчезнет. Поскольку неактивная стяжка очень мала, это можно проделать в помощью массива всего метр или два в диаметре, если подвести к нему достаточную энергию.

— «Старплекс» сможет обеспечить такую энергию? — спросил Ромбус.

— Легко.

— Да неужели? — усомнился Кейт.

— Так и есть, — ответил Яг. — Гравитация — это та сила, что «прогибает» пространство-время; всё, что делает искусственная гравитация — модифицирует этот прогиб. В нашей домашней системе в аварийных ситуациях мы пользовались гравитационными буями для того, чтобы разровнять пространство-время в ближайшем окружении и таким образом иметь возможность совершить гиперпрыжок из внутренних областей системы.

— И почему об это ничего не известно Астрофизической Сети Содружества? — резким тоном спросила Лианна.

— Э-э… потому что нас никто не спрашивал? — неуклюже огрызнулся Яг.

— Почему вы не предложили мне воспользоваться этим методом, чтобы уйти в гипер когда мы убегали от зелёной звезды?

— Нет, так это так не работает; воздействие должно производиться извне, с помощью внешнего источника энергии. Уж можете поверить, мы пытались разработать метод, который позволил бы кораблю уходить в гипер откуда угодно, но ничего не получилось. Пользуясь человеческой метафорой, это всё равно как тянуть себя из болота за волосы. Это попросту невозможно.

— Но если мы сделаем это прямо сейчас — заставим стяжку испариться, то мы не сможем вернуться домой, — сказал Кейт.

— Это так, — ответил Яг. — Но мы могли бы оставить здесь гравибуи, которые схлопнут стяжку после того, как мы через неё пройдём.

— Но звёзды, похоже, появляются из многих стяжек, — заметила Рисса. — Если мы испарим стяжки Тау Кита, Реболло и Плоскона, мы отрежем наши планеты друг от друга и разрушим Содружество.

— Для спасения составляющих его планет, — уточнил Тор.

— Боже, нет, — сказал Кейт, — разумеется, мы не хотим уничтожить Содружество.

— Есть ещё один способ, — сказал Тор.

— Да?

— Переместить население планет Содружества в звёздные системы, удалённые от всех стяжек. Можно ведь найти три или четыре системы, расположенные поблизости друг от друга и имеющие планеты нужного типа, терраформировать их и просто переселиться туда. А межзвёздные полёты мы по-прежнему сможем совершать на гиперприводе.

Кейт удивлённо воззрился на Тора.

— Ты говоришь о переселении… скольки?.. тридцати миллиардов живых существ?

— Плюс-минус… — согласился Тор.

— Ибы не покинут Плоскон, — заявил Ромбус с непривычной для его речи твердостью.

— Это сумасшествие, — сказал Кейт. — Мы не можем отключать стяжки.

— Если родная планета в опасности — то можем. И должны, — ответил Тор.

— Пока что нет никаких свидетельств того, что прибывающие звёзды представляют опасность. Не могу себе представить, чтобы существа, настолько развитые, чтобы двигать звёзды, были бы злыми.

— Они могут быть не более злы, чем строители, уничтожающие на стройплощадке муравейник, — сказал Тор. — Мы могли просто оказаться у них на дороге.

* * *

До появления новой информации о прибывающих звёздах Кейту нечего было делать, так что в полдень по корабельному времени они с Риссой отправились пообедать.

На борту «Старплекса» было восемь ресторанов. Выбор термина был не случайным. Среди людей бытовала привычка для наименования реалий «Старплекса» пользоваться военно-морскими терминами: «столовая», «лазарет», «каюта» вместо «ресторан», «больница» или «квартира». Однако из четырёх рас Содружества только люди и валдахуды имели воинские традиции, две же оставшиеся относились к этой стороне их культур достаточно нервозно и без постоянных напоминаний в повседневном общении.

Рестораны отличались друг от друга как оформлением, как и выбором подаваемых блюд. Дизайнеры «Старплекса» приложили колоссальные усилия к тому, чтобы жизнь на борту не была монотонной. Сегодня Кейт с Риссой решили пообедать в «Кег Таан», валдахудском ресторане на двадцать шестой палубе. В фальшивых окнах ресторана виднелись голограммы пейзажей Реболло — широкие и плоские заливные равнины, покрытые фиолетово-серой грязью и пересеченные руслами рек и ручьёв. По равнине были разбросаны клубки старгов — реболльских аналогов деревьев, на вид похожих на трёх-четырёхметровые перекати-поле. Влажная грязь не позволяла растениям надёжно закрепиться, зато была богата растворёнными минералами и распадающейся органикой. Каждый старг отращивал тысячи спутанных побегов, которые могли служить как корнями, так и, развернувшись, фотосинтезирующими органами, в зависимости от того, с какой стороны растения они окажутся. Гигантские растения либо медленно катились по равнине, переворачиваясь вновь и вновь, либо плыли по течению ручьёв, пока не находили место с плодородной почвой, после чего укоренялись и оседали в грязи, скрывались в ней на треть своего размера.

Голографическое небо здесь было зеленовато-серого цвета, а висящая над головами звезда — огромная и красная. Кейт находил здешнюю цветовую гамму угнетающей, однако признавал, что готовят здесь отменно. Валдахуды были в основном вегетарианцами и предпочитали сочные части растений с нежным вкусом. Кейт испытывал непреодолимую тягу к молодым побегам старга три или четыре раза в месяц.

Разумеется, все восемь ресторанов были открыты для представителей любых рас, что означало наличие в меню блюд для всех типов обмена веществ. Кейт заказал старговый салат и к нему сэндвич с плавленым сыром и маринованные корнишоны. Валдахуды, чьи самки, как и самки земных млекопитающих, вскармливали детёнышей своими питательными выделениями, находили привычку людей пить молоко других животных омерзительной, однако притворялись, что не знают, из чего делают сыр.

Рисса сидела напротив Кейта. Стол имел стандартную для валдахудской культуры овальную форму с одной вогнутой стороной, напоминающую человеческую почку. Он был сделан из полированного растительного материала, который не был древесиной, но тоже имел перемежающиеся светлые и тёмные полосы. Рисса сидела с вогнутой стороны стола. По валдахудской традиции самка всегда занимает почётное место; на родной планете она всегда сидит с вогнутой стороны, а её свита самцов рассаживается вокруг неё с выпуклой.

Рисса была менее консервативна в своих кулинарных предпочтениях. Она ела газ торад — «кровавые мидии», валдахудские двухстворчатые моллюски, живущие в мутной воде на дне озер. Кейт считал их багрово-пурпурный цвет отвратительным, как, впрочем, и большинство валдахудов, потому как он в точности соответствовал оттенку их крови. Однако Рисса в совершенстве овладела искусством поднести моллюска ко рту, вскрыть раковину и высосать содержимое так, чтобы внутренность моллюска ни разу не попалась на глаза ни ей самой, ни сидящему напротив.

Они ели молча, и Кейт раздумывал, хорошо это или плохо. Темы для пустой болтовни у них кончились много лет назад. О, если у одного из них было, что обсудить, то они могли разговаривать часами, но, похоже, общество друг друга им было приятно и без слов. По крайней мере, так чувствовал Кейт и надеялся, что Рисса разделяет это чувство.

Кейт как раз подносил ко рту порцию старговых ростков с помощью катука (валдахудского столового прибора наподобие плоских щипцов), когда из поверхности стола выскочила коммуникационная панель с изображением Хека, валдахудского специалиста по ксенокоммуникации.

— Рисса, — сказал он с ещё более ярко выраженным бруклинским акцентом, чем у Яга; панель была наклонена так, что Кейта он не видел. — Я проанализировал шумы, которые мы регистрируем в полосе двадцать один сантиметр. Вы не поверите, что я нашёл! Немедленно приходите ко мне в офис.

Кейт отложил катук и посмотрел через стол на жену.

— Я с тобой, — сказал он и поднялся из-за стола. Лишь выходя из ресторана он осознал, что это были первые его слова за всё время обеда.

* * *

Кейт и Рисса вошли в лифт. Как всегда, монитор на стене лифта показывал номер палубы — 26, и её план — равносторонний крест с длинными перекладинами. По мере движения лифта номер палубы уменьшался, а перекладины креста укорачивались. Когда они достигли палубы с номером 1, перекладины практически исчезли. Двое людей покинули лифт и вошли в радиоастрономическую обсерваторию «Старплекса».

Хек, мелкий валдахуд со шкурой более рыжего, чем у Яга, оттенка склонился над столом в поклоне.

— Рисса, ваше присутствие — честь для меня, — произнёс он стандартную валдахудскую формулу приветствия самки. Потом слегка качнул головой в сторону Кейта: — Лансинг. — Самца, хотя бы даже и собственного босса, положено приветствовать подчёркнуто безразлично.

— Хек, — в том же стиле ответил Кейт и кивнул.

Валдахуд снова обратился к Риссе.

— Вам известно о том, что мы регистрируем шумы в радиодиапазоне? — Лающие звуки его речи заметались в тесном помещении.

Рисса кивнула.

— Так вот, первичный анализ не выявил в них периодичности. — Он скосил одну пару глаз на Кейта. — Сигнал, используемый в качестве маяка, обычно повторяется с периодом от нескольких минут до часов. Здесь нет ничего подобного. Собственно, я вообще не нашёл никаких следов периодичности. Однако когда я начал анализировать сигнал более детально, обнаружились повторяющиеся структуры длительностью менее одной секунды. К настоящему времени мне удалось выявить шесть тысяч семнадцать таких элементов. Некоторые встретились всего раз или два, другие повторялись много раз. Некоторые — более десяти тысяч раз.

— О боже, — выдохнула Рисса.

— Что? — не понял Кейт. Она повернулась к нему.

— Это значит, что сигнал может содержать информацию. Это может быть радиообмен.

Хек поднял верхнюю парой плеч.

— Именно. Эти повторяющиеся элементы могут быть отдельными словами. Те, что встречаются часто — общеупотребительные слова, возможно, эквивалент местоимений и предлогов.

— И откуда эта передача ведётся? — спросил Кейт.

— Откуда-то со стороны скопления тёмной материи, — ответил Хек.

— И вы уверены, что это сигналы разумных существ? — спросил Кейт, ощутив, как у него забухало сердце.

В этот раз Хек шевельнул нижними плечами.

— Нет, я не уверен. Во-первых, сигнал очень слаб. На сколько-нибудь значительном расстоянии его будет не отличить от фоновых шумов. Но если я окажусь прав и это действительно слова, то они подчиняются вполне различимому синтаксису. Ни одно слово никогда не удваивается. Некоторые слова встречаются только в начале или в конце передачи. Некоторые слова встречаются только после других слов. Возможно, одни — это прилагательные и причастия, а вторые — существительные или глаголы, смысл которых они модифицируют, или наоборот. — Хек помолчал. — Конечно, я проанализировал не все сигналы, хотя я их постоянно записываю для будущего изучения. Они поступают всё время, на более чем двухстах очень близких друг к другу частотах. — Он снова помолчал, чтобы дать им переварить сказанное. — Я бы сказал, что существует очень большая вероятность наличия внутри облака тёмной материи флота космических кораблей.

Кейт начал было говорить, но интерком на столе Хека запищал.

— Кейт, это Лианна.

— На связи. Что случилось?

— Я думаю, вам нужно подняться на мостик. Прибыл ватсон с сообщением, что «бумеранг» вернулся через стяжку Реболло 376А.

— Уже бегу. И, пожалуйста, вызови Яга. Конец связи. — Он взглянул на Хека. — Хорошая работа. Попробуйте поточнее локализовать сигнал. Я велю Тору совершить облёт облака тёмной материи и провести поиск тахионной эмиссии, радиации, вспышек толкателей или других следов присутствия чужих кораблей.

* * *

Кейт быстрым шагом вошёл на мостик, Рисса следом за ним. Они прошли к своим рабочим местам.

— Показать сообщения ватсона, — приказал Кейт.

Лианна нажала кнопку, и на ограниченном рамкой участке голосферы появилось изображение валдахуда со снежно-седой шкурой. ФАНТОМ подменил речь валдахуда её английским переводом в ушном импланте Кейта, хотя, разумеется, перевод не совпадал с движениями губ.

— Приветствую, «Старплекс». — Текстовая строка внизу изображения идентифицировала говорящего как Кайда Пелендо эм-Хута из Астрофизического центра Реболло. — Вернулся «бумеранг», посланный к стяжке, обозначенной как Реболло 376А. Я полагаю, вы предпочтёте остаться там, где вы есть, и продолжить исследования стяжки, чьё появление в сети необъяснимо. Однако я думаю, что Яг и другие захотят ознакомиться с записями «бумеранга», прежде чем вы вернётесь на базу. Записи приложены к данному сообщению. Я думаю, вы найдёте их… интересными.

— Ромбус, — сказал Кейт, — выведите записи «бумеранга» на голосферу. Посмотрим, что он там нашёл.

— Рад служить, — ответил Ромбус. — Загрузка данных; изображение будет готово через две минуты сорок секунд.

Лианна потёрла руки.

— То пусто, то густо, — сказала она, разворачиваясь лицом к Кейту и улыбаясь. — Ещё один сектор пространства открыт для исследования!

Кейт кивнул.

— Это не перестаёт меня поражать. — Он вылез из-за консоли и в ожидании готовности изображения принялся расхаживать по рубке. — Знаете, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, — мой прапрадед вёл дневник. Уже перед самой смертью он составил список величайших открытий и изобретений, случившихся при его жизни: радио, автомобиль, самолёт, лазер, компьютеры, открытие ДНК, и прочее, и прочее. — Лицо Лианны выражало искренний интерес, хотя Кейт понимал, что остальные его разглагольствования могут считать скукой смертной. Ну и чёрт с ними; у директорской должности есть свои привилегии, главная из которых — когда ты говоришь, остальные обязаны слушать. — Когда я подростком прочитал его записи, я подумал, что мне будет нечего написать на этот счёт для своих потомков. Но когда изобрели гиперпривод и искусственный интеллект, открыли Стягивающую сеть, научились разговаривать с дельфинами, я понял, что…

— Прошу прощения, — прервал его Ромбус; огни его сенсорной сети вспыхивали в стробоскопическом ритме, который его народ использовал в качестве сигнала прерывания, — голограмма готова.

— Показывайте, — сказал Кейт.

Мостик погрузился во тьму, когда изображение окружающего «Старплекс» пространства исчезло с голосферы. Потом, полоса за полосой, её от правого края до левого начало заполнять новое изображение, постепенно освещая мостик. Когда процесс завершился, мостик снова словно оказался в открытом пространстве — пространстве нового сектора Галактики, который стал доступен народам Содружества.

Тор изумлённо присвистнул.

Яг в удивлении щёлкнул жевательными пластинами.

Но новом небосводе также царила огнедышащая зелёная звезда, которая находилась примерно в десяти миллионах километров от стяжки, медленно удалялась от неё.

— По-моему, вы говорили, что зелёные звёзды — это редкость, — сказал Кейт Ягу.

— Это меньшая из наших проблем, — сказал Тор. Он снял ноги с консоли и обернулся лицом к Кейту. — Стяжка не была активирована, пока «бумеранг» не прошёл через неё.

Кейт непонимающе уставился на него.

— И это видео он снял до того, как вошёл в стяжку.

Яг поднялся на ноги.

— Каа-даргт. Это значит…

— Это значит, — подхватил Кейт, внезапно поняв, — что звёзды могут появляться из неактивированных стяжек. Господи, они, должно быть, выскакивают сейчас из всех четырёх миллиардов порталов по всему Млечному Пути!

Глава X

В тот вечер Кейт ужинал один. Он любил готовить, но готовить для кого-то, а Рисса задержалась на работе допоздна. У них с Каретой наконец наметился прорыв в исследованиях предела Хейфлика; так, по крайней мере, им казалось. Однако возникли проблемы с повторяемостью результатов, так что Рисса просто заказала бутерброды прямо в лабораторию.

Кейт иногда сам удивлялся, как так получилось, что он стал главной шишкой на «Старплексе». Нет, это, конечно, имело смысл. Социолог, как ожидается, должен быть хорош и в управлении сложившимся на корабле микросоциумом, и в налаживании контактов с новыми, ещё неизвестными цивилизациями.

Однако прямо сейчас, несмотря на всё, происходящее вокруг, его роль свелась практически к одному только администрированию. Яг мог изучать тёмную материю или пытаться выяснить причины нашествия на Галактику зелёных звёзд; Хек мог продолжить декодирование загадочные радиосигналов; Рисса могла трудиться в своём проекте по увеличению срока жизни. А Кейт? А Кейт продолжал надеяться, что ветряная мельница, наконец, начнёт клониться в его сторону — что произойдёт что-нибудь действительно важное.

Он решил поужинать в одном из ибовских ресторанов. Не из-за тамошней атмосферы, разумеется — маячившие в голографических окнах пейзажи Плоскона, с его практически полным отсутствием рельефа, были ещё скучнее, чем пейзажи Реболло; если говорить о природных красотах, то Земля, несомненно, была красивейшей из трёх планет Содружества. А вся пища ибов была построена на основе правосторонних аминокислот и для остальных трёх рас была несъедобна.

Однако этот ресторан предлагал богатый выбор земных блюд, и среди них — чахохбили, именно то, чего Кейту хотелось сейчас больше всего. Ресторан был переполнен — четыре заведения питания в нижнем сегменте корабля всё ещё не работали. Однако одной из привилегий должности было то, что ты всегда получаешь столик вне очереди. Блестящий серебристый робот провёл Кейта в отдельную кабинку в задней части ресторана. Большое гештальтное дерево нависало над ней, оранжевые восьмиконечные листья беспорядочно бродили по его стволу.

Кейт сказал официанту, чего он хочет, и попросил у встроенного в стол терминала показать последний выпуск журнала «Нью-Йоркер». Официант вернулся со стаканом белого вина и снова укатился. Кейт только принялся за первый рассказ, как…

Би-и-ип!

— Карендоттир Лансингу.

— На связи. Да, Лианна?

— Я закончила инженерную оценку поражённых радиацией нижних палуб. Мы можем встретиться и обсудить мой отчёт?

Кейт с трудом сглотнул. Конечно, с этим отчётом надо разобраться как можно скорее; проблема перенаселённости не терпит отлагательства. Но где встретиться с Лианной? На мостике сейчас смена «гамма»; не стоит им мешать. Кабинет Кейта был бы наиболее естественным выбором, только… только… действительно ли он настолько доверяет себе, чтобы остаться с Лианной наедине?

Господи, ну и дебил же!

— Я в «Скороеде», ужинаю. Можете принести его прямо сюда?

— Конечно. Уже иду. Конец связи.

Кейт глотнул вина. Может быть, это ошибка. Люди могут не так понять и сказать Риссе, что у него было свидание с Лианной в индивидуальной кабинке в ресторане. Или…

Вошла Лианна, робот провёл её к столику Кейта. Она уселась напротив него и улыбнулась. А ведь она быстро примчалась — словно знала, где он, ещё до того, как позвонила, словно она специально планировала застать его за ужином.

Кейт тряхнул головой. Хватит фантазий!

— Привет, Лианна, — сказал он. — Принесли отчёт?

— Вот он. — Она была одета в голубой костюм, строгий и деловой. Но на макушке, поверх её блестящих платиновых волос, была надета точная копия старомодной форменной шляпы железнодорожного смотрителя. Кейт и раньше видел её на ней — это выглядело эксцентрично, стильно и сексуально в одно и то же время. — Технологии устранения радиационного заражения имеются, однако все они требуют значительного времени, и…

Появился официант с ужином Кейта.

— О, чахохбили, — улыбнулась Лианна. — Я их отлично готовлю. Вы должны мне позволить как-нибудь вас угостить.

Кейт потянулся к своему бокалу с вином, передумал, ухватил салфетку и в процессе сбросил вилку на прорезиненный пол. Он наклонился её подобрать — и увидел под столом великолепные Лианнины ноги.

— Гм, спасибо, — ответил он, выпрямляясь. — Было бы неплохо. — Он указал на исходящее паром блюдо посреди стола. — Хотите… э… угощайтесь.

— О, нет, — сказала она и похлопала себя по животу, отчего ткань костюма туго обтянула грудь. — Я съем салат, попозже. Надо следить за фигурой.

Незачем, подумал Кейт. Я бы с радостью следил за ней вместо тебя. Вслух же сказал:

— Так что насчёт радиации?

Лианна кивнула.

— А, да. В общем, как я сказала, мы можем их очистить — но не быстро, и при условии, что станем в док на несколько недель.

— Недель! — воскликнул Кейт. — Мы не можем позволить себе недель.

— Именно. Что подводит нас к решению, которое я предлагаю.

— И это решение?..

— «Старплекс-2».

Кейт нахмурился. «Старплекс» был построен на орбитальных верфях Реболло, а его корабль-близнец, называемый пока просто «Старплекс-2» (официальное имя ему придумают позднее) был заложен год назад. Он строился на Плосконе — разумеется, два настолько лакомых контракта не могли быть размещены на одной планете.

— И чем нам поможет «Старплекс-2»?

— Ну, он пока не готов к запуску, иначе я бы просто реквизировала его целиком. Однако он строится по тем же чертежам, что и наш «Старплекс-1», и, согласно последним отчётам, пять его жилых модулей уже полностью готовы. Мы можем прыгнуть через стяжку на Плоскон, сбросить там четыре нижних жилых модуля и заменить их новыми, снятыми со «Старплекса-2». Модули, которые мы оставим, будут очищены без всякой спешки. Центральный диск «Старплекса-2» не будет готов ещё пять месяцев; четыре его гиперпространственных генератора только начали цикл тестирования, и до его окончания инженерное кольцо начинать монтировать нельзя. Так что у них будет полно времени для очистки. Когда же подойдёт время, наши жилые модули просто установят на новый корабль. Конечно, мебель и личные вещи тоже нуждаются в очистке, но у нас, по крайней мере, снова появятся жилые помещения и лабораторные площади, и в самое ближайшее время.

Кейт поражённо кивнул.

— Но ведь это же чудесно! Сколько времени займёт вся операция?

— Согласно монтажным спецификациям жилых модулей — три дня, но я разработала улучшенный метод, не требующий обесточивания стыковочных узлов. Я могу сделать всё за пятнадцать часов, если монтажникам не нужно будет носить противорадиационные костюмы; в противном случае — максимум восемнадцать.

— Отлично. А что насчёт центрального диска и нижней части осевой шахты?

— Шахта уже на три четверти отремонтирована. Мы не можем её очистить, но нанотехи наносят на внутренние поверхности дополнительный слой радиационной защиты. Что касается центрального диска, нам придётся, разумеется, полностью заменить воду на океаническом ярусе. И не любая вода подойдёт, нужна именно морская вода с определённым количеством растворённых солей и других минералов. Плюс, если возможно, планктон и рыба. Я также хотела бы заменить всю атмосферу — просто на всякий случай. Причальные ангары — не проблема, у них мощная радиационная зашита. То же касается инженерного кольца — его защита сдержала большую часть радиационного удара.

Кейт кивнул.

— Когда мы будем способны к безопасному проходу через стяжку?

— К завтрашнему утру, может быть, раньше. Расстояние между звездой и стяжкой быстро увеличивается. Если вы готовы пожертвовать полдюжиной ватсонов, то мы могли бы отправить сообщение на Плосконские верфи прямо сейчас, чтобы ибы начали готовиться к нашему прибытию.

— Отличная работа, Лианна. — Он посмотрел на неё, и она улыбнулась в ответ обворожительной, тёплой, интеллигентной улыбкой. И Кейт мысленно дал себе пинка за то, что, глядя на неё, частенько забывал, почему она оказалась на «Старплексе». Тому была причина. Лианна Карендоттир была лучшим корабельным инженером во всём земном флоте.

* * *

Тор провёл «Старплекс» через стяжку на периферию системы Плоскона. В этих местах на звёздном небе доминировали Магеллановы облака. Солнце Плоскона, Местожар, белая звезда спектрального класса F, освещало укутанный белыми облаками блеклый шар планеты.

Ибы не способны работать в невесомости. Кейт видел в окно, как тысячи их вились вокруг «Старплекса» в похожих на хоккейные шайбы индивидуальных транспортных модулях, прозрачных со всех сторон, за исключением пластины генератора искусственной гравитации в торце. Поскольку работу выполняли ибы, ни единой секунды не тратилось впустую. Новые жилые модули вставали на место, становясь палубами с сорок первой по семидесятую. Кейт едва мог разглядеть пузырь челнока, из которого Лианна руководила всей операцией. Единственной нештатной ситуацией был разрыв одного из рукавов, через которые откачивали воду с океанического яруса; солёная вода хлынула в открытый космос, замерзая крошечными кристалликами, сверкавшими, словно бриллианты, в белых лучах Местожара.

Когда всё закончилось, «Старплекс» — теперь гибрид «Старплексов» один и два — вернулся сквозь стяжку обратно.

Кейт был в восторге от проведённого ремонта и в ещё большем — от того, что все перестали толктись в верхней части корабля; скученность уже начинала действовать на нервы, и конфликты вспыхивали среди представителей всех четырёх рас. Возможно теперь, когда снова стало достаточно места, страсти поутихнут, и на борту снова воцарится мир.

Во время стоянки на борт были приняты пятеро исследователей: один иб и двое валдахудов — эксперты по тёмной материи, а также двое людей и дельфин — специалисты по эволюции звёзд. Все они, получив отчёты «Старплекса», побросали свои дела и ринулись по Стягивающей сети на Плоскон, чтобы перехватить его там.

Как Лианна и обещала, переоборудование заняло меньше восемнадцати часов. Тор провел обновлённый корабль сквозь стяжку, и он снова вынырнул из портала поблизости от облака тёмной материи и загадочной зелёной звезды.

Глава XI

Конструкторы «Старплекса» планировали разместить директорский кабинет поблизости от мостика, но Кейт настоял, чтобы так не делали. Он считал, что директора должны видеть по всему кораблю, а не в какой-то ограниченной его части. Свой кабинет он устроил в обширном квадратном помещении примерно четыре на четыре метра, расположенном на четырнадцатой палубе, примерно на половине высоты треугольного жилого модуля номер 2. Через окно, занимавшее всю стену, он мог видеть модуль 3, перпендикулярный тому, в котором он находился, а также четвертушку отливающей медью крыши центрального диска шестьюдесятью палубами ниже. На крыше было нанесено название корабля, записанное клиновидными символами валдахудского алфавита.

Кейт сидел за длинным прямоугольным столом из настоящего красного дерева. На столе стояли в рамке голографические фото его жены Риссы в традиционном испанском танцевальном костюме, и их сына Сола в гарвардском свитере и с нелепой козлиной бородкой — последний писк молодёжной моды. Рядом с фотографиями стояла модель «Старплекса» в масштабе 1:600. Позади стола был небольшой столик с глобусами Земли, Реболло и Плоскона, а также традиционный стол для игры в го с камнями из полированной жемчужницы и аспидного сланца. Над ними на стене висела репродукция картины Эмили Карр[11], изображающей тотемный столб индейцев хайда в лесу на одном из островов Королевы Шарлотты. По бокам стояли большие растения в кадках. Обстановку завершали длинная тахта, три поликресла и кофейный столик.

Кейт скинул башмаки и забросил ноги на стол. Кейт никогда не делал этого на мостике, как Тор, но наедине с собой признавал такую позу очень комфортной. Он откинулся на спинку своего чёрного кресла и принялся читать отчёт Хека о сигналах, но тут зажужжал дверной зуммер.

— Яг Кандаро эм-Пелш просит принять, — объявил ФАНТОМ.

Кейт вздохнул, уселся как полагается и сделал рукой разрешающий жест. Дверь скользнула в сторону, и вошел Яг. Ноздри валдахуда прочти сразу затрепетали, и Кейт подумал, что он, должно быть, уловил запах его ног.

— Чем могу помочь, Яг?

Яг тронул спинку одного из поликресел, которое тут же приняло форму, удобную для валдахудов. Он уселся и залаял. Транслированный голос у Кейта в ухе произнес:

— Мне мало кто нравится из персонажей вашей земной литературы, но Шерлок Холмс — один из них.

Кейт вскинул бровь. Грубый, нахальный — да, именно такой тип пришёлся бы Ягу по душе.

— В особенности, — продолжал Яг, — мне импонирует его способность выражать мыслительные процессы в виде максим. Вот одна из моих любимых: Истина — это остаток, пусть даже ему не хватает правдоподобия, получаемый путём исключения из рассмотрения совершенно невозможных вещей.

Кейт не выдержал и улыбнулся. На самом деле Конан Дойл написал: «Отбросьте все невозможное, и то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался[12]». Однако принимая во внимание то, что его слова прошли через перевод на валдахудский и обратно, версия Яга была не так уж плоха.

— В самом деле? — сказал он.

— Видите ли, моё прежнее мнение, что вышедшая из стяжки звезда четвёртого поколения — это единичная аномалия, теперь должно быть пересмотрено, поскольку другая такая же звезда обнаружена возле Реболло 376А. Я применил метод Холмса и теперь, похоже, знаю, откуда взялись эти две звезды, а также, возможно, и все остальные бродячие звёзды. — Яг замолк, предоставив Кейту возможность просить его продолжать.

— И они появились?.. — недовольно подыграл ему Кейт.

— Из будущего.

Кейт засмеялся; впрочем, его отрывистый смех напоминал валдахудскую речь и вряд ли звучал для валдахуда как насмешка.

— Из будущего?

— Это наилучшее объяснение. Зелёные звёзды не могли появиться во вселенной нынешнего возраста. Единственную такую звезду можно объяснить случайной игрой природы, но несколько — это слишком невероятно.

Кейт покачал головой.

— Но, может быть, они происходят… я не знаю, из какой-нибудь необычной области пространства. Может, они составляли двойную систему с чёрной дырой, и гравитационные возмущения заставили реакции синтеза идти быстрее.

— Я рассмотрел такую возможность, — сказал Яг. — Вернее, я рассмотрел вероятные альтернативные сценарии, к каковым ваш не относится. Но ни один из них не объясняет всех фактов. Я провёл радиометрическую датировку — измерил соотношение изотопов в образце, который мы с Длиннорылом взяли в атмосфере зелёной звезды. Атомам тяжёлых металлов в этой звезде по меньшей мере двадцать два миллиарда лет. Сама звезда, разумеется, не настолько стара, как некоторые из её атомов.

— Я считал, что все атомы одного возраста, — сказал Кейт.

Яг пожал нижними плечами.

— За исключением малого количества материи, постоянно возникающей из энергии, а также нейтронов, которые в некоторых реакциях могут превратиться в протон-электронную пару, и наоборот, все элементарные частицы во вселенной сформировались непосредственно после Большого Взрыва. Однако состоящие из этих частиц атомы всё время возникают и уничтожаются в ходе реакций синтеза или деления.

— Конечно, — пристыжено ответил Кейт. — Прошу прощения. Так вы говорите, что некоторые атомы тяжёлых металлов в этой звезде старше, чем вселенная?

— Точно так. И такое возможно только в одном случае — если звезда прибыла сюда из будущего.

— Но… но вы говорите, что зелёная звезда на миллиарды лет старше, чем должна быть. То есть вы хотите сказать, что все эти звёзды были заброшены в прошлое на миллиарды лет? Это немыслимо.

Ответ Яга предваряло ясно различимое фырканье.

— Мне казалось, что интеллектуальное усилие требуется для осознания самой возможности путешествия во времени, а не его протяжённости. Если путешествия во времени в принципе возможны, то их протяжённость в прошлое есть всего лишь функция доступных технологий и энергии. Я полагаю, что у цивилизации, способной двигать звёзды, и того, и другого в избытке.

— Но я считал, что путешествия во времени невозможны.

Яг подал обоими парами плеч.

— До открытия стяжек и мгновенное перемещение считалось невозможным. До открытия гиперпривода движение быстрее света считалось невозможным. Я не могу даже начать предполагать, как могут происходить путешествия во времени, но они, по-видимому, происходят.

— И другого объяснения нет? — спросил Кейт.

— Как я сказал, я рассматривал другие возможности. К примеру, что стяжки теперь действуют как порталы в параллельную вселенную, и зелёные звёзды прибывают к нам оттуда, а не из будущего. Но, за исключением возраста, они являются тем, что мы можем ожидать от материи, сформированной в нашей собственной вселенной в ходе нашего собственного Большого Взрыва и под действием наших собственных — весьма специфических — законов природы.

— Хорошо, — сказал Кейт. — Но для чего может понадобиться отправлять звёзды из будущего в прошлое.

— Это, — ответил Яг, — первый хороший вопрос, что я от вас услышал.

Кейт стиснул зубы, но сдержался.

— И каков же ответ?

Яг снова пожал всеми четырьмя плечами.

— Не имею ни малейшего понятия.

* * *

Идя по полутёмному холодному коридору, Кейт раздумывал над тем, что каждая раса на борту «Старплекса» имеет некую особенность, которая доводит остальных до белого каления. Как он знал, у людей одной из таких приводящих в бешенство черт было составление аббревиатур из начальных букв слов так, чтобы они снова образовывали слово. Такое явление называлось акронимом на всех нелюдских языках, потому что только в языках людей нашлось для него слово. Ещё на ранних стадиях проектирования «Старплекса» родился документ, называвшийся МОРЖ — сокращение от «Межрасовый обобщённый регламент жизнеобеспечения»; этот документ описывал климатические условия в помещениях, где предполагалось присутствие представителей всех четырёх рас.

Да уж, думал Кейт, моржу в таком собачьем холоде было бы куда как комфортней.

Все расы Содружества дышат кислородно-азотной смесью, хотя ибам для стимуляции дыхательного рефлекса нужна существенно бо́льшая концентрация углекислоты, чем людям. Силу тяжести в общих помещениях договорились установить на уровне 0,82 земной — нормальный уровень для валдахудов, слегка пониженный для людей и всего лишь половина того, к которому привыкли ибы. Влажность держали высокой — синусы валдахудов смыкались в слишком сухом воздухе. Освещение общих зон было краснее, чем привыкли люди — что-то вроде яркого земного заката. Кроме того, свет обязательно должен быть рассеянным — родную планету ибов постоянно окутывали облака, и прямые солнечные лучи повредили бы тысячи фотосенсоров их сенсорной сети.

Однако проблемы всё равно оставались. Кейт отступил к стене коридора, чтобы разминуться с ибом, и когда тот проезжал мимо, одна из двух синих труб, свисавших с его помпы, выбросила на пол твёрдый серый комок. Главный мозг существа, размещающийся в коконе, не контролировал эту функцию; приучить иба к горшку попросту невозможно. На Плосконе экскременты собирают особые животные-падальщики, извлекая из них питательные вещества, недоступные пищеварительным системам ибов. На борту «Старплекса» эту функцию взяли на себя фантомасы, роботы-уборщики размером с башмак. Один из них на глазах Кейта метнулся через коридор, всосал себя оставленной ибом комок и снова спрятался.

Кейт уже давно привык, что ибы испражняются где попало; к счастью, их экскременты никак не пахли. Но вот к собачьему холоду, сырости и остальным вещам, с которыми приходится мириться только ради счастья работать с валдахудами…

Кейт замер. Он подходил к Т-образному соединению коридоров и услышал впереди возбуждённые голоса: голос человека, кричащего… кажется, по-японски, и рассерженный валдахудский лай.

— ФАНТОМ, — шепотом сказал Кейт, — переводи, что они говорят.

Нью-йоркский акцент:

— Ты слабак, Тэсима. Дохляк. Ты не заслуживаешь пары.

— Займись с собой сексом! — Кейт нахмурился — компьютер явно недооценил остроту японской идиомы.

Снова нью-йоркский акцент:

— В моём мире ты был бы самым малозначительным членом свиты самой уродливой, самой ничтожной самки…

— Идентифицировать говорящих, — шёпотом приказал Кейт.

— Человек: Хироюки Тэсима, биохимик, — ответил ФАНТОМ через имплант у Кейта в ухе. — Валдахуд: Гарт Дайгаро эм-Хольф, механик.

Кейт стоял на месте, раздумывая, что делать. Они оба взрослые, самостоятельные особи, и хотя формально он был их начальником, нельзя сказать, что они находились под его командой. И всё же…

Средний сын. Кейт выступил из-за угла.

— Народ, — спокойно сказал он, — давайте малость успокоимся.

Все четыре руки валдахуда были сжаты в кулаки; круглое лицо Тэсимы пылало гневом.

— Не лезьте в это, Лансинг, — сказал японец по-английски.

Кейт смотрел на них. Что он мог сделать? На корабле не было карцера или гауптвахты, чтобы их туда посадить, да и вряд ли они станут подчинятся его приказам в делах, не касающихся работы.

— Хироюки, давайте я куплю вам выпить, — сказал Кейт. — А вам, Гарт, пойдёт на пользу дополнительный период отдыха.

— Мне пошло бы на пользу, — пролаял валдахуд, — увидеть, как Тэсимой выстрелят в сторону чёрной дыры.

— Да какая вас муха укусила? — Кейт подступил ближе. — Нам ведь дальше жить и вместе работать.

— Лансинг, я же сказал, не лезьте, — огрызнулся Тэсима. — Это не ваше собачье дело.

Кейт ощутил, как кровь прилила к щекам. Он не мог приказать им разойтись, но и позволить персоналу чистить друг другу морду в корабельных коридорах он тоже не мог позволить. Он смотрел на них — на низенького человека средних лет с серыми волосами, и крупного толстого валдахуда со шкурой цвета морёного дуба. Кейт не особо хорошо их знал и понятия не имел, что могло бы их успокоить. Чёрт, он даже не знал, из-за чего они сцепились. Он открыл рот, что сказать… не важно что, хоть что-нибудь, но тут в метре от них скользнула в сторону дверь, и из-за неё выглянула молодая женщина в пижаме — Шерил Розенберг.

— Господи боже мой, да чего ж вы там так орёте? — сказала она. — У некоторых сейчас середина ночи, вообще-то.

Тэсима посмотрел на женщину, слегка склонил голову и пошёл прочь. Гарт, по своей валдахудской природе относившийся к женщинам с почтением, коротко поклонился и двинулся в противоположном направлении. Шерил зевнула и скрылась в каюте; дверь за ней закрылась.

А Кейт остался стоять в коридоре, глядя в спину удаляющемуся валдахуду и злясь на себя за то, что не смог сам разрулить ситуацию. Потом потёр виски. Мы все пленники биологии, подумал он. Тэсима не способен отказать в просьбе симпатичной женщине, Гарт не может не выполнить приказ, отданный самкой.

Когда Гарт исчез за поворотом, Кейт встряхнулся и продолжил путь по холодному сырому коридору. Иногда ему казалось, что он бы отдал всё, чтобы стать альфа-самцом.

* * *

Рисса сидела за столом и занималась той частью своей работы, которую ненавидела — административными обязанностями, которые до сих пор называли бумажной работой, хотя с бумагами она уже давно никак не была связана.

Загудел дверной зуммер и ФАНТОМ доложил:

— Это Карета.

Рисса отложила стилус и поправила волосы. Забавно, подумала она — беспокоиться о причёске, когда посетитель даже не человек.

— Впусти её.

Иб вкатилась в помещение; ФАНТОМ сдвинул в сторону одно из поликресел, чтобы освободить для неё место.

— Прошу прощения, что побеспокоила вас, Рисса, — произнёс красивый женский голос с британским акцентом.

Рисса засмеялась.

— Уж можете поверить, вы мне совершенно не помешали. Что угодно лучше, чем это.

Сенсорная сеть Кареты вздулась, словно парус, чтобы заглянуть к Риссе на стол.

— Бумажная работа, — поняла она. — И правда выглядит скучно.

Рисса улыбнулась.

— Так и есть. Так что, чем могу помочь?

Долгая пауза — очень нехарактерная для иба. Наконец:

— Я пришла подать заявление.

Рисса непонимающе уставилась на неё.

— Заявление?

По сенсорной сети скользнули светляки.

— Мои глубочайшие извинения, если это выражение значит не то, что я думаю. Я имею в виду, что, к моему сожалению, через пять дней, начиная с настоящего момента, я не смогу больше работать здесь.

Рисса ощутила, как глаза у неё полезли на лоб.

— Вы увольняетесь? Оставляете должность?

Сенсорная сеть блеснула.

— Да.

— Но почему? Мне казалось, вам очень нравился наш проект. Но если вам хотелось бы заняться чем-нибудь ещё…

— Нет, Рисса, дело вовсе не в этом. Наш проект очень интересен и ценен, и для меня было честью участвовать в нём. Но через пять дней другое дело станет более приоритетным.

— Какое?

— Выплата долга.

— Кому?

— Другим интегрированным биосущностям. Через пять дней я должна уйти.

— Куда?

— Никуда. Уйти вообще.

Рисса вздохнула и подняла глаза к потолку.

— ФАНТОМ, ты уверен, что перевёл её слова правильно?

— Уверен, мэм, — ответил ФАНТОМ через ушной имплант.

— Карета, я не понимаю разницы между «уйти куда-то» и «уйти вообще».

— Я не ухожу в какое-то другое место, — ответила Карета. — Я покидаю это место. Я собираюсь умереть.

— Господи! — воскликнула Рисса. — Вы больны?

— Нет.

— Но вам ведь ещё рано умирать. Мы много раз говорили, что все ибы проживают в точности шестьсот сорок один год, а вам едва перевалило за шестьсот.

Сенсорная сеть Кареты стала оранжево-розовой, однако какую бы эмоцию этот цвет ни отображал, ей, похоже, не было людского аналога, поскольку ФАНТОМ не снабдил перевод следующей фразы пояснительным примечанием.

— Мне шестьсот пять земных лет. Это почти ровно пятнадцать шестнадцатых от полного срока.

Рисса тупо смотрела на неё.

— И что?

— За проступок, совершённый в юности, на меня было наложено взыскание в размере одной шестнадцатой части срока жизни. Срок моего существования истекает через пять дней.

Рисса смотрела на неё, не зная, что сказать. В конце концов она повторила «истекает», словно усомнившись в верности перевода и этого слова.

— Это так, уважаемая Рисса.

Рисса секунду помолчала.

— Что за преступление вы совершили?

— Мне стыдно его обсуждать, — ответила Карета.

Рисса ничего сказала, ожидая, что Карета продолжит говорить. Но та молчала.

— Я делилась с вами большим количеством личной информации о себе и о моём браке, — осторожно сказала Рисса. — Я ваш друг, Карета.

Снова тишина; должно быть, в душе иба происходила внутренняя борьба. Потом она заговорила:

— Когда я была новичком третьего уровня — эта фаза ближе всего соответствует вашей аспирантуре — я представила неверные результаты эксперимента, который проводила.

Брови Риссы снова взлетели.

— Все делают ошибки, Карета. Не могу поверить, что за такое у вас так сурово наказывают.

Огни на сенсорной сети Кареты беспорядочно мигали. По-видимому, это было признаком расстроенных чувств — ФАНТОМ не давал никакой вербальной интерпретации этому миганию. Потом Карета заговорила снова:

— Это не была случайная ошибка. — Несколько секунд сенсорная сеть оставалась тёмной. — Я намеренно сфальсифицировала экспериментальные данные.

Рисса изо всех сил старалась сохранить обычное выражение лица.

— Ох…

— Я не думала, что эксперимент имеет такое большое значение, и я знала — я думала, что знаю — каковы должны быть результаты. Сейчас я понимаю, что я лишь хотела, чтобы они такими были. — Снова тьма; пауза. — В любом случае, наши исследователи положились на мои результаты. Много времени было потрачено впустую.

— И за это вас собираются казнить?

Все огни на сети Кареты вдруг вспыхнули разом в выражении абсолютного шока.

— Это не казнь, Рисса. На Плосконе лишь два преступления караются смертью — убийство кокона и формирование единства с участием более семи компонент. В остальных случаях просто уменьшают срок жизни.

— Но… но если вам сейчас шестьсот пять, то когда вы совершили это преступление?

— Мне тогда было двадцать четыре.

— ФАНТОМ, какой это был год по нашему календарю?

— 1513 н. э., мэм.

— О Господи! — воскликнула Рисса. — Карета, они не могут наказывать вас за мелкое преступление, совершённое так невообразимо давно!

— Прошедшее с тех пор время никак не изменило последствия того, что я сделала.

— Но пока вы на борту «Старплекса», вы находитесь под защитой Устава Содружества. Вы можете попросить убежища. Мы наймём вам адвоката.

— Рисса, я очень благодарна за ваше участие. Но я готова выплатить свой долг.

— Но ведь это было так давно. Может, уже всё забылось?..

— Ибы ничего не забывают, вы прекрасно это знаете. Поскольку матрица нашего мозга растёт с постоянной скоростью, мы обладаем эйдетической памятью. Но если бы мои соотечественники и обладали способностью забывать, это ничего бы не изменило. Это вопрос чести.

— Почему вы не рассказали мне раньше?

— Моё наказание не требует разглашения; мне было позволено жить без позора. Однако условия трудового договора требуют сообщить о предстоящем увольнении за пять дней. Так что сегодня, через пятьсот восемьдесят один год после приговора, я впервые рассказываю кому-то другому о своём преступлении. — Карета помолчала. — Если мне будет позволено, в оставшиеся пять дней я хотела бы привести в порядок результаты, чтобы вы смогли без проблем продолжить исследования без меня.

Рисса ощутила, что голова у неё пошла кругом.

— Это… да, — сказала она, наконец. — Разумеется. Никаких возражений.

— Спасибо, — ответила Карета. Она развернулась и покатилась к двери, но потом её сеть снова сверкнула. — Вы были хорошим другом, Рисса.

А потом дверь открылась, и Карета выкатилась наружу, а Рисса, ошеломлённая, бессильно осела в своём кресле.

Глава XII

Рисса пришла на мостик, чтобы обсудить с Кейтом ситуацию с Каретой. Однако едва она там появилась, раздался голос Ромбуса:

— Кейт, Яг, Рисса, — произнёс транслятор сухим холодным тоном, — бесчисленные извинения за беспокойство, но я думаю, вам следует это увидеть.

— Что там? — спросил Кейт.

Рисса присела, пока Ромбус возился с консолью. На голосфере появился участок, обрамлённый синий рамкой.

— Боюсь, я не уделял должного внимания текущему сканированию окружающего пространства, но сейчас я запрошу записи… вот, взгляните на это. Это запись, ускоренная в тысячу раз. В следующие шесть минут прокрутится почти вся запись со времени нашего появления здесь.

В отгороженной на голосфере области появилось изображение сферы тёмной материи, видимое с точки над её экватором. Собственно, это была не совсем сфера — она была сжата с полюсов. Её диск пересекали светлые и тёмные широтные полосы облаков. Согласно масштабным линейкам, это была одна из наиболее крупных обнаруженных сфер, 172 тысячи километров в диаметре.

— Минуточку, — сказал Кейт. — На ней полосы облаков, но по виду она будто и не вращается.

Сенсорная сеть Ромбуса сверкнула.

— Надеюсь, что не поставлю вас в неловкое положение, уважаемый Кейт, если сообщу, что на самом деле она вращается быстрее, чем любая другая сфера из тех, что мы до сих пор наблюдали. В данный момент она совершает оборот вокруг оси каждые два часа шестнадцать минут — почти впятеро быстрее, чем Юпитер. Скорость настолько велика, что любые турбулентности в облачном покрове должны были давно сгладиться. При таком ускоренном воспроизведении один оборот занимает восемь секунд. — Ромбус вскинул щупальце и щелкнул переключателем. — Вот, я приказал компьютеру поместить на экваторе реперный значок — видите оранжевую точку? Примем её за условный нулевой меридиан.

Оранжевая точка пронеслась по экватору, исчезла за краем диска, появилась с другой стороны и снова пересекла диск. Через несколько циклов Яг спросил:

— Вы увеличили скорость воспроизведения?

— Нет, уважаемый Яг, — ответил Ромбус. — Скорость воспроизведения постоянна.

Яг показал на часы.

— Но эта ваша точка совершила последний оборот всего за семь секунд.

— Так и есть, — согласился Ромбус. — Скорость вращения сферы увеличивается.

— Как это может быть? — спросил Кейт. — С ней взаимодействуют другие тела?

— Конечно, остальные влияют на неё, но этим влиянием наблюдаемый эффект не объяснить, — сказал Ромбус. — Ускорение вращения вызвано внутренними причинами.

Яг склонился над своей консолью, наспех набрасывая компьютерные модели.

— Невозможно ускорить вращение без притока энергии в систему. Внутри должна идти какая-то сложная реакция, подпитываемая откуда-то извне, и… — Он поднял голову и испустил пронзительный вскрик, который ФАНТОМ перевёл как «возглас удивления».

На ограниченном синей рамкой участке голосферы на сфере тёмной материи образовалась перетяжка в области экватора. Её северная и южная части больше не были правильными полусферами, а немного загибались внутрь прежде чем соединиться. Оранжевая точка теперь находилась на дне экваториальной бороздки и летала по диску ещё быстрее, чем прежде.

Скорость вращения продолжала увеличиваться, экваториальная перетяжка становилась всё более и более заметна. Скоро очертания объекта стали напоминать восьмёрку.

Рисса поднялась на ноги и с раскрытым от удивления ртом следила за происходящим. Экватор настолько сузился, оранжевая точка уже покрывала четверть его протяжения. Ромбус щёлкнул клавишей, и она пропала; вместо нее появились две, по одной на экваторе каждой из двух половинок почти разделившейся сферы.

А потом изображение пропало.

— Прошу меня простить, — сказал Ромбус. — Наблюдаемый объект закрыла от нас другая сфера; при данной скорости воспроизведения мы теряем около четырнадцати секунд. Я их пропускаю.

Щупальца коснулись консоли, и изображение появилось снова. Теперь ширина перетяжки между двумя новыми сферами составляла всего десятую часть от диаметра прежней сферы. Молча, словно завороженные, в тишине, нарушаемой лишь тихими вздохами системы кондиционирования, все наблюдали, как процесс достигает своей кульминации. Наконец, две сферы отделились друг от друга и немедленно начали расходиться в противоположных направлениях. По мере того, как они расходились, реперным оранжевым точкам на их экваторах требовалось всё больше и больше времени, чтобы пересечь диск и исчезнуть за его краем — обе сферы замедляли вращение.

Рисса повернулась к Кейту; её глаза были широко раскрыты.

— Это как клетка, — сказала она. — Клетка во время митоза.

— Точно, — сказал Ромбус. — Только в данном случае материнская клетка имеет диаметр более ста семидесяти километров. По крайней мере, таков он был перед тем, как всё случилось.

Кейт откашлялся.

— Простите, — сказал он. — Вы пытаетесь сказать, что эти штуки живые? Что это живые клетки?

— Я, наконец, отсмотрела записи, сделанные зондом Яга, который делал пробы, — сказала Рисса. — Помните тот похожий на аэростат объект, который он заметил при входе в атмосферу? Я тогда подумала, что это могла бы быть какая-то форма жизни — наполненное газом существо, плавающее в облаках. В 1960-х годах предполагали существование таких существ на Юпитере. Но эти аэростаты вполне могут оказаться органеллами — специализированными структурами внутри клетки.

— Живые существа, — недоверчиво повторил Кейт. — Живые существа размером без малого двести тысяч километров?

В голосе Риссы по-прежнему слышалось благоговейный трепет.

— Возможно. Если так, то мы только что видели их процесс размножения.

— Невероятно, — Кейт покачал головой. — Я имею в виду, это не просто гигантские формы жизни. И не просто формы жизни, обитающие в вакууме. Это формы жизни, состоящие из тёмной материи. — Он повернулся у Ягу. — Яг, такое вообще возможно?

— Возможно ли, что тёмная материя, или какая-то её часть, жива? — Валдахуд пожал всеми четырьмя плечами. — Многое в нашей науке и философии даёт нам понять, что вселенная должна кишеть жизнью. Однако до сего дня мы знаем только о трёх мирах, на которых зародилась жизнь. Возможно, мы просто искали не там. Ни я, ни доктор Делакорт пока не выяснили ничего существенного о возможностях метахимии тёмной материи, однако в тех сферах действительно много сложных соединений.

Кейт развёл руками в бессилии осмыслить открытие в категориях повседневной логики и оглядел мостик в поисках кого-нибудь, настолько же растерянного.

И тут новая мысль поразила его настолько сильно, что он даже на мгновение откинулся на спинку кресла. Затем тронул коммуникационную панель, открывая канал связи.

— Лансинг Хеку, — сказал он.

Изображение головы Хека появилась на голосфере на фоне звёздного неба.

— Хек на связи, — произнесла голова.

— Есть прогресс с локализацией тех радиосигналов?

Кейт представил себе, как нижняя пара плеч валдахуда двинулись за пределами поля зрения камеры.

— Пока нет.

— Вы сказали, что предположительно разумные сигналы передаются на примерно двухстах различных частотах.

— Это так.

— На скольких именно? Назовите точное количество.

Хетт повернулся в сторону монитора, показав свой рылоподобный профиль.

— Двести семнадцать, — ответил он. — Хотя передачи на некоторых частотах активнее, чем на других.

Кейт услышал, как по левую руку от него Яг издал тот же самый вопль изумления, что и раньше.

— В облаке, — медленно произнёс Кейт, — имеется в двести семнадцать объектов юпитерианских размеров. — Он сделал паузу, оттягивая очевидный вывод. — Конечно, газовые гиганты типа Юпитера обычно являются источниками радиосигналов…

— Но эти состоят из тёмной материи, — сказала Лианна. — Они электронейтральны.

— Это не чистая тёмная материя, — возразил Яг. — Они нашпигованы фрагментами обычной материи. Тёмная материя может взаимодействовать с протонами обычной материи, генерируя электромагнитное излучение.

Хек пожал верхней парой плеч.

— Может сработать, — сказал он. — Но каждая сфера передаёт на своей частоте, словно … — голос с бруклинским акцентом оборвался и затих.

Кейт посмотрел на Риссу и понял, что она думает о том же, что и он.

— Словно каждая своим голосом, — произнёс он, наконец, заканчивая мысль Хека.

— Но объектов больше не двести семнадцать, — вмешался Тор, оборачиваясь к нему. — Теперь их двести восемнадцать.

Кейт кивнул.

— Хек, просканируйте спектр ещё раз. Попытайтесь выяснить, появилась ли активность на какой-нибудь частоте в непосредственной близости от одной из детектированных ранее.

Хек склонил голову и забарабанил по своей консоли.

— Одну секунду, — сказал он. — Одну секунду. — Потом: — О боги трясины и лун, да! Да, есть такой сигнал!

Кейт снова повернулся к Риссе, улыбаясь до ушей.

— Интересно, какое первое слово произносят их дети?

Эпсилон Дракона

Кейт не видел, как Стеклянный вошёл в причальный отсек; когда он поднял взгляд, тот уже подходил к нему, ступая прозрачными ногами по траве и клеверу-четырёхлистнику. Его походка была текучей и изящной и производила впечатление замедленной съёмки, хоть он и двигался с нормальной скоростью. Лёгкий оттенок аквамарина его в остальном совершенно прозрачного тела притягивал взгляд.

Кейт подумал было подняться на ноги, но вместо этого просто посмотрел на прозрачного человека снизу вверх. Отблески солнца играли на его теле и овальной голове.

— С возвращением, — сказал Кейт.

Стеклянный кивнул.

— Знаю, знаю, ты напуган. Ты это умело скрываешь, но думаешь о том, сколько ещё я тебя здесь продержу. Недолго, я тебе обещаю. Но я хотел бы разобраться в ещё одной вещи, прежде чем ты меня покинешь.

Кейт удивлённо вскинул брови, а Стеклянный сел на траву, опершись спиной на ближайшее дерево. Из чего бы его тело ни было сделано, это явно было не стекло. Сквозь его цилиндрическое туловище узор трещин на древесной коре не казался увеличенным, а лишь немного искажённым.

— Ты сердишься, — сказал Стеклянный.

Кейт покачал головой.

— Нет. Пока что вы обращались со мной очень хорошо.

Звон эоловых колокольцев — Стеклянный засмеялся.

— Нет-нет, я не имею в виду, что ты сердишься на меня. Скорее, ты сердит вообще. Есть что-то у тебя внутри, очень глубоко, что ожесточило твоё сердце.

Кейт смотрел в сторону.

— Я ведь прав, не так ли? — сказал Стеклянный. — Что-то тебя сильно расстраивает.

Молчание.

— Прошу, — сказал Стеклянный, — поделись этим со мной.

— Это было очень давно, — сказал Кейт. — Я… я должен был справиться, я знаю, но…

— Но это по-прежнему тебя терзает, ведь так? Что это? Что тебя так изменило?

Кейт вздохнул и огляделся по сторонам. Всё было такое красивое, такое спокойное. Он не мог вспомнить, когда последний раз сидел вот так среди травы и деревьев и просто наслаждался окружающим миром, просто… просто расслаблялся.

— Это связано со смертью Сола Бен-Абрахама, — сказал Кейт.

— Смерть, — повторил Стеклянный, как будто Кейт снова произнёс незнакомое ему слово наподобие «донкихотский». Он покачал своей прозрачной головой. — Сколько ему было лет, когда он умер?

— Это случилось восемнадцать лет назад. Ему должно было исполниться двадцать семь.

— Одно мгновение, — сказал Стеклянный.

Возникла пауза, и Кейт вспомнил, как Стеклянный подобным же образом отреагировал на упоминание о двадцати годах брака. Но в этот раз Кейт был склонен с ним согласиться.

— Как умер Сол Бен-Абрахам?

— Это… это был несчастный случай. По крайней мере, так решило правительство Земли. Но я… в общем, я всегда считал, что дело просто замели под ковёр. Ну, вы знаете — специально не дали хода. Сол и я… мы жили на Тау Кита IV. Он был астрономом, я — социологом; писал диссертацию о тамошних колонистах. Мы с ним были друзьями ещё со студенческих времён; жили в одной комнате в общежитии. У нас было много общего: оба любили гандбол и го, играли в студенческом театре, музыкальные вкусы тоже совпадали. Как бы там ни было, Сол открыл стяжку Тау Кита, и через неё послали малый зонд на Локус Прайм. Новый Пекин тогда был преимущественно сельскохозяйственной колонией, а не мегаполисом, как сейчас. Он тогда и Новым Пекином-то ещё не назывался. В то время это была просто «колония на Сильванусе»; Сильванус — это название четвёртой планеты Тау Кита. Социологов там было совсем немного, и я в конце концов оказался во главе группы, изучавшей возможное влияние открытия Стягивающей сети на на человеческую культуру. А потом прилетел валдахудский корабль. Группа первого контакта собиралась в спешке — даже на гиперприводе перелёт с Земли занимает шесть месяцев. Так что мы оба присутствовали при выходе валдахудов из своего корабля, и… — Кейт замолк, прикрыл глаза и едва заметно покачал головой.

— И…? — сказал Стеклянный.

— Они сказали, что это был несчастный случай. Сказали, что неправильно поняли. Когда мы впервые оказались лицом к лицу с валдахудами, у Сола в руках была голокамера. Конечно, он не направлял её на пришельцев — мы были не настолько тупые. Он просто держал её в опущенной руке, а потом включил её одним движением пальца. — Кейт вздохнул, глубоко и громко. — Они потом сказали, что камера выглядела как традиционное валдахудское ручное оружие — та же самая базовая форма. Они подумали, что Сол подготовил оружие для стрельбы. Один из валдахудов был вооружён, и он выстрелил в Сола. Прямо в лицо. Его голова взорвалась рядом со мной. Меня всего облепило… облепило… — Кейт отвернулся и надолго замолк. — Они убили его. Убили моего лучшего друга. — Он посмотрел под ноги, сорвал несколько четырёхлистников, несколько секунд тупо разглядывал их, потом отбросил в сторону.

На какое-то время повисло молчание. Стрекотали кузнечики, пели птицы. Наконец, Стеклянный произнёс:

— Должно быть, трудно жить с этим?

Кейт молчал.

— Рисса знает?

— Разумеется, знает. В то время мы уже были женаты; она пыталась выяснить, почему на Сильванусе отсутствует жизнь, несмотря на то, что условия для её возникновения были благоприятны, согласно нашим эволюционным моделям. Но я почти не разговаривал с ней о том, что случилось с Солом — ни с ней, ни с кем-либо ещё. Я не верю, что, поделившись своим страданием с другими, я его уменьшу. У каждого есть вещи, с которыми никто не поможет справиться.

— Так что ты держал это внутри.

Кейт пожал плечами.

— Попытался прибегнуть к своего рода стоицизму — это такой вид эмоционального ограничения.

— Похвально, — сказал Стеклянный.

— Вы так думаете? — удивился Кейт.

— У меня такое чувство. Хоть я и знаю, что это довольно необычно. Большинство людей живут, прости за невольный каламбур, прозрачной жизнью. Их личное «я» равно их общественному «я». Почему у тебя не так?

Кейт пожал плечами.

— Не знаю. Всегда так было. — Он надолго задумался. — Когда мне было девять или около того, неподалёку от нас жил хулиган. Здоровый такой болван, где-то тринадцати или четырнадцати лет. Он любил хватать детей в парке и кидать их в колючие кусты. Когда он это делал, дети вопили и брыкались, и это его, похоже, заводило. Как-то раз он схватил меня — поймал, когда играли в догонялки или что-то такое. Он подтащил меня к кустам и бросил в них. Я не сопротивлялся. В этом не было смысла, он был вдвое больше меня, так что шансов вырваться не было. Он бросил меня в кусты, а я просто молча выбрался наружу. У меня было несколько царапин и порезов, но я не сказал ни слова. Он смотрел на меня секунд десять, а потом сказал: «Лансинг, ты крут». И больше никогда меня не трогал.

— Получается, интернализация — это защитный механизм?

Кейт пожал плечами.

— Она помогает вынести то, что требуется вынести.

— Но ты не знаешь, откуда это в тебе взялось?

— Нет, — сказал Кейт. Подумав, добавил: — На самом деле, знаю. По крайней мере, догадываюсь. Мои родители были очень вспыльчивы и постоянно ссорились. Никогда не знаешь, когда кто-то из них взорвётся, и из-за чего. На людях или дома, без разницы. Даже разговаривая предельно вежливо и корректно, нельзя быть уверенным, что кто-то из них не вспылит. Мы каждый вечер встречались за ужином, но я всё время молчал, надеясь, что хоть раз ужин пройдёт спокойно, без криков и ругани, чтобы никто не уходил демонстративно из-за стола и не говорил бы гадостей.

Кейт снова помолчал.

— Справедливости ради, в отношениях моих родителей были проблемы, которых я, будучи ребёнком, не мог понять. Поначалу они оба работали, но из-за распространения автоматики с каждым годом работы становилось всё меньше — это было ещё до запрета на полноценный искусственный интеллект. Канадское правительство изменило налоговое законодательство и обложило заработок второго члена семьи 110-процентным налогом. Его целью было равномернее распределить оставшиеся рабочие места между домохозяйствами. Отец зарабатывал меньше мамы, так что именно ему пришлось бросить работу. Я уверен, что это был основная причина его раздражения. Но всё, что я знал тогда, это то, что мои родители выплёскивают свой гнев и разочарование на всех окружающих, и ещё тогда, ребёнком, я дал себе слово никогда так не делать.

— Поразительно, — произнёс Стеклянный в восторгом. — Это всё объясняет.

— Что объясняет? — спросил Кейт.

— Тебя.

Глава XIII

Голова у Кейта шла кругом. Столько всего произошло, столько открытий сделано. Он побарабанил пальцами по консоли, собираясь с мыслями, а потом спросил:

— Ну что, народ, что делаем дальше?

Все консоли переднего ряда были развёрнуты на 180 градусов, так что Лиана сидела лицом к Ягу, Тор к Кейту, а Ромбус к Риссе. Кейт по очереди оглядел каждого члена своей команды.

— Наш набор загадок богат до неприличия, — сказал он. — Во-первых, загадка вылезающих из стяжек звёзд — звёзд, которые, по мнению Яга, приходят из будущего. Но этого оказалось мало, вдобавок мы наткнулись на жизнь — жизнь! — базирующуюся на тёмной материи. — Кейт переводил взгляд с одного лица на другое. — Исходя из сложности принимаемых Хеком сигналов, есть даже шанс — признаю, что небольшой — что мы находимся в ситуации первого контакта с разумными существами. Рисса, ещё вчера это показалось бы ересью, но мы должны сделать исследования тёмной материи приоритетным направлением биологического департамента.

Рисса кивнула. Кейт повернулся к Ягу.

— С другой стороны, появляющиеся из стяжек звёзды могут представлять опасность для Содружества. Если вы правы и звёзды действительно приходят из будущего, мы должны выяснить, почему это происходит: по чьему-то зловещему замыслу или вследствие случайности. Скажем, шаровое скопление, столкнувшись со стяжкой в далёком будущем, каким-то образом перегрузило систему так, что составляющие его звёзды были перенаправлены в прошлое.

— Собственно, — пролаял Яг, — шаровое скопление через стяжку не пройдёт. Только одна из составляющих его звёзд.

— Если только шаровое скопление не заключено в нечто вроде суперсферы Дайсона — оболочку, охватывающую целую группу звёзд, — отозвался Тор с вызовом в голосе. — Что-то такое через миллиарды лет касается стяжки, оболочка во время прохождения стяжки разрушается, и звёзды отправляются кто куда, в произвольные выходные точки.

— Смехотворно! — заявил Яг. — Вы, люди, всегда громоздите нелепицу на нелепицу. Взять хотя бы вашу религию…

— Хватит! — рявкнул Кейт, громко хлопая ладонью по краю консоли. — Хватит. Дрязги нас никуда не приведут. — Он повернулся к валдахуду. — Если вам не нравится предположение Тора, выскажите своё. Почему звёзды вываливаются из будущего?

Яг сидел лицом к директору, но только правая пара его глаз смотрела на него; левая обшаривала окрестности, инстинктивно оценивая обстановку на случай возможной драки.

— Я не знаю, — сказал он, наконец.

— Нам нужен ответ, — ответил Кейт, всё ещё злясь.

— Прерываю со всей вежливостью, — сказал Ромбус. — Не имея в виду никого обидеть.

Кейт повернулся к нему.

— В чём дело?

— Возможно, вы задаёте вопрос не тому. Конечно, не имея в виду ни малейшего пренебрежения к уважаемому Ягу. Однако, если вам нужно узнать, почему звёзды посылают назад во времени, то лучше всего спросить об этом того, кто их посылает.

— То есть, спросить кого-то в будущем? Но как мы это можем сделать?

Мантия иба сверкнула.

— Вот это вопрос для уважаемого Яга, — сказал он. — Если материя из будущего способна пройти через стяжку в прошлое, то есть ли способ послать что-либо из прошлого в будущее?

Яг на секунду задумался, потом шевельнул нижними плечами.

— Не могу сказать. Все компьютерные модели предсказывают, что материальное тело, помещённое в стяжку, перемещается в другую стяжку в настоящем времени. Предполагая, что бродячие звёзды кто-то сознательно посылает из будущего, я не знаю, как он это делает и потому не могу судить, возможно ли перемещение в обратном направлении.

— Уважаемый Яг, — сказал Ромбус, — прошу меня простить, но по крайней мере один способ перемешать тела в будущее несомненно существует.

— А какой же? — спросит Кейт.

— Капсула времени, — ответил иб. — Нечто, способное существовать очень долго. Нам не нужно делать вообще ничего для того, чтобы оно оказалось в будущем в результате обычного течения времени.

Яг и Кейт переглянулись.

— Но… Яг сказал, что звёзды появляются из будущего, удалённого на миллиарды лет.

— Я бы сказал, — уточнил валдахуд, — ближе к десяти миллиардам.

Кейт кивнул и повернулся к Ромбусу.

— Это вдвое больше, чем возраст любой из планет Содружества.

— Это так, — ответил иб, — но, прошу прощения, невзирая на то, во что вы, люди, верите, ни Земля, ни любая другая планета не была специально создана для этой цели. А наша капсула времени — будет.

— Капсула времени на десять миллиардов лет, — Яг был явно заинтригован предложением. — Возможно… возможно, если она сделана из невероятно твёрдого материала наподобие… наподобие алмаза, но без плоскостей спайности. Но даже если мы что-то подобное, нет гарантии, что её кто-нибудь когда-нибудь найдёт. Помимо прочего, за этот срок галактика повернётся вокруг оси сорок с лишним раз. Капсулу может унести куда угодно.

По сенсорной сети Ромбуса затанцевали огни.

— Предположим, что некая стяжка продолжит существование в течение следующих десяти миллиардов лет. Это разумное предположение, поскольку она существует сейчас, и должна существовать в момент, когда сквозь неё пропихнут в прошлое звезду. Так что сделайте капсулу саморемонтируемой — лаборатория нанотехнологий наверняка сможет что-нибудь предложить — и заставьте её сохранять своё положение относительно стяжки.

— И просто понадеяться, что тот, кто в будущем придёт воспользоваться стяжкой, заметит капсулу?

— Не обязательно, уважаемый Кейт, — ответил Ромбус. — Возможно, её заметит тот, кто придёт, чтобы построить стяжку. Возможно, Стягивающую сеть построили в будущем, а выходные точки вывели в прошлое. Если настоящей целью строителей была доставка в прошлое звёзд, это вполне вероятный сценарий.

Кейт повернулся к Ягу.

— Возражения?

Валдахуд пожал всеми четырьмя плечами.

— Не имеется.

Кейт снова повернулся к Ромбусу.

— По-вашему, это сработает?

Крошечная искра блеснула на сенсорной сети.

— Почему нет?

Кейт задумался.

— Полагаю, стоит попробовать. Однако десять миллиардов лет — к тому времени все расы Содружества уже могут исчезнуть. Черт возьми, да они наверняка к тому времени вымрут.

Огни пробежали по сети Ромбуса — аналог кивка.

— Поэтому мы должны составить наше послание на символическом или математическом языке. Попросите нашего дорогого друга Хека что-нибудь придумать. Как радиоастроном, занимающийся поиском инопланетного разума, он должен быть экспертом в налаживании символического общения. Как говорит поговорка, употребляемая обоими нашими народами, с этим проектом он попадёт как раз в свою колею.

* * *

На мостике кипела работа, сделать предстояло очень многое. Однако Яг и Хек выглядели усталыми. Нет, они не зевали, как это свойственно людям, но их ноздри ритмически расширялись — аналогичная зеванию физиологическая реакция.

На секунду Кейт задумался о том, чтобы принять стимулятор. В молодости он довольно часто так делал, когда учился в университете. Но то было четверть столетия назад, и ему пришлось признать, что он тоже измотан.

— Ладно, назовём это ночным временем суток, — объявил он, вставая из-за консоли. Как только он покинул своё место, огоньки индикаторов на ней тут же потускнели.

Рисса кивнула и тоже поднялась. Вдвоём они подошли к одной из скрытых голограммой стен помещения. Открылась дверь, выпуская их в коридор. Они дошли по коридору до остановки лифта, где их уже ожидала капсула — ФАНТОМ вызвал её, как только они покинули мостик. Кейт зашёл в неё, Рисса последовала за ним.

— Одиннадцатая палуба, — приказал Кейт, и ФАНТОМ чирикнул в знак подтверждения. Обернувшись к двери, они заметили Лиану Карендоттир, бегом спешащую к лифту. ФАНТОМ её тоже заметил и задержал отправку капсулы, пока она не вошла. Лианна улыбнулась Кейту и назвала свой номер. Взгляд Риссы прикипел к монитору, который показывал карту текущего уровня.

Кейт был женат на Риссе достаточно долго, чтобы понимать её язык тела без слов. Лиана ей не нравилась. Не нравилось, что она стоит так близко к Кейту, не нравилось находиться с ней в одном тесном помещении.

Капсула лифта начала движение; перекладины на крестообразном плане этажа на мониторе начали сокращаться. Кейт глубоко вдохнул — и вдруг осознал, возможно, впервые, что ему не хватает тонкого запаха духов. Ещё одна уступка гадским свиноподобным с их сверхчувствительным обонянием. Духи, одеколон, ароматизированные лосьоны — на борту «Старплекса» всё это было под запретом.

Кейт видел отражение лица Риссы в экране монитора, видел её сжатые губы, ощущал её напряжение, её страдание.

И ещё Кейт видел Лианну. Она была ниже него ростом, и её светлые волосы наполовину скрывали от его взгляда экзотические черты её юного лица. Будь они тут одни, Кейт с удовольствием поболтал бы с ней, пошутил, улыбнулся, посмеялся, может быть, даже невзначай коснулся бы её руки. Она была такая… такая живая; общение с ней воодушевляло, придавало сил.

Но сейчас он молчал. На индикаторе текущего уровня в тишине сменялись цифры. Наконец, лифт прибыл на уровень, где располагалась квартира Лианны.

— Спокойной ночи, Кейт, — с улыбкой попрощалась она. — Спокойной ночи, Рисса.

— Спокойной ночи, — ответил Кейт. Рисса коротко кивнула.

Ещё пару секунд Кейт мог видеть, как она идёт по коридору; потом створки лифта закрылись. Он никогда не был в её квартире. Интересно, как она её обставила.

Лифт поднялся ещё на несколько уровней и снова остановился. Дверь открылась, и они прошли коротким коридором к своей квартире.

Только когда они вошли внутрь, Рисса заговорила — и Кейт по её голосу понял, что она не хочет говорить, но и промолчать не может.

— Она ведь тебе очень нравится, правда?

Кейт взвесил возможные варианты ответов. Он слишком уважал Риссу, чтобы попытаться отделаться от неё, спросив «Кто?». После секундной паузы он решил, что честность сейчас — лучшая политика.

— Она умна, обаятельна, красива, прекрасный работник. Конечно, она мне нравится.

— Ей двадцать семь, — сказала Рисса так, словно это было уголовное преступление.

«Двадцать семь! — подумал Кейт. — Значит, вот как. Буду знать. Но двадцать семь, боже ж ты мой!..» Он снял туфли и носки и улёгся на диван, давая ногам ощутить воздушные потоки.

Рисса села напротив него. Её лицо отражало работу мысли, будто она решала, стоит ли продолжать эту тему. По-видимому, решила, что не стоит, и заговорила о другом.

— Ко мне сегодня приходила Карета.

— О? — Кейт пошевелил пальцами ног.

— Она уходит.

— Правда? Ей предложили место получше?

Рисса покачала головой.

— Она собирается развоплотиться на следующей неделе. На неё наложили наказание в размере одной шестнадцатой срока жизни за то, что она впустую потратила чьё-то время шестьсот лет назад.

Кейт несколько секунд молчал.

— Вот как… — произнёс он, наконец.

— Ты как будто не удивлён.

— Ну, я слышал об этом обычае. Никогда не понимал этой их одержимости насчёт потерь временем. В смысле, ведь они живут сотни лет.

— Для них это обычный срок жизни. Они не считают, что он непомерно большой.

Кейт развёл руками.

— Не думаю, что я могу здесь что-то сделать.

— Чёрт побери, Кейт. Казнь состоится здесь, на борту «Старплекса». Это твоя юрисдикция.

— Моя власть распространяется только на корабельные дела. Это же… ФАНТОМ, каковы мои полномочия в этой области?

— Согласно Договору о правоприменении в Содружестве вы обязаны признавать все решения, вынесенные правительствами членов Содружества, — ответил ФАНТОМ. — Ибовская практика наложения взысканий способом уменьшения срока жизни явным образом выведена из-под действия статьи о жестоких и необычных наказаниях. Таким образом, у вас нет оснований вмешиваться.

Кейт снова развёл руками и посмотрел на Риссу.

— Прости.

— Но ведь её проступок такой мелкий, незначительный.

— Ты сказала, что она сфабриковала какие-то данные?

— Да, но она тогда была студенткой. Она совершила глупость, это правда, но…

— Ты знаешь, как ибы относятся к потерянному времени. Как я понимаю, её результаты были использованы в других работах?

— Да, но…

— Видишь ли, ибы происходят с планеты, постоянно окутанной облаками. С поверхности планеты не видны ни луны, ни звёзды, а солнце — это лишь место, где облака немного светлее. Однако, изучая приливы в тех мелких лужах, что считаются у них океанами, они пришли к выводу о существовании у их планеты нескольких лун. О существовании планет и звёзд они узнали раньше, чем сумели подняться над слоем облаков. Готов поспорить, что людям такое было бы не по силам. Они смогли разрешить эти загадки лишь потому, что живут очень долго; раса с меньшим сроком жизни в таких условиях никогда бы не узнала о существовании вселенной за пределами своей планеты. Но все эти достижения базируются на доверии к чужим наблюдениям и результатам. Если кто-то начинает их подделывать, вся система разваливается.

— Но сейчас-то кому какое до этого дело, когда прошло столько лет? И ещё… мне она нужна. Она очень ценный член моей команды. И она мой друг.

Кейт опять развёл руками.

— Что, по-твоему, я должен сделать?

— Поговори с ней. Скажи ей, что она не обязана проходить через это.

Кейт в раздумье почесал левое ухо.

— Ну, хорошо. Хорошо.

Рисса улыбнулась.

— Спасибо. Я уверена, что она…

Раздался звон вызова по интеркому.

— Колороссо Лансингу, — сказал женский голос. Франка Колороссо была менеджером внутренних операции в смене «дельта».

Кейт вскинул голову к потолку.

— Принять. Это Кейт, Франка, в чём дело?

— Прибыл ватсон с Тау Кита с новостями, которые, я думаю, вам надо посмотреть. Собственно, новости старые — переданы из Солнечной по гиперканалу шестнадцать дней назад. Гранд-Централ отправил их нам сразу по получению.

— Спасибо. Выведи на мой монитор.

— Выполняю. Конец связи.

Кейт и Рисса повернулись к видеостене. На экране возник ведущий Всемирной службы Би-Би-Си, седовласый индиец.

— Сохраняется напряжение, — говорил он, — в отношениях между правительствами двух членов Содружества. С одной стороны — Объединённые Нации Солнца, Эпсилона Индейца и Тау Кита. С другой — Королевское правительство Реболло. Слухи о дальнейшем ухудшении отношений усилились после сегодняшнего краткого сообщения о том, что Реболло закрывает посольства ещё в трёх городах — Нью-Йорке, Париже и Токио. С учётом тех, что закрылись на прошлой неделе, теперь во всей Солнечной системе остаётся лишь два работающих посольства валдахудов — в Оттаве и Брюсселе. Весь персонал закрытых посольств уже сегодня вылетел на валдахудском корабле к стяжке Тау Кита.

Экран заполнился мясистым валдахудским лицом. Титры внизу экрана гласили «Полномочный посол Даат Ласко эм-Уот». Он говорил по-английски сам, без автоперевода — редкостный подвиг для представителя его расы.

— На такой шаг мы пошли с огромным сожалением и под давлением экономических факторов. Как вы знаете, экономика всех миров Содружества пришла в беспорядок в связи с неожиданным началом межзвёздной торговли. Уменьшение количества наших представительств на Земле продиктовано необходимостью приспосабливаться к новым условиям.

Валдахуда на экране сменила негритянка средних лет; субтитры сообщили, что это Рита Негеш, политолог, специалист по земляно-валдахудским отношениям из Университета Лидса.

— Я не верю ни единому слову, — заявила она. — По-моему, Реболло просто отзывает послов.

— И что дальше? — спросил голос за кадром. Негеш развела руками.

— Когда человечество впервые вышло в космос, наши мыслители заявляли, что вселенная настолько велика и изобильна, что межзвёздные конфликты лишены смысла и физически невозможны. Но Стягивающая сеть всё изменила; благодаря ей мы сразу оказались в близком соседстве с другими разумными расами, возможно, раньше, чем мы или они были к этому готовы.

— И поэтому…? — спросил невидимый интервьюер.

— И поэтому, — ответила Негеш, — возможный будущий… инцидент, назовём это так, не обязательно будет вызван чисто экономическими причинами. Причина может быть гораздо глубже — в том простом факте, что люди и валдахуды действуют друг другу на нервы.

Передача оборвалась, и на стене снова возникла панорама озера Луиз. Кейт посмотрел на Риссу и глубоко вздохнул.

— «Инцидент…» — повторил он. — Ну, по крайней мере, мы с тобой уже староваты для призыва.

Рисса некоторое время смотрела на него.

— Вряд ли это имеет значение, — ответила она, наконец. — По-моему, мы уже на линии фронта.

Глава XIV

Кейту всегда нравилось посещать в причальные ангары. Сначала кабина лифта падает вниз к тридцать первому уровню — верхнему из десяти, что составляют центральный диск. После этого она движется горизонтально вдоль одного из четырёх туннелей, соединяющих ступицу гигантского колеса с его ободом. Стенки этих туннелей прозрачны, равно как стены и пол лифтовой кабины, так что пассажирам открывается захватывающий дух вид на огромный круглый океан.

Кейт заметил спинные плавники трёх дельфинов, плывущих под самой поверхностью. Перемешиватели на поверхности внешних стен и центральной шахты создавали волны полуметровой высоты — дельфины предпочитают их спокойному морю. Радиус центрального диска девяносто пять метров — Кейта всегда поражало количество содержащейся здесь воды. На потолок проецировалось изображение реального земного неба; громады белых облаков двигались на фоне того особого оттенка синего, от которого у Кейта всегда щемило сердце.

Наконец, кабина достигла края океана; остаток пути прошёл внутри ничем не примечательных туннелей инженерного кольца. Достигнув его внешнего края, кабина опустилась на девять уровней вниз, в причальную зону. Кейт вышел, и остаток пути до входа в причальный ангар номер девять проделал пешком.

Там его уже дожидались Хек, специалист по знаковым системам общения, и худощавый человек по имени Шахиншах Азми, глава секции материаловедения. Между ними стоял чёрный куб примерно метрового размера. Кейт подошёл к ним к ним.

— Доброго дня, сэр, — ровным голосом поприветствовал его всегда безупречно вежливый Азми. Из старых фильмов Кейт знал, как музыкален может быть индийский акцент; иногда он скучал по разнообразию человеческих голосов, существовавшему до того, как системы моментальной связи сгладили все различия.

Азми указал на куб.

— Мы сделали капсулу времени из графитового композита с добавлением нескольких радиоактивных веществ. Она сплошная за исключением саморемонтирующегося гиперпространственного сенсора, который будет замкнут на стяжку, и питающихся от света звёзд двигателей ориентации, с помощью которых капсула будет сохранять положение относительно стяжки.

— А что насчёт нашего послания в будущее? — спросил Кейт.

Хек указал на одну из граней куба.

— Вырезано прямо на нём, — ответил он; от лающих звуков его речи по обширному помещению заметалось эхо. — Оно начинается на этой стороне. Как видите, оно состоит из серии заключённых в рамки предложений. Две точки плюс две точки равно четыре точки: вопрос и ответ. Во второй рамке, здесь, две точки плюс две точки и символ. Поскольку выбор символа произволен, мы просто взяли английский вопросительный знак, но без точки внизу — чтобы нельзя было подумать, что это два знака, а не один. Третья рамка содержит символ вопроса, символ, выбранный для понятия «равно» и четыре точки — ответ. Таким образом, это предложение означает «ответ на вопрос — четыре». Улавливаете смысл?

Кейт кивнул.

— Теперь, — продолжил Хек, — определив базовые понятия для диалога, мы можем задать наш настоящий вопрос. — Он доковылял до противоположной стороны куба, на которой также было что-то вырезано.

— Как видите, здесь у нас две похожие рамки. В одной из них находится условное изображение стяжки и появляющейся из неё звезды. Видите масштабную линейку, равную диаметру звезды, и набор горизонтальных и вертикальных линий под ней? Это двоичное представление диаметра звезды, выраженного в размерах рамки, на случай, если они не догадаются, что именно здесь изображено. Дальше следуют символ равенства и символ вопроса. Всё предложение читается как «звезда из стяжки равно чему?» А внизу символ вопроса, символ равенства и большое пустое пространство: «Ответ на вышезаданный вопрос — это …» и место для ответа.

Кейт медленно кивнул.

— Умно. Отличная работа.

Азми указал на ещё одну грань куба.

— На этой грани мы вырезали информацию о периодах и взаимном расположении четырнадцати различных пульсаров. Если у будущих строителей стягивающей сети — у тех, кто найдёт наше послание — найдутся записи астрономических наблюдений, относящиеся к нашей эпохе, то эти данные позволят им определить дату с точностью до года.

— Кроме того, — добавил Хек, — они наверняка догадаются, что послание отправлено сразу после появления из стяжки той зелёной звезды, а уж они-то наверняка знают, в какую конкретно эпоху они её отправляли. Другими словами, у них будет два независимых способа узнать, куда и когда переправить ответ.

— И это сработает? — спросил Кейт.

— Скорее всего, нет. — Азми улыбнулся. — Это как бутылка с запиской в океане. Я не рассчитываю на результат всерьёз, но полагаю, что попытаться стоит. Впрочем, как мне сказал доктор Магнор, если мы не получим убедительного объяснения и посчитаем, что эти звёзды представляют угрозу, мы сможем воспользоваться валдахудской технологией выравнивания пространства для уничтожения стяжек. Возможно, что звёзды появляются сразу из тысяч стяжек, и мы не сможем остановить их все. Однако, если там узнают, что мы способны влиять на процесс хотя бы в некоторой степени, то, возможно, побеспокоятся о том, чтобы объяснить нам свои действия.

— Очень хорошо, — согласился Кейт. — Однако, заметят ли они наш куб? Как мы можем быть уверены, что его вообще найдут?

— Это самая трудная часть, — пролаял Хек. — Есть всего несколько способов сделать так, чтобы объект был хорошо виден. Один из них — заставить его отражать свет. Однако из чего бы мы ни сделали наш куб, ему придётся подвергаться воздействию межзвёздной пыли в течение десяти миллиардов лет. Пусть даже будет всего несколько микростолкновений в столетие — за миллиарды лет такой поток заставит потускнеть любую отражающую поверхность.

Второй рассмотренный нами способ — сделать его настолько большим, чтобы его было трудно не заметить, или настолько тяжёлым, что он вносил бы возмущения в пространство-время. Однако чем больше объект, тем больше у него шансов быть уничтоженным шальным метеоритом.

Последний, третий способ — сделать его громким, то есть заставить излучать радиоволны. Для этого, однако, нужен источник энергии. Конечно, под боком зелёная звезда, и обычные солнечные батареи дали бы более чем достаточно электричества. Однако у звезды существенная собственная скорость относительно стяжки. Всего через несколько тысяч лет она удалится на полный световой год — слишком далеко, чтобы дать хоть какую-то энергию. А в любом мыслимом внутреннем источнике энергии кончится топливо или распадутся все радиоактивные элементы задолго до нужной нам даты.

Кейт кивнул.

— Но вы сказали, что используете звёздный свет для питания двигателей ориентации?

— Да. Но на питание маяка любого рода энергии уже не останется. Нам остаётся лишь положиться на то, что у строителей стягивающей сети такие детекторы, что обнаружат наш кубик в любом случае.

— А если нет?

Хек пожал обеими парами плеч.

— Если нет — мы ничего не потеряем, попытавшись.

— Хорошо, — сказал Кейт. — По-моему, всё выглядит довольно неплохо. Это прототип, или настоящая капсула времени?

— Мы задумывали её как прототип, но всё получилось идеально, — ответил Азми. — Я думаю, можно отправлять как есть.

Кейт повернулся к Хеку.

— Ваше мнение?

Валдахуд коротко рявкнул:

— Согласен.

— Очень хорошо. Как вы предлагаете его запустить?

— Из двигателей на нём только двигатели ориентации, — ответил Азми. — И просто оставить его здесь тоже нельзя — неподалёку толпятся эти существа из тёмной материи, и они могут притянуть к себе наш куб. Мы, однако, убедились, что эти существа обладают определённой подвижностью, так что разумно будет предположить, что они не будут вечно находиться в этой точке. Я запрограммировал стандартный грузовой модуль так, чтобы он унёс куб подальше отсюда, но примерно через сто лет вернулся и сбросил его примерно в двадцати километрах от стяжки. После этого он будет сохранять фиксированное положение относительно неё с помощью собственных двигателей ориентации.

— Великолепно, — сказал Кейт. — Пусковая установка тоже готова?

Азми кивнул.

— Вы можете запустить его прямо отсюда?

— Конечно.

— Тогда давайте сделаем это.

Все трое вышли из причального ангара и поднялись в кабину управления причаливанием, чьи наклонные окна выходили внутрь ангара. Азми уселся за консоль; по его команде в отсек въехала самоходная платформа с цилиндрическим грузовым модулем. Механические руки пристегнули куб к держателям модуля.

— Продувка отсека, — объявил Азми.

Мерцающие стены силовых полей начали сходиться от пола, потолка и трёх из четырёх стен ангара, вытесняя воздух в выпускные клапаны в задней стене. Когда весь заполняющий отсек воздух был собран в специальных хранилищах, силовые поля отключились, и в ангаре воцарился вакуум.

— Открываю внешние ворота, — объявил Азми. Сегменты внешней, изогнутой стены пришли в движение и начали втягиваться в потолок. Стал виден кусочек чёрного неба, но звезды терялись в блеске внутреннего освещения.

Азми нажал ещё несколько кнопок.

— Активирую системы капсулы времени, — сказал он и щелчком клавиши запустил программу действий эмиттера буксировочного луча, смонтированного на задней стене ангара. Грузовой модуль поднялся над платформой, пролетел над плитами пола, миновал веретено хранящегося в том же ангаре ремонтного скифа и вылетел в открытый космос.

— Запуск систем грузового модуля, — сказал Азми. Торец цилиндра осветился пламенем выхлопа толкателей, и вся конструкция быстро исчезла из виду.

— Вот и всё, — сказал Азми.

— И что теперь? — спросил Кейт.

Азми пожал плечами.

— Пока можно об этом забыть. Оно или сработает, или нет. Вероятнее всего, нет.

Кейт кивнул.

— Отличная работа, молодцы. Спасибо. Это…

— Рисса Лансингу, — раздалось из динамиков громкой связи. Кейт вскинул голову.

— Принять. Слушаю, Рисса.

— Привет, дорогой. Мы готовы попытаться поговорить с существами из тёмной материи.

— Уже бегу! — Он улыбнулся Азми и Хеку. — Знаете, иногда мои сотрудники даже немножко слишком эффективны.

* * *

Кейт поднялся на мостик и занял своё место в центре заднего ряда. Голосфера показывала не обычный вид окружающего космоса, а набор красных кругов на бледно-белом фоне, обозначая положение отдельных сфер тёмной материи.

— Ну что же, — сказала Рисса, — мы собираемся установить с существами из тёмной материи контакт посредством оптических и радиосигналов. Мы запустили специальный зонд, который будет осуществлять трансляцию сигналов. Он находится в восьми световых секундах от корабля по правому борту; я буду управлять им посредством коммуникационного лазера. Разумеется, существа из тёмной материи могли уже заметить наше присутствие; с другой стороны, могли и не заметить. И на случай, если они окажутся хлопниками или чем-то настолько же злобным, разумно будет привлечь их внимание к малоценному зонду, а не к самому кораблю.

— «Существа из тёмной материи», — повторил Кейт. — Как-то громоздко, вам не кажется? Надо бы придумать для них название покороче.

— Например, «темнюки», — предложил Ромбус.

Кейт скривился.

— Не годится. — Подумав секунду, в шутку предложил: — А как насчёт «MACHOмэнов»?

Яг закатил обе пары глаз и издал хрюк отвращения.

— А вот, скажем, «темняне»? — сказал Тор.

Рисса кивнула.

— «Темняне» подойдут. — Потом, обращаясь ко всем в рубке: — Так вот. Как все вы знаете, Хек составлял каталог групп сигналов, получаемых от темнян. Предположив, что каждая группа — это слово, мы смогли идентифицировать наиболее часто употребляемое. Первое сообщение, которое я собираюсь отправить, состоит из многократного повторения этого слова. Мы полагаем, что это слово наверняка нейтрально — что-то вроде темнянского аналога определённого артикля. Такое сообщение вряд ли будет нести какую-либо осмысленную информацию, но, если нам повезёт, темняне расценят его как попытку начать общение. — Она повернулась к Кейту. — Директор, прошу разрешения начать передачу.

Кейт усмехнулся.

— Будьте как дома.

Рисса тронула клавишу.

— Начинаю передачу.

По сенсорной сети Ромбуса пробежали искры.

— Какой-то эффект передача явно произвела, — доложил он. — Интенсивность разговоров радикально увеличилась. Теперь все они говорят одновременно.

Рисса кивнула.

— Будем надеяться, что они смогут запеленговать наш ретранслятор.

— Думаю, уже, — секундой спустя сказал Тор, показывая на монитор. — Пятеро планетарных существ начали двигаться в сторону зонда.

— Теперь начинается хитрая часть, — сказала Рисса. — Мы привлекли их внимание, как теперь начать общаться?

Кейт знал, что если кто и сможет вытянуть эту задачу, то это наверняка будет его жена, которая принимала участие в первом контакте с ибами. В тот раз они начали с простого обмена существительными: этот световой узор значит «стол», другой — «почва» и так далее. Даже на этом этапе были сложности. Тела ибов настолько отличаются от людских, что для многих концепций у них просто не было терминов: стоять, сидеть, стул, одежда, мужчина, женщина. И поскольку жили они под постоянным покровом облаков, то не имели названий для массы других идей — день, ночь, месяц, год, созвездие. Тем временем ибы пытались донести до людей фундаментальные понятия собственного существования: биологический гештальт, круговое зрение, а также массу переносных значений, которыми обросло понятие «катиться».

Но те проблемы были семечками по сравнению с задачей общения с существами планетарных размеров. Кстати, с пониманием этой конкретной метафоры — малопитательная, потребляемая для развлечения еда как символ простоты — ибы не имели никаких проблем, как и люди с пониманием ибовской метафоры для того же самого — «как под горку». Общение же с существами размером с Юпитер, которые ещё непонятно, являются ли разумными, а если являются, то неясно, понимают ли хотя бы основы физики и математики — такое общение могло оказаться совершенно невозможным.

— Болтовня на всех двухстах каналах не прекращается, — сказал Ромбус.

Рисса кивнула.

— Но нет никакой возможности понять, это разговор между сферами, или сигналы, адресованные нам. — Она снова коснулась клавиш у себя на пульте. — Теперь я буду передавать другое, тоже часто употребляемое темнянское слово.

В этот раз какофония на всех каналах резко оборвалась по сигналу одного из темнян, которые, по-видимому, приказал всем замолчать. А потом тот же темнянин начал передавать простое сообщение, состоящее всего из двух слов.

— А теперь сыграем на рефлексах, — сказала Рисса.

— То есть? — спросил Кейт.

— Первый вопрос, который обычно задают в подобных ситуациях — «Кто ты?» Мы с Хеком и ФАНТОМом составили реестр всех темнянских слов и составили сигнал, который, хотя и следует всем правилам темнянского словообразования, которые нам удалось выявить, за всё время наблюдений ни разу не встретился в передачах темнян. Мы надеемся, что они воспримут этот сигнал как название «Старплекса».

Рисса передала это искусственное слово несколько раз — и вот, наконец, первый прорыв: та же самая сфера, что приказала остальным молчать, повторила это слово в ответной передаче.

— «Того и жди, — улыбнулась Рисса, — пойдут дожди в Испании[13]».

— Тысяча извинений, — сказал Ромбус. — Мой транслятор, должно быть, неисправен.

Рисса улыбалась до ушей.

— Он исправен. Просто я думаю, что «у неё получилось»…[14] что мы установили контакт.

Кейт указал рукой на дисплей.

— Который из них разговаривает с нами?

Над консолью Ромбуса взметнулись щупальца.

— Вот этот, — ответил он, и вокруг одного из красных кругов возникло голубое гало. — Сейчас я сделаю картинку чётче. Теперь, когда нам светит зелёная звезда, мы можем получать хорошие изображения отдельных темнян. — Красные круг пропал, сменившись серым на чёрном фоне реальным изображением темнянской сферы.

— Можно увеличить контраст? — попросил Кейт.

— С удовольствием выполняю, — откликнулся Ромбус. На тех частях сферы, что казались смазанными или затуманенными, проступили пятна разных оттенков серого.

Кейт внимательно оглядел их. При усиленном контрасте стала видна пара вертикальных полос, тянущихся от полюса до полюса и расширяющихся в районе экватора.

— Кошачий глаз, — сказал он.

Рисса кивнула.

— Действительно похоже, правда? — Она нажала несколько кнопок. — Ну что же, Кошачий Глаз, давай посмотрим, насколько ты разумен. — Внутри голосферы повисло объемное изображение горизонтального цилиндра черного цвета около метра длиной и пятнадцати сантиметров толщиной. — Этот цилиндр изображает собой массив термоядерных ламп, установленный на зонде. С момента прибытия зонда на место они были выключены. Теперь смотрим, — она щелкнула клавишей у себя на пульте. Черный цилиндр на три секунды стал ярко розовым, потом погас на три секунды, быстро моргнул два раза, снова погас на три секунды, потом мигнул три раза. — Когда цилиндр розовый, это значит, что включены все лампы, — пояснила Рисса. — Когда лампы включены, зонд также передаёт белый шум в радиодиапазоне, и молчит, когда они выключены. Теперь я подключаю систему громкой связи мостика к частоте, на которой вещает Кошачий Глаз.

Громкоговорители остались безмолвны, но Кейт видел мерцание индикаторов на пульте Ромбуса — на некоторых из других каналов велись переговоры.

Рисса подождала с полминуты, потом щёлкнула клавишей. Вся серия — одно мигание, потом два, потом три — снова повторилась.

В этот раз ответ пришёл практически сразу: три темнянских слова, которые ФАНТОМ воспроизвёл через громкоговорители как гудки и хлопки.

— Ну, — сказала Лианна, — если нам повезло, то это темнянские слова «один», «два» и «три».

— Или «Что за хрень?» — сказал Тор.

Рисса улыбнулась и нажала ту же клавишу. Зонд снова моргнул один, два, три раза, и Кошачий Глаз ответил теми же тремя словами.

— Хорошо, — сказала Рисса. — Теперь для проверки. — Она нажала другую клавишу, и последовательность миганий воспроизвелась в обратном порядке — три, два, один.

Темнянин ответил тремя словами. Кейт не был уверен, что расслышал точно, но…

— Есть! — воскликнула Рисса. — Те же самые три слова, что в первый раз, но в обратном порядке. Он понимает, что говорит — то есть, по крайней мере рудиментарный интеллект налицо. — Рисса снова проиграла ту же последовательность, и теперь ФАНТОМ заменил темнянские слова английскими «один, два, три» произнесёнными со старомодным французским прононсом, который, по-видимому, должен будет стать стандартом для перевода речи темнян.

Все присутствующие на мостике заворожённо следили за тем, как Рисса стремительно двигается вперёд и выясняет темнянские названия для числительных от четырёх до ста. Ни она, ни ФАНТОМ не смогли выявить никакой закономерности в построении слов, которая позволила бы определить базу их системы счисления; казалось, числительные совершенно не связаны друг с другом. Рисса остановилась на сотне, опасаясь, что темнянам наскучит эта игра, и они прекратят общение.

После этого начались упражнения в базовой арифметике: две вспышки, шестисекундная пауза — вдвое дольше обычного, ещё две вспышки, снова шестисекундная пауза, четыре вспышки.

Кошачий Глаз покорно воспроизвёл слова, обозначающие «два», «два» и «четыре» первые пять раз, что Рисса передавала эту последовательность, но на шестой всё же догадался о значении удлинённых пауз — шестисекундная пауза означала требование вставить подходящее по смыслу слово. ФАНТОМ всё сделал сам: когда Кошачий Глаз заговорил в шестой раз, он перевёл темнянскую фразу «два плюс два равняется четырём» полностью, добавив слова «плюс» и «равняется» в свой словарь. После этого Рисса без промедления выяснила темнянские термины для вычитания, умножения, деления, а также понятий «больше» и «меньше».

— Думаю, — сказала она, улыбаясь от уха до уха, — уже не осталось сомнений, что мы имеем дело с высокоразумными существами.

Кейт лишь изумлённо качал головой, глядя, как Рисса использует математику для расширения словарного запаса. Скоро она узнала темнянские слова для понятий «верно» и «неверно» (или «да» и «нет»), которые, она надеялась, означают «правильно» и «неправильно» и в других контекстах тоже. После этого она заставила Ромбуса двигать зонд в разных направлениях (следя за тем, чтобы не ударить в темнян выхлопом толкателей), и получила темнянские слова «верх», «низ», «лево», «право», «перед», «позади», «удаляться», «приближаться», «поворачивать», «переворачиваться», «двигаться по кругу», «быстро», «медленно» и многие другие.

Заставив зонд обращаться вокруг одного из темнян, она выяснила слова «орбита», и скоро дело дошло и до слов «звезда», «планета» и «луна».

Используя цветные фильтры на лампах зонда она выяснила темнянские названия цветов. После этого передала первое полное предложение, начинавшееся с произвольного символа, выбранного для обозначения «Старплекса»: «Старплекс» движется к зелёной звезде, и Ромбус заставил зонд двигаться именно туда.

Кошачий Глаз понял его с первого раза, ответив словом «верно». После этого он передал собственное предложение: Кошачий Глаз удаляется от «Старплекса», и сделал, как сказал. Рисса ответила: «верно».

Когда вахта смены «альфа» завершилась, Кейт пошёл домой перекусить и принять душ, Рисса же продолжала работать с ночной вахтой, пополняя и пополняя запас известных темнянских слов. Кошачий Глаз ни разу не выказал каких-либо признаков нетерпения или усталости. К тому времени, как на вахту заступила смена «гамма», Рисса была измотана до предела и позволила Хеку её сменить. Сменяя друг друга, работали четыре дня — шестнадцать вахт — постепенно расширяя темнянский словарь. Кошачий Глаз всё это время ни разу не отвлёкся и не ошибся. Наконец, Рисса решила, что они готовы к несложному разговору.

— Спроси их, как долго они здесь, — сказал Кейт.

Рисса склонилась над микрофоном на ножке, выросшем из её консоли.

— Как долго вы здесь?

Ответ пришёл почти сразу:

— Время говорения умножить на сто умножить на сто умножить на сто умножить на сто умножить на сто умножить на сто.

Потом обычным голосом ФАНТОМА:

— Приблизительно четыре триллиона дней или примерно десять миллиардов лет.

— Возможно, — сказала Рисса, — это образное выражение, означающее очень много времени.

— Десять миллиардов лет, — сказал Яг, — это грубая аппроксимация возраста Вселенной.

— Да, если ты дожил до десяти миллиардов, терпения у тебя хоть отбавляй, — заметил Тор.

— Может, быть, по-другому сформулировать запрос? — предложила Лианна.

— Столько времени все вы находитесь здесь? — спросила Рисса.

— Эта группа — эта длительность, — ответил голос транслятора. — Этот один — время говорения умножить на сто умножить на сто умножить на сто.

— Примерно пятьсот тысяч лет, — пояснил ФАНТОМ.

— Должно быть, он имеет в виду, что этой группе темнян десять миллиардов лет, — сказала Рисса, — но ему самому всего полмиллиона.

— «Всего»! — воскликнула Лианна.

— Теперь скажи им наш возраст, — посоветовал Кейт.

— То есть возраст «Старплекса»? Или Содружества? Или возраст наших видов?

— Я так думаю, мы сравниваем цивилизации, — ответил Кейт. — Так что сравнимой величиной будет возраст старейшей расы Содружества. — Он взглянул на миниатюрную голограмму Ромбуса на своей консоли. — Каковой являются ибы, в свое нынешней форме существующие… сколько? Около миллиона лет?

По сети Ромбуса прошла рябь согласия.

Рисса кивнула и снова включила микрофон.

— Мы все время говорения умножить на сто умножить на сто умножить на сто умножить на сто. Этот один время говорения умножить на сто плюс сто. — Она отключила микрофон. — Я сказала, что нам как цивилизации миллион лет, но «Старплексу» всего два года.

Кошачий Глаз повторил число, обозначающего его личный возраст, добавил слово «минус», повторил возраст «Старплекса», добавил слово «равно», и затем снова повторил последовательность, обозначающую его возраст.

— Очень приблизительно, — сказала Рисса, — я бы это поняла так, что наш возраст — ничто по сравнению с его.

— Ну, тут он прав, — сказал Кейт. — Интересно, на что это похоже — быть настолько старым?

Глава XV

Кейт редко заходил в области корабля, предназначенные для проживания ибов. Сила тяжести там была установлена на уровне 1,41 стандартной земной (и 1,72 стандартной корабельной); при своих 82 килограммах Кейт чувствовал, что весит 115. В течение какого-то времени можно терпеть, но ощущение не из приятных.

Коридоры здесь были значительно шире, чем в других секторах «Старплекса», межпалубные перекрытия толще, а потолки, соответственно, ниже. Не настолько, чтобы приходилось пригибаться, но Кейт всё равно непроизвольно наклонял голову. Воздух здесь был тёплый и сухой.

Кейт отыскал дверь каюты, которую искал; на двери была матрица жёлтых огней, складывавшихся в знак, состоящий из перевернутой трапеции с двумя маленькими кружками внизу. Кейт никогда не видел экипажей на лошадиной тяге, кроме как в музее, но пиктограмма действительно напоминала карету.

— ФАНТОМ, сообщи ей, пожалуйста, что я здесь, — произнёс Кейт в пространство.

ФАНТОМ чирикнул в знак подтверждения, и секундой позже, получив разрешение Кареты, дверь открылась.

Жилые помещения ибов с людской точки зрения были очень необычны. На первый взгляд они казались неприлично просторными — комната, в которую вошёл Кейт, была размером десять на восемь метров. Но потом приходило понимание, что это жилой блок стандартного общекорабельного размера, просто не разделённый перегородками на спальню, гостиную и уборную. Разумеется, не было ни стульев, ни диванов. Никаких ковров — весь пол залит твёрдым прорезиненным материалом. На своей родной планете в доиндустриальные времена ибы насыпали холмики на таком расстоянии, чтобы их кокон мог опираться на них краями, позволив колёсам на время отделиться от тела. Что-то похожее на пару таких холмики имелось в углу комнаты Кареты, но в данном случае это был предмет мебели.

Оформление стен показалось Кейту странными и смущающим разум: продолговатой формы картины, состоящие из многочисленных и часто искаженных видов одного и того же объекта с разных сторон, наложенных друг на друга. Он не мог разглядеть те, что были на дальней стене, но в ближних к нему он с удивлением узнал серьёзно недоразвитых человеческих и валдахудских младенцев с короткими толстыми конечностями и странно полупрозрачными головами. Карета — биолог, и инопланетные формы жизни, должно быть, находит чрезвычайно увлекательными, но выбор темы для украшения стен жилища вызывал подспудный протест.

Карета подкатилась к нему с дальнего края помещения. Приближающийся с хорошего расстояния иб — зрелище не для слабонервных; они обожают разогнаться, а потом резко затормозить в метре или двух. Кейт ни разу не слышал о том, чтобы иб переехал человека, но всегда боялся стать первым.

Огоньки сенсорной сети вспыхнули.

— Доктор Лансинг, — сказала Карета. — Какая приятная неожиданность. Проходите, проходите. Мне негде вас посадить, но я знаю, что вам нелегко при повышенной тяжести. Присаживайтесь на мой холмик для отдыха. — Щупальце махнуло в направлении клиновидной конструкции у стены комнаты.

Кейт хотел было отклонить предложение, но, черт возьми, стоять при такой гравитации и правда было неприятно. Он подошёл к холмику и умостил на нём свою филейную часть.

— Спасибо, — сказал он. Он понятия не имел, как начать, но осознавал, что обидит иба, если сразу, не теряя времени, не перейдёт к делу. — Рисса попросила меня с вами поговорить. Она сказала, что вы в скором времени собираетесь развоплотиться.

— О, добрая, заботливая Рисса, — сказала Карета. — Её забота так трогательна.

Кейт в раздумье окинул взглядом комнату.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказал он, наконец, — что вы не обязаны подвергать себя развоплощению. По крайней мере, пока вы находитесь на борту «Старплекса». Все сотрудники, находясь на борту, де факто имеют статус персонала посольства. Я мог бы устроить вам дипломатическую неприкосновенность.

Он взглянул на Карету. Если бы у неё было лицо, или хотя бы глаза, в которые можно бы было заглянуть.

— Вы образцовый работник; вы могли бы продолжать работать на «Старплексе» до истечения вашего природного срока жизни.

— Вы очень добры, доктор Лансинг. Очень добры. Но я должна быть честна с самой собой. Поймите, что, хотя я никому не рассказала о грядущем развоплощении, я в течение столетий готовилась к нему физически и духовно. Я планировала события своей жизни так, чтобы они завершились сейчас; мне будет просто нечего делать в течение пятидесяти незапланированных лет.

— Вы могли бы продолжить свои исследования по проблеме старения. Кто знает, за эти пятьдесят лет вы можете её и решить. И тогда вам вообще не нужно будет умирать.

— Вечность позора, доктор Лансинг? Вечность вины? Нет, спасибо. Я уже вступила на этот путь и сойти с него не могу.

Кейт немного помолчал, раздумывая. Аргументы и контраргументы роились у него в голове. Но он отмёл их все. Это не его дело, не него место. Наконец, он кивнул.

— Я могу вам чем-то помочь? Вам нужно какое-либо специальное оборудование или материалы?

— Есть определённая церемония. Большинство ибов не будут присутствовать; это означало бы пустую трату времени на того, кто и так в ней виновен. Я думаю, что придут только мои ближайшие друзья. Так что мне не понадобится большое помещение. Однако, раз вы предложили, я хотела бы провести церемонию в причальном ангаре — с тем, чтобы по её окончании мои составные части могли бы быть выброшены в космос.

— Если это всё, что вам нужно, то, разумеется, я даю разрешение.

— Спасибо, доктор Лансинг. Огромное вам спасибо.

Кейт кивнул, встал и пошёл к дверям. По тёплому коридору ибовского сектора он вышел в промозглую сырость центральной шахты. Обычно выходя из ибовского сектора в помещения с меньшей гравитацией он чувствовал себя воздушным, лёгким, как пёрышко.

Но не в этот раз.

* * *

— Тахионный выброс! — воскликнул Ромбус с консоли внешних операций. — Что-то проходит стяжку. Малый объект примерно метрового размера.

Вероятно, ватсон, подумал Кейт.

— Ромбус, дайте изображение.

Участок голосферы окружила синяя рамка, внутри появилось телескопическое изображение появившегося из стяжки объекта.

— С возвращеньицем! — воскликнул Тор, широко улыбаясь.

— Кто-нибудь, вызовите сюда Хека и Шану Азми, — сказал Кейт.

— Выполняю, — отозвалась Лианна. Через секунду: — Уже бегут.

Звездное небо с правой стороны разорвалось открывшейся дверью, и на мостик вошёл валдахудский специалист по ксенокоммуникации. Почти одновременно открылась дверь позади галереи для посетителей и вошёл Шахиншах Азми. На нём были теннисные шорты, в руках он держал ракетку. Кейт махнул рукой в сторону изображения с телескопа:

— Смотрите, кто вернулся, — сказал он.

Хек уставился на голосферу всеми четырьмя глазами.

— Это… Это великолепно!

— Ромбус, — сказал Кейт, — просканируйте его на всякий случай. Если он чист, доставьте его в причальный ангар шесть.

— Сканирую… никаких заметных проблем. Фокусирую буксировочный луч.

— На борту держите его в изоляции за силовым полем.

— Выполняю.

— Хотел бы я, чтобы он прибыл на прошлой неделе, — сказал Азми.

— Почему? — спросила Рисса.

— Тогда нам не пришлось бы его делать и запускать.

Рисса расхохоталась.

— Шану, Хек, мы отправляемся в причальный ангар шесть.

— Я тоже хочу поучаствовать, — сказала Рисса.

Кейт улыбнулся.

— Не сомневаюсь.

Вчетвером она направились в причальный отсек. Там они встали перед силовым экраном: Хек примерно в двух метрах справа от Кейта, Азми — позади, Рисса — бок о бок с ним по левую руку; их локти слегка соприкасались. Невидимые буксировочные лучи втащили куб в ангар и установили на полу, после чего накрыли его силовым куполом. Внешние ворота закрылись, и ангар наполнился воздухом. Теперь можно было взглянуть на куб поближе.

Пролетевшие над ним эпохи он выдержал достойно. Его поверхность выглядела так, словно по ней прошлись стальной щёткой, но вырезанные на верхней грани знаки всё ещё нормально читались. Оказалось, что Ромбус повернул куб так, что грань, предназначенная для ответа, оказалась внизу.

— ФАНТОМ, — сказал Кейт, — поверни куб на четверть оборота, чтобы нижняя грань была обращена к нам.

Погрузочные лучи приподняли куб и повернули. На грани, предназначенной для ответа, виднелись черные буквы на белом фоне, будто бы вплавленном в поверхность куба.

— О боги, — сдавленно произнёс Хек.

У Риссы отвисла челюсть.

Кейт от удивления застыл на месте.

На оставленном для ответа месте располагался следующий текст:

Отсылка звёзд назад — необходимость, не угроза. Это на пользу всем нам. Ничего не бойтесь.

И под этим текстом, буквами немного меньшего размера:

Кейт Лансинг

10‑646‑397‑281

— Не верю, — сказал, наконец, Кейт.

— О, смотрите-ка, — сказал Хек, наклоняясь к надписи. — Эта буква вроде не так пишется.

Кейт вгляделся. И правда, засечка у буквы u располагалась с левой стороны, а не с правой.

— И в букве y нижний штрих должен идти не прямо, а под углом, — заметил Кейт.

— А что могут означать эти цифры внизу? — спросила Рисса.

— Выглядит как номер социального страхования, — сказал Кейт.

— Нет, скорее, арифметическое выражение, — сказал Хек. — Это будет… э-э… Центральный компьютер?

— Минус тысяча триста четырнадцать, — подсказал ФАНТОМ.

— Нет, не то, — сказала Рисса, качая головой. — Когда люди пишут письмо, то в конце обычно ставят дату.

— Но в каком формате? — спросил Хек. — Час-день-месяц-год? Не годится. А если наоборот? Десятый год, шестьсот сорок шестой день… Тоже не получается — ведь терранском году всего четыреста с чем-то дней…

— Нет, — сказала Рисса. — Нет, это всё не то. Это год. Всё число — год. Десять миллиардов шестьсот сорок шесть миллионов триста девяносто семь тысяч двести восемьдесят первый.

— Год? — переспросил Хек.

— Год, — ответила Рисса. — Земной год. Анно Домини — от рождества Христа, земного пророка.

— Но я видел, как вы записываете числа, — сказал Хек. — Да, в больших числах вы группируете разряды по три — валдахуды делают то же самое, только по четыре. Но я считал, что у вас для этой цели используются… как вы их называете? Эти закорючки внизу строки.

— Запятые, — сказала Рисса. — Мы ставим запятые или оставляем пустые места. — Она, по-видимому, с трудом сдерживала возбуждение; она отошла к стене ангара и оперлась на неё. — Но представьте… представьте себе эпоху настолько далёкого будущего, что никто уже не говорит по-английски… прошли миллионы и миллиарды лет с тех пор, как… — она указала на Кейта, — с тех пор, как перестали на нём говорить. За такое время можно и позабыть некоторые мелкие детали, типа куда торчит хвостик y и с какой стороны крючок у u.

— Это какая-то подделка, — сказал Кейт, тряся головой.

— Если так, то весьма хорошая, — вмешался Азми, размахивая ручным сканером. — Мы внедрили в материал куба некоторые радиоактивные вещества с весьма долгими периодами полураспада. Сейчас куб на десять миллиардов лет старше. Плюс-минус девятьсот миллионов. Единственный способ обмануть этот способ датировки — сделать точно такой же куб с нужным соотношением изотопов. Но этот куб во всём идентичен нашему — с точностью до радиоактивного распада и выщербления поверхности.

— Но зачем подписываться моим именем? — спросил Кейт. — Это-то точно какая-то ошибка.

— Возможно, ваше имя стало как-то ассоциироваться со «Старплексом», — сказал Хек. — В конце концов, вы — его первый директор, и, если честно, мы, валдахуды, всегда считали, что ваша известность несоразмерна заслугам. Может быть, это не подпись, а обращение, или форма приветствия, или…

— Нет, — прервала его Рисса; её голос дрогнул от возбуждения. — Нет. Это от тебя.

— Но… но это же полная чушь, — сказал Кейт. — Как я могу быть жив через десять миллиардов лет?

— Релятивистские эффекты, — предположил Хек. — Или какая-то форма замедленной жизнедеятельности…

— Или… — сказала Рисса всё ещё подрагивающим голосом. Кейт посмотрел на неё.

— Или что?

Она повернулась и почти бегом направилась к выходу из ангара.

— Куда же вы? — гавкнул Хек.

— Найти Карету, — крикнула она. — Надо ей сказать, что наш проект продления жизни ждёт такой успех, какой нам и не снился.

Дзета Дракона

Стеклянный поднялся с покрытой клевером поляны.

— Наверное, тебе нужно немного отдохнуть, — сказал он. — Я скоро вернусь.

— Погодите! — сказал Кейт. — Я хочу знать, кто вы. Кто вы на самом деле.

Стеклянный ничего не сказал, лишь наклонил голову набок.

Кейт тоже поднялся на ноги.

— Я имею право знать. Я ответил на все ваши вопросы. Пожалуйста, ответьте на один мой.

— Хорошо, Кейт, — Стеклянный развёл руками. — Я — это ты, Жильбер Кейт Лансинг. Будущий ты. Ты не представляешь, как долго я ломал голову над тем, что же значит это гадское «Ж».

У Кейта отвисла челюсть.

— Это…это не может быть правдой. Вы не можете быть мной.

— О, конечно могу! Правда, я несколько старше. — Он дотронулся до своей гладкой прозрачной головы и снова засмеялся своим хрустальным смехом. — Видишь? Я лысый как колено!

Кейт прищурился.

— Из насколько далёкого будущего вы явились?

— На самом деле, — мягко поправил его Стеклянный, — всё несколько иначе. Мы находимся в моём настоящем. Так что правильный вопрос — из насколько далёкого прошлого прибыл ты сам?

Кейт почувствовал, как начинает кружиться голова.

— Вы хотите сказать… хотите сказать, это не 2094-й?

— Две тысячи девяносто четвёртый кто?

— 2094-й год по земному календарю. 2094 н. э. Две тысячи девяносто четвёртый после рождения Христа.

— Кого? Ах, да, мой счислитель подсказывает. Давай так: я знаю абсолютный номер текущего года с момента создания Вселенной, но… а, вот. В твоей системе летоисчисления сейчас десять миллиардов шестьсот сорок шесть миллионов триста девяносто семь тысяч двести восемьдесят первый год.

Кейт, спотыкаясь, отступил на пару шагов.

— Это вы послали капсулу времени.

— Правильно.

— Как… как я сюда попал?

— В момент прохождения через стяжку я поместил тебя в стазис. Время шло во вселенной, но для тебя оно остановилось. Когда насупил этот год, я отключил стазис. Но не беспокойся. Я собираюсь вернуть тебя, где взял. — Пауза. — Помнишь розовую туманность, которую ты увидел, выйдя из портала? Это всё, что осталось от Солнца.

Глаза Кейта расширились.

— Ничего страшного, — сказал Стеклянный. — Никто не пострадал, когда Солнце стало новой. Всё было организовано в лучшем виде. Видишь ли, звёзды этого типа обычно не взрываются; они медленно угасают, становясь белыми карликами. Но мы любим возвращать вещество в оборот. Мы взорвали Солнце, чтобы его металлы обогатили межзвёздную среду.

Голова кружилась всё сильнее.

— А как… как вы вернёте меня в моё время?

— Через стяжку, разумеется. Перемещения во времени в прошлое отлично отработаны. Вот с будущим всё непросто, почему нам и пришлось поместить тебя в стазис на десять миллиардов лет. По иронии судьбы именно путешествия в будущее, а не в прошлое, приводят к неразрешимым парадоксам, которые делают их невозможными. Мы вернём тебя в тот самый момент, откуда ты отправился. Не беспокойся о том, что друзья будут тебя искать — сколько бы часов ты ни провёл здесь, любезно отвечая на наши вопросы, на Тау Кита ты прибудешь в запланированные время.

— Невероятно.

Стеклянный пожал плечами.

— Это наука.

— Это магия, — сказал Кейт.

Стеклянный снова пожал плечами.

— То же самое.

— Но… но… если вы — это и правда я, если вы с Земли, то почему напортачили с имитацией?

— Прошу прощения?

— С имитацией Земли. В ней ошибки. Поля, заросшие четырёхлистным клевером — очень редкой мутацией, и птицы, которых я никогда раньше не видел.

— О… — Снова звук эоловых колокольцев. — Виноват. Я воспользовался готовой моделью из очень старых записей, но, возможно, был небрежен. Сейчас, я проверю счислитель… да, точно, моя ошибка. Это была очень хорошая имитация Земли, но Земли на 1,2 миллиона лет старше твоей. То, что тебе показалось неправильным — детали той эпохи. Кстати, ты и созвездий бы не узнал, если бы я дал наступить ночи.

— Боже мой, — сказал Кейт. — Я даже и не подумал об эволюции. Если вы на десять миллиардов лет старше меня, то… то вам лет больше, чем на Земле существует жизнь.

Стеклянный кивнул.

— К твоему времени жизнь существовала на Земле в течение четырёх миллиардов лет. Но сейчас существуют жизненные формы земного происхождения, которые являются продуктом четырнадцати миллиардов лет эволюции. Ты не поверишь, во что превратились маргаритки, или морские анемоны, или бактерия коклюша. Я, кстати, пару дней назад обедал с одним потомком этой бактерии.

— Шутите?

— Нисколько.

— Но ведь это невероятно…

— Вовсе нет. Это просто время. Очень-очень-очень много времени.

— А что с людьми? Люди по-прежнему могут размножаться, иметь детей? Или это прекратилось, когда… когда было открыто продление жизни?

— Нет, человечество продолжает эволюционировать и видоизменяться. Новые люди — те, что эволюционировали в течение последних десяти миллиардов лет — редко пересекаются со старыми людьми вроде меня. Они теперь… совсем другие.

— Но если вы — это я, почему вы изменились? Я имею в виду, ведь вы прозрачный.

Стеклянный пожал плечами.

— Технологии. Плоть и кровь изнашиваются; этот материал гораздо лучше. Я ведь могу перестраивать себя, как хочу. Сейчас в моде прозрачность, но я считаю, что капелька аквамарина — это весьма стильно. А ты как думаешь?

Глава XVI

Рисса, Хек и остальные члены команды первого контакта продолжали обмениваться сообщениями с темнянином, которого они прозвали Кошачий Глаз. Общение оживлялось по мере того, как в словарную базу данных добавлялись новые слова, и уточнялось значение старых. Когда Кейт в следующий раз появился на мостике, Рисса обсуждала с гигантским существом что-то на первый взгляд довольно философское. Вахту нес обычный состав смены «альфа», только место менеджера внешних операций пустовало: Ромбус удалился по какому-то делу, передав свои функции дельфину, плававшему в бассейне в правой части мостика.

— Мы не знали о вашем существовании, — говорила Рисса в микрофон, торчащий на ножке из её консоли. — Мы знали, что существует большое количество невидимого вещества по его гравитационному воздействию, но не знали что оно живое.

— Два вида вещества, — отвечал темнянин с французским акцентом, который ФАНТОМ выбрал для их расы.

— Да, — сказала Рисса. Она подняла голову и помахала рукой Кейту, который усаживался на своё место.

— Реагирует слабее, — сказал Кошачий Глаз. — Только гравитация так же.

— Правильно, — ответила Рисса. Голосфера показывала увеличенное изображение Кошачьего Глаза, как будто он висел в пространстве прямо перед консолями.

— Большинство как мы, — сказал темнянин.

— Большая часть материи как вы, да, — ответила Рисса.

— Игнорировали вас.

— Вы игнорировали нас?

— Незначительные.

— Вы знали, что часть вещества нашего типа живая?

— Нет. Не думали смотреть на планетах. Так малы вы.

— Мы хотим взаимодействовать с вами.

— Взаимодействовать?

— К взаимной выгоде. Один плюс один равняется двум. Вы плюс мы равняется больше двух.

— Понятно. Больше чем сумма частей.

Рисса улыбнулась.

— Точно!

— Взаимодействие осмысленно.

— У вас есть слово для тех, кто находится во взаимовыгодном взаимодействии?

— Друзья, — сказал темнянин; ФАНТОМ догадался перевести новое слово без подсказки. — Мы их зовём друзья.

— Мы — друзья, — сказала Рисса.

— Да.

— Тип материи, из которого вы, который мы называем тёмная материя — она живая вся?

— Нет. Только крошечная часть.

— Но вы сказали, что живая тёмная материя существует очень давно.

— С начала.

— С начала чего?

— С начала… всех звёзд вместе.

— Суммы всего? Мы называем это «Вселенная».

— С начала Вселенной.

— Это интересно, — вмешался Яг. — Идея о том, что Вселенная имеет начало. То есть, это так, разуется, но откуда им это известно? Спросите их.

— Какая была Вселенная в самом начале? — спросила Рисса.

— Сжатая, — ответил Кошачий Глаз. — Меньше самого малого. Только место, без времени.

— Первичный атом, — сказал Яг. — Восхитительно. Всё верно, но мне интересно, как существа вроде них могли об этом узнать.

— Они общаются с помощью радио, — вмешалась Лианна, поворачиваясь к ним вместе с консолью внутренних операций. — Вероятно, они догадались обо всём так же, как и мы — анализируя реликтовое излучение и красное смещение далёких галактик.

Яг хрюкнул. Рисса продолжила диалог:

— Вы сказали, что ни вы лично, Кошачий Глаз, ни эта группа темнян не живет так долго. Откуда вы знаете, что темнянская жизнь существовала с самого начала?

— Должна была, — ответил темнянин.

— Философия, — презрительно хрюкнул Яг. — Не наука. Они хотят, чтобы мы просто поверили.

— Мы не существуем так долго, — сказала Рисса в микрофон. — У нас нет доказательств существования жизни нашего типа более чем четыре миллиона лет назад. — ФАНТОМ сам преобразовывал человеческие единицы времени в нечто, понятное темнянам.

— Как уже сказано, вы незначительны.

Яг залаял, обращаясь к ФАНТОМУ:

— Запрос: как был получен перевод для понятия «незначительный»?

— Математически, — ответил компьютер через ушные импланты каждому на соответствующем языке. — Мы установили, что разница между 3,7 и 4,0 «значительна», но разница между 3,99 и 4,00 «незначительна».

Яг посмотрел на Риссу.

— В другом контексте это понятие может иметь другое значение. Это может быть какая-нибудь метафора: к примеру, «незначительный» может означать «пришедший поздно».

Тор оглянулся на валдахуда через плечо и ухмыльнулся.

— Что, не нравится, когда отвергают не глядя?

— Ни к чему острить, человек, — ответил Яг. — Просто мы должны быть осторожнее с генерализацией значений чужих слов. К тому же, возможно, он имеет в виду сигнальный зонд. В нём всего пять метров, это и правда не слишком значительно.

Рисса кивнула и снова взялась за микрофон.

— Когда говорите «незначительный», имеете в виду наш размер?

— Не размер говорящей части. Не размер части, испустившей говорящую часть.

— Вот тебе и маскировка, — осклабился Тор. — Он знает, что сигнальный зонд запущен с корабля.

Рисса закрыла микрофон рукой; ФАНТОМ заметил этот жест и на время прервал передачу.

— Я думаю, это уже неважно, — сказала она. — Потом убрала руку с микрофона и снова заговорила, обращаясь к Кошачьему Глазу.

— Мы незначительны, потому что существуем не так долго, как вы?

— Не вопрос относительного времени; вопрос абсолютного времени. Мы были с начала; вы — нет. По определению мы значительны, вы — нет. Очевидно.

— Ну, не знаю, не знаю, — добродушно заметил Кейт. — Хорошие парни никогда не первые, они просто лучше.

Рисса закрыла микрофон и посмотрела на него.

— Тем не менее я считаю, что мы должны избегать философии, пока не познакомимся поближе. Не хочу случайно нанести им непростительное оскорбление.

Кейт кивнул. Рисса снова заговорила в микрофон:

— Есть ли другие сообщества темнян?

— Миллиарды сообществ.

— Вы с ними общаетесь?

— Да.

— Ваши радиосигналы не слишком мощны, а их частота близка к частоте фонового излучения. На большом расстоянии их не слышно.

— Верно.

— Тогда как вы общаетесь с другими сообществами темнян?

— Радио-один для местного разговора. Радио-два для разговора с другими сообществами.

Лианна обернулась к Риссе.

— Он говорит то, что я думаю? Что темняне — натуральные излучатели гиперпространственных волн?

— Сейчас узнаем, — ответила Рисса и снова обратилась к микрофону. — Радио-один движется с такой же скоростью, что и свет, верно?

— Да.

— Радио-два движется быстрее света, верно?

— Да.

— Боже, — сказал Кейт, — если у них есть гиперволновое радио, почему мы никогда не ловили их передач?

— Существует бесконечное количество квантовых уровней, на которых может вестись гиперпередача, — ответила Лианна. — Ни одна из рас Содружества не пользуется гиперрадио дольше пятидесяти лет, и всё Содружество использует от силы восемь тысяч квантовых уровней; вполне вероятно, что мы просто никогда не слушали те, на которых вещают темняне. — Она снова поглядела на Риссу. — Наша технология гипервещания требует огромных энергозатрат. Было бы полезно обсудить это тему детальнее. Возможно, они знают менее энергоёмкий метод.

Рисса кивнула.

— Мы тоже пользуемся разновидностью радио-два. Вы расскажете нам, как работает ваше?

— Расскажем всё, — ответил Кошачий Глаз. — Но рассказывать не много. Мы думаем так, и мысль внутри. Думаем иначе, и мысль передаётся по радио-один. Думаем третьим, более трудным способом, и мысль передается по радио-два.

Кейт рассмеялся.

— Это как спросить человека, как работает речь. Мы просто делаем так, и всё. Это…

— Прошу прощения что прерываю, доктор Лансинг, — вмешался ФАНТОМ, — но вы просили напомнить вам и доктору Сервантес о запланированной на 14:00 встрече.

Лицо Кейта окаменело.

— Чёрт, — сказал он тихо. — Чёрт, — повторил он и повернулся к Риссе. — Пора.

Она кивнула.

— ФАНТОМ, пожалуйста, вызови сюда доктора Хека, он продолжит диалог с Кошачьим Глазом.

Как только появился Хек, Кейт и Рисса встали со своих мест и покинули мостик.

* * *

Кейт и Рисса вышли из лифта и проделали короткий путь по коридору до огромных черных ворот с гигантскими оранжевыми цифрами «20», нанесёнными флуоресцентной краской. Запорные стержни отъехали в сторону. Производимый ими шум показался Кейту смутно знакомым, и через некоторое время он догадался: с точно таким же звуком перезаряжалось ружьё в старых фильмах-вестернах.

Большинство дверей на корабле имело две створки, которые разъезжались в стороны, но эта сдвинулась влево целиком — по соображениям безопасности ворота причального ангара не должны иметь швов и других слабых мест.

Рисса ахнула; Кейт почувствовал, что у него упала челюсть.

В ангаре было около сотни ибов, выстроенных аккуратными рядами — словно парковка, заполненная инвалидными колясками.

— ФАНТОМ, сколько их здесь? — тихо спросил Кейт.

— Двести девять, сэр, — ответил компьютер. — Все интегрированные биосущности, находящиеся на корабле.

Рисса слабо качнула головой.

— Она же сказала, что придут только самые близкие друзья.

— Карета — весьма приятная личность, — сказал Кейт, входя в помещение. — Должно быть, все ибы на корабле считали её близким другом.

Кроме них, присутствовало ещё шестеро людей, все из Риссиного отдела биологических исследований. Был также один валдахуд, которого Кейт не знал. Кейт глянул на часы: 13:59:47. Без сомнения, то, что должно сейчас произойти, начнётся вовремя.

— Спасибо за то, что вы пришли, — произнёс голос Кареты в ушном импланте. Её было легко заметить — только на её сенсорной сети сверкали огни. Это было слегка жутковато. Перевод от ФАНТОМА поступал только в левое ухо, правое не слышало ничего. И ничего бы не услышало, даже заговори все ибы разом.

Карета находилась в пятнадцати метрах от места, где стояли Рисса и Кейт. ФАНТОМ проецировал на внешние шлюзовые ворота огромную голограмму Кареты, чтобы всем ибам было хорошо видно её сенсорную сеть. Что-то в нём было не так — волокна сети светились ярко-зелёным. Кейт никогда раньше не видел такого цвета на сенсорной сети иба.

Он повернулся к Риссе, но на, должно быть, предугадала его вопрос.

— Это означает состояние глубокого эмоционального переживания, — пояснила она. — Карета потрясена демонстрацией поддержки, оказанной ей её народом.

Сеть Кареты снова замигала.

— Целое и части — одного, и всех сразу. Составляющие резонируют на макро уровне и на микро. Это обязывает.

Очевидно, Карета обращалась к собратьям-ибам. Кейту показалось, что он улавливает её мысль — что-то о том, что быть частью ибовского сообщества для неё значит так же много, как самой быть сообществом своих составных частей. Кейт гордился своим умением понимать инопланетян, несмотря на свои свары с Ягом. Но происходящее казалось ему каким-то нереальным; умом он сознавал, что пришёл сюда смотреть, как кто-то другой умирает, но чувства, которые он должен был при этом испытывать, ещё не пробились на поверхность. У Риссы же был такой вид, будто она вот-вот заплачет. Кейт внезапно осознал, что они с Каретой были ближе, чем он думал.

— Путь чист, — закончила свою речь Карета. Она отъехала на несколько десятков метров от остальных, в центр ангара.

— Зачем она это делает? — прошептал Кейт.

Рисса пожала плечами, но ФАНТОМ ответил им обоим через импланты:

— Во время развоплощения компоненты, особенно колёса, могут запаниковать и попытаться присоединиться к первому же ибу, которого заметят. Поэтому обычай требует удалиться ото всех, чтобы если такое произойдёт, у остальных было время среагировать.

Кейт молча кивнул.

А потому всё началось. В середине ангара был установлен стандартный ибовский холмик для отдыха. Карета въехала на него так, чтобы бугорки подпирали раму. Её сеть, видимая на проецируемой ФАНТОМом гигантской голограмме, полностью окрасилась в фиолетовый — ещё один цвет, которого Кейт ни разу не видел у ибов. Светлые точки в узлах сенсорной сети становились ярче и ярче — звёздное небо, где каждая звезда становится новой. Затем, один за другим, все огоньки погасли. Процесс угасания занял, должно быть, пару минут.

Рама Кареты наклонилась вперёд, и её сенсорная сеть сползла на пол ангара и осталась лежать неопрятной грудой. Кейт подумал, что сеть, должно быть, уже мертва, но тут она вдруг резко вздулась, словно в неё снизу ударил кулак. Волокна сети теперь утратили всякий цвет, и она выглядела как обычная рыболовная сеть из толстого нейлона.

Через пару секунд она окончательно затихла и осела. Карета теперь была слепа и глуха. (Вообще-то ибы также могут ощущать магнитные поля, но когда они покидают родную планету, это чувство у них подавляется с помощью нанохирургии — на борту космического корабля магнитная перцепция приводит к серьёзной дезориентации.)

Затем её колёса отделились от своих осей на раме. Само по себе отделение колёс не было чем-то необычным. Система, с помощью которой питательные вещества попадали из осей в колёса, не могла обеспечить их достаточным питанием, так что в естественных условиях они периодически отделялись от остального организма для кормёжки. В этом случае на боковых сторонах колёс появляются толстые усики, похожие на щупальца-манипуляторы ибовской фасции, которые не дают колесу упасть (или поднимают его, если падение всё-таки произошло).

Практически сразу после отделения левое колесо попыталось вновь соединиться с рамой. Как ФАНТОМ и предупреждал, оно впало в панику, обнаружив, что по всей окружности оси появились небольшие пупырышки, не дающие ему снова на неё надеться. Оно покатилось по ангару, быстро вытягивая и втягивая свои боковые отростки. У колёс есть собственные визуальные сенсоры, и как только оно заметило огромное скопление ибов, оно бросилось прямиком к ближайшему из них. Тот крутанулся на месте, уклоняясь, а другой — Кейт вспомнил его имя — Мотылёк, единственный ибовский доктор на корабле — бросился вперёд с вытянутым щупальцем, на конце которого поблёскивал серебристо-чёрный медицинский парализатор. Парализатор коснулся колеса, и оно застыло. Несколько секунд оно стояло вертикально, потом похожие на корневища боковые отростки обмякли, и колесо завалилось набок.

Кейт снова посмотрел в центр ангара. Фасция Кареты соскользнула на пол, упав рядом с мертвой сенсорной сетью. Щупальца потянулись к раме, отделили синюю помпу от зелёного кокона и бережно опустили её на пол. Кейт видел, как центральное отверстие помпы проходит свой обычный четырёхтактный цикл открывания, растяжения, сжатия и закрывания. Примерно через сорок секунд пульсации отверстия потеряли чёткость, и цикл начал искажаться — помпа перестала понимать, что она делает. Движения отверстия стали беспорядочными — открытие, потом сразу сокращение; попытки растянуться после закрытия. Послышался тихий сдавленный хрип — единственный звук во всём ангаре. Наконец, помпа перестала двигаться.

От Кареты остался один кокон, лежащий на седловидной раме.

— Сколько живёт кокон без помпы? — шёпотом спросил Кейт Риссу.

Рисса повернулась к нему; её глаза были мокры от слёз. Она несколько раз моргнула, прогоняя слезу.

— Минуту, — ответила она, наконец. — Может, две.

Кейт потянулся к ней и взял её за руку.

В течение трёх минут всё было неподвижно. Кокон угас тихо, без звука или движения — хотя ибы, по-видимому, как-то узнали о том, что всё закончилось, и по одному, по двое начали покидать ангар. Их сенсорные сети были темны — никто не произнёс ни слова. Кейт и Рисса ушли последними. Кейт знал, что Мотылёк вскоре вернётся позаботиться о том, чтобы останки Кареты были выброшены в космос.

Когда они шли по коридору, Кейт думал о будущем. Ему, по-видимому, предстояло жить долго, очень долго. И ему было интересно, удастся ли ему через миллиарды лет избежать ошибок собственного прошлого.

* * *

В ту ночь он, разумеется, не мог заснуть. Смерть Кареты расстроила Риссу, а он сражался с собственными демонами. Они лежали рядом без сна, Рисса смотрела в потолок, а Кейт пялился на крошечное красное пятнышко в том месте, где свет пробивался из-под куска пластика, которым он загородил часы.

Потом Рисса заговорила. Всего одно слово:

— Если…

Кейт перевернулся на спину.

— Что?

Она некоторое время молчала. Кейт уже готов был ткнуть её в бок, но тут она сказала, очень тихо:

— Если ты забыл, как пишется u или y, то помнишь ли ты меня? Помнишь ли нас? — Она перевернулась на бок лицом к нему. — Ты проживёшь десять миллиардов лет. Я никак не могу этого осознать.

— Это… невообразимо, — сказал Кейт, покачав лежащей на подушке головой. Он тоже немного помолчал, потом сказал: — Люди всегда фантазировали о вечной жизни. Почему-то «вечная жизнь» звучит не так пугающе, как конкретный срок. Я могу размышлять о бессмертии, но вообразить, что я буду жив в течение следующих десяти миллиардов лет… Это просто в голове не укладывается.

— Десять миллиардов лет, — повторила Рисса, качая головой. — Солнце давно умрёт. Земля давно умрёт. — Удар сердца. — Я умру.

— Может, да, а может, нет. Если это и правда продление жизни, то оно определённо связано с твоими исследованиями на «Старплексе». В конце концов, иначе как бы я оказался в числе участников? Может быть, через десять миллиардов лет мы оба живы?

Снова молчание.

— И вместе? — спросила, наконец, Рисса.

Кейт шумно вздохнул.

— Я не знаю. Не могу даже вообразить. — Он немедленно понял, что говорит не то. — Но… если у меня такое долгое будущее, то я хотел бы провести его рядом с тобой.

— Правда? — сразу переспросила Рисса. — А нам останется что делать вместе, что узнать друг о друге, после всех этих миллиардов лет?

— Может быть… может быть, это существование не во плоти, — сказал Кейт. — Может, наше сознание пересажено в машины. Помнишь, на Новом Нью-Йорке была секта, которая занималась как раз этим — копированием человеческого мозга в компьютер? Или может… может, человечество стало одним гигантским мозгом, но не поглотившим отдельные сознания полностью. Это было бы…

— Это было бы не так страшно, как концепция индивидуального существования в течение десяти миллиардов лет. Если ты ещё не посчитал, это означает, что сейчас твой возраст составляет одну двестимиллионную от твоего возраста тогда. — Она замолчала и тяжело вздохнула.

— Что? — спросил Кейт.

— Ничего.

— Нет, ты чем-то расстроена.

Рисса молчала ещё десять секунд.

— Ну, я к тому, что и твой нынешний кризис среднего возраста пережить непросто. Представляю, что ты будешь вытворять, когда тебе стукнет пять миллиардов.

Кейт не знал что сказать. В конце концов, он решил обратить всё в шутку и рассмеялся. Смех прозвучал вымученно и неискренне.

Снова тишина — настолько долгая, что он подумал, что она, наконец, заснула. Но сам он не мог спать. Не с этими мыслями, роящимися в голове.

— Дульсинея? — тихо прошептал он. Так тихо, что если бы она и правда спала, это бы её не разбудило.

— Гмм-м-м?

Кейт сглотнул. Может, не стоит касаться этих материй, но…

— Скоро наш юбилей.

— На следующей неделе, — произнёс её голос во тьме.

— Да, — сказал Кейт. — Будет двадцать лет, и…

— Двадцать замечательных лет, дорогой. О годах брака — только с этим эпитетом.

Кейт снова засмеялся — и снова фальшиво.

— Прости, ты права. Двадцать замечательных лет. — Он помолчал. — Я знаю, что мы планировали обновить в этот день брачную клятву.

— И что? — в голосе Риссы прорезалась обеспокоенность.

— Ничего. Нет, забудь, что я про это говорил. Это действительно были замечательные двадцать лет, ведь правда?

Кейт едва различал её лицо в темноте. Она кивнула, затем посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь заглянуть за них, увидеть правду, увидеть, что его гложет. А потом её осенило, и она перевернулась на другой бок, отвернувшись от него.

— Ладно, — произнесла она после паузы.

— Что? — не понял Кейт.

И она, наконец, произнесла вслух слова, которые безмолвно стояли между ними в ту ночь.

— Ладно, — повторила она, — можешь не говорить «пока смерть нас не разлучит».

* * *

Кейт сидел за своей рабочей консолью на мостике. Голограммы трёх людей и дельфина парили над краем его пульта. Боковым зрением он заметил, как отворилась дверь, и на мостик вперевалку взошёл Яг. Валдахуд, однако, направился не к своему рабочему месту. Вместо этого он встал перед Кейтом и стал ждать, явно нервничая, пока он завершит совещаться с голографическими головами. Когда они отключились, Кейт посмотрел на Яга.

— Как вы знаете, темняне пришли в движение, — сказал Яг. — Я искренне удивлён их подвижностью. По-видимому, они работают совместно, каждая сфера так складывает свои силы притяжения и отталкивания с остальными, что в результате всё сообщество движется в одну сторону. Так вот, в процессе они меняются местами, так что те темняне, которых раньше мы не могли наблюдать, сейчас находятся на периферии группы. Я сделал предположение относительно того, кто из темнян начнёт делиться следующим, и хочу проверить свою догадку. Для этого мне требуется переместить «Старплекс» по другую сторону от темнян.

— ФАНТОМ, схему окрестностей, пожалуйста, — сказал Кейт.

Голографическая схема повисла в воздухе между Кейтом и Ягом. Темняне переместились по другую сторону от зелёной звезды, так что «Старплекс», стяжка, звезда и сообщество темнян теперь располагались практически на одной линии.

— Если мы переместимся на дальний край области темнян, мы потеряем из вида стяжку, — сказал Кейт. — Можем пропустить ватсон. Вы не можете ограничиться запуском зонда?

— Мои предсказания базируются на очень тщательных расчетах концентраций массы. Для наблюдений мне понадобятся телескопы на первой или семидесятой палубе.

Кейт задумался.

— Хорошо. — Он щелкнул клавишей у себя на пульте, и голограммы Тора и Ромбуса выскочили ниоткуда. — Ромбус, свяжитесь со всеми, кто занимается внешним сканированием. Выясните, в какое ближайшее время мы сможем переместить корабль, не прерывая их работы. Тор, выполните перемещение на другую сторону сообщества темнян в точку с координатами, которые вам сообщит Яг.

— Выполняю с величайшим удовольствием, — ответил Ромбус.

— Сделаем в лучшем виде, — ответил Тор.

Яг двинул головой вперёд и назад, имитируя человеческий жест. Валдахуды никогда не говорят «спасибо», но Кейту почему-то показалось, что чёртов свин безмерно доволен.

Глава XVII

На мостике было тихо; шесть консолей спокойно парили в голографической ночи. Было 5:00 по корабельному времени — у смены «дельта» пошёл последний час вахты.

За директорской консолью находился иб по имени Фужер; посты внутреннего менеджера и навигатора также занимали ибы. Консоль физического отдела была переключена на дельфина по имени Дынезуб, отдел биологии представлял валдахуд, а женщина по имени Денна Ван Хаузен занимала консоль внешних операций.

С невидимого потолка спускалась решётка силовых завес, создающих между консолями миллиметровые прослойки вакуума, сквозь которые не проникали звуки. Иб за консолью внутренних операций совещался с миниатюрными голограммами трёх других ибов и трёх валдахудских голов. Женщина за консолью внешних операций читала роман на экране одного из своих мониторов.

Внезапно все акустические завесы отключились, и зазвучала сирена тревоги.

— Приближается неопознанный корабль, — объявил ФАНТОМ.

— Вон там, — воскликнула ванн Хаузен, указывая на зелёную звезду. — Только что появился из-за фотосферы. — ФАНТОМ обозначил неизвестный корабль маленьким красным треугольником; сам корабль на таком расстоянии был неразличим глазом.

— Есть шансы, что это ватсон? — спросил Фужер; в его британском произношении слышались отзвуки кокни.

— Никаких, — ответила ванн Хаузен. — Он слишком большой даже для пилотируемого зонда.

Сенсорная сеть Фужера осветилась.

— Давайте взглянем на него, — сказал он. Иб за навигаторской консолью повернул корабль так, чтобы оптический телескоп на семидесятой палубе был направлен на незваного гостя. На голосфере возникла квадратная рамка, в которой появилось увеличенное изображение. Приближающийся корабль был с одной стороны подсвечен зелёной звездой. Вторая половина оставалась тёмной и угадывалась лишь по отсутствию закрытых ею звёзд.

— Похоже на валдахудскую модель, — сказал Фужер, обращаясь к Креэту, валдахуду справа от него. — Центральная подвеска движка. Нет?

Валдахуды считали, что каждый корабль, равно как здание или машина, должен быть уникальным; они не занимались серийным производством по одному и тому же образцу. Креэт пожал всеми четырьмя плечами.

— Возможно.

— Денна, есть ли сигнал транспондера? — спросил Фужер.

— Если и есть, — ответила она, — то он теряется в радиошумах звезды.

— Пожалуйста попытайтесь связаться с кораблём.

— Передаю, — ответила Денна. — Но до него двадцать миллионов километров; ответ придёт только через шесть минут, если… о боже!

Второй корабль появился из-за лимба зелёной звезды. Он был сравним по размеру с первым, но очертания имел другие, более угловатые. Однако характерная для валдахудских моделей центральная подвеска была ясно видна.

— Лучше вызовите Кейта, — сказал Фужер.

Огни пробежали по сети иба за консолью внутренних операций.

— Директора Лансинга вызывают на мостик!

— Пытайтесь связаться и со вторым кораблём, — сказал Фужер.

— Уже, — ответила Ван Хаузен. — И… Господи! Пытаюсь связаться и с третьим тоже. — Ещё один корабль — наполовину изумрудное сияние отражённого света звезды, наполовину чёрное ничто — выскочил из-за диска звезды. Через секунду к ним присоединились четвёртый и пятый.

— Да это какая-то армада, — сказала Ван Хаузен.

— Валдахудов корабли несомненно есть, — сказал Дынезуб из своего бассейна на левом краю мостика. — Спектр выхлопа характерный крайне.

— Но что пять… нет, шесть… восемь валдахудских кораблей могут здесь делать? — спросил Фужер. — Денна, куда они направляются?

— Они на параболической орбите вокруг звезды, — ответила Денна. — Сложно сказать, куда они хотят попасть, но текущее положение «Старплекса» находится в восьми градусах от их вероятной траектории.

— К нам они летят, — сказал Дынезуб. — Должны мы…

В голограмме возникла дыра, и через неё на мостик вошёл Кейт — небритый и всклокоченный спросонок.

— Прошу прощения за ранний подъём, — сказал ему Фужер, откатываясь от директорской консоли, — но у нас гости.

Кейт кивнул ибу и дождался, пока из пола поднимется поликресло, которое на ходу принимало человеческую конфигурацию. Он уселся.

— Пытались связаться? — спросил он.

— Да, — ответила Денна. — Ответ будет самое раннее через сорок восемь секунд.

— Корабли валдахудские? — спросил Кейт, поднимая консоль на привычную для себя высоту.

— Весьма вероятно, — ответил Фужер, — хотя, конечно, валдахудские суда продаются по всему Содружеству, так что лететь на них может кто угодно.

Кейт помассировал глаза пальцами.

— Как такая прорва кораблей могла появиться здесь без нашего ведома?

— Должно быть, они прошли стяжку, когда она была закрыта от нас звездой, — объяснил Фужер.

— Чёрт, точно, — сказал Кейт. Он сверился со списком вахтенных. — Семафор, вызовите Яга.

Иб за консолью внутренних операций забарабанил по пульту щупальцами, затем доложил:

— Номер Яга переключен на голосовую почту. Сейчас у него период сна.

— Аннулируйте, — приказал Кейт. — Доставьте его сюда немедленно. Денна, есть ответ от кораблей?

— Нет.

Кейт глянул на светящиеся цифровые часы, парящие на фоне звёздного неба.

— Вахта всё равно почти закончилась, — сказал он. — Вызывайте смену «альфа» на посты.

— Смена «альфа», немедленно явиться на мостик, — объявил Семафор по громкой связи. — Лианна Карендоттир, Торальд Магнор, Ромбус, Яг, Кларисса Сервантес, пожалуйста, немедленно поднимитесь на мостик.

— Спасибо, — сказал Кейт. — Денна, откройте общий канал для связи со всеми приближающимися кораблями.

— Выполнено.

— Говорит Ж. К. Лансинг, директор исследовательского судна Содружества «Старплекс». Назовите цель вашего визита.

— Передаю, — сказала Денна. — Они заметно приблизились; если они дадут себе труд ответить на ваше сообщение, мы их услышим примерно через три минуты.

В участке голосферы, демонстрирующем увеличенное изображение приближающегося корабля, открылась дверь. Вошёл Яг, его нерасчёсанная шерсть торчала во все стороны.

— Что случилось? — спросил он.

— Возможно, ничего, — сказал Кейт, — но восемь валдахудских кораблей приближаются к «Старплексу». Вы знаете, что им нужно?

Четыре плеча поднялись и упали.

— Без малейшего понятия.

— Они не отвечают на вызовы, и…

— Я сказал, что не имею ни малейшего понятия. — Яг повернулся лицом к участку голосферы, через который вошёл. Все четыре глаза задвигались независимо, каждый осматривал свой корабль.

— Какого типа эти корабли? — спросил Кейт. — Разведчики?

— По размеру подходят, — ответил Яг.

— Сколько на них может быть экипажа?

— Я не разбираюсь в космических кораблях, — сказал Яг.

Кейт посмотрел на валдахуда на посту представителя отдела биологии.

— Вы — Креэт, правильно? Ответьте — какой у этих кораблей может быть экипаж?

— Возможно, шестеро, — ответил Креэт. — Вряд ли больше.

Двое из трёх дверей мостика открылись одновременно. Через одну вошёл Торальд Магнор, через другую — Рисса. Иб и валдахуд оставили свои посты навигатора и представителя биологов..

— Восемь кораблей приближаются к «Старплексу», — объяснил им Кейт. Рисса кивнула.

— ФАНТОМ всё рассказал, пока мы добиралась. Однако никакие корабли не должны проникать в новый сектор, пока мы не дадим добро. — Она стояла у своей консоли, ожидая, пока настроится поликресло.

— Может быть, они попали сюда случайно, — сказал Тор, переключая что-то у себя на пульте, пока система подготавливала кресло. — Когда новая стяжка входит в строй, допустимые конусы входа для остальных сужаются. Возможно, они были небрежны в вычислениях.

— Один пилот может совершить ошибку, — сказал Кейт. — Но не восемь сразу.

— Время прохождения сигнала истекло, — доложила Денна. — Если бы они хотели ответить на наш вызов, они бы уже это сделали. — Секундой позже вошёл Ромбус; он подъехал к своему месту, но не стал прерывать Денну.

— Тор, если я прикажу убираться отсюда, — спросил Кейт, — мы сможем оторваться от этих кораблей?

Тор пожал плечами.

— Сомневаюсь. Они отрезали нас от стяжки, так что мы не можем уйти через неё. И видите медиальные кольца вокруг двигательной подвески? Так выглядят валдахудские гипердвигатели класса «Гатоб». Конечно, никто не сможет уйти в гипер так близко от зелёной звезды, но если мы попытаемся бежать и доберёмся до пространства, достаточно плоского для гиперпривода, они нас настигнут в две секунды.

Кейт нахмурился.

— Корабли расходятся веером, — доложил Тор. — Я бы сказал, что они выстраиваются для атаки.

— Атаки? — переспросил Ромбус, замигав сенсорной сетью в ритме недоверия.

— Получено сообщение, — доложила Денна.

Ещё одну часть голосферы окружила рамка, и внутри неё появилось лицо валдахуда, обрамлённое коричневым с медным отливом мехом.

— Лансингу, командующему «Старплекса», — произнёс голос автопереводчика. — Я Гавст. Хорошо запомните моё имя — Гавст. — Кейт кивнул — для валдахуда-самца известность — самое главное в жизни. — Мы должны отконвоировать «Старплекс» назад через стяжку. Вы сдадите…

— Сколько до них идёт сигнал? — спросил Кейт.

— …корабль нам.

Денна сверилась с монитором.

— Сорок три секунды.

— Сотрудничайте, — продолжал Гавст, — и судну и экипажу не будет причинено вреда.

— Тор, мы можем приблизиться к стяжке будто бы по одной траектории, но в последний момент изменить направление так, чтобы выйти не там, где им нужно?

Тор покачал головой.

— На их мелких корабликах такое получилось бы, но у «Старплекса» объём три миллиона кубометров. Я не могу на нём делать пируэты.

— Сколько им ещё до нас лететь?

— Они идут на 0,1 c, — ответил Тор. — Будут здесь через меньше чем через двадцать минут.

— Лансинг Гавсту: «Старплекс» — собственность Содружества. Требование отклонено. Конец связи. Ромбус, дайте мне знать, когда сообщение до них дойдёт. — На мостик вошла Лианна Карендоттир. — Народ, какие у нас варианты?

— Вариант первый, — сказала Лианна, усаживаясь в своё кресло. — Отступить. Чем дальше мы от стяжки, тем меньше у них шансов нас в неё загнать.

— Верно. Тор, давайте…

— Прошу простить вмешательство, Кейт, — сказал Ромбус. — Ваше сообщение получено.

— Отлично. Тор, давайте убираться отсюда. Толкатели на полную мощность.

— Буду уходить под углом, — сказал Тор. — Мы же не хотим входить в область тёмной материи. В беге с препятствиями у мелких маневренных кораблей преимущество.

— Хорошо, — сказал Кейт. — Ромбус, посмотрите, сможем ли мы отправить ватсон с бортовым журналом на Тау Кита. Хочу предупредить премьера Кеньятту.

— Выполняю. Однако на то, чтобы отсюда добраться до стяжки, потребуется почти час, и… простите — сообщение от Гавста.

— Лансинг, — сказал Гавст, — «Старплекс» был построен на Реболло и приписан к Реболло и поэтому является валдахудской собственностью. Давайте не будем создавать друг другу проблем. Как только корабль вернётся на Реболло, экипаж будет отпущен и репатриирован.

— Ответить, — приказал Кейт. — Строительство «Старплекса» финансировалось всеми членами Содружества, его приписка к Реболло формальна; каждый корабль должен иметь порт приписки. Ваше требование отклонено. В случае необходимости корабль будет защищаться против неправомерного захвата. Конец сообщения.

— Защищаться? — сказал Тор, качая головой. — Кейт, корабль не вооружён.

— Я знаю, — ответил Кейт. — Диана, приготовьте полный перечень бортового оборудования, которое можно использовать как оружие. Я хочу знать обо всём, что может излучать, испускать пучки частиц, метать объекты или взрываться.

— Уже работаю, — ответила Лианна и склонилась над клавиатурой.

— «Старплекс» не приспособлен для высшего пилотажа, — сказал Тор, обращаясь к голограмме Кейта у себя на консоли. — По сравнению с валдахудами у нас подвижность как у бегемота во время гона.

— Значит, вынудим их сражаться на наших условиях, — сказал Кейт. — Будем оборонять «Старплекс» с кораблей-зондов. — Он взглянул на список, который Лианна вывела ему на третий монитор: геологические буровые лазеры, шахтёрская взрывчатка, катапульты для запуска зондов. — Лианна, вместе с Ромбусом организуйте погрузку как можно большего количества этого оборудования на пять самых скоростных кораблей-разведчиков. Я хочу, чтобы через пятнадцать минут всё было на борту. И неважно, сколько чего вы поломаете в процессе.

Денна Ван Хаузен наконец смогла покинуть консоль внешних операций, и Ромбус занял её место. Щупальца плясали над пультом, а сенсорная сеть накрыла его наполовину для лучшего контакта с элементами управления.

— Даже если мы успеем состряпать для них вооружение, — сказал Тор, — наши скауты не смогут обогнать настоящие боевые корабли.

— Я не собираюсь их обгонять, — ответил Кейт. — «Старплекс», может, и валдахудской сборки, но корабли-разведчики — нет.

— Предположим, они не захотят стрелять по ибовским кораблям, — сказал Тор, — но…

— Нет, я не об этом, — прервал его Кейт. — В отличие от атакующих кораблей наши сконструированы не валдахудскими инженерами.

— А-а… и у них нет пилотов-дельфинов, — догадался Тор.

— Точно. ФАНТОМ, канал связи со следующими адресатами: Длиннорыл, Тонколаст, Куцехвост, Косоглаз, Полосатик. — Объёмные изображения дельфиньих голов начали появляться над пультом Кейта.

— Я здесь.

— Что случилось?

— Тонколаст на связи.

— Да, Кейт?

— Привет.

— Нас собираются атаковать валдахудские корабли, — объявил им Кейт. — Наши корабли-разведчики более маневренны — если их пилотируют дельфины. Это опасно, так что каждый может отказаться. Кто готов…

— Корабль теперь — родной океан. Мы защитим!

— Если нужно, помогу я.

— Готов помочь.

— О’кей.

— Я… да, я это сделаю.

— Отлично, — сказал Кейт. — Выдвигайтесь в причальную зону. Ромбус назначит каждому его судно.

Тор посмотрел на голограмму Кейта у себя на консоли.

— Наши корабли, несомненно, более маневренны, но у дельфинов никакого опыта в обращении с оружием. На каждый корабль нам нужен стрелок.

Сенсорная сеть Ромбуса вспыхнула.

— Если мы задействуем оружие, погибнут разумные существа.

— Мы не можем просто поднять руки сдаться, не оказав сопротивления, — сказал Тор.

— Лучше сдать корабль, — настаивал Ромбус.

— Нет, — сказал Кейт. — Сдаваться я отказываюсь.

— Но убивать…

— Никого не надо убивать, — сказал Кейт. — Мы можем стрелять по двигательным подвескам, чтобы сделать их корабли неуправляемыми, не нарушая герметичности обитаемых отсеков. А что касается стрелков — мы все здесь учёные и дипломаты. — Он на мгновение задумался. — ФАНТОМ, проанализируй личные дела. Назови пятерых наиболее перспективных стрелков.

— Анализирую… Готово. Вонг, Вай-жен. Смит-Тэйт, Хелена. Леэд Джелиско эм-Лайт. Сервантес, Кларисса. Даск Хонибо эм-Калш.

— Рисса?.. — беззвучно прошептал Кейт.

— Если надо стрелять из геологических лазеров, — сказал Тор, — то почему не Снежинка? Она главный геолог.

— Мы, ибы, не умеем целиться, — объяснил Ромбус. — Для прицеливания полезно смотреть только на цель.

— ФАНТОМ, — сказал Кейт, — найди для валдахудов замену из других рас и открой для меня канал связи со всеми одновременно.

— Сделано. Канал открыт.

— Это директор Лансинг. ФАНТОМ отобрал вас как обладающих наилучшими способностями и подготовкой для управления импровизированными системами вооружения на пилотируемых дельфинами кораблях-зондах. Я не могу вам приказывать, но нам нужны добровольцы. Вы согласны?

Второй ряд голографических голов появился над изображениями дельфинов.

— Боже мой, я… да, я согласна.

— Рассчитывайте на меня.

— Не уверена, что подхожу, но… согласна.

— Без вопросов.

Рисса подошла и встала рядом с мужем.

— Сделаю что смогу, — сказала она.

Кейт посмотрел на неё.

— Рисса…

— Не волнуйся, дорогой. Я прослежу, чтоб ты прожил все те миллиарды лет.

Кейт коснулся её руки.

— Ромбус, назначьте каждого на корабль. ФАНТОМ, доставь их к кораблям как можно скорее.

— Выполняю.

— Хорошо поработали, — сказал Кейт. Он наклонился вперёд и упёрся лицом в сложенные «домиком» пальцы.

— Чёрт тебя дери! — вскрикнул Тор. На его дисплее распускался крошечный цветок взрыва. — Они сбили наш ватсон.

— Яг, проанализируйте использованное оружие, — сказал Кейт. — По крайней мере, узнаем, чем они вооружены.

Яг взглянул на квадратный экран монитор.

— Стандартные валдахудские полицейские лазеры, — сказал он. Однако потом поднялся со своего места и сделал знак Дынезубу, который выполнял его функции в смене «дельта», после чего нажал несколько клавиш. — Переключаю функции представителя физического отдела на дельфинью станцию номер один, — объявил он и повернулся к Кейту. — Возможно… возможно мне не следует принимать участие. Гавст не произнёс имени королевы Тратх, из чего следует, что он и его сообщники действуют без королевского одобрения, в попытке заработать значительную славу. Однако, они всё же валдахуды. Думаю, мне следует вернуться в своё жилище.

— Не так шустро, Яг, — сказал Кейт, поднимаясь на ноги. Он взглянул на Лиану. — Сколько времени до запуска?

— Десять, возможно, одиннадцать минут, — ответила она. Кейт снова повернулся к Ягу.

— Вы заставили меня передвинуть «Старплекс» так, чтобы мы не могли видеть, как валдахуды концентрируют силы за зелёной звездой.

— Отрицаю, — ответил Яг, заложив за спину обе пары рук.

— Вы не лояльны народу валдахудов?

— Я лоялен королеве Тратх, но нет никаких свидетельств того, что она одобрила попытку захвата корабля…

— Лианна, сколько ватсонов Яг получил за последние два дня?

— Проверяю. Три. Два из ГАОС….

— Которая расположена за пределами валдахудской системы, — сказал Кейт.

— А третий — коммерческий от коммуникационной компании на Реболло.

— Он содержал новости личного характера, — сказал Яг, — касательно болезни одного из членов семьи.

— Лианна, проверьте этот ватсон, — сказал Кейт. — Я хочу просмотреть сообщения, которые он нёс.

— После загрузки данных, которые я хотел сохранить, — сказал Яг, — я вернул ватсон для повторного использования. Стерев данные, разумеется.

— Наверняка можно восстановить хоть что-то, — сказал Кейт. — Лианна?

— Проверяю, — ответила она, и секундой позже: — Да, ватсоны, которые приходили Ягу, всё ещё на борту. У нас своих больше сотни, так что те три всё ещё на складе. — Она нажала несколько кнопок. — Я проверила все три; они пусты.

— Ничего не восстановить?

— Нет. Область данных стёрта и перезаписана случайными данными. Ничего не осталось.

— Я всегда пользуюсь процедурой удаления седьмого уровня, — сказал Яг.

— Это на два уровня выше, чем земной военный стандарт.

— Это делает вещи чище, — сказал Яг. — Вы часто делали замечания относительно моего пристрастия к чистоте.

— Это всё чушь собачья, — сказал Кейт. — Я не верю, что вы попросили меня передвинуть корабль по чистому совпадению. Вадлахуды не смогли бы напасть все разом, если бы были вынуждены проходить стяжку по одному.

— Я вам говорю, это на самом деле совпадение, — сказал Яг.

Кейт повернулся к консоли внутренних операций.

— Лианна, немедленно аннулируйте все командные полномочия Яга Кандаро эм-Пелш. И прекратите все работы, им инициированные.

Щелканье клавиш.

— Выполняю, — ответила Лианна.

— У вас нет на это права, — сказал Яг.

— Подайте на меня в суд, — ответил Кейт, снова поворачиваясь к нему. — Я всегда выступал против того, чтобы хоть какая-то часть «Старплекса» следовала земным военным образцам, но тогда у нас был бы хотя бы карцер, чтобы вас там запереть. — Он повернулся лицом к камерам наблюдения ФАНТОМА, плавающим в воздухе над галереей для посетителей. — ФАНТОМ, запись нового протокола. Название: «домашний арест». Лицо, уполномоченное вводить: Ж. К. Лансинг. Лицам, находящимся под домашним арестом, запрещён доступ во все рабочие помещения. Им запрещено пользоваться оборудованием внешней связи и отдавать ФАНТОМу приказы выше четвёртого бытового уровня. Всё понятно?

— Да. Протокол создан.

— Запись в бортовой журнал: Яг Кандаро эм-Пелш находится под домашним арестом, начиная с текущего момента — 07:52 — и до тех пор, пока я лично не отменю арест.

— Принято.

— Теперь вы можете покинуть мостик, — сказал Кейт Ягу, тщательно следя за голосом.

Яг снова заложил за спину обе пары рук.

— Не думаю, что у вас есть право выставлять меня с мостика.

— Вы только что хотели уйти, — сказал Кейт. — Конечно, в тот момент у вас ещё хватало полномочий, чтобы запустить челнок и присоединиться к армаде.

Ромбус покинул консоль внешних операций и подкатился к директорскому месту. По его сети бегали огни, а её волокна налились жёлтым — цветом ярости.

— Я поддерживаю Кейта, — произнёс голос с холодными британскими интонациями. — Вы разрушаете всё, над чем мы работали. Покиньте мостик добровольно, Яг, или я вас выведу.

— Вы этого не сделаете. Нападение на разумное существо противоречит кодексу поведения.

Ромбус медленно, словно асфальтовый каток, начал накатываться на Яга.

— Давайте проверим, — сказал он.

Какую-то секунду Яг демонстративно оставался на месте. Робмус ещё немного продвинулся вперёд; кварцевая окантовка его колёс поблескивала в звёздном свете, льющемся с голосферы. Тонкие щупальца Ромбуса были подняты над фасцией и пронзали воздух, словно разъярённые змеи. В конце концов Яг не выдержал. Звёздное небо позади него раскрылось, и он вышел вон. Дверь захлопнулась.

Кейт кивком поблагодарил Ромбуса и сказал:

— Тор, статус по валдахудским кораблям.

Торальд Магнор оглянулся через плечо.

— Если предположить, что у них нет ничего лучше стандартных полицейских лазеров, они выйдут на огневой рубеж через три минуты.

— Сколько до запуска наших кораблей?

Ромбус промигал ответ, возвращаясь к своему месту:

— Два готовы стартовать; остальные три будут готовы через четыре минуты.

— Я хочу запустить все пять одновременно. Через двести сорок секунд они должны быть снаружи.

— Выполняю.

— Мы всё ещё в меньшинстве, пять к восьми, — напомнил Тор.

Кейт нахмурился.

— Я знаю, однако у нас только пять кораблей, приспособленных для пилотирования дельфинами. Ромбус, как только наши корабли покинут причалы, дайте полную мощность на силовые щиты. Глушите двигатели; всю энергию на щиты.

— Выполняю.

— Лианна, — сказал Кейт, — нужно послать на Тау Кита ещё один ватсон. Запустите его катапультой. Он должен достичь стяжки по инерционной орбите, не задействуя собственную тягу.

— Но тогда ватсон доберётся до стяжки не раньше, чем через три дня, — сказал Лианна.

— Я понимаю. Рассчитайте траекторию. Сколько времени до запуска кораблей?

— Две с половиной минуты, — ответил Ромбус.

Кейт кивнул и нажатием кнопки включил вокруг своего места звуконепроницаемый силовой экран, отрезав себя от внешних шумов.

— ФАНТОМ, — сказал он, — разыщи все статьи, принадлежащие Гафу Кандаро эм-Веэлу и связанным с ним учёным, особенно те, которые никогда не переводились с валдахудского.

— Ищу. Готово.

— Покажи названия и абстракты в английском переводе.

Кейт быстро просмотрел открывшийся перед ним список.

— Загрузи в память ватсона номера два, девятнадцать и… и двадцать один тоже можно. Всё зашифруй; пароль «Кассабян». — Он продиктовал пароль по буквам. — Запиши нижеследующее и добавь в ватсон как незашифрованное сообщение.

Кейт Лансинг Валентине Ильяновой, управляющему, Новый Пекин.

Вэл, мы подверглись нападению валдахудских кораблей, и я не буду удивлён, если они вскорости нападут и на вас. Мне удалось узнать, что существует теоретическая возможность уничтожить стяжку путём разглаживания пространства вокруг неё, препятствуя её заякориванию в обычном пространстве. Если валдахудский флот вторжения будет одолевать, возможно, вы захотите уничтожить вашу стяжку. Тем самым вы, разумеется, изолируете сектор Солнце/Эпсилон Индейца/Эпсилон Эридана от остальной галактики и лишите валдахудский флот возможности отступить. Поэтому крепко подумайте, прежде чем сделать это. Детали процедуры можно извлечь из приложенных статей. Я их зашифровал. Пароль — фамилия старушки, которую мы вместе выдумали на Новом Нью-Йорке много лет назад. Конец сообщения.

— Выполнено, — сказал ФАНТОМ.

Кейт щёлкнул клавишей. Купол приватности отключился.

— Лианна, запускайте ватсон, — сказал он.

— Выполняю.

Кейт смотрел, как крошечная жестянка ватсона улетает прочь от «Старплекса». Его сердце встревожено колотилось. Если Валентина решит прибегнуть к такому средству, то будет ещё одно последствие, которое Кейт не озвучил: он и Рисса и все остальные земляне на борту «Старплекса» никогда не вернутся домой.

— Предстартовая готовность, — объявил Ромбус. — Пять. Четыре. Три. Два. Один. «Вжик» пошёл. Три. Два. Один. «Бутлегер» пошёл. Три. Два. Один. «Марк Гарно» пошёл. Три. Два. Один. «Дактертх» пошёл. Три. Два. Один. «Великий поход» пошёл.

Термоядерный выхлоп десяти спаренных двигателей осветил голосферу, когда пять кораблей-зондов разлетелись от центрального диска «Старплекса». Атакующие валдахудские корабли уже приблизились настолько, что были видны непосредственно, а не в виде цветных маркеров.

— Силовые щиты на максимуме, — доложил Ромбус.

— Открыть отверстия в щите для посылки следующего сообщения по шифрованному лазерному каналу на каждый из кораблей, — приказал Кейт. — Никто не должен открывать огня, пока валдахуды не начнут стрелять. Возможно, демонстрации силы окажется достаточно, чтобы они отступили.

— Они уже поджарили наш ватсон, — напомнил Тор.

Кейт кивнул.

— Но если дело дойдёт до стрельбы по разумным существам, мы в этом не будем первыми.

— Получено сообщение, — сказала Лианна.

— Покажите.

Появилось лицо Гавста.

— Последний шанс, Лансинг. Сдайте «Старплекс».

— Не отвечайте, — сказал Кейт. Он взглянул на один из своих мониторов. «Старплекс» всё ещё направлял один из своих торцевых телескопов на зелёную звезду и приближающиеся штурмовики.

— Корабль Гавста идёт первым, — сказал Тор. — Остальные семь держатся примерно в девяти тысячах километров позади.

— Спокойно, народ, — сказал Кейт. — Спокойно.

— Он стреляет! — крикнул Тор. — Прямое попадание в силовой щит. Повреждений нет.

— Сколько времени мы сможем отражать его лазеры? — спросил Кейт.

— Ещё четыре, может быть, пять выстрелов, — ответила Лианна.

— Остальные валдахуды подтягиваются, пытаются нас окружить, — сказал Тор.

— Наши зонды могут атаковать? — спросил Ромбус. Кейт молчал. — Директор, наши зонды могу атаковать?

— Я… я не думал, что Гавст станет стрелять.

— Они занимают равноудалённые позиции вокруг нас, — сказал Тор. — Если все восемь кораблей выстрелят в нас одновременно на одной и той же длине волны, они перегрузят щиты. Нам будет некуда отводить энергию.

Голограммы пилотов-дельфинов и их стрелков парили над консолью Кейта.

— Давай я сниму ближайшего, — предложила Рисса с борта «Бутлегера», пилотируемого Длиннорылом.

Кейт на секунду прикрыл глаза. Когда он их открыл, пришла решимость.

— Приступай.

— Стреляю по двигательной подвеске, — сказала Рисса.

ФАНТОМ нарисовал на голосфере красную линию, изображающую невидимый луч геологического лазера, протянувшийся от носа «Бутлегера» к валдахудскому кораблю. Луч вспорол двигатель вдоль корпуса, и язык плазмы выплеснулся прочь от корабля.

— Есть! — объявила Рисса с улыбкой триумфатора. — Кто бы мог подумать, что от игры в дартс может быть какая-то польза.

— Гавст снова стреляет в «Старплекс», — сказал Тор. — И один из оставшихся кораблей идёт на перехват «Бутлегера».

— Длиннорыл, убирайтесь оттуда, — сказал Кейт. «Бутлегер» сделал сальто назад, словно выпрыгивающий из воды дельфин, и завершил манёвр с включённым лазером, направленным на преследующий кораблю, который шарахнулся в сторону, уходя с траектории луча.

— На корабле Гавста два лазера, на правом и левом борту, — сказал Тор. — Оба стреляют по нашему длинноволновому радиотелескопу. А он здорово придумал — использует чашу телескопа для фокусировки лучей на инструментальном кластере.

— Раскачайте корабль, — приказал Кейт. — Стряхните его.

Звёзды на голосфере начали метаться туда-сюда.

— Не отстаёт, — сказал Тор. — Держу пари… да, он это сделал. Даже с полным экранированием сквозь щиты пропускают какое-то количество излучения, а чаша телескопа их фокусирует. Он уничтожил сенсорный массив на семидесятой палубе, и…

«Старплекс» содрогнулся. Кейт перепугался; его корабль ещё никогда так не трясло.

— Оставшиеся семь валдахудов стреляют в нас по очереди, — сказал Тор.

— Кейт зондам: атакуйте валдахудов. Заставьте их прекратить атаку на корабль.

— Перегрузка щитов через шестьдесят секунд, — предупредила Лианна.

На голосфере Кейт видел, как «Вжик» и «Великий поход» ударили по одному из валдахудов. Тот попытался прикрыться от них единственным щитом, продолжая при этом стрелять по «Старплексу», но зонды маневрировали как бешенные, заставляя валдахуда постоянно менять конфигурацию щита. Их удары частично достигали цели.

Зазвучала сирена.

— Коллапс силовых щитов в ближайшее время, — произнёс голос ФАНТОМа.

Внезапно один из валдахудских кораблей беззвучно взорвался: «Марк Гарно» отвлёкся от обстрела своего противника и перенёс огонь на того, которого атаковал «Вжик». У валдахуда не оказалось кормовой защиты. Кейт склонил голову — первая жертва в этом столкновении, и, поскольку лазеры наводились вручную, никто уже не узнает, специально Хелена Смит-Тейт выстрелила по обитаемому модулю, или просто промазала, целясь в двигательную подвеску.

— Двое готовы, шесть осталось, — сказал Тор.

— Коллапс силовых щитов, — объявила Лианна.

Пять дельфиньих кораблей яростно атаковали, беспорядочно паля из лазеров. Голосферу в разных направлениях прочерчивали линии лазерных ударов: красные — сил Содружества, синие — кораблей нападавших.

Внезапно корабль Гавста завращался вокруг продольной оси, словно сверло.

— Какого чёрта он делает? — спросил Кейт.

Это сразу стало понятно, когда ФАНТОМ отобразил линии стрельбы его спаренных лазеров. Вращение корабля создало цилиндр когерентного света, превратив пару лазеров широкоизлучательное орудие. Гавст целил вверх, в нижнюю поверхность центрального диска «Старплекса», за которой располагался один из четырёх главных генераторов корабля.

— Если он всё сделает правильно, — сказал Тор, невольно увлечённый манёвром противника, — то высверлит генератор из корпуса, словно буровой керн.

— Передвиньте корабль! — приказал Кейт.

Звёзды на голосфере поплыли в сторону.

— Выполняю… но зацепился за нас буксировочным полем. Мы…

Корабль снова содрогнулся, и завыла ещё одна сирена. Лиана рывком развернулась к Кейту.

— Повреждение внутренней переборки на сороковой палубе, где днище океанического яруса крепится к осевой шахте. Вода хлещет вдоль шахты на нижние палубы.

— Чёрт! Ибы что-то напортачили, когда заменяли модули?

Сенсорная сеть Ромбуса снова окрасилась желтым цветом гнева; на ней вспыхнули ослепительные точки.

— Прошу прощения? — сухо произнёс он.

Кейт поднял руки.

— Я просто…

— Монтаж был выполнен безукоризненно, — сказал Ромбус, — но конструкторы корабля не предполагали, что он будет вести бой.

— Прошу прощения, — сказал Кейт. — Лианна, у нас есть процедура для подобных ситуаций?

— Процедуры нет, — ответила она. — Океанический ярус считался неразрушимым.

— Мы можем удержать воду силовым полем?

— Ненадолго, — сказала Лианна. — Силовых полей, что используются в причальных ангарах хватает, чтобы удерживать воздух под нормальным давлением от расширения в вакуум, но кубометр воды весит тонну, а такое давление не удержит ни один эмиттер, кроме эмиттеров внешней защиты, но даже если бы Гавст их не сжёг, их невозможно нацелить внутрь корабля.

— Если отключить гравитацию на океаническом ярусе и палубах под ним, то по крайней мере течь прекратится, — предложил Тор.

— Отличная идея, — согласился Кейт. — Лианна, выполняйте.

— Команда отменена системой безопасности, — произнёс ФАНТОМ.

Кейт метнул взгляд на камеру слежения ФАНТОМа.

— Что за…?

— Это из-за ибов, — объяснил Ромбус. — Наша система кровообращения работает под действием силы тяжести; в невесомости мы умрём.

— Чёрт, чёрт! Лианна, сколько надо времени, чтобы перевести всех ибов с палуб с сорок первую по семидесятую на верхние палубы?

— Тридцать четыре минуты.

— Начинайте. И выведите всех дельфинов с океанического яруса. Но велите им дежурить в дыхательных аппаратах на случай, если мы пошлём их на затопленные палубы.

— Если начать эвакуацию с семидесятой палубы, — сказать Тор, — то можно сначала отключить гравитацию там, а потом отключать по одной.

— Погоды не сделает, — возразила Лианна. — К тому времени, как вода дотуда долетит, инерции ей хватит, чтобы лететь дальше и без гравитации.

— Электрику не закоротит? — спросил Кейт.

— Я уже отключила все электрические системы на затопленных палубах.

— Если океан вытечет весь, сколько палуб он затопит? — спросил Тор.

— Все полностью, — ответила Лианна.

— Правда? — удивился Кейт. — Вот чёрт…

— В океане шестьсот восемьдесят шесть тысяч кубометров, — сказала Лианна, уставившись в монитор. — Даже если учесть закупоренное межпалубное пространство, общий объем части корабля под центральным диском всего пятьсот шестьдесят семь тысяч кубов.

— Прошу прощения, по-моему, «Вжику» угрожает опасность, — сказал Ромбус, указывая на участок голосферы. Два валдахуда преследовали зонд «Старплекса», сверкая вспышками лазеров.

Глаза Кейта заметались между голосферой и мониторами на его консоли с информацией о потопе на нижних палубах.

— Погодите, — сказал Ромбус. — «Дактертх» заходит в тыл кораблям, преследующим «Вжика». Он отвлечёт часть их огня на себя.

— Как продвигается эвакуация? — просил Кейт.

— По плану, — ответила Лианна.

— Есть утечка в пространство?

— Нет, только внутренние повреждения.

— Насколько водонепроницаемы внутренние двери?

— Скользящие двери между жилыми помещениями герметизируются, когда закрыты, но они непрочны. Они сконструированы так, чтобы в случае аварии или пожара их можно было сорвать с направляющих ударом ноги. Воду они долго не удержат.

— Какой гений это придумал? — спросил Тор.

— Думаю, тот же, что помогал строить «Титаник», — пробормотал Кейт.

Корабль содрогнулся снова, дёрнувшись вперёд и назад. На голосфере кувыркался цилиндр, вырезанный из центрального диска «Старплекса», в десять палуб толщиной.

— Гавст вырезал наш генератор номер два, — доложила Лианна. — Я эвакуировала эту часть инженерного кольца, как только он начал сверлить, так что пострадавших не было. Но если он уничтожит ещё один генератор, корабль не сможет войти в гипер, даже удалившись от звезды на достаточное расстояние.

Внимание Кейта привлекла вспышка на голосфере. «Дактертх» сумел отстрелить двигательную подвеску одного из валдахудов, стрелявших по «Вжику». Подвеска, бешено вращаясь, отлетела в сторону. Поначалу казалось, что она врежется в цилиндрический сегмент, вырезанный из «Старплекса», но потом оказалось, что это лишь видимость.

— А что если спустить воду в космос? — спросил Ромбус.

— Чтобы это сделать, придётся пробить в корпусе ещё одну дыру, — ответила Лианна.

— Где это легче всего сделать? — спросил Кейт.

Лианна проконсультировалась со схемой.

— Задняя стена причального ангара шестнадцать. За ней, разумеется, инженерное кольцо, но как раз в этом месте располагается фильтрационная станция океанического яруса. Другими словами, здесь инженерное кольцо уже наполнено водой до самой стенки причального ангара, так что нужно лишь вырезать дыру, и вода сама пойдёт.

Кейт на мгновение задумался. И тут его озарило.

— О’кей, — сказал он. — Пошлите кого-нибудь в шестнадцатый с геологическим лазером. — Он повернулся к Ромбусу. — Я понимаю, что ибам нужна гравитация, но что если мы отключим искусственное тяготение и вместо этого раскрутим корабль?

— Центробежная сила? — сказала Лианна. — Придётся стоять на стенах.

— Да. Так как?

— Ну, поскольку палубы в сечении крестовидны, то условная сила тяжести будет увеличиваться по мере удаления от осевой шахты.

— Но она же не даст воде стекать вдоль осевой шахты, — сказал Кейт. — Вместо этого её будет прижимать к боковым стенкам океанического яруса. Тор, мы сможем обеспечить такое вращение маневровыми движками?

— Запросто.

Кейт посмотрел на Ромбуса.

— Какая сила тяжести нужна ибам для работы кровообращения?

Ромбус растопырил щупальца.

— Эксперименты показали, что не менее одной восьмой стандартного тяготения.

— Ниже пятьдесят пятой палубы, — сказала Лианна, — мы не сможем обеспечить такой силы тяжести при любой разумной скорости вращения даже на дальнем от оси крае.

— Но это значит, что ибов надо эвакуировать всего с пятнадцати палуб вместо сорока, — сказал Кейт. — Лианна, оповестите всех о том, что мы делаем. Тор, как только ниже пятьдесят пятой не останется ибов, начинайте раскручивать корабль. По достижении нужной скорости вращения вырубайте искусственное тяготение.

— Будет сделано.

— Думаю, следует покинуть помещения на краях палуб. Из-за окон, — сказала Лианна.

— Зачем? — удивился Кейт. — Это прозрачный углеродный композит; он не разобьётся, даже если на нём прыгать.

— Конечно, нет, — согласилась Лианна. — Но окна наклонены под углом 45 градусов из-за скоса внешней стены жилого модуля. Когда внешняя стена превратится в пол, на ней будет тяжело стоять.

Кейт кивнул.

— Разумно. Передайте и эту рекомендацию тоже.

— Выполняю.

Голографическая голова Длиннорыла, парящая над консолью Кейта, вдруг заговорила.

— В загрязнённой воде мы все. Двигатели перегреты.

Кейт кивнул голограмме.

— Делайте всё, что можете; если необходимо, уходите прочь от «Старплекса». Может быть, вас не станут преследовать.

«Старплекс» снова тряхнуло.

— Гавст начать резать центральный диск под генератором номер три, — сказал Ромбус. — А другой корабль режет диск сверху над первым генератором.

— Тор, начинайте раскрутку.

Голограмма звёздного неба начала вращаться. Потом корабль снова дёрнуло.

— Гавста это застало врасплох, — сказал Тор. — Его лазеры полосуют по всему центральному диску.

— Джессика Фонг заняла позицию в причальном ангаре шестнадцать, Кейт, — доложила Лианна.

— Покажите её.

На фоне звёздного неба, от стремительного кружения которого уже начинало мутить, появилась рамка с видом на внутреннее пространство причального ангара шестнадцать. Посреди него висела одетая в скафандр женщина. Она была привязана тросом к внутренней стене, общей с инженерным кольцом, и трос был туго натянут центробежной силой по направлению к внешним воротам. Пол ангара, испещрённый посадочной разметкой, был в десятке метров от её ног, а потолок с осветительными панелями и направляющими лебёдок — в десятке метров над её головой.

— Открыть канал связи, — сказал Кейт. — Значит так, Джессика. За задней стеной ангара, внутри инженерного кольца, находится заполненная водой фильтрационная станция океанического яруса. С другого края станция открывается прямиком в океан. Просверлите большую дыру в задней стене ангара. Будьте осторожны: как только откроется отверстие, воды хлынет прямо на вас.

— Я понимаю, — ответила Джессика. Она потянулась к своему поясу и начала вытравливать трос. Кейт затаив дыхание следил за тем, как она движется в воздухе через ангар. Она не медлила — трос разматывался со скоростью нескольких метров в секунду. Наконец, она достигла дальней от оси корабля стены причального отсека, сильно приложившись о выгнутые шлюзовые ворота. На одно жуткое мгновение Кейт подумал, что она потеряла от удара сознание, но она быстро пришла в себя и принялась нацеливать тяжёлый геологический лазер. Ей было тяжело удерживать его неподвижно. Когда она начала стрелять, то первым выстрелом перебила собственный привязной трос; пятнадцать метров нейлона упало на неё, другие пятнадцать взметнулись высоко над головой, словно жёлтый змей. Теперь вращение корабля прижимало её к шлюзовым воротам.

Второй выстрел угодил в распределительную коробку системы освещения. Ангар погрузился в темноту.

— Джессика!

— Я здесь, Кейт. Боже, какая я неуклюжая…

В огороженном участке голосферы теперь была лишь тьма — тьма, в которой разгорелся розовый светлячок, когда луч лазера, наконец, уткнулся в заднюю стену ангара. Кейт смотрел, как раскалённый металл начал размягчаться, оплывать…

А потом…

…рёв воды, бьющей из отверстия, как из пожарного брандспойта. Джессика продолжала работать лазером, вырезая в задней стене огромную квадратную дыру. Прожечь одно отверстие, сдвинуть луч на сантиметр, прожечь второе, потом третье, четвёртое…

Вспыхнуло аварийное освещение, залив ангар красным светом. Морская вода вырвалась из задней стены потоком, сперва отогнув, а потом и оторвав перфорированный участок стены. Оторванный кусок полетел через ангар, толкаемый водяным гейзером.

Кейт съёжился. У него было полное впечатление того, что фрагмент стены сейчас прихлопнет Джессику, уже измолоченную водяными струями, но она, должно быть, была к этому готова. Позади неё в стену ударило пламя. Она оказалась достаточно предусмотрительна, чтобы надеть скафандр с реактивным ранцем, и теперь полетела вверх и в сторону от падающего куска стены. Ангар заполнялся водой, которая залила шлюзовые ворота и начала подниматься к внутренней стене. Скоро Джессику снова прижало к двери, через которую она вошла.

Когда ангар заполнился, Кейт снова заговорил.

— Хорошо, теперь повернитесь и вырежьте дыру десяти сантиметров в диаметре во внешних шлюзовых воротах. Прижмите эмиттер к самой поверхности, если не хотите вскипятить воду вокруг себя.

— Сейчас, — ответила она; теперь её скафандр превратился в водолазный костюм. Она встала на шлюзовые ворота и упёрла в них серый конус геологического лазера, словно отбойный молоток. Она резала, зажав лазер между колен. Скоро участок шлюзовых ворот засветился вишнёвым, затем раскалился добела, а потом…

* * *

Старплекс вертелся в ночи, словно юла, отбрасывая в пустоту отблески света зелёной звезды.

Пять уцелевших валдахудских кораблей приближались. Двое атаковали сверху и трое снизу, направляясь к кольцу причальных ангаров. Без сомнения, корабль вращался слишком быстро для того, чтобы кто-либо из валдахудских пилотов заметил крошечное пятнышко посреди ворот ангара номер шестнадцать — пятнышко, которое засветилось, запылало и выгорело. И вдруг…

Брызги воды полетели в открытый космос, разбрасываемые быстрым вращением корабля. В космическом вакууме они моментально испарялись, а потом, когда давление паров достигало определённого значения, пары снова конденсировались в жидкость, используя планктон, кристаллики соли и взвешенные в воде частички минералов как ядра конденсации, а затем, прикрытая от сияния зелёной звезды облаком тёмной материи, вода замерзала, превращаясь в лёд.

В миллионы и миллионы крошечных ледяных дробинок, с большой скоростью разлетающиеся от «Старплекса», разогнанные давлением воды и центробежной силой вращающегося корабля. Бесчисленные сверкающие в ночи бриллианты, переливающиеся в зелёном свете близкой звезды.

Первый валдахудский корабль врезался в облако ледяных кристаллов; он приближался к «Старплексу» и таким образом летел навстречу разлетающимся ледышкам. Первые несколько штук были отражены силовыми экранами корабля, но те были рассчитаны на защиту от отдельных микрометеороидов, а не на постоянную бомбардировку. Затем…

Затем ледяные дробинки вгрызлись в корпус корабля, словно зубы в плоть, и разодрали оболочку обитаемого модуля. Воздух ринулся наружу, застывая в вакууме и присоединяясь к бушующей снаружи метели.

На мостике, Кейт закричал:

— Сейчас, Тор! Раскачайте корабль!

Тор сделал, как приказано. Струя ледяных кристаллов сменила направление и накрыла второй корабль, разодрав его в клочья. Затем взорвался третий — безмолвный огненный цветок на чёрном фоне — когда ледяная шрапнель добралась до его бака с топливом для манёвров в атмосфере.

Тор наклонил корабль в противоположном направлении, и ледяные дробинки устремились к четвёртому кораблю. К этому времени его пилот уже начал противодействие. Они повернул корабль дюзами к «Старплексу» и запустил маршевые двигатели; в пламени выхлопа лёд таял, превращаясь в воду, которая тут же испарялась. Однако пилот другого уцелевшего корабля не ожидал такого манёвра либо был слишком занят спасением собственной жизни, беря курс на стяжку. Он попал под выхлоп своего товарища, и раскалённое белое пламя впилось в корпус его корабля. Он взорвался, и на поле боя осталось лишь двое валдахудов — один из них Гавст.

Расширяющееся кольцо ледяных кристаллов отклонило большинство обломков прочь от «Старплекса», однако валдахудскому экипажу, применившему трюк с маршевым двигателем, повезло меньше. Большой рваный фрагмент корпуса ударил в их корабль и отправил его, потерявший управление, в сторону облака тёмной материи. Пилот, казалось, смог восстановить контроль над кораблём за несколько миллионов километров от ближайшей газовой сферы, но к тому времени уже оказался захваченным её тяготением. Падение продолжится ещё несколько часов, но кораблю суждено было столкнуться с одним из темнян, а на такой скорости даже то «мягкое» столкновение, что наблюдается между тёмной материей и обычной, разнесёт корабль в пыль.

Корабль Гавста пока был невредим, зацепившись буксировочным полем за нижнюю сторону центрального диска. Достать его там ледяной шрапнелью не было никакой возможности. Конечно, Тор мог продолжать вращать «Старплекс», пока у Гавста не закончится топливо…

— Ой-ой-ой, — так ФАНТОМ перевёл пробежавшие по сенсорной сети Ромбуса огни.

Тор вскинул голову.

— Да чтоб те треснуть, — сказал он.

Из-за лимба зелёной звезды появился ещё один… два… пять валдахудских штурмовиков. Гавст оказался достаточно умён, чтобы не бросать в первую атаку все свои силы. Один из новоприбывших был огромен, примерно вдесятеро больше, чем обычные корабли-зонды.

Пять пилотируемых дельфинами кораблей разлетелись, спасаясь от разлетающихся ледышек, но они уже выстраивались в боевой порядок и устремлялись навстречу новой волне атаки, чтобы перехватить её раньше, чем она доберётся до «Старплекса».

И тут…

— Что за чёрт? — закричал Кейт, вцепляясь в подлокотники.

— Господи! — воскликнул Тор. — Господи Иисусе!

Огромное облако тёмной материи пришло в движение, поначалу медленно, но на глазах набирая скорость. Оно скручивалось в комковатые жгуты, зеленоватые на освещённой бродячей звездой стороне, чернильно-чёрные на противоположной. Жгуты удлинялись, пока не вытянулись на миллионы километров — трубы из комического мусора с планетарных размеров сферами, распределёнными по всей их длине, словно костяшки гигантских небесных пальцев.

Корабли «Старплекса» смогли уйти выше или ниже них. Валдахудские же пилоты обнаружили, что их корабли беспорядочно меняют курс, не в силах скомпенсировать тяготение «пальцев». Кейт мог видеть на голосфере, как валдахудские корабли движутся по пьяным, дрожащим траекториям, сбиваемые с пути сотнями юпитерианских масс, собранных в каждом из жгутов тёмной материи.

«Пальцы» росли с пугающей скоростью. Кейт до сих пор испытывал трудности с осознанием возможности жизни в открытом космосе, но, конечно же, большинство жизненных форм, когда захотят, могут двигаться очень быстро…

Пилоты атакующих валдахудских кораблей осознали, что дела их плохи. Один из них прервал атаку и резко изменил курс. Другой включил тормозные двигатели, их выхлопы горели на голосфере как четвёрка рубиновых искр. Однако темняне продолжали тянуться к ним сквозь ночь длинными толстыми пальцами.

Если бы корабли могли воспользоваться гипердвигателями, они бы спаслись. Но гравитационный колодец зелёной звезды, а также колодцы помельче, создаваемые темнянами, не давали им этого сделать.

Самый быстрый из новоприбывших штурмовиков опережал один из «пальцев» всего на несколько километров. Кейт следил за тем, как разрыв сокращается, и корабль исчезает в круговерти мелких камешков.

Тор вывел на сферу схему, показывающую положение истребителя внутри «пальца» — тот уже не мог тянуться дальше и начал сокращаться, собственным тяготением увлекая валдахудский корабль за собой.

Скоро второе щупальце тёмной материи обволокло ещё один валдахудский корабль. Третий валдахуд отчаянно пытался уйти — Кейт заметил вспышки пиропатронов, отстреливших оружейные подвески, чтобы облегчить судно. Но тёмная материя всё равно настигала его. Тем временем два отростка, что уже захватили корабли, продолжали втягиваться и, что интересно, начали свиваться и изгибаться, словно сделанная из дыма кобра.

Третий малый корабль был, наконец, пойман, и третье серое щупальце начало сокращаться. К большому валдахудскому кораблю подбирались с разных сторон сразу несколько щупалец. Лишь пятый корабль, похоже, был способен уйти, но сердце Кейта беспокойно забилось, когда он увидел, что его преследуют Длиннорыл и Рисса. На мгновение перед глазами возникло лицо сына — всё ещё детское несмотря на девятнадцать лет и бородку. Как он сможет ему сказать, что его мать погибла?

Первые два щупальца уже изогнулись в полукольца, направленные выпуклостью в сторону зелёной звезды. В тот момент, когда большой корабль оказался поглощён двумя слившимися щупальцами, преследовавшими его, жгут тёмной материи, сформировавшийся первым, щёлкнул, словно хлыст. Валдахудский корабль, который он удерживал, ринулся вперёд и вырвался из хватки, беспорядочно кувыркаясь. Кейт видел вспышки двигателей ориентации, но кувыкрание не прекращалось.

С открытым от удивления ртом Кейт следил за тем, как валдахудский корабль устремился прямиком к зелёной звезде.

Он продолжал вращаться вокруг всех осей, пока расстояние между ним и звездой быстро сокращалось. Пилот в конце концов сумел стабилизировать корабль, но он был уже слишком близко от шара огня диаметром полтора миллиона километров. Навстречу кораблю взметнулись протуберанцы, и он обратился в пар в верхних слоях атмосферы звезды.

— Ромбус, — закричал Кейт, — вызовите наши корабли!

— Канал связи открыт.

— Возвращайтесь на «Старплекс»! — приказал Кейт. — Всем кораблям, немедленно возвращайтесь на «Старплекс»!

Четыре корабля подтвердили приём и повернули назад, но один продолжил преследование цели.

— Рисса! — крикнул Кейт. — Назад!

Внезапно распрямился второй хлыст тёмной материи, и второй валдахудский корабль полетел к зелёной звезде. Голова Кейта разрывалась между страхом за удаляющуюся от «Старплекса» Риссу и ужасом безумного падения на зелёную звезду.

«Бутлегер» приближался к вражескому кораблю по лихо закрученной траектории; выстрелы кормового лазера валдахудского корабля либо проходили мимо, либо отражались силовыми экранами. Впрочем, через какое-то время огонь прекратился; по-видимому, валдахуды на борту были захвачены зрелищем, за которым они, несомненно, тоже следили.

Второй корабль, которым темняне швырнули в зелёную звезду, быстро приближался к ней. Спасательные капсулы брызнули от него в стороны, но мощности их жалких двигателей было недостаточно, чтобы выйти на орбиту вокруг звезды. Должно быть, последним, что валдахуды видели на своих мониторах, были странные гантелевидные солнечные пятна, серо-черные кляксы в море расплавленного нефрита.

«Вжик» и «Дактертх» возвращались на «Старплекс». Разумеется, им пришлось подходить к нему сверху или снизу, чтобы избежать заполненной градинами тороидальной области, окружавшей корабль. Ромбус воспользовался буксировочными лучами, чтобы притянуть их к ровной поверхности центрального диска. Из-за ледяного облака не было никакой возможности завести их в причальный ангар, однако аварийные причальные гнёзда имелись на обоих поверхностях центрального диска.

«Бутлегер» же по-прежнему продолжал преследование.

— Рисса! — кричал Кейт в микрофон. — Ради бога, Рисса, возвращайся!

Внезапно лазер «Бутлегера» выстрелил, и ФАНТОМ педантично изобразил линию выстрела на голографическом дисплее поверх узора созвездий. Прицел Риссы был идеален — лазерный луч аккуратно отделил двигательную подвеску от корабля. Подвеска, кувыркаясь, унеслась в ночь в изумрудном гало истекающего из неё газа. И вдруг…

Подвеска исчезла в ослепительной термоядерной вспышке, затмившей окружающие звёзды. Длиннорыл выполнил отчаянный манёвр, чтобы уклониться от расширяющегося плазменного шара, и лёг на идеально прямой курс к «Старплексу». Лишённый двигателя валдахудский корабль полетел дальше под углом к своей прежней траектории, неспособный маневрировать.

Распрямилось третье щупальце тёмной материи, посылая очередной валдахудский корабль кувырком через всё небо. Когда он пролетал мимо, Кейт разглядел, что несколько сегментов его обшивки намеренно сорваны; очевидно, экипаж предпочел смерть от декомпрессии медленному поджариванию во время падения на звезду.

После этого составной двойной «палец», охвативший большой валдахудский корабль, начал вращаться вокруг своего центра, по ходу дела размазавшись в спиральную фигуру, напоминающую галактику. ФАНТОМ показывал положение корабля, погружённого внутрь одного из спиральных рукавов. Вращение становилось всё быстрее и быстрее, и, наконец, словно атлет-дискобол, тёмная материя выпустила корабль, и он полетел прочь. Большой корабль успел стабилизироваться до того, как врезался в звезду, но когда он начал менять курс и на фоне зелёной фотосферы стал виден белый факел термоядерного выхлопа, снизу поднялся протуберанец и поглотил его.

— Четыре из пяти кораблей-зондов надёжно закреплены на корпусе, — доложил Ромбус. — «Бутлегер» ожидается через одиннадцать минут.

Кейт с облегчением вздохнул.

— Здорово. Как я понимаю, нижние палубы уже эвакуированы?

— Последний лифт уже на пути наверх, — сказала Лианна. — Прибудет через тридцать секунд.

— Хорошо. Сохраняйте невесомость на нижних палубах, и вода туда больше не польётся. Тор, прекращайте вращение.

— Выполняю.

— Директор, — сказал Ромбус, — Корабль Гавста тоже закрепился на корпусе. Он удерживается на месте буксировочным полем.

Кейт улыбнулся.

— Надо же — военнопленный. — Потом громко объявил: — Благодарю всех за великолепную работу. Тор, Лианна, Ромбус — отлично. — Пауза. — Слава богу, темняне были на нашей стороне. Никогда не вредно дружить с теми, из кого состоит большая часть вселенной, и…

— О Господи!.. — ахнул Тор.

Кейт резко повернулся к нему. Он рано обрадовался — жгуты тёмной материи тянулись теперь к «Старплексу».

— Мы следующие, — сказал Ромбус.

— Но мы на порядок больше валдахудских кораблей, — сказал Тор. — Разве они смогут сбросить нас на звезду?

— Только треть тёмной материи была задействована в атаке на валдахудов, — сказал Ромбус. — Если они пойдут на нас… ФАНТОМ, у них это получится?

— Да.

— Вызовите Кошачий Глаз, — сказал Кейт. — Надо с ним поговорить.

— Ищу незанятую частоту… — сказал Ромбус. — Передаю… Нет ответа.

— Тор, уводите нас отсюда, — приказал Кейт.

— Курс?

Кейт на полсекунды задумался.

— К стяжке. — Но он тут же сообразил, что «пальцы» тёмной материи уже начали перекрывать это направление. — Нет, нет то, — поправился он. — Подведите нас поближе к зелёной звезде с противоположной стороны. ФАНТОМ, приведите сюда Яга.

— Вы приказали не пускать его на мостик, — напомнил ФАНТОМ.

— Я знаю. Я отдаю новый приказ. Приведите его сюда сию минуту.

Возникла пауза, пока ФАНТОМ разговаривал с Ягом. Потом он доложил:

— Яг уже на пути сюда.

— Что у вас на уме? — спросил Ромбус. Тёмная материя надвигалась на «Старплекс» с трёх сторон, словно хватающая муху ладонь.

— Надеюсь, путь отхода — если он нас не убьёт.

Открывшаяся дверь разорвала звёздное небо, и вошёл Яг. Впервые Кейт разглядел на лице валдахуда что-то похожее на смирение. Яг, по-видимому, наблюдал за космической битвой и видел, как его соотечественников швыряют в изумрудное пламя. И всё же следы его прежних дерзких интонаций слышались в его голосе, когда он подозрительно уставился на Кейта.

— Чего вам надо?

— Мне надо, — ответил Кейт, тщательно следя за голосом, — разогнать «Старплекс» вокруг зелёной звезды и запустить его в сторону стяжки с дальней от неё стороны.

— Ничего себе, — присвистнул Тор.

Яг пробормотал несколько подобных же междометий на родном языке.

— Это можно сделать? — спросил Кейт. — Это сработает?

— Я… я не знаю, — сказал Яг. — Такой манёвр обычно требует пары часов вычислений.

— У нас нет часов, максимум минуты. Это сработает?

— Я не… Да. Возможно.

— Дынезуб, — сказал Кейт, — верните управление на консоль Яга.

— Выполнено, — ответил дельфин.

Яг скользнул в своё кресло.

— Центральный компьютер, — пролаял он, — вывести траекторию на монитор.

— Команды выше четвёртого бытового уровня не принимаются, — ответил ФАНТОМ.

— Отменить! — приказал Кейт. — Домашний арест Яга отменяется до особого распоряжения.

Запрошенная схема появилась на мониторе. Яг уставился на неё.

— Магнор?

— Да? — ответил Тор.

— У нас есть около десяти минут до того, как нас поглотит. Вы должны будете запустить все наши брюшные толкатели. Подключитесь к моему монитору номер шесть в сенсорном режиме.

Тор нажал кнопки.

— Сделано.

Яг прочертил на схеме своим плоским пальцем широкую дугу.

— Сможете лечь на такой курс?

— В смысле, на ручном?

— Да, на ручном. Нет времени на программирование.

— Я… да, я смогу.

— Выполняйте. Прямо сейчас!

— Директор?

— Сколько времени до стыковки «Бутлегера»?

— Четыре минуты, — ответил Ромбус.

— У нас нет четырёх минут, — сказал Яг.

Кейт повернулся, чтобы заорать на Яга, но сумел сдержаться.

— Варианты? — спросил он, обращаясь ко всем на мостике.

— Я могу подцепить «Бутлегер» буксировочным лучом, — сказал Ромбус. — Мы не сможем принять их на борт до контакта со стяжкой, но по крайней мере подтащим их к ней, так что Длиннорыл, я надеюсь, сможет пройти её самостоятельно.

— Выполняйте. Тор, уводите нас отсюда.

«Старплекс» рванулся почти прямиком к звезде.

— Толкатели на максимуме, — доложил Тор.

— Есть ещё одна проблема, которую нужно решить, — сказал Яг, поворачиваясь к Кейту. — У нас хорошие шансы добраться до стяжки, но там нам придётся сразу войти в неё. У нас может не быть времени на торможение и вход под нужным углом, и без разрушенного гиперскопа с семидесятой палубы я не смогу предсказать, где мы выйдем. Мы можем оказаться где угодно.

Пальцы тёмной материи всё ещё тянулись к «Старплексу».

— Через пару минут «где угодно» покажется очень неплохим местом, — сказал Кейт. — Просто уведите нас отсюда.

Корабль понёсся по огибающей звезду траектории. Зелёный шар закрывал половину голосферы, испещрённый грануляцией и похожими на гантели пятнами. На другой половине голосферы жгуты тёмной материи одну за одной закрывали далёкие звёзды.

— Ромбус, вы надёжно зацепили «Бутлегер»?

— До него пока четыреста километров, и тёмная материя начинает вклиниваться, но да, я его удерживаю.

Кейт облегчённо вздохнул.

— Хорошая работа. Удалось установить контакт с Кошачьим Глазом или другими темнянами?

— Они игнорируют наши вызовы, — ответил Ромбус.

— Нам не удастся подойти к звезде так близко, как нам нужно, — сказал Яг. — На океаническом ярусе осталось слишком мало воды для эффективного экранирования, а силовые щиты не работают. Существует тридцатипроцентная вероятность того, что темняне нас достанут.

Кейт ощутил, как сердце забухало в грудную клетку. «Старплекс» продолжал свой параболический облёт звезды, «пальцы» всё ещё тянулись вслед за ним. «Бутлегер» был обозначен на голосфере крошечным квадратиком, а тянущийся к нему буксировочный луч — пульсирующей жёлтой линией. Вдруг звёздное небо поплыло — Тор менял ориентацию корабля для прохода через верхние слои звёздной атмосферы.

Наконец, «Старплекс» прошёл вершину своей параболической траектории и, набрав в ходе гравитационного манёвра огромную скорость, устремился к стяжке. На голосфере ФАНТОМ сделал анимацию буксировочного луча ярче, показывая, что в него закачивается дополнительная энергия. Траектория «Старплекса», который прошёл на четыреста километров ближе к звезде, существенно отличалась от траектории, по которой полетел бы «Бутлегер», не будь он связан со «Старплексом».

— Две минуты до контакта со стяжкой, — объявил Ромбус.

— Мы никогда не проходили стяжку на такой скорости. Никто не проходил, — сказал Яг. — Лучше пристегнуться, или хотя бы за что-нибудь ухватиться.

— Лианна, передай рекомендацию по громкой связи, — сказал Кейт.

— Всему персоналу, — разнёсся по кораблю усиленный голос Лианы, — приготовиться к возможной болтанке.

Внезапно часть сферического обзора перекрыл большой объект неправильной формы.

— Корабль Гавста, — сказала Лианна. — Он отцепился от корпуса. Видимо, считает, что мы спятили.

— Могу зацепить его ещё одним буксиром, — сказал Ромбус.

Кейт улыбнулся.

— Нет, отпустите его. Если он считает, что с темнянами у него больше шансов, то я не возражаю.

— Восемьдесят секунд, — объявил Ромбус. Из невидимого пола поднялись оранжевые скобы и зафиксировали его колёса.

— Один точка четыре градуса влево, — приказал Яг. — Не попадаем в стяжку.

— Корректирую.

— Шестьдесят секунд.

— Всем держаться, — сказал Лианна. — Проходим…

Тьма. Невесомость.

— Да чтоб я сдох! — Голос Тора.

Собачий лай — Яг что-то сказал. ФАНТОМ молчит.

Мигающие огоньки, единственный свет во всём помещении — что-то говорит Ромбус.

— Отключение питания! — крикнул Тор.

Вспыхнули красные лампочки аварийного освещения, и включилась аварийная гравитация — приоритетная аварийная функция из-за особенностей физиологии ибов. Громкий плеск донёсся с обоих краёв помещения — вода из дельфиньих бассейнов, вздувшаяся в невесомости пузырём, рухнула обратно, забрызгивая всё вокруг.

Мостик больше не окружала голосфера, вместо неё были видны серо-синие пластиформовые стены. Кейт оставался в своём кресле, но Яг лежал на полу, очевидно, потеряв равновесие во время короткого периода невесомости.

Три консоли переднего ряда — внутренних операций, навигации и внешних операций — снова ожили, заморгав индикаторами. Консоли заднего ряда не считались жизненно важными, и поэтому остались отключены, сберегая энергию батарей.

— Мы потеряли «Бутлегер», — сказал Ромбус. — Он сорвался, когда отключился буксировочный луч.

— Отменить прохождение стяжки, — рявкнул Кейт.

— Уже никак, — ответил Тор. — Летим к ней по инерции.

Кейт закрыл глаза.

— В какую сторону ушёл «Бутлегер»?

— Не могу сказать, пока не заработают сканеры, — ответил Ромбус, — но… в общем, мы тянули его за собой, так что после обрыва он должен был полететь назад, к зелёной звезде…

— Первый генератор перегорел, — доложила Лианна, глядя на мониторы. — Повреждён в бою. Переключаюсь на резервные.

— Реинициализация, — медленно произнёс голос ФАНТОМА. — Подключение.

Включилась голосфера; сначала она целиком заполнилась белым цветом, потом на ней проступило изображение окружающего космоса: громада зелёной звезды, остальное небо заволокли преследующие «Старплекс» волокна тёмной материи. Кейт тщетно высматривал следы «Бутлегера».

Голос Тора:

— Десять секунд до входа в стяжку. Девять. Восемь.

Голос Лианы поверх него, идущий из динамиков системы оповещения:

— Восстановление питания через шестьдесят секунд. Приготовиться…

— Два. Один. Контакт.

Красные лампы аварийного освещения моргнули. Стяжка распахнулась из неразличимой точки в кольцо фиолетового света, видимого над головой и под ногами.

По кормовую сторону от кольца было знакомое небо с зелёной звездой и волокнами тёмной материи. Но в передней части сферы было почти совершенно тёмное небо. На той скорости, которую набрал «Старплекс», прохождение стяжки заняло всего пару мгновений.

Кейт содрогнулся, когда осознал, что случилось. Огни Ромбуса кружились в узорах изумления. Лианна издала горлом хриплый вздох. Яг рефлекторно разглаживал мех.

Всё вокруг было черным-черно, за исключением размытого белого овала и трёх светлых пятен поменьше над головой и горсточки более тусклых белых клякс, разбросанных по всему небу.

Они вынырнули в пустоте межгалактического пространства. Белые кляксы на небосводе не были звёздами; то были галактики.

И ни одна из них не была похожа на Млечный Путь.

Глава XVIII

Рисса наблюдала, как «Бутлегер» удаляется от «Старплекса» и чувствовала, как что-то сжимает ей горло.

— Что случилось? — спросила она.

Однако Длиннорыл был слишком занят и не мог ответить. Он вертелся и кувыркался в своём бассейне, пытаясь взять корабль под контроль. Рисса видела, как зелёная звезда растёт на её мониторах, превращаясь в океан изумрудного, малахитового и нефритового пламени.

Она подавила накатившую волну паники и попыталась сама понять, что могло случиться. Кейт никогда не отключил бы буксировочный луч, так что либо его как-то нейтрализовал Гавст, либо на «Старплексе» отключилось питание. В любом случае, их отбросило от материнского корабля в направлении звезды. Сквозь прозрачную стену между её заполненным воздухом отсеком и бассейном Длиннорыла Рисса видела, как дельфин резко и, по-видимому, болезненно выгибает спину так, что голова стукается о противоположную стену, словно пытаясь изменить курс корабля прямым физическим воздействием.

Рисса снова посмотрела на мониторы, и её сердце пропустило удар. Она увидела, как «Старплекс» прошёл через стяжку — неизвестно куда. Окна по всему его корпусу были темны, подтверждая версию о том, что произошло отключение энергии. Если корабль действительно лишился питания, Рисса надеялась, что стяжка выведет его к Новому Пекину или Плоскону, где он мог бы получить немедленную помощь. Иначе он может оказаться неспособен войти в стяжку, из которой появился, а перебор всех доступных стяжек может затянуться дольше, чем хватит энергии батарей на поддержание аварийного жизнеобеспечения.

У Риссы была всего несколько секунд на размышления о судьбе мужа и коллег; «Бутлегер» продолжал падать к зелёной звезде. Носовой иллюминатор уже был сильно затемнён, пытаясь приглушить свет разверзшегося впереди ада. Длиннорыл всё ещё сражался с облепившими его плавники и хвост датчиками системы управления. Внезапно он сделал сальто, и Рисса увидела, как зелёная звезда сдвигается за пределы носового иллюминатора. Корабль заскрипел; Рисса видела, как тычками носа Длиннорыл отключает предохранительные системы.

— Акулы! — завопил Длиннорыл. Сначала Рисса подула, что это просто дельфинье ругательство, но потом увидела, что он имел в виду: по небу расползались волокна тёмной материи; серые сферы внутри вихрей лощёно-кваркового крошева были словно узлы на плетях кошки-девятихвостки[15].

Длиннорыл изогнулся вправо, и в этот раз корабль подчинился. Однако скоро в поле зрения появился гораздо чётче очерченный участок тьмы.

— Корабль Гавста, — пояснил Длиннорыл.

— Чёрт! — сказала Рисса. Она положила руки на рычаги управления геологическим лазером. Она не будет стрелять первой, но…

Рубиновые точки на корпусе Гавста. Рисса положила большой палец на спусковую кнопку.

Длиннорыл, должно быть, заметил её движение.

— Двигатели ориентации, — объяснил он. — Не лазеры. Он тоже пытается спастись от темнян.

Пейзаж за иллюминатором снова сменился, когда Длиннорыл изменил курс. Зелёная звезда позади, вражеский корабль по левому борту, темняне справа и выдвигаются сверху и снизу. Оставался единственный возможный курс. Длиннорыл ткнул носом в клавишу.

— К стяжке! — прокричал он своим пронзительным голосом.

Рисса нажала несколько кнопок, и на одном из мониторов возникла гиперпространственная карта, на который был виден вихрь тахионов вокруг точки входа.

— Более манёвренны мы чем «Старплекс», — сказал Длиннорыл. — Назначение можем выбрать.

Рисса на полсекунды задумалась.

— Ты можешь определить, куда отправился Кейт и остальные?

— Нет. Стяжка вращается; могу войти под тем же углом, что они, но нет времени выяснять, попадём ли туда же.

— Тогда… тогда нам надо в Новый Пекин, — сказала Рисса. — «Старплекс» рано или поздно придёт туда для ремонта — если сможет.

Длиннорыл съёжился в своём бассейне, и «Бутлегер» заложил дугу, заходя на стяжку сверху и сзади.

— Контакт на секунде пятой, — объявил он.

Рисса затаила дыхание. На мониторах ничего не было видно. Совсем ничего.

Фиолетовая вспышка.

Другие созвездия.

Массивный чёрный звездолёт.

Звездолёт, ведущий огонь по кораблям Объединённых Наций.

Четыре — нет, пять! — тёмных корпусов кувыркаются в ночи, окружённые облаком замёрзшего газа.

И всё залито кровавым светом недавно появившегося в системе красного карлика.

Перед глазами Риссы на мгновение вспыхнули слова, словно заголовок главы в учебнике истории.

«Разгром при Тау Кита»

Силы валдахудов атаковали земную колонию, захватив единственную стяжку, которой могло пользоваться человечество; гигантский космический крейсер легко одолел крошечные дипломатические суда, обычно размещённые у стяжки.

Гигантский космический крейсер, силовые щиты которого были направлены вперёд, защищая его от огня кораблей ООН.

Гигантский космический крейсер, у которого «Бутлегер» оказался прямо за спиной.

Рисса никогда прежде не убивала, никогда даже не била никого намеренно.

Она потянула за рукоятки прицела своего лазера и налегла на спусковую кнопку.

Здесь не было ФАНТОМА, чтобы нарисовать трассу её луча на экране, а валдахудский корабль был слишком далеко, чтобы разглядеть ползущую по нему красную точку…

Пляшущую по бакам с топливом для толкателей…

Разрезающую их…

Поджигающую топливо…

А затем…

Огненный шар, словно взрыв сверхновой…

Носовой иллюминатор стал полностью непрозрачным…

Длиннорыл изогнулся в своём бассейне, уводя «Бутлегер» от сферы разлетающихся обломков.

Рисса убрала руки с рукояток прицела. Иллюминатор снова обрёл прозрачность. Её начала бить дрожь. Сколько валдахудов может быть на корабле таких размеров? Сотня? Тысяча? Если они собирались вторгнуться в Солнечную систему и напасть на Землю, Марс, Луну, то не меньше десяти тысяч.

Все мертвы.

Мертвы.

В системе присутствовали и другие валдахудские корабли, но это были крошечные одноместные штурмовики. Громадный чёрный корабль был их базой.

Рисса шумно выдохнула.

— Вы поступили хорошо, — мягко сказал Длиннорыл. — Сделали что должно.

Она не ответила.

Корабли ООН заложили вираж — Новый Пекин был совместной колонией людей и дельфинов — и атаковали уцелевшие валдахудские корабли. «Бутлегер» несколько раз ощутимо тряхнуло, когда он проходил через облако обломков уничтоженного крейсера.

На пульте у Риссы начал пищать сигнал вызова. Она тупо смотрела на горящий красным индикатор — словно капля крови, подумала она — но не могла пошевелиться. Длиннорыл некоторое время смотрел на неё, потом ткнул носом в клавишу у себя в бассейне. Из динамиков раздался женский голос:

— Лив Амундсен, командующий полицейскими силами ООН в системе Тау Кита, вызывает вспомогательное судно «Старплекса». — Рисса взглянула на свои мониторы. Корабль Амундсен был в трёх световых минутах — отвечать, не дослушав сообщения, не имело смысла. — Мы идентифицировали сигнал вашего транспондера. Спасибо за ваше своевременное появление. Мы понесли тяжёлые потери — больше двух сотен погибших — но вы спасли Новый Пекин. Будьте уверены, я лично нацеплю вам медаль, кто бы вы ни были. Конец сообщения.

Медаль, подумала Рисса. Боже ты мой, за это дают медали.

— Рисса? — позвал Длиннорыл. — Хотите, я…

Рисса замотала головой.

— Нет. Нет. Я сама. — Она нажала кнопку. — Говорит доктор Кларисса Сервантес с борта «Бутлегера»; со мной пилот-дельфин по имени Длиннорыл. «Старплекс» был атакован кораблями валдахудов; ушёл через стяжку в неизвестном направлении, может нуждаться в немедленной постановке в док. Сможете принять?

Она смотрела на медленно дрейфующие звёзды и ждала, пока её слова достигнут корабля Амундсен и оттуда дойдёт ответ. «Силы валдахудов были отброшены от Тау Кита», — говорил учебник истории в её голове. Каков будет следующий абзац? «Двести землян и жителей колоний погибли»? Дельфины не верят в возмездие, но что, если его потребуют люди? Это останется единичным столкновением, или перерастёт в полномасштабную войну?

— Ответ отрицательный, доктор Сервантес, — пришёл, наконец, ответ Амундсен. — Верфи валдахуды атаковали в первую очередь. — Ну конечно, подумала Рисса. Перл-Харбор, опять. — «Старплексу» лучше попытать счастья на Плосконских верфях. Однако он должен быть осторожен при входе в систему — напоминаю, что из их стяжки недавно появился субгигант класса G. Мы, однако, можем принять для ремонта мелкие корабли вроде вашего.

Рисса оглядела свои мониторы. Бой ещё не вполне завершился. Полицейские корабли всё ещё преследовали несколько валдахудских штурмовиков, хотя многие, похоже, сдались, отстрелив свои двигательные подвески.

— Нам понадобится топливо, — сказала Рисса Длиннорылу. — И движкам надо дать остыть — мы их сильно перегрузили сегодня.

— Хорошо, — ответила она Амундсен. — Идём на базу. — Она кивнула Длиннорылу, и он извернулся в бассейне, двигая корабль. Сердце Риссы всё не хотело успокаиваться. Она прикрыла глаза и постаралась не думать о том, что она только что совершила.

Глава XIX

— Лианна, оценка повреждений! — потребовал Кейт.

— Готовлю сводку по боевым, от скоростного прохождения стяжки ничего не поломалось.

— Сколько пострадавших?

Лианна наклонила голову, прислушиваясь к поступающим через аудиоимплант сообщениям.

— Погибших нет. Много переломов. Несколько сотрясений. Ничего особо серьёзного. Да, и Джессика Фонг выбралась из шестнадцатого ангара, правда, сломала бедро и руку и сильно исцарапалась.

Кейт кивнул и издал вздох облегчения. Он оглядел голосферу, пытаясь разглядеть какие-нибудь детали в тусклых кляксах, пятнающих чёрную бесконечность.

— Господи, — пробормотал он про себя.

— Все боги, — тихим голосом откликнулся Яг, — сейчас очень и очень далеко отсюда.

Тор повернулся своё кресло лицом к валдахуду.

— Мы ведь в межгалактическом пространстве?

Яг поднял верхнюю пару плеч в знак подтверждения.

— Но… я никогда не слышала о настолько далёких доступных выходах, — сказала Лианна.

— Стяжки существуют лишь в течение некоторого конечного времени, — сказал Яг. — Даже гиперпространственный сигнал от внегалактической стяжки мог ещё не добраться ни до одного из миров Содружества.

— Но как стяжка может существовать в межгалактическом пространстве? — спросил Тор. — За что она заякорена?

— Это очень хороший вопрос, — сказал Яг, наклоняя голову, чтобы свериться с показаниями инструментов. — Ага, вот оно. Взгляните на гиперпространственный сканер, Магнор. Примерно в шести световых годах отсюда массивная чёрная дыра.

Тор удивлённо присвистнул.

— Меняю курс. Лучше обойти её десятой дорогой.

— Она представляет для нас опасность? — спросил Кейт.

— Нет, если только я не засну за рулём.

Яг нажал на своём пульте несколько клавиш, и на голосфере появилась ограниченная рамкой область. Но чернота внутри рамки ничем не отличалась от черноты снаружи.

— Обычно можно разглядеть вокруг чёрной дыры аккреционный диск, — сказал Яг, — но здесь ему не из чего сформироваться. — Он помолчал. — Я думаю, это очень старая чёрная дыра — ей бы понадобились миллиарды лет, чтобы сюда забраться. Подозреваю, что в прошлом она была компонентом двойной системы. Когда больший компонент превратился в сверхновую, присутствие второго могло внести во взрыв асимметрию, в результате которой получившаяся чёрная дыра оказалась выброшена из своей галактики.

— Но что тогда активировало стяжку? — спросила Лианна.

Яг пожал обеими парами плеч.

— Чёрная дыра притягивает любое вещество, которое случится поблизости. Возможно, что-то по пути к дыре случайно наткнулось на стяжку. — Яг пытался говорить непринуждённо, но было очевидно, что даже его произошедшее потрясло. — На самом деле нам очень повезло — стяжки в межгалактическом пространстве, вероятно, так же редки, как грязь без отпечатков ног.

Кейт обернулся к Тору. Он делал усилия, чтобы заставить свой голос звучать спокойно и ровно. Он — директор; и не важно, что обычно «Старплекс» жил как научная лаборатория, а не древним парусник, он знал, что вся команда теперь смотрит на него и в нём ищет поддержки.

— Как скоро мы сможем снова войти в стяжку? — спросил он. — Как скоро мы сможем забрать «Бутлегера»?

— У нас всё ещё большие проблемы с электричеством, — сказала Лианна. — Я не хотела бы двигать корабль до тех пор, пока мы с ними разберёмся. На это нужно по крайней мере три часа.

— Три часа! Но…

— Я пытаюсь ускорить дело, — сказала Лианна.

— Мы можем послать зонд на помощь Риссе и Длиннорылу? — спросил Кейт.

Помещение на секунду затихло. Потом Ромбус подъехал к командной консоли и тронул Кейта за руку одним из своих щупалец.

— Друг мой, — сказал он; низкую интенсивность свечения его сети ФАНТОМ передал как шёпот, — вы не должны этого делать. Нельзя подвергать опасности ещё один корабль.

Я — директор, подумал Кейт. Я могу делать всё, что посчитаю нужным. Он тряхнул головой, пытаясь совладать с эмоциями. Если что-то случится с Риссой…

— Вы правы, — ответил он, наконец. — Спасибо. — Он повернулся к Ягу, и почувствовал, как его сердце снова заколотилось. — Я возвращаю вас под домашний арест, вы …

— «Свинья», — договорил за него Яг, отлично сымитировав английское слово. — Давайте, скажите это.

— Моя жена осталась там, возможно, погибла. И Длиннорыл. Что к чертям вы пытались добиться?

— Я ничего не признаю́.

— Ремонт повреждений обойдётся в миллиарды. Содружество выдвинет против вас обвинения, уж будьте уверены.

— Вы никогда не сможете связь между моей просьбой о передвижении «Старплекса» и последующим нападением. Можете поносить меня как хотите, но даже ваше примитивное судопроизводство требует подкреплять обвинения доказательствами. Существа из тёмной материи, за которыми я собирался наблюдать, действительно оставляют необычный гиперпространственный след, любой астроном вам это подтвердит. И они на самом деле были недоступны для наблюдения из той точки, где находился «Старплекс».

— Вы сказали, что тот темнянин собирается делиться. Ничего такого не было.

— Вас развратила социология, Лансинг. В настоящей науке мы часто получаем результаты, которые опровергают разработанные нами теории.

— Это была уловка…

— Это был эксперимент. Предполагать что-либо иное нет оснований; если вы продолжите обвинять меня публично, я выдвину против вас обвинения в диффамации.

— Ты ублюдок. Если Рисса погибнет…

— Если доктор Лансинг погибнет, я буду скорбеть вместе с вами. Я не желаю ей зла. Но, насколько нам известно, у неё и Длиннорыла были все шансы добраться до стяжки и пройти через неё. Сегодня гибли мои соотечественники, не ваши.

— Он прав, Кейт, — тихо сказала Лианна со своего места. — Мы потеряли оборудование, у нас есть раненные. Но никто на «Старплексе» не погиб.

— За возможным исключением Риссы и Длиннорыла, — огрызнулся Кейт. Потом сделал глубокий вздох и попытался успокоиться. — Это из-за денег, Яг, да? Из всех миров Содружества Реболло от открытия межзвёздной торговли пострадал больше всех. Вы не сделали двух одинаковых вещей за всю историю…

— Это было бы оскорблением Бога Мастеров…

— Это было бы эффективно, а ваши фабрики и рабочие неэффективны. Так что вы решили пополнить казну, да? Даже разобранный на части, «Старплекс» стоит миллиарды — а ещё целую кучу славы. А если вспыхнет война — так и что ж, маленькая война — отличное дело для оживления экономики.

— Никто в здравом уме не хочет войны, — сказал Яг.

— ФАНТОМ, — сказал Кейт, — Яг снова находится под домашним арестом.

— Принято.

— Возможно, этот акт удовлетворит ваш карающий дух, — пролаял Яг, — но мы всё ещё на научном корабле, и мы впервые оказались в межгалактическом пространстве. Мы должны выяснить наше текущее положение — и я на этом корабле наиболее подходящий специалист для решения этой задачи. Отмените приказ об аресте, прекратите вопить и дайте мне спокойно работать, и я попробую понять, куда нас занесло.

— Босс, — мягко сказал Тор. — Он, в общем-то, прав. Пусть он нам поможет.

Кейт, дрожа от ярости, помолчал несколько секунд, потом коротко кивнул. Но когда он так ничего больше не сказал, Тор произнёс в пространство:

— ФАНТОМ, отменить домашний арест Яга.

— Отмена требует одобрения директора Лансинга.

Кейт шумно выдохнул.

— Одобряю. Выполняй. Но… ФАНТОМ, отслеживай все команды, которые от него исходят. Если какая-то из них покажется не связанной с задачей определения нашего местоположения, сразу докладывай мне.

— Принято. Домашний арест отменён.

Кейт посмотрел на Тора.

— Куда мы сейчас движемся?

Тор проконсультировался с мониторами.

— Мы всё ещё движемся по модифицированной параболической орбите вокруг зелёной звезды. Разумеется, наша траектория изменилась, когда исчезло её гравитационное воздействие…

— Магнор, — прервал его Яг. — Мне нужно, чтобы вы повернули корабль в соответствии с последовательностью Гафа-Вейфарера. У нас остался только один гиперскоп, а мне нужно выполнить параллактическое гиперпространственное сканирование всего неба.

Тор нажал несколько клавиш. Голографическая сфера начала выполнять серию вращений вокруг различных осей, но поскольку за исключением нескольких световых пятен она была практически пуста, то её наклоны и вращения не вызывали головокружения. Тор снова обернулся к Кейту.

— Что касается возвращения домой, то эта стяжка в гиперпространстве выглядит как любая другая, которые я видел, нулевой меридиан и всё такое. Исходя из предположения, что чёртова штуковина на миллионах световых лет работает точно так же, я смогу доставить нас к любой активированной стяжке по вашему выбору, как только Лианна разберётся с электроснабжением.

— Хорошо, — сказал Кейт. — Лианна, насколько серьёзные повреждения мы получили в бою?

— Палубы с сорок четвёртой по семидесятую затоплены, — ответила она голове Кейта на своей консоли, — а на всех ниже сорок первой имеются те или иные повреждения от воды. Также все палубы под центральным диском получили большую дозу радиации во время облёта зелёной звезды; я рекомендую объявить всю нижнюю часть непригодной для обитания. — Она помолчала. — Команда «Старплекса-2» будет в ярости — мы испоганили оба комплекта нижних жилых модулей.

— Что с силовой защитой?

— Все эмиттеры поля были перегружены, но инженеры их уже ремонтируют; минимальную защиту мы будем иметь уже через час. Собственно, нам повезло, что мы попали в межгалактическое пространство. Шансы поймать здесь микрометеорит исчезающее малы.

— А повреждения, которые нанёс Гавст, вырезая из корпуса генератор номер два?

— Ремонтники уже установили временные переборки вокруг образовавшейся дыры, — сказала Лианна. — Они продержатся, пока мы не встанем в док.

— А остальные генераторы?

— Третий был полностью отрезан от корабельной сети; ремонтники восстанавливают соединения, но я не уверена, хватит ли у нас широкополосного оптического кабеля на складе; возможно, придётся производить недостающий. В любом случае, пока мы его не подключим, главными двигателями пользоваться нельзя. Также, один из валдахудских кораблей начал вырезать генератор номер один. Это его отключение стало причиной потери питания. С ремонтом этих повреждений проблем не будет.

— Каково состояние причальных зон?

— Шестнадцатый ангар заполнен замёрзшей водой, — сказала Лианна. — Три из пяти участвовавших в бою кораблей также нуждаются в ремонте.

— Но мы всё ещё на ходу? — спросил Кейт.

— Я рекомендую постановку в док примерно на три недели для ремонта, но в целом в ближайшее время нам ничто не угрожает.

Кейт кивнул.

— В таком случае, Тор, как только Лианна даст добро на запуск двигателей, проложите курс, который приведёт нас через стяжку обратно в систему зелёной звезды.

Рыжие брови Тора взметнулись вверх.

— Я знаю, что вы хотите спасти «Бутлегер», но если они остались живы, то Длиннорыл наверняка уже увёл корабль из системы через стяжку.

— Вероятно, так, но я не за этим хочу вернуться. — Он взглянул на Ромбуса. — Вы были правы пару минут назад, мой колёсный друг. Я должен чётко понимать приоритеты. Контакты с иной жизнью — это то, для чего «Старплекс» изначально был задуман и построен. Я не позволю Содружеству поступить как хлопники и прекратить контакт из-за недоразумения. Я хочу снова поговорить с темнянами.

— Они пытались нас убить, — сказал Тор.

Кейт помахал рукой.

— Нет-нет, я не собираюсь давать им второй шанс запустить нами в зелёную звезду. Можете рассчитать такой маршрут, чтобы мы появились из стяжки, облетели вокруг звезды и снова вернулись к стяжке так, чтобы отправиться на Плоскон 368A?

Тор на секунду задумался.

— Думаю, это возможно. А почему П368А? Почему не Новый Пекин?

— Есть основания полагать, что атака на «Старплекс» не была изолированным событием. Возможно, Новый Пекин сейчас в осаде. Я хочу увести нас на нейтральную территорию. — Пауза. — Так вот, если полетим, как я сказал, темняне смогут нас перехватить?

Тор покачал головой.

— На таких скоростях вряд ли, если только они не ждут в засаде прямо у стяжки.

— Ромбус, — сказал Кейт, — как только Лианна запустит необходимые службы, отправьте зонд к зелёной звезде. На нём должен быть гиперпространственный сканер, чтобы обнаружить темнян по оставляемому ими прогибу в пространстве. Он также выполнит широкополосное радиосканирование на случай, если прибыло валдахудское подкрепление. И, — Кейт с трудом заставил голос не дрогнуть, — попытается обнаружить сигнал транспондера «Бутлегера».

— Зонд можно будет запустить не раньше чем через тридцать минут, — сказала Лианна.

Кейт кусал губы и думал о Риссе. Если она умерла, он не сможет смириться с этой потерей и за миллиарды лет. Он смотрел на светящие из бездны пятна галактик. Он даже не знал, в каком направлении смотреть, на чём концентрировать свои мысли. Он чувствовал себя невероятно крошечным, незначительным и немыслимо одиноким. На голосфере не на чем было сфокусировать взгляд — ничего резкого, чётко очерченного, ничего определённого. Просто бездна — разрушающая личность пустота.

Внезапно по левую руку от него раздался странный звук, похожий на собачье покашливание — ФАНТОМ перевёл его как выражение «абсолютного изумления». Кейт повернулся к Ягу, и от его вида у него упала челюсть. Никогда раньше он не видел, чтобы его мех выделывал такое.

— В чём дело?

— Я… я знаю, где мы, — сказал Яг.

Кейт смотрел на него.

— Да?

— Вы в курсе, что Млечный Путь и Туманность Андромеды гравитационно связаны с примерно сорока меньшими галактиками?

— Местная система, — сказал Кейт, начиная злиться.

— Именно, — сказал Яг. — В общем, я начал с того, что попытался найти какие-нибудь характерные объекты Местной системы, такие как сверхъяркая звезда S Золотой Рыбы в Большом Магеллановом облаке. Не получилось. Тогда я отсортировал каталог известных внегалактических пульсаров по расстоянию — которое, разумеется, соответствует возрасту — и использовал сигнатуру их пульсаций для идентификации.

— Да, да, — сказал Кейт. — И что?

— И ближайшей к нам галактикой оказалась вот эта вот, — Яг показал на голосфере размытое пятно у себя под ногами. — Отсюда до неё где-то пятьсот тысяч световых лет. Я идентифицировал её как CGC 1008; у неё есть несколько уникальных особенностей.

— Хорошо, — сказал Кейт сухо, — мы в полумиллионе световых лет от CGC 1008. Теперь скажите нам, далёким от астрофизики, каково расстояние от CGC 1008 до Млечного Пути?

Звуки Яговой речи стали тише и глуше.

— Мы в шести миллиардах световых лет от дома, — произнёс автопереводчик.

— Шесть… миллиардов? — повторил Тор, оборачиваясь к Ягу.

Яг пожал верхней парой плеч.

— Точно так, — сказал он, всё ещё глухим голосом.

— Это… поразительно, — сказал Кейт.

Яг снова пожал верхними плечами.

— Шесть миллиардов световых лет. В шесть тысяч раз больше диаметра Млечного Пути. В двести семьдесят раз больше расстояния от Млечного Пути до Туманности Андромеды. — Он посмотрел на Кейта. — В терминах, понятных вам, далёким от астрофизики — чёртова прорва световых лет.

— Млечный Путь виден отсюда? — спросил Кейт.

Яг развёл руками.

— О да, — сказал он по-прежнему глухо. — Отлично виден. Центральный компьютер, увеличить сектор 112.

Вокруг участка голосферы появилась рамка. Яг встал со своего места и подошёл к изображению. Некоторое время он всматривался в него, ища ориентиры.

— Вот, — сказал он, указывая пальцем. — Вот это он. А вот тут, рядом с ним — Туманность Андромеды. А вот это M33, третий по величине участник Местной системы.

Огни Ромбуса сложились в узор замешательства.

— Тысяча извинений, но это не может быть правдой, уважаемый Яг. Это не спиральные галактики. Они больше похожи на диски.

— Я не ошибся, — ответил Яг. — Это Млечный Путь. Поскольку мы в шести миллиардах световых лет от него, мы его видим таким, каким он был шесть миллиардов лет назад.

— Вы уверены? — спросил Кейт.

— Абсолютно. После того, как пульсары подсказали мне, куда смотреть, определить, которая галактика Млечный путь, а которая — Туманность Андромеды уже довольно легко. Магеллановы Облака слишком молоды, так что их свет ещё сюда не добрался, но шаровые скопления состоят почти исключительно из очень старых звёзд первого поколения, и я опознал несколько специфических шаровых скоплений и в Млечном Пути, и в Туманности Андромеды. Да, я уверен — этот простой диск и есть наша родная галактика.

— Но у Млечного Пути спиральные рукава, — сказала Лианна.

Яг обернулся к ней.

— Да, вне всякого сомнения, сегодня у Млечного Пути есть спиральные рукава. И точно так же вне всякого сомнения, как вы сами можете видеть, шесть миллиардов лет назад у него спиральных рукавов не было.

— Как это может быть? — спросил Тор.

— Это, — сказал Яг, — неприятный вопрос. Признаю, я считал, что даже будучи вдвое моложе, чем сейчас, Млечный Путь уже имел спиральные рукава.

— Ну, хорошо, — сказал Кейт. — Значит, спиральные рукава появились где-то в этом промежутке.

— Нет, это не хорошо, — ответил Яг; в звуки его родной речи начала возвращаться всегдашняя сварливость. — На самом деле, в этом никогда не было смысла. У нас никогда не было хорошей модели формирования спиральных рукавов галактик. Большинство моделей строятся на дифференциальном вращении — на том факте, что звёзды поблизости от ядра галактики делают вокруг него несколько оборотов за то время, как периферия завершает один. Но любой рукав, возникший по этой причине, будет сугубо временным явлением, существующим в течение от силы миллиарда лет. О, мы бы видели, что некоторые галактики спиральные, но не так, чтобы спиральными были три из каждых четырёх. Эллиптических галактик должно быть много больше, чем спиральных, но это не так.

— Очевидно, в теориях где-то ошибка, — сказал Кейт.

Яг пожал верхними плечами.

— В самом деле. Мы, недалёкие от астрофизики, столетиями возились с так называемой «моделью волн уплотнения», чтобы объяснить обилие спиральных галактик. Она постулирует спиралевидные возмущения, распространяющиеся в веществе галактического диска, которые увлекают за собой звёзды — или даже способствуют их образованию — одновременно вращаясь. Но эта теория никогда не была удовлетворительной. Во-первых, она не могла объяснить многообразия спиральных форм, а во-вторых, непонятны были причины, по которым эти воображаемые волны уплотнения могли бы возникать. В качестве причины предлагались взрывы сверхновых, но сверхновые с равной вероятностью могут и породить долгоживущие возмущения, и погасить влияние друг друга. — Он помолчал. — У нас были и другие проблемы с моделью формирования галактик. Ещё в 1995 году земные астрономы обнаружили, что далёкие галактики, наблюдаемый возраст которых впятеро меньше текущего возраста вселенной, вращаются со скоростями, сравнимыми со скоростью вращения Млечного Пути, тогда как согласно теории в те времена они должны были вращаться вдвое медленнее.

Кейт задумался на секунду.

— Но если то, что мы видим — правда, то спиральные рукава должны как-то сформироваться из простых дисков, так ведь?

Снова пожатие верхних плеч.

— Надо полагать. Землянин Эдвин Хаббл считал, что каждая галактика рождается как простое сферическое скопление звёзд, под влиянием вращения расплющивается в диск, а потом формирует спиральные рукава, которые со временем расходятся всё дальше и дальше друг от друга. Но, хотя теперь у нас есть свидетельства того, что похожая эволюция действительно имеет место, — он махнул рукой в сторону телескопического изображения, — мы по-прежнему не знаем, почему эта эволюция происходит, и почему спиральные структуры сохраняются надолго.

— Но вы говорили, что две трети всех больших галактик спиральные, — сказала Лианна.

— Ну-у-у, — сказал Яг; ФАНТОМ перевел его шипящий взрык как растянутую гласную, — на самом деле мы не так много знаем о соотношении эллиптических и неэллиптических галактик во вселенной в целом. Очень сложно различить структуру объекта с расстояния в миллиарды световых лет. В ближайших окрестностях мы видим, что спиральных галактик много больше, чем эллиптических, и что спиральные состоят преимущественно из молодых голубых звёзд, тогда как эллиптические — по большей части из старых красных. И поэтому мы предполагаем, что всякая сверхдалёкая галактика, что излучает много голубого света (с поправкой на красное смещение, разумеется) — спиральная, а та, что больше излучает в красном диапазоне — эллиптическая.

— В это невозможно поверить, — сказала Лианна, глядя на изображение. — То есть, так она выглядела шесть миллиардов лет назад, когда ни одной из планет Содружества ещё не возникло? А там есть… как по-вашему, существует ли там сейчас какая-нибудь жизнь?

— Ну, «сейчас» — по-прежнему «сейчас», разумеется, — заметил Яг. — Но если вы имеете в виду, существовала ли жизнь в Млечном Пути, когда этот свет отправился в путешествие, то мой ответ — нет. Ядра галактик очень радиоактивны — даже больше, чем принято думать. В огромной эллиптической галактике, которую мы видим перед собой, фактически вся галактика — ядро. Когда звёзды настолько близки друг к другу, поток жёсткого излучения повсюду так силён, что стабильные молекулы ДНК просто не могут сформироваться. — Пауза. — Из чего я делаю вывод, что жизнь возможна только в галактиках среднего возраста; молодые галактики без спиральных рукавов стерильны.

На какое-то время на мостике воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим бормотанием системы вентиляции и время от времени приглушёнными звуковыми сигналами контрольных панелей. Каждый размышлял о крошечном световом пятне, которое в один прекрасный день даст им всем жизнь, о том факте, что они оказались дальше от дома, чем кто-либо прежде, и о неизмеримо громадной бездне пустого пространства вокруг.

Шесть миллиардов световых лет.

Кейт вспомнил читанную когда-то давно книгу о Бормане, Ловелле и Андерсе, астронавтах «Аполлона-8», которые на Рождество 1968 года облетели Луну, читая выдержки из Книги Бытия. Они были первыми землянами, забравшимися так далеко от родной планеты, что они могли закрыть её ладонью вытянутой руки. Возможно, больше, чем любое другое событие в истории, этот вид, эта перспектива, это изображение знаменовали для человечества конец детства, осознание того, что их мир — всего лишь маленький шарик, плывущий в ночи.

И теперь, думал Кейт, возможно — лишь возможно, что с этого изображения человечество вступит в пору среднего возраста: картинка на обложке тома второго биографии человечества. Крошечной, незначительно и хрупкой оказалась не только Земля. Кейт поднял руку, протянул её к голосфере и накрыл звёздные острова ладонью. Посидел так несколько секунд, потом опустил руку и позволил глазам блуждать по непомерным глубинам раскинувшейся во всех направлениях пустоты. Его взгляд случайно наткнулся на Яга, который делал ровно то же самым, чем занимался Кейт секунду назад — накрывал ладонью Млечный Путь.

— Простите, Кейт, — сказал Лианна; первые слова, прозвучавшие на мостике после нескольких минут всеобщего молчания. Её голос был приглушён, словно она разговаривала в кафедральном соборе. — Система электроснабжения отремонтирована. Мы можем запустить зонд в любое время.

Кейт медленно кивнул.

— Спасибо, — сказал он; в его голосе звучала тоска. Он ещё раз взглянул на молодой Млечный Путь, парящий во тьме, и потом тихо сказал: — Ромбус, давайте взглянем, что творится дома.

Глава XX

— Запускаю зонд, — объявил Ромбус.

Кейт увидел на голосфере удаляющийся от корабля серебристо-зелёный цилиндр, подсвеченный прожектором, установленным на корпусе «Старплекса». На фоне размытых клякс далёких галактик он выглядел неуместно.

— Вылазка всего на пять минут, — сказал Ромбус.

Кейт кивнул, пытаясь заставить себя успокоиться. Он не знал, чего хочет больше: чтобы зонд обнаружил сигнал транспондера, что означало бы, что «Бутлегер», по крайней мере, пока невредим, либо чтобы он ничего не обнаружил, что могло означать, что «Бутлегер» ушёл через стяжку.

Время шло, и Кейт нервничал всё больше. Конечно, время тянется медленно, когда ждёшь, но всё-таки…

Он поднял глаза на тройной циферблат, парящий в воздухе над невидимой дверью.

— Сколько прошло?

— Семь минут, — ответил Ромбус.

— Ему не пора уже вернуться?

По сенсорной сети иба взбежали светляки.

— Так где ж его черти…

— Тахионный выброс! — сказал Ромбус. — Возвращается.

— Не ждите, пока он пристыкуется, — сказал Кейт. — Скачайте данные по радиоканалу и покажите.

— Выполняю с удовольствием, — сказал Ромбус. — Воспроизвожу.

Полученная зондом картинка имела невысокое разрешение и была плоской. На голосфере снова появилась синяя рамка, и внутри неё начал воспроизводиться отснятый зондом материал.

— Что за… — сказал Кейт. — Ромбус, вы правильно выбрали угол входа?

— Да, с точностью до доли градуса.

Яг произнёс валдахудское ругательство. ФАНТОМ обычно брань не переводил, но сейчас Кейт и сам был готов ругаться матом. — Это не то место, откуда прилетели мы, — сказал он.

Мех Яга был неподвижен.

— Нет, — сказал он. Изображение на экране показывало пространство, битком набитое красными звёздами. — Я бы сказал, что это вообще не Млечный Путь. Это похоже на внутренние области шарового скопления. В CGC 1008 таких десятки, должно быть, это одно из них.

— Что означает…

— Что означает, — продолжил Тор, поднимая руки над рулевой консолью, — что мы не можем вернуться домой. Не знаем верного адреса.

— Система широта-долгота, должно быть, работает по-другому на дальних расстояниях, — сказала Лианна.

— Даже на полном гиперприводе… — тихо проговорил Кейт. Яг фыркнул.

— Даже на полном гиперприводе полёт на шесть миллиардов световых лет займёт двести семьдесят миллионов лет.

— Ну, хорошо, — сказал Кейт. — Тогда попробуем метод тыка. Ромбус, начните с северного полюса тахионной сферы и посылайте зонды под всеми углами входа через каждые пять градусов широты и долготы. Может быть, если нам повезёт, зонд вернётся с изображением чего-то знакомого.

Ромбус начал запускать зонды, но скоро стало очевидно, что все они попадают либо в шаровое скопление, либо в другой регион космоса, где на небе доминировала кольцеобразная туманность.

— С точки зрения этой стяжки, сказал Ромбус, — существует лишь две активированные стяжки. Нам повезло, что наш первый зонд вернулся к нам — на это у него был лишь один шанс из двух.

— Не слишком богатый выбор, — заметил Кейт. — Здесь, в окрестностях черной дыры в межгалактическом пространстве; там, в недрах шарового скопления, предположительно полного старых безжизненных звёзд; или возле той кольцевой туманности.

— Нет, — сказал Яг.

— Что «нет»? — спросил Кейт.

— Нет, мы не можем быть ограничены только этими вариантами.

Кейт облегчённо вздохнул.

— Здорово. А почему?

— Потому что Богиня Аллювиальных Отложений — моя покровительница, — ответил Яг. — Она не оставит меня.

Сердце Кейта упало. Он едва смог удержаться от того, чтобы высказать какую-нибудь гадость.

— Должен быть какой-то путь назад, — сказал Яг. — Раз мы попали сюда, то должен быть и путь отсюда. Если б мы только…

— Скорость! — закричала вдруг Лианна.

Кейт взглянул на неё.

— Скорость! — повторила она. — Мы прошли через стяжку на очень высокой скорости. Возможно, скорость входа определяет, к какому другому семейству стяжек вы отправитесь. Мы всегда входили в стяжку на малых относительных скоростях, чтобы избежать столкновений. В конце концов, мы всегда входим вслепую, никогда не зная точно, что на той стороне. Но в этот раз мы влетели в неё на существенной доле скорости света, и тем самым, должно быть, переключились на другой уровень Стягивающей сети.

Кейт посмотрел на Яга. Тот пожал обеими парами плеч.

— Объяснение не хуже любого другого.

— Ромбус, запустите ещё один зонд, — сказал Кейт. — Подготовьте для него траекторию разгона такую, чтобы он вошёл в стяжку на той же скорости, что и мы, и под углом для той стяжки, из которой мы прибыли.

— Выполняю с необыкновенным удовольствием, — отозвался иб.

Зонд стартовал, разогнался и нырнул в стяжку. Все затаили дыхание. Даже помпа Ромбуса, которая работала без контроля со стороны кокона, будто бы почувствовала, что происходит что-то важное — её центральное отверстие на время прекратило свой бесконечный цикл открывания, растяжения, сжатия и закрывания.

А потом зонд вернулся. Щупальца Ромбуса захлестали по консоли, производя звучные хлопки, и на голосфере снова появился отгороженный участок, в котором появилось то, что увидел зонд.

Тор улыбнулся от уха до уха.

— Никогда бы не подумал, что буду так рад увидеть эту штуку снова, — сказал он, тыкая пальцем в изображение зелёной звезды.

Кейт испустил вздох облегчения.

— Спасибо… спасибо Богине Аллювиальных Отложений.

— Согласно показаниям зонда, темняне удалились от стяжки на значительное расстояние, — сообщил Ромбус.

— Отлично. Тор, возвращайте нас назад. Выведите нас на курс, который мы обсуждали ранее. Надо потолковать с Кошачьим Глазом.

Глава XXI

«Старплекс» двигался к стяжке сквозь бездну межгалактического пространства. Корабль, крошечная песчинка в окружающей пустоте, набирал скорость; толкатели работали на максимуме мощности. Когда он коснулся стяжки, по его корпусу пробежало кольцо фиолетового пламени, в то время, как корабль преодолевал расстояние в шесть миллиардов световых лет — 60 000 000 000 000 000 000 000 километров — в мгновение ока. Когда голосферу вновь заполнили мириады звёзд, у всех присутствующих на мостике вырвался ликующий крик.

Кейт почувствовал, как защипало глаза; такое с ним было в его последний приезд на Землю.

Тор немедленно начал производить ручную коррекцию — они не следили за передвижением зелёной звезды достаточно долго, так что её положение относительно стяжки знали не совсем точно. Скоро он вывел корабль на параболическую орбиту, которую заказывал Кейт — парабола была пошире, чем в прошлый раз, и не подходила так близко к звезде, которая снова становилась главным объектом на голосфере.

— Поищите транспондер «Бутлегера», — сказал Кейт.

— Выполняю, — ответила Лианна. Секундой позже: — Простите, Кейт. Ничего нет.

Кейт закрыл глаза. Она может быть жива, сказал он себе, она могла добраться до стяжки и уйти отсюда, могла…

— Тахионный выброс! — сказал Ромбус, и ФАНТОМ воспроизвёл его реплику в виде радостного возгласа.

Кейт впился глазами в точку стяжки, разбухающую в окружённую фиолетовой каймой фигуру — фигуру, напоминающую поперечное сечение корабля-зонда «Старплекса».

— Это «Бутлегер»! — заорал Тор.

— Входящее сообщение, — сказала Лианна. Она нажала кнопки, и на голосфере появилось сияющее от радости лицо Риссы.

— Всем привет, — сказала она. — Вот уж не ожидала вас тут встретить.

— Рисса! — выдохнул Кейт, вскакивая на ноги.

— Привет, дорогой, — ответила она, ослепительно улыбаясь.

— Ромбус, мы можем принять их на борт, не меняя курса? — спросил Кейт.

— Можем, если я подцеплю их буксировочным полем.

Кейт расплылся в улыбке.

— Пожалуйста, так и сделайте.

— Итак, — сказал Ромбус, — всем приготовиться к буксировке.

Серое лицо Длиннорыла выскочило из пустоты рядом с Риссиным.

— Приготовлены мы! Домой мы идём!

— Фиксация, — объявил Тор.

— Тор, — спросил его Кейт, — вы уже обнаружили Кошачьего Глаза?

— Да. Он примерно в десяти миллионах километров впереди, на девять часов от зелёной звезды.

— Мы нашли в темнянском диапазоне свободную частоту на случай, если вы будете с ним говорить, — сказала Лианна. — Должно быть, кто-то недавно закончил разговор.

— Отлично, — сказал Кейт. — Продолжайте её прослушивать. Мы начнём передачу, как только Рисса поднимется на борт.

— «Бутлегер» войдёт в причальный ангар номер семь через три минуты, — уточнил Ромбус.

Кейт нервничал. Он попытался отвлечься, изучая на мониторе отчёты о состоянии корабля, но слова не доходили до сознания. Наконец, звёздное небо разверзлось, и в открывшейся двери появилась Рисса, загораживая собой кусок коридора. Кейт подбежал к ней, обнял и поцеловал. Все присутствующие на мостике встретили её появление радостными возгласами. Мгновением позже в одном из боковых бассейнов вынырнул Длиннорыл. Рисса присела у края бассейна и погладила его по выпуклому лбу.

— Спасибо, что вернул нас домой целыми и невредимыми, — сказала она.

— Мы выполняем скоростной параболический облёт, — объяснил им Кейт. — Не думаю, что в этот раз темняне успеют нас схватить, но я хочу с ними поговорить — узнать, за каким чёртом они напали на нас.

Рисса кивнула, поднялась на ноги, ещё раз поцеловала Кейта и направилась к своему рабочему месту. Она нажала несколько клавиш, запуская программы перевода.

— У нас всё ещё есть вакантная частота? — спросил Кейт.

— Да, — ответила Лианна.

— Хорошо. Приступим к общению. Лианна, откройте канал связи с моей консоли с автоматическим переводом, но с пятисекундной задержкой передачи. — Он посмотрел на Риссу. — Я буду обращаться напрямую к Кошачьему Глазу, но если я скажу что-то не то, или ты посчитаешь, что мои слова не будут переведены правильно, немедленно прерывай меня, и мы переформулируем сообщение перед отправкой.

Рисса кивнула.

— Готово, — сказала Лианна.

— «Старплекс» Кошачьему Глазу, — сказал Кейт. — «Старплекс» Кошачьему Глазу. Мы друзья. Мы друзья. — Кейт взглянул на таймер. На скорости света сообщению понадобится тридцать пять секунд, чтобы добраться до Кошачьего Глаза, а его ответу почти столько же, чтобы вернуться.

Но ответ не пришёл. Кейт подождал ещё минуту, потом ещё одну. Потом нажал клавишу и сказал ещё раз:

— Мы друзья.

Снова прошло время, достаточное для того, чтобы сигналу дойти и вернуться. И ещё через сорок секунд ответ пришёл, два слова с французским акцентом:

— Не друзья.

— Мы друзья, — настаивал Кейт.

— Друзья не вредят. — В этот раз ответ был дан тут же, с поправкой на время прохождения сигнала.

Кейт несколько опешил. Может, они и правда как-то навредили темнянам? Но он не мог даже вообразить, как существам планетарных размеров можно нанести хоть какой-то вред.

И всё же… Может быть, забор образцов причинил им боль? Кейт понятия не имел, как он может попросить прощения; словарь, собранный Риссой, не содержал ничего близкого к такой концепции.

— Мы не хотели вредить вам, — сказал Кейт.

— Не прямо, — ответил Кошачий Глаз.

Кейт развёл руками и оглядел мостик.

— Кто-нибудь понимает, что происходит?

— Думаю, он имеет в виду, что вред, нанесённый нами, не был направлен на них самих, — предположила Лианна. — Мы не вредили им, но навредили — или собирались навредить — кому-то, кто для них важен.

Кейт нажал кнопку передачи.

— Мы никому не хотели вредить. Но вы — вы намеренно пытались нас убить.

— Сделали вас. Не сделаем вас.

Кейт отключил микрофон.

— «Сделали вас. Не сделаем вас» — повторил он и беспомощно пожал плечами. — Идеи?

Лианна развела руками. Яг пожал всеми плечами. Сенсорная сеть Ромбуса осталась тёмной.

Кейт снова включил микрофон.

— Мы снова хотим быть друзьями.

Время прохождения сигнала уменьшалось по мере того, как параболическая орбита «Старплекса» приближала их к Кошачьему Глазу.

— Мы тоже снова хотим быть друзьями, — ответил темнянин.

Кейт на минуту задумался, потом сказал:

— Вы говорите, мы вам как-то навредили. Мы не хотели вредить. Чтобы мы не сделали это снова, скажите нам, что мы сделали не так?

Промежуток между вопросом и ответом сводил с ума. Наконец:

— Нападали друг на друга.

— Вас обеспокоило сражение? — спросил Кейт.

— Да.

— Беспокоились, что взрывы повредят вас?

— Нет.

— Но почему вы бросали корабли на звезду?

— Боялись.

— Чего?

— Что ваша активность разрушит… разрушит… точку, которая не есть точка.

— Стяжку? Вы боялись, что мы разрушим стяжку?

— Да.

— Никакой взрыв не может повредить стяжку.

— Не знали.

Яг приглушённо пролаял:

— Спросите их, какое им дело.

Кейт кивнул.

— Почему стяжка важна для вас? Вы пользуетесь ей сами?

— Пользуемся? Нет. Не пользуемся.

— Тогда почему?

— Потомство.

— Она важна для вашего процесса размножения?

— Нет. Один из нашего потомства, — произнёс голос из динамика.

Неспособность договориться приводила в отчаяние — причём, вероятно, темнянина так же, как и Кейта. Кошачий Глаз был частью сообщества индивидуумов, которые общались друг с другом тысячелетиями. Они понимали контекст реплик друг друга, их историю. Детальное объяснение собственных мыслей наверняка у них не было принято — возможно, даже считалось грубостью.

— Один из вашего потомства, — повторил Кейт.

— Да. Коснулся точки, которая не есть точка.

О боже!

— Вы хотите сказать, один из ваших младших прошел через стяжку?

— Да. Потерян.

— Чёрт, — воскликнул Тор, оборачиваясь. — Так вот что активировало стяжку — через неё прошёл темнянский детёныш.

Кейт откинулся на спинку кресла.

— И если бы наше сражение случайно уничтожило стяжку, ваш младший никогда не смог бы вернуться домой, верно?

— Верно без границ. Когда вы появились, мы думали, что вы привели назад наше потомство.

— Вы не спрашивали нас об этом.

— Неверно спрашивать.

— Плохие манеры у темнян? — Рисса сделала круглые глаза и вскинула брови.

Кейт развёл руками.

— Мы не знали о вашем ребёнке. Как давно он прошёл через стяжку?

— Время с вашего появления, умножить на два.

Кейт повернулся налево и взглянул на Яга.

— В таком случае ребёнок не мог уйти далеко от точки выхода. Есть какие-нибудь способы выяснить, куда он мог попасть?

— Ребёнок должен был выйти из одной из уже активированных стяжек, — сказал Яг. — Однако, как мы выяснили, когда влетели в стяжку сломя голову, существует гораздо больше активных точек выхода, чем мы знаем — возможно, триллионы, если стяжками нашпигованы другие галактики и межгалактическое пространство. А поскольку стяжка вращается, то без знания с точностью до секунды времени входа даже знание угла входа нам ничего не даст. Он может быть где угодно.

— Но если мы сумеем найти пропавшего ребёнка и привести его домой, — сказал Кейт, — то это будет не просто доброе дело, это позволит нам укрепить отношения с темнянами. — Он оглядел мостик. — Есть возражения? — Он включил микрофон. — У младшего есть имя? Уникальное слово, обозначающее только его?

— Да. Это… — голос ФАНТОМА прервался, и из динамиков громкой связи послышалось синтезированное «неизвестный термин».

Кейт посмотрел в камеру слежения ФАНТОМА.

— Назови его… ну, так и назови — Младший, — сказал он.

— Принято.

Кейт посмотрел на Ромбуса, который, разумеется, мог его видеть, даже сидя к нему спиной.

— Ромбус, каково ваше мнение?

— Это может быть очень крутой спуск с обрывом в конце, — сказал он — другими словами, ловля ветра в поле. — Но, как вы сказали, установление дружеских отношений — это то, для чего и был построен «Старплекс». Я бы сказал, что стоит попытаться.

— Не нужно ли предложить одному из них пойти с нами? — спросила Лианна.

— Мы не сможем пройти сквозь стяжку совместно, — сказал Тор, поворачиваясь к ней. — Помните, даже самый маленький из них весит как Юпитер. А без точного соблюдения угла входа темнянин может отправиться не на ту стяжку, и мы будем иметь двух потерявшихся темнян вместо одного.

Кейт включил микрофон.

— Мы поищем вашего ребёнка, — сказал он. — Вы не могли бы его позвать? Мы запишем ваш зов и будем его воспроизводить в местах, где станем искать. Позовите его и скажите идти с нами. Скажите ему, что мы не причиним ему вреда, просто отведём его домой.

— Запишете?

— Запомним и повторим.

— Идёт запись, — сообщил голос из динамиков. Кейт подождал, пока темнянские увещевания окажутся в памяти ФАНТОМА.

— Ваши слова у нас, — сказал Кейт, когда Кошачий Глаз завершил передачу.

— Найдите нашего ребёнка, — сказал Кошачий Глаз. — Я… (неизвестные термины).

Риссины языковые упражнения не касались этой темы. Но Кейт его понял, несмотря на видовой барьер. Даже, так сказать, материальный барьер.

Он кивнул.

Глава XXII

Кейт сидел в своём кабинете и размышлял над планами поиска темнянского ребёнка. Было первое число месяца; в рамке на столе фото танцующей Риссы сменилось на её изображение в майке и шортах, снятое на Земле во время похода по Большому Каньону. Картина Эмили Карр сменилась видом на озеро Верхнее кисти А. Я. Джексона[16].

— Здесь Яг Кандаро эм-Пелш, — объявил ФАНТОМ.

— Впусти, — проговорил Кейт, не поднимая глаз от электронного планшета, с которого читал.

Яг вошёл и устроился в кресле, сложив обе пары рук на своей массивной грудной клетке.

— Я хочу участвовать в поиске темнянского ребёнка, — пролаял он.

Кейт откинулся на спинку кресла и посмотрел на валдахуда.

— Вы?

Дентальные пластины Яга упрямо скрипнули.

— Я.

Кейт медленно выдохнул, воспользовавшись этими секундами для того, чтобы собраться с мыслями.

— Это деликатная миссия.

— А вы мне больше не доверяете, — сказал Яг и пожал верхними плечами. — Я это знаю. Но нападение на «Старплекс» не было одобрено королевой Тратх. А штурм Тау Кита, о котором нам рассказала Рисса, был отбит. События подошли к своему завершению — если только вы, земляне, не решите их продлить. Куда мы станем двигаться дальше, Лансинг? Покончим с этим? Или продолжим воевать? Я готов действовать так, будто…

— Будто ничего не случилось?

— Альтернатива этому война. Я этого не хочу, и был уверен, что и вы этого не хотите.

— Но…

Лай Яга стал более отрывистым.

— Выбор за вами. Я предлагаю мирное сосуществование. Если вам нужен — как вы это называете? фунт моей плоти?[17] — то я отказываюсь вам его предоставить. Но поиск ребёнка и доставка его домой потребует глубоких познаний в области механики Стягивающей сети. Магнор в этом деле хорош, но я лучше. И вы знаете, что это так; будь это не так, меня бы не назначили на этот корабль.

— Тору можно верить, — сказал Кейт.

Правые глаза валдахуда смотрели на Кейта с самого начала; теперь же он уставился на него и левой парой.

— Выбор за вами. Мой доклад у вас, — он сделал жест в сторону планшета, который Кейт до сих пор держал в руках. — Я предлагаю послать на поиски ребёнка корабль-зонд. Я должен быть на этом корабле.

— Всё, что вам нужно, — сказал Кейт, — это доступ к темнянам для вашего народа. Возвратив домой их ребёнка, вы заслужите их благодарность.

Яг двинул нижней парой плеч.

— Вы меня раскусили, Лансинг. Но вообще-то темняне не знают даже, что мы — не одно существо, не говоря уж о том, что мы принадлежим к четверть-шестнадцати различных рас.

Кейт на мгновение задумался. Чёрт возьми, он терпеть не мог, когда на него давили. Но гадский сви… но Яг определённо был прав.

— Ладно — вы и Длиннорыл, если он согласится. А «Бутлегер» вообще на ходу?

— Доктор Сервантес и Длиннорыл отдавали его для техобслуживания на Гранд-Централе, — сказал валдахуд. — Ромбус подтвердил, что он в полном порядке.

Кейт вскинул взгляд к потолку.

— Вызвать Тора.

Голограмма головы Тора возникла в воздухе над столом Кейта.

— Слушаю, босс?

— Мы готовы к полёту через стяжку?

— Никаких проблем, — ответил Тор. — Зелёная звезда уже достаточно далеко, так что доступны любые углы входа. Хотите, чтобы я запрограммировал маршрут?

Кейт покачал головой.

— Не для всего корабля. Один маршрут для «Бутлегера» и другой для одноместного челнока. Мне придётся слетать на Гранд-Централ и встретиться с премьером Кеньяттой. — Он посмотрел на валдахуда. — Несмотря на то, что вы мне сейчас сказали, кому-то придётся заплатить за всё.

* * *

Это было грандиозное путешествие — вокруг галактики через двадцать стяжек, быстрый осмотр всех возможных точек выхода. «Бутлегер» с Длиннорылом и Ягом на борту выскочил из шлюзовых ворот и после обязательной для Длиннорыла демонстрации пилотажных навыков устремился к стяжке.

Как всегда, стяжка распахнулась, как только корабль её коснулся. Фиолетовое кольцо прошло по всей его длине, и вот корабль уже ворвался в другой сектор пространства. Смотреть было особо не на что: просто звёздные россыпи, не такие густые, как на той стороне.

Яг приник к инструментам. Он выполнял гиперпространственное сканирование в поисках крупной массы в пределах одного светового дня от стяжки. Найти темнянского ребёнка будет непросто. Тёмную материю в силу самой её природы очень трудно обнаружить — она практически невидима, а испускаемые ей радиосигналы очень слабы. Но даже темнянин-малыш весит около 10^37 килограмм. Он производит заметный прогиб в пространстве-времени, который должен фиксироваться гиперскопом.

— Что-нибудь есть? — спросил Длиннорыл.

Яг двинул нижними плечами.

Длиннорыл изогнулся в своём бассейне, и «Бутлегер», заложив вираж, направился обратно к стяжке.

— Снова идём мы, — сообщил дельфин. Корабль нырнул в стяжку…

…и вынырнул рядом с красивой двойной системой: струи газа тянутся от разбухшего, сплющенного у полюсов красного гиганта к крошечному белому компоненту.

Яг проверил приборы. Ничего. «Бутлегер» выполнил мёртвую петлю и спикировал на стяжку, нырнул к ней, снова искупался в излучении Содерстрёма, и зрелище двойной звезды сменилось новым узором созвездий с огромной жёлто-розовой туманностью, покрывающей полнеба; пульсар в её центре вспыхивает и гаснет с периодом в несколько секунд.

— Ничего, — сказала Яг.

Длиннорыл снова выгибает спину, и корабль несётся к стяжке.

Раскрывается портал.

Бежит фиолетовое кольцо.

Узор созвездий меняется.

Ещё один сектор космоса.

Сектор, в котором тоже царит удаляющаяся от стяжки зелёная звезда. Длиннорыл отчаянно маневрирует, уклоняясь.

В этот раз Ягу нужно больше времени на сканирование — близость звезды ослепляет сканеры. Но в конце концов он выясняет, что темнянского ребёнка нет и здесь.

Длиннорыл повернулся у себя в бассейне, и «Бутлегер» закрутился штопором, падая на стяжку. В этот раз они выскочили в пространство из Локуса Прайм, поблизости от ядра галактики, самой первой стяжки, активированной, по-видимому, самими строителями Стягивающей сети. Небо пылало светом бесчисленных красных солнц. Длиннорыл коснулся носом пульта управления, и радиационные щиты включились на максимум. Они были достаточно близко к ядру галактики, чтобы различить поблёскивающий край аккреционного диска, окружающего чёрную дыру в центре.

— Не здесь, — сказал Яг.

Длиннорыл повёл корабль обратно к стяжке по простейшей прямой траектории. Они были достаточно далеко от сингулярности, чтобы не опасаться захвата её ненасытным тяготением, но рисковать всё равно не хотелось.

Следующий прыжок привёл их в ещё один относительно пустой сектор пространства, но сканеры Яга показали присутствие значительной невидимой массы.

— Ничего и здесь? — спросил Длиннорыл.

Яг пожал всеми четырьмя плечами.

— Проверить не повредит, — сказал он, настраивая бортовое радио на полосу двадцать один сантиметр.

— Передачи на девяносто трёх частотах, — сказал Яг. — Ещё одно сообщество темнян.

Они были в десятках тысяч световых лет от первых встреченных ими темнян, однако их раса существует миллиарды лет. Вполне возможно, что они говорят на том же языке. Яг просканировал эфирную какофонию, и, поскольку не нашёл вакантного канала, передал на частоте, непосредственно прилегающей к крайней занятой:

— Мы ищем существо по имени Младший, — компьютер подставил настоящее имя пропавшего ребёнка.

Молчание длилось гораздо дольше, чем требовалось сигналу на то, чтобы долететь и вернуться, но в конце концов ответ пришёл:

— Здесь никого с таким именем. Кто ты?

— Говорить нет времени — но мы вернёмся, — ответил Яг, и Длиннорыл повернул корабль к стяжке.

— Держу пари удивили мы их, — сказал дельфин, когда корабль входил в портал.

В следующий раз они вынырнули неподалёку от планеты размером с Марс, такой же сухой, но жёлтой, а не красной. Её солнце, бело-голубая звезда, была видна в отдалении; её видимый диаметр был вдвое больше, чем у видимого с Земли Солнца.

— И здесь ничего, — сказал Яг.

Длиннорыл повел «Бутлегер» обратно к стяжке по такой траектории, чтобы тело жёлтой планеты точно накрыло собой диск звезды. Корона, переливающаяся фиолетовым, синим и белым цветами, выглядела потрясающе; её размер оказался вдвое больше ожидаемого. Некоторое время они с Ягом наслаждались зрелищем, а потом снова нырнули в стяжку.

Поблизости от новой стяжки также была недавно появившаяся из неё звезда, но не зелёная. Как и у Тау Кита, это был красный карлик, маленький и остывший.

Яг произвёл сканирование.

— Ничего нет.

Они снова нырнули; портал открылся перед ними, как раскрашенный фиолетовой помадой рот.

Полная тьма — не видно ни единой звезды.

— Пылевое облако, — сказал Яг; его шерсть от неожиданности встопорщилась. — Интересно — когда это место посещали в прошлый раз, пыли здесь не было. По большей части углеродные зёрна, хотя есть некоторые сложные молекулы, включая формальдегид и даже аминокислоты и… Сервантес обязательно должна здесь побывать. Я регистрирую ДНК.

— В облаке? — недоверчиво переспросил Длиннорыл.

— В облаке, — ответил Яг. — Самовоспроизводящиеся молекулы, летающие в открытом космосе.

— Но темнян нет?

— Нет, — ответил Яг.

— Загадка для другого раза, — подытожил Длиннорыл. Он сделал сальто, запустил тормозные двигатели и отправил корабль обратно в стяжку.

Новый сектор пространства. Здесь стяжка также выплюнула бродячую звезду, на этот раз голубой гигант класса O; фиолетовых пятен на нём было больше, чем веснушек летом на лице блондина. «Бутлегер» оказался на самой границе одного из спиральных рукавов Млечного Пути. По одну сторону на небе теснились яркие молодые звёзды; по другую их было заметно меньше. Над головой виднелось шаровое скопление, миллион древних красных звёзд, упакованный в плотный рой. И ещё…

— Эврика! — сказал Яг или, по крайней мере, прорычал нечто, что компьютер перевёл именно так. — Вот он!

— Вижу его я, — согласился Длиннорыл. — Но…

— Великая сушь! — выругался Яг. — Он застрял.

— Согласен — пойман в сеть.

Так оно и было. Маленький темнянин, очевидно, вывалился из стяжки за несколько дней до прибытия голубой звезды, которая появилась из стяжки, двигаясь примерно в том же направлении, что и он. Как они недавно имели возможность убедиться, темняне в открытом пространстве двигаются на удивление резво, однако тяготение звезды было чудовищно. Темнянин обращался вокруг звезды на расстоянии всего сорока миллионов километров от её поверхности — меньше, чем Меркурий от Солнца.

— Ему никогда не достичь скорости убегания, — сказал Яг. — Я даже не уверен, на стабильной ли он орбите — возможно, падает по спирали. В любом случае, этот темнянин с нами пойти не сможет.

— Просигналю, — сказал Длиннорыл и включил передачу записанного сообщения на частотах, которыми пользовались члены темнянского сообщества. Они находились примерно в трёхстах миллионах километров от звезды, так что радиосигналу требовалось пятнадцать минут, чтобы долететь до темнянина, а его ответу — ещё пятнадцать минут, чтобы вернуться назад. Они ждали. Яг нервничал; Длиннорыл развлекался, рисуя сонарную карикатуру на нервничающего Яга. Однако ответ не пришёл.

— Ну ладно, — сказал валдахуд, — здесь столько радиошумов от звезды, что его ответа мы могли попросту не услышать. Или он не услышал нас.

— Или, — добавил Длиннорыл, — темнянин уже умер.

Яг издал звук, похожий на звук лопающихся пузырьков на пупырчатой упаковке; его нос при этом мелко затрясся. О такой возможности он предпочитал не думать. Однако жар в такой близости от звезды должен быть просто невероятный. Сторона темнянина, обращённая к звезде, должна нагреться до 350 градусов, достаточно, чтобы плавился свинец. Ни Яг, ни Делакорт ещё толком не занимались деталями лощёнокварковой мета-химии, но многие сложные соединения обычной материи при таких температурах неминуемо распадаются.

Тут Ягу в голову пришла ещё одна мысль. Интересно, каковы у темнян погребальные обряды? Захотят ли они, чтобы мёртвое тело размером с планету было доставлено на родину? Дельфины, к примеру, просто оставляют труп плавать на поверхности, когда кто-то из них умирает. Яг надеялся, что темняне настолько же практичны.

— Возвращаемся, — сказал Яг. — Сами мы тут ничего не сделаем.

«Бутлегер» устремился назад к стяжке по одной из любимых Длиннорылом широких кривых, коснувшись стяжки под идеальным углом для возвращения в точку отправления. «Старплекс» был там; он висел во тьме, зеленоватый в свете звезды четвёртого поколения. Далеко позади него были темняне с протянувшимися между ними газовыми щупальцами. Теперь надо было решать, что делать дальше. На одно короткое мгновение Яг пожалел Лансинга. Ему самому очень не хотелось бы плыть по бурным водам реки, что раскинулась сейчас перед землянином.

* * *

Кейт был у себя в квартире, готовясь к визиту на Тау Кита для встречи с премьером Кеньяттой на Гранд-Централе.

Зажужжал зуммер.

— Ромбус хочет вас видеть, — сообщил ФАНТОМ. — Просит уделить ему семь минут вашего времени.

Ромбус? Здесь? Как раз сейчас Кейт предпочёл бы остаться один. Он только начал собираться с мыслями, решая, о чём будет говорить на встрече. Впрочем, то, что иб побеспокоил его в нерабочее время, было достаточно необычно, чтобы возбудить его любопытство.

— Время выделено, — произнёс Кейт стандартную формулу ибовского этикета.

Снова голос ФАНТОМА:

— Разрешите приглушить свет для приёма посетителя-иба?

Кейт кивнул. Яркость потолочных осветительных панелей уменьшилась, а ослепительно белый ледник на голограмме озера Луиз на видеостене померк и посерел. Двустворчатая дверь раздвинулась, и в неё вкатился Ромбус. На сенсорной сети вспыхнули огни.

— Здравствуйте, Кейт.

— Здравствуйте, Ромбус. Чем могу помочь?

— Я прошу прощения, что вмешиваюсь, — произнёс его приятный британский голос, — но сегодня на мостике вы были весьма рассержены.

Кейт нахмурился.

— Прошу прощения, если был груб, — сказал он. — Я был зол на Яга, но не должен был срывать свою злость на ком-либо ещё.

— О, ваш гнев был отлично сфокусирован. Я не думаю, что вы обидели кого-то ещё.

Кейт вскинул брови.

— Тогда в чём проблема?

Ромбус мгновение помолчал, потом заговорил:

— Вам никогда не казалось, что представители моей расы ведут себя непоследовательно? Мы, выражаясь на человеческий манер, одержимы временем. Мы ненавидим тратить его впустую. Но при этом мы постоянно теряем его на формулы вежливости и, как замечают многие люди, прилагаем массу усилий к тому, чтобы не задеть чьих-то чувств.

Кейт кивнул.

— Я задумывался об этом. Действительно, время, потраченное на социальные условности, можно бы было посвятить более важным вещам.

— Именно, — сказал Ромбус. — Именно так это и видят люди. Но мы на это смотрим совершенно по-другому. Мы считаем, что искусство уживаться с другими… наша метафора для этого «как колесо на оси», но вы, наверное, сказали бы «рука об руку»… так вот, оно идёт рука об руку с философией качественного использования времени. Короткая, но неприятная встреча ведёт к бо́льшим потерям времени, чем та, что длится дольше, но обходится без конфликтов.

— Почему?

— Потому что после неприятного столкновения вы потом тратите много времени, прокручивая её в голове снова и снова, часто заново испытывая гнев по поводу того, что было сделано или сказано. — Он помолчал. — Как вы убедились в случае с Каретой, в ибовском праве принято наказывать за деяния, приводящие к потерям времени. Если некий иб впустую потратил десять минут моего времени, суд может решить сократить срок его жизни на эти десять минут. Но известно ли вам, что если другой иб расстроит меня грубостью, неблагодарностью, или злоумышлением, то суд может наложить наказание, в шестнадцать раз превышающее потерянное мной время? Коэффициент шестнадцать здесь только из-за того, что это число у нас, как и у валдахудов, лежит в основе системы счисления; на самом деле точно вычислить время, потраченное на самокопание и повторное переживание неприятного инцидента, невозможно. Даже годы спустя неприятные воспоминания могут… опять же, мы про такое говорим «наехать сзади», у вас, вероятно, это что-то вроде «всплыть из глубин». Всегда полезней и лучше разрешать любую ситуацию в приятном ключе, не тая злобы.

— Вы хотите сказать, что с валдахудами мы должны затянуть гайки? Потребовать с них вшестнадцатеро за вред, который они причинили? — Кейт кивнул. — Это имеет смысл.

— Нет, вы не уловили мою мысль — несомненно, потому, что я выразил её недостаточно ясно. Я советую забыть о том, что произошло между вами и Ягом и между Землёй и Реболло. Меня приводит в отчаяние объём мыслительных усилий и времени, которые вы, люди, собираетесь растратить, разрешая этот кризис. Не важно, как ухабист путь — разгладь его в своих мыслях. — Ромбус на секунду замолчал, давая мысли проникнуть в сознание. — Хорошо, я использовал семь минут, которые вы мне дали; теперь я должен удалиться. — И иб покатился в сторону двери.

— Люди погибли, — сказал Кейт, повышая голос. — Такое трудно разгладить.

Ромбус остановился.

— Если трудно, то лишь потому, что вы сами так решили, — сказал он. — Вы можете вообразить хоть какое-нибудь решение, которое вернуло бы погибших к жизни? Акт возмездия, который не выльется в новые смерти? — Огни гонялись друг за другом по его сенсорной сети. — Оставьте всё как есть.

Эта Дракона

Стеклянный смотрел на Кейта, а Кейт смотрел на Стеклянного. Что-то в поведении существа из будущего подсказывало Кейту, что это их последний разговор.

— В своей вступительной речи ты упомянул, что ваше Содружество состоит из трёх планет, — сказал Стеклянный.

Кейт кивнул.

— Так и есть. Земля, Реболло и Плоскон.

Стеклянный качнул головой.

— В твоё время во всей Вселенной было лишь семь тысяч планет, на которых зародилась жизнь. И эта горстка планет была разбросана по миллиардам галактик. Млечному Пути их досталось больше, чем выходило по статистике — в твою эпоху там существовало в общей сложности тринадцать видов разумных существ.

— Я буду вести счёт, — улыбаясь, сказал Кейт. — Не успокоюсь, пока не найду их всех.

Стеклянный покачал головой.

— Конечно, рано или поздно вы найдёте их всех — когда они будут готовы к тому, чтобы их нашли. То, что стяжки облегчают межзвёздные путешествия — это не побочный эффект системы, созданной с целью забрасывания звёзд в прошлое. Скорее, это неотъемлемая часть изначального замысла. Такая же, как и их функция предохранительного клапана, изолирующего область пространства от доступа извне до тех пор, пока зародившийся в ней разум сам не выйдет в космос. Конечно, если у тебя есть ключ, то ты можешь отправиться к любой стяжке, даже неактивированной. Это тоже важно, потому что мы, строители Стягивающей сети, и сами ею активно пользуемся. Но то, как она работает в отсутствие ключа, было задумано специально с целью взращивания межзвёздного сообщества, формирования будущего, основанного на мире и сотрудничестве в общих интересах. — Стеклянный замолчал; когда он заговорил вновь, в его голосе прозвучала грусть. — И всё же ты не сможешь вести счёт ещё не открытым цивилизациям. Когда я отошлю тебя назад, я сотру все воспоминания о твоём пребывании здесь.

Сердце Кейта вдруг затрепыхалось.

— Не делайте этого.

— Боюсь, мне придётся. Мы поддерживаем политику изоляции.

— Так вы… вы это делаете всё время? В смысле, выдёргиваете людей из прошлого?

— Обычно мы такого не делаем, но… в общем, ты — особый случай. Я — особый случай.

— В каком плане особый?

— Я — один из первых людей, ставших бессмертными.

— Бессмертными… — изумлённо повторил Кейт.

— Я разве не говорил? О, ну конечно. Твоя жизнь будет не просто очень-очень долгой. Ты будешь жить вечно.

— Бессмертный… — снова повторил Кейт. Он попытался придумать, что ещё сказать, но не смог, и сказал просто: — Вау!

— Однако, как я сказал, ты — я — в общем, мы — особый случай бессмертия.

— То есть?

— Видишь ли, во всей вселенной всего трое людей старше меня. По-видимому, у меня был — как вы это называете? — у меня был «блат», благодаря которому я получил бессмертие одним из первых.

— Рисса занималась исследованиями старения. Полагаю, она стала одним из изобретателей технологии бессмертия.

— А, должно быть, так и было, — сказал Стеклянный.

— Вы не помните?

— Нет — и в этом-то как раз и проблема. Видишь ли, когда бессмертие изобрели впервые, его принцип был в том, чтобы научить клетки делиться неограниченное количество раз вместо того, чтобы умирать после определённого числа делений.

— Предел Хейфлика, — сказал Кейт, который много раз слышал об этом явлении от Риссы.

— Прошу прощения?

— Предел Хейфлика. Так называется механизм, ограничивающий число делений клетки.

— А, да, — сказал Стеклянный. — Ну, в общем, они его одолели. Одолели старое природное ограничение, вследствие которого вы рождались в определённый количеством нервных клеток в мозгу, которые потом умирают и не заменяются новыми. Одним из ключевых элементов бессмертия стало воспроизводство мозгом нервных клеток взамен отмерших, так что…

— Так что если клетки заменяются новыми, то записанные в них воспоминания пропадают.

Стеклянный кивнул своей гладкой головой.

— Именно. Конечно, сейчас старые воспоминания выгружаются в лептонные матрицы. Теперь мы можем помнить неограниченный объём информации. Я не просто имею доступ к текстам миллионов книг — я именно помню содержание всех миллионов книг, прочитанных за все эти годы. Но я стал бессмертным до появления технологии выгрузки памяти. Мои самые первые воспоминания, все, что было со мной в первые два столетия моей жизни — оказалось потеряно.

— Один из моих лучших друзей, — сказал Кейт, — иб по имени Ромбус. Ибы умирают, когда стирается их самая ранняя память — новые воспоминания затирают их базовые поведенческие рефлексы и убивают их.

Стеклянный кивнул.

— Есть в этом определённая элегантность. Очень трудно жить, не зная, кто ты такой, не помня своего прошлого.

— Вот почему вы были разочарованы, когда узнали, что мне только сорок шесть?

— Именно. Это значило, что мне всё ещё недоступны полтора столетия моей жизни. Возможно, когда-нибудь я разыщу другую версию самого себя, из — когда это будет? — из 2250 года по вашему календарю. — Он помолчал. — Но всё-таки ты помнишь самую важную часть. Ты помнишь моё детство, помнишь моих родителей. До встречи с тобой я даже не был уверен, что у меня вообще были родители. Ты помнишь мою первую любовь. Я был этого лишён так невообразимо долго… И всё же именно эти переживания сформировали моё поведение, соткали мою индивидуальность, составили ядро нейронных сетей в моём мозгу, фундамент того, кем я есть. — Стеклянный снова помолчал. — Я тысячелетиями ломал голову над тем, почему я веду себя так, а не иначе, почему я мучаю себя неприятными мыслями, почему я беру на себя роль строителя мостов и миротворца, почему скрываю свои чувства. И ты объяснил мне: когда-то, давным-давно, я был несчастным ребёнком, средним сыном со склонностью к стоицизму. В моём прошлом существовал горизонт, изгиб, за который я был не в состоянии заглянуть. Ты убрал его. То, что ты мне дал, не имеет цены. — Стеклянный помолчал и продолжил более непринуждённым тоном. — Благодарю тебя от всего моего неограниченно регенерирующегося сердца.

Кейт засмеялся, как скулящий тюлень, и другой Кейт засмеялся, как хрустальные бубенцы, а потом они оба смеялись над звуками, которые издавал другой.

— Боюсь, тебе пора домой, — сказал Стеклянный.

Кейт кивнул.

Стеклянный немного помолчал и продолжил:

— Я не стану давать тебе советов, Кейт. Это не моё дело, и, кроме того, между нами десять миллиардов лет. Во многих отношениях мы совершенно разные люди. Что правильно для меня, может быть неправильно для тебя. Однако, я перед тобой в долгу — за то, что ты мне дал, я в неоплатном долгу, и поэтому хотел бы взамен дать тебе один намёк.

Кейт слегка склонил голову, ожидая продолжения.

Стеклянный развёл своими прозрачными руками.

— Я наблюдал подъёмы и спады человеческой сексуальной морали в течение целых эпох, Кейт. Я знал людей, что миллиарды лет хранили целибат, и знал других, сменивших миллионы партнёров. Я видел секс между представителями различных видов одного мира, и между продуктами эволюции разных миров. Некоторые мои знакомые полностью удалили себе гениталии, чтобы избавиться от проблемы секса. Другие стали истинными гермафродитами, способными заниматься сексом и зачинать потомство с самими собой. Кто-то до сих пор меняет пол — у меня есть друг, который делает это каждую тысячу лет, как часы. Были времена, когда человечество признавало и гомосексуализм, и гетеросексуализм, и инцест, и одновременные отношения со многими партнёрами, и проституцию, и садомазохизм, и были эпохи, когда всего этого сторонились. Я видел брачные контракты с фиксированной датой окончания, и видел браки, что длились пять миллиардов лет. И ты, мой друг, будешь жить так же долго и тоже всё это увидишь. Но во все времена была одна константа для порядочных людей, таких, как ты и я — если ты делаешь больно тому, кто тебе небезразличен, то ты чувствуешь вину.

Стеклянный склонил голову.

— Я не помню Клариссу. Вообще не помню. Не имею ни малейшего понятия, что с ней стало. Если она тоже стала бессмертной, то, вероятно, она жива до сих пор и, возможно, я могу её найти. За эти годы я любил тысячи других людей; жалкое число, по мнению некоторых, но мне хватало. Но нет никаких сомнений в том, что Рисса, должно быть, была для нас очень, очень особенной; это очевидно по тому, как ты о ней говоришь.

Стеклянный замолчал, и Кейту на мгновение показалось, что его глаза, неразличимые на гладком прозрачном эллипсоиде его головы, ищут его взгляд, ищут истину в его взгляде.

— Я вижу тебя насквозь, Кейт. Помнишь, когда ты мне начал говорить «пропустим, сменим тему»? Мне было очевидно, что именно ты пытаешься скрыть, какие именно мысли и желания. — Секундная пауза. — Не делай ей больно, Кейт. Этим ты лишь сделаешь больно себе.

— Это ваш совет? — спросил Кейт.

Стеклянный слегка приподнял плечи.

— Да, это он.

Кейт некоторое время молчал.

— Как я им воспользуюсь? Вы сказали, что я забуду о нашей встрече.

— Эту мысль я не трону. У тебя действительно не останется никаких воспоминаний обо мне, тебе будет казаться, что эта мысль просто пришла тебе в голову — что она твоя собственная. Что, в определённом смысле, так и есть.

Кейт некоторое время раздумывал над каким-нибудь достойным ответом. Но потом сказал просто:

— Спасибо.

Стеклянный кивнул. А потом, с грустью в голосе, сказал:

— Тебе пора возвращаться.

Возник неловкий момент, когда они просто стояли и смотрели друг на друга. Кейт начал было протягивать руку, но тут же опустил её. Потом, после секундного колебания, шагнул вперёд и обнял Стеклянного. К его изумлению, прозрачный человек на ощупь был тёплый и мягкий. Объятие длилось всего несколько секунд.

— Может, мы ещё увидимся? — сказал Кейт, отступая назад. — Если вам вдруг захочется рвануть в двадцать первый век и нагрянуть в гости…

— Возможно, я действительно это сделаю. Мы тут как раз собираемся начать один очень-очень большой проект. В самом начале я сказал тебе, что на карту поставлена судьба Вселенной, и я — имея в виду и тебя, разумеется — должен сыграть в этом ключевую роль. Я забросил социологию целые эпохи назад. Как ты можешь догадаться, я сменил тысячи профессий, и сейчас я нечто вроде физика. Моя новая работа потребует путешествия в прошлое.

— Только ради бога не забудьте моё полное имя, — сказал Кейт. — Я числюсь в справочнике Содружества, но вы меня никогда не найдёте снова, если забудете имя.

— Не забуду, — ответил Стеклянный. — В этот раз, обещаю, я не забуду ни тебя, ни ту часть моего прошлого который ты со мной поделился. — Он помолчал. — Прощай, друг.

Имитация леса вместе с неподвижным солнцем, дневной луной и четырёхлистным клеверищем растаяла, открывая кубическую внутренность причального ангара. Кейт зашагал к своему челноку.

Стеклянный по-прежнему неподвижно стоял посреди ангара, когда он открылся в вакуум. Снова магия — ему не нужен был скафандр. Кейт нажал кнопку, и его челнок двинулся в пространство; шестипалая розовая туманность, бывшая когда-то Солнцем, пятнала небо по левому борту, а небесно-голубой дракон пропадал из глаз за кормой. Кейт подвёл челнок к невидимой точке стяжки, и когда произошёл контакт, почувствовал слабый зуд внутри черепа. Он только что думал о чем-то… о чём-то таком…

О чём бы он ни думал, мысль была упущена безвозвратно.

Ну да ладно. Кольцо излучения Содерстрёма прокатилось через челнок от носа до кормы, небеса заполнили знакомые созвездия Тау Кита, станция Гранд-Централ виднелась неподалёку с правой стороны, выглядя непривычно в свете недавно появившегося в системе красного карлика.

Как и каждый раз по прибытии на Тау Кита Кейт потратил секунду, чтобы отыскать на небе созвездие Волопаса и найти в нём Солнце. Всегда приятно убедиться, что старушка всё ещё не превратилась в новую…

Глава XXIII

Кейт всегда считал, что из космоса станция Гранд-Централа похожа на четыре тарелки, поставленные квадратом, но сегодня, непонятно почему, она напомнила ему парящий на фоне звёзд четырёхлистный клевер. Каждый из листов клевера имел километр в диаметре и восемьдесят метров в толщину, что делало Гранд-Централ самым большим искусственным сооружением в Содружестве. Как и на значительно меньшем по размеру центральном диске «Старплекса» направленные вовне участки боковых поверхностей каждого диска были утыканы воротами причальных ангаров, на многих из которых красовались логотипы базирующихся на Земле промышленных корпораций. Бортовой компьютер челнока получил причальные инструкции от диспетчера Гранд-Централа и направился к причальному кольцу рядом с большими рифлёными воротами с изображённым на ней жёлтым логотипом Компании Гудзонова залива, «уже пятое столетие на рынке»[18].

Кейт огляделся сквозь прозрачные стенки челнока. В небе плавали корпуса мёртвых кораблей. К причалам прибывали буксиры, нагруженные обломками. Одна из четырёх тарелок станции была погружена во тьму, по-видимому, получив во время сражения серьёзное повреждение.

Как только челнок пришвартовался, Кейт перешёл на станцию. В отличие от «Старплекса», который был собственностью Содружества, Гранд-Централ полностью принадлежал народам Земли, так что климатические условия в его помещениях соответствовали земным стандартам.

Помощник губернатора уже ожидал Кейта. У него была сломана рука. Это наверняка случилось во время сражения с валдахудами, поскольку обтягивающую руку остеопластическую сеть полагалось носить в течение семидесяти двух часов после перелома. Помощник провёл Кейта в пышный офис Петры Кеньятты, премьера Правительства Людей провинции Тау Кита.

Кеньятта, африканка под пятьдесят, встала и поприветствовала Кейта.

— Здравствуйте, доктор Лансинг, — сказала она, протягивая руку.

Кейт пожал её. Рукопожатие у Кеньятты было крепкое, даже немного болезненное.

— Мэм.

— Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо. — Стоило Кейту усесться в кресло — в нормальное человеческое, а не поликресло — как дверь снова раскрылась и вошла ещё одна женщина, на этот раз нордического вида и немного моложе Кеньятты.

— Вы знакомы с комиссаром Амундсен? — спросила премьер. — Она возглавляет полицейские силы ООН в системе Тау Кита.

Кейт привстал со своего кресла.

— Комиссар.

— Конечно, — сказала Амундсен, — «полицейские силы» — это эвфемизм. Мы их так называем для инопланетных ушей.

Кейт почувствовал, что его желудок завязывается узлом.

— Подкрепление уже вылетело с Земли и Эпсилона Индейца, — продолжала Амундсен. — Мы будем готовы ударить по Реболло, как только они подойдёт.

— Ударить по Реболло?

— Точно, — сказала комиссар. — Мы погоним проклятых свиней до самой Андромеды.

Кейт покачал головой.

— Но ведь всё уже кончилось. Внезапная атака срабатывает лишь раз. Они больше не вернутся.

— А мы укрепим их в этом намерении, — сказала Кеньятта.

— ООН на это не согласится, — сказал Кейт.

— Нет, конечно, не ООН, — сказала Амундсен. — У дельфинов для такого кишка тонка. Но я уверена, что Правительство Людей акцию поддержит.

Кейт обратился к Кеньятте.

— Позволить конфликту разрастись будет ошибкой, госпожа премьер. Валдахудам известен способ уничтожения стяжек.

Сапфировые глаза Амундсен стали совсем круглыми.

— Что вы сказали?

— Они способны отрезать нас от остальной галактики. Для этого им достаточно привести сюда один корабль.

— Что это за технология?

— Э… ни малейшего представления. Но меня заверили, что она рабочая.

— Ещё одна причина их уничтожить, — сказала Кеньятта.

— Как они к вам подобрались? — спросила Амундсен. — Сюда они прислали большой корабль-матку, который выпустил истребителей сразу, как только появился. Из того, что рассказала доктор Сервантес, пока была здесь, я поняла, что против «Старплекса» они послали малые корабли. Как так получилось, что вы не заметили первый же из них сразу по прибытии?

— Недавно появившаяся из стяжки звезда оказалась между кораблём и стяжкой.

— По чьему приказу корабль занял такую позицию? — просила Амундсен.

Кейт помедлил.

— По моему. На борту «Старплекса» приказы отдаю я. Мы производили астрономические исследования, которые потребовали увести корабль от стяжки. Я несу полную ответственность за это решение.

— Не беспокойтесь, — сказала Амундсен; её улыбка была похожа на скелет. — Мы заставим свиней заплатить.

— Не называйте их так, — сказал Кейт, к собственному удивлению.

— Что?

— Не зазывайте их этим именем. Они валдахуды, — он постарался произнести это слово на валдахудский манер, с правильными тонами и придыханиями.

Амундсен была несколько сбита с толку.

— Вы знаете, как они зовут нас? — спросила она.

Кейт слегка качнул головой.

— Гаргтелькин, — сказала она. — «Те, кто спаривается вне сезона».

Кейт с трудом подавил улыбку, но потом посерьёзнел.

— Вы не можете затевать с ними войну.

— Они её уже начали.

Кейт подумал о своих старшей сестре и младшем брате. Вспомнил тот старый, чёрно-белый ещё фильм с дуэлью гимнов, когда «Марсельеза» заглушает и заставляет умолкнуть «Вахту на Рейне».[19] А ещё он вспомнил Млечный Путь, накрытый ладонью его вытянутой руки.

— Нет, — сказал он.

— В каком смысле «нет», — не поняла Амундсен. — Они начали войну.

— В том смысле, что это ничего не меняет. Ничегошеньки. Есть существа, состоящие из тёмной материи. Есть стяжки в межгалактическом пространстве. Из будущего вываливаются звёзды. А вы тут беспокоитесь о том, кто начал? Да неважно, кто начал. Дайте войне закончиться. Закончите её здесь и сейчас.

— Мы как раз об этом и говорим, — сказала Кеньятта. — О том, чтобы закончить войну раз и навсегда. Напинав свиней по их волосатым задницам.

Кейт покачал головой. Кризис среднего возраста — у всех, и людей, и валдахудов.

— Дайте мне съездить на Реболло. Дайте поговорить с королевой Тратх. Я вроде как дипломат. Давайте я поеду и договорюсь о мире. Построю мост.

— Погибли люди, — сказала Амундсен. — Здесь, на Тау Кита, погибли люди.

Кейт подумал о Соле Бен-Абрахаме. Не о той ужасающей картине, что обычно всплывала у него в памяти — череп, раскрывшийся, как красный цветок прямо у него на глазах, а о живом Соле — широкая улыбка, делящая надвое тёмную бороду, кружка тёмного пива домашней варки в руке. Он поднялся на корабль чужаков, ища мира и дружбы.

А другой Сол? Сол Лансинг-Сервантес — неспособный насвистеть простейшую мелодию, отрастивший дурацкую бородку, сладкоежка и шортстоп бейсбольной команды гарвардского кампуса — и студент-физик, то есть тот, кого в случае войны первым призовут в качестве гиперпространственного пилота.

— Люди гибли прежде, и мы тогда не искали мести, — сказал Кейт. Ромбус был прав. Оставить всё как есть, сказал он. Оставить всё как есть. Кейт ощутил, как оно покидает его, то неприятное чувство, что он носил в себе восемнадцать лет. Он посмотрел на двух женщин.

— Ради тех, кто погиб, и тех, кто может погибнуть в войне, мы должны потушить этот пожар, пока не стало слишком поздно.

* * *

Кейт погрузился в свой челнок, отчалил от Гранд-Централа и полетел обратно к стяжке.

Он проспорил с Комиссаром Амундсен и премьером Кеньяттой несколько часов. Но он не сдался. Это была ветряная мельница, которую он искал. Это была достойная битва — битва за мир.

Несбыточная мечта?

Он подумал о жизни своего прапрапрадеда, полной чудес. Автомобили, аэропланы, лазеры и полёты на Луну.

И о своей полной чудес жизни.

И о чудесах, что ещё придут.

Всё возможно — и мир тоже. Любая достаточно продвинутая технология неотличима от магии.

Достаточно продвинутая. Расы и правда взрослеют, и правда становятся зрелыми… Он был к этом готов. В конце концов, он был к этому готов.

И другие будут.

Борман, Ловелл и Андерс закрыли ладонью Землю. Всего четверть столетия спустя тот же самый мир начал разоружаться. Эйнштейн не дожил, чтобы увидеть это собственными глазами, но его несбыточная мечта загнать ядерного джинна обратно в бутылку и правда сбылась.

А теперь люди и валдахуды закрыли ладонью галактику. Галактику, которую Кейт, и, разумеется, не только он, ещё увидит раз за разом поворачивающейся вокруг оси.

Будет мир между расами. Он позаботится об этом. В конце концов, какое лучшее занятие может себе найти средний сын, которому предстоит прожить миллиарды лет?

Челнок Кейта коснулся стяжки, фиолетовое гало пробежало по сферическому корпусу, и он снова оказался в окрестностях зелёной звезды.

«Старплекс» был прямо по курсу, гигантский серебристо-медный ромб на фоне звёздных россыпей. Кейт видел, что ворота причального ангара номер семь открыты, и бронзовый клин «Бутлегера» выполняет посадку — из чего следовало, что Яг и Длиннорыл вернулись с новостями о темнянском малыше. С часто застучавшим сердцем Кейт запустил программу швартовки.

* * *

Кейт сразу поспешил на мостик. Хотя он отсутствовал лишь короткое время, он вдруг ощутил необходимость обнять Риссу, которая обнаружилась за своей консолью, несмотря на то, что на вахте была смена «дельта». Он прижимал её к себе несколько секунд, наслаждаясь теплом её тела. Фужер тактично откатился от директорского места, но Кейт жестом попросил иба вернуться, а сам уселся на галерее для посетителей в задней части помещения.

Стоило ему это сделать, как открылась передняя дверь и вперевалку вошёл Яг.

— Ребёнок застрял, — объявил он и прошёл к своей консоли, которая оказалась незанятой. — Завяз на низкой орбите вокруг звезды, появившейся из той же стяжки, что и он.

— Вы вызывали его по радио? — спросила Рисса. — Он ответил?

— Нет, — сказал Яг, — но звезда очень сильно шумит. Либо наше сообщение, либо ответ могли потеряться в этом шуме.

— Это всё равно что пытаться услышать шёпот во время урагана, — сказал Кейт, тряхнув головой. — практически невозможно.

— Особенно, — сказал Длиннорыл, выныривая в правом дельфиньем бассейне, — если темнянин мёртвый.

Кейт посмотрел дельфину в глаза, затем кивнул.

— Это хороший вопрос. Как мы поймём, что он всё ещё жив?

Рисса нахмурилась.

— Никто из нас не выживет и пяти секунд поблизости от звезды без серьёзной защиты и мощных силовых экранов. А ребёнок голый.

— И, что ещё хуже, — сказал Яг, — он чёрный. Хотя лощёнокварковая материя прозрачна для электромагнитного излучения, пыль из обычного вещества, которой он нашпигован, практически не отражает свет и тепло звезды. Ребёнок может свариться.

— И что же нам делать? — спросил Кейт.

— Во-первых, — сказал Яг, — нужно дать ему тень — построить отражающий зонтик из фольги и разместить его между темнянином и звездой.

— Наша нанотехническая лаборатория сможет такое сделать? — спросил Кейт. — В обычное время я бы сделал заказ на Новом Пекине, и нам бы его доставили через стяжку Тау Кита, но я только что оттуда и видел, какой там царит разгром.

Подал голос молодой индеец, занимавший консоль внутренних операций.

— Надо проконсультироваться с Лианной, — сказал он, — но мне кажется, что мы такое потянем. Хотя работа будет не из лёгких. Зонтик будет размером больше ста тысяч километров. Даже если сделать его толщиной в одну молекулу, на всё понадобится очень много сырья.

— Тогда начинайте работы, — сказал Кейт. — Когда ждать?

— Шесть часов, если всё пойдёт хорошо, — ответил индеец. — Двенадцать, если плохо.

— Ладно, допустим, мы прикрыли ребёнка от солнца, что дальше? — спросила Рисса. — Он по-прежнему застрял на низкой орбите.

Кейт взглянул на Яга.

— А мы не могли бы использовать зонтик как солнечный парус, чтобы солнечный ветер отталкивал бы темнянина от звезды?

Яг фыркнул.

— Десять в тридцать седьмой килограмм? Без шансов.

— Ладно, тогда так, — сказал Кейт. — Что если мы защитим темнянина силовым полем или ещё чем, а потом взорвём звезду, чтобы она стала новой…

Лай Яга перешёл в стаккато — валдахудский смех.

— У вас необузданное воображение, Лансинг. Да, существуют теоретические работы по контролируемым взрывам новых — я сам вёл исследования в этой области — но никакой щит не сможет никого защитить от такого взрыва на расстоянии всего сорока миллионов километров.

Кейт не сдавался.

— Ладно, а как такая идея: что если мы направим звезды в стяжку. Когда она пройдёт, её тяготение исчезнет, и ребёнок освободится.

— Звезда движется от стяжки, а не к ней, — напомнил Яг. — Мы не умеем двигать стяжки, а если бы у нас достало сил, чтобы повернуть вспять звезду, то уж снять объект размером с Юпитер с её орбиты труда бы не составило. Но у нас таких сил нет. — Яг окинул взглядом мостик. — Какие-нибудь ещё блестящие идеи?

— Да, — сказал Кейт. Он посмотрел прямо в лицо Ягу. — Да, есть ещё идея!

* * *

Когда Кейт закончил говорить, Яг какое-то время стоял с открытым ртом, выставив на обозрение сине-белые прозрачные зубные пластины. Наконец, он пролаял несколько обескураженным голосом:

— Я… я знаю, что такие вещи возможны, но никто никогда не пробовал применять их к объектам такого масштаба.

Кейт кивнул.

— Это понятно. Но если у вас нет лучшего предложения…

— В принципе, — произнёс бруклинский голос Яга, — мы могли бы оставить темнянского детёныша на орбите вокруг звезды. Исходя из предположения, что он до сих пор жив, как только мы прикроем его зонтиком, он сможет, в теории, прожить всю свою оставшуюся жизнь, как бы велика она ни была, на низкой орбите вокруг звезды. Но если ваш план не сработает, темнянский ребёнок может погибнуть. — Голос Яга стал тише. — Я знаю, Лансинг, что здесь именно я всегда ищу славы, и, поскольку моя роль в том, что вы предлагаете, ключевая, то в случае успеха мне её достанется немало. Но вообще-то решение здесь принимать не нам. В нормальных условиях я бы рекомендовал попросить у… у пациента разрешения, прежде чем предпринимать что-либо настолько рискованное, но это невозможно из-за радиопомех. Поэтому я предлагаю сделать то, что в таких случаях делают и у нас, и у вас — спросить разрешения у ближайших родственников.

Кейт подумал, затем кивнул.

— Вы правы, разумеется. Я продолжаю думать только об удачном исходе, что если у нас всё получится, то это улучшит наши отношения с темнянами. Чёрт, иногда я настолько тупорыл…

— Ничего, — отозвался Яг, решив не принимать оговорку Кейта на свой счёт, — ходят слухи, у вас будет очень много времени для постижения мудрости.

* * *

— «Старплекс» Кошачьему Глазу, — проговорил Кейт в микрофон. — «Старплекс» Кошачьему Глазу.

— Привет, «Старплекс». — Этот неуместный французский акцент: Кейт почти ожидал услышать «бонжур». — Спрашивать неправильно, но…

Кейт улыбнулся.

— Да, у нас есть новости о вашем ребёнке. Мы нашли его. Но он на низкой орбите вокруг голубой звезды. Самому ему не выбраться.

— Плохо, — сказал Кошачий Глаз. — Плохо.

Кейт кивнул.

— Но у нас есть план, который может — я повторяю, может — позволить нам спасти его.

— Хорошо, — сказал Кошачий Глаз.

— В плане присутствует доля риска.

— Измерьте.

Кейт взглянул на Яга, который пожал всеми плечами.

— Не могу, — ответил Кейт. — Мы никогда не делали такого с объектами настолько большими. В сущности, я лишь недавно узнал, что это теоретически возможно. Это может получиться, а может и нет — и у меня нет способа определить вероятность того или иного исхода.

— Лучшие идеи имеются?

— Нет. На самом деле, это наша единственная идея.

— Опишите план.

Кейт сделал это, насколько позволил ограниченный набор доступных ему темнянских слов.

— Трудно, — сказал Кошачий Глаз.

— Да.

На частоте Кошачьего Глаза воцарилась тишина, зато другие каналы взорвались активностью — темнянская община обсуждала ситуацию.

Наконец, Кошачий Глаз снова заговорил.

— Попытайтесь, но… но… двести восемнадцать минус один меньше чем двести семнадцать.

Кейт проглотил подступивший к горлу комок.

— Я знаю.

* * *

«Вжик», пилотируемый китообразным физиком Дынезубом, и «Бутлегер» с Ягом и Длиннорылом на борту вернулись через стяжку в сектор пространства, где застрял темнянский малыш. Работая в тандеме, два корабля развернули молекулярной толщины солнечный зонтик. Смонтированные на краях зонтика реактивные электродвигатели толкали зонтик в сторону звезды, чтобы скомпенсировать давление солнечного ветра. Как только темнянин оказался в тени, температура его обращённой к звезде стороны начала быстро падать.

На следующем этапе через стяжку прошли 112 наскоро собранных буёв; каждый состоял из выпотрошенного корпуса ватсона со смонтированной внутри специальной аппаратурой. Два корабля, пользуясь буксировочными лучами, вывели буи на пересекающиеся орбиты вокруг темнянского малыша.

На один из своих вертикально ориентированных мониторов Яг вывел гиперпространственную схему местного гравитационного колодца со звездой на его дне. На таком близком расстоянии от звезды стенки колодца были почти вертикальны; заметное глазу уменьшение их крутизны начиналось чуть выше орбиты, на которой находился темнянин. Сам он создавал собственный, значительно меньший колодец.

Когда буи были расставлены по орбитам, «Вжик» вернулся к стяжке, а потом, не входя в неё, продолжил удаляться от звезды ещё в течение половины суток. В конце концов, все оказались выстроены в линию. На одном её кольце был «Бутлегер». Дальше находился ребёнок-темнянин. В сорока миллионах километров от него пылала голубая звезда. В трёхстах миллионах километров за звездой находилась стяжка, а ещё в миллиарде километров — «Вжик». Дынезуб теперь находился в семидесяти двух световых минутах от звезды, достаточно далеко, чтобы считать окрестное пространство в целом плоским.

— Готов? — хрюкнул Яг Длиннорылу, который занимал пилотажный бассейн «Бутлегера».

— Готов, — хрюкнул дельфин в ответ, тоже по-валдахудски.

Яг тронул клавишу, и сеть окружающих темнянского малыша буёв ожила. Каждый буй содержал генератор искусственной гравитации, питаемый энергией той самой звезды, тяготение которой он пытался преодолеть. Медленно, синхронно, буи увеличивали мощность, и также медленно на одной из крутых стен гравитационного колодца звезды начала формироваться выемка.

— Потихоньку, — шептал Яг, следя за гиперпространственной схемой. — Потихоньку.

Площадка продолжала выравниваться. Большие усилия были приложены к тому, чтобы не выровнять гравитационный колодец самого темнянина — ведь частицы, составляющие его тело, удерживаются вместе лишь его собственным тяготением, и если его подавить, темнянин лопнет, словно воздушный шарик.

Мощность буёв продолжала расти, а кривизна пространства уменьшаться, пока…

Пока дно выемки, выщербившей стенку колодца, не стало горизонтальным. Теперь пространство было плоским, словно темнянин парил в межзвёздном пространстве, а не накручивал витки в опасной близости от звезды.

— Изоляция завершена, — сказал Яг. — Теперь забираем его отсюда.

— Активация гиперпривода, — сказал Длиннорыл.

Антигравитационные буи находились на поверхности условной сферы, окружившей темнянина, но теперь, когда включились их собственные генераторы гиперпространственного поля, эта сфера перестала быть условной. Она стала зеркальной, словно капля ртути, парящая в невесомости. Не прошло и секунды, как сфера сжалась в точку и пропала.

Буи были запрограммированы унести ребёнка-темнянина от голубой звезды как можно быстрее. «Вжик» ожидал поблизости от точки, в которой он должен вынырнуть из гиперпространства, достаточно далеко от звезды, чтобы гиперполе можно было свернуть без последствий.

«Бутлегер» двинулся к той же точке сквозь обычное пространство. Когда он проходил мимо стяжки, то получил сообщение от Дынезуба, претерпевшее серьёзное синее смещение вследствие высокой скорости «Бутлегера».

«„Вжик“ Длиннорылу и Ягу. Прибыл ребёнок темнянин; в пространство обычное выскочил на глазах у меня. Гиперполя коллапс без неожиданностей. Малыш, однако, признаков жизни не подаёт, на сигналы мои не отвечает.»

Мех Яга задвигался, отражая раздумье. Никто не знал наверняка, выдержит ли темнянин даже короткое путешествие в гиперпространстве без всякой защиты. Даже если перед тем он был жив, гиперпространство могло его убить. И, что самое отвратительное, не было способа проверить.

Технология выравнивания пространства таила в себе риск. Вместо того, чтобы самим ею воспользоваться и иметь возможность запустить гиперпривод, Длиннорыл и Яг добирались до точки рандеву со «Вжиком» на обычной тяге. Чтобы заполнить время и отвлечься от раздумий о судьбе темнянского детёныша, Яг болтал с Длиннорылом, который в этот раз вёл корабль к цели по абсолютно прямой линии.

— Вы, дельфины, — сказал Яг, — любите людей.

— Большей частью, — ответил Длиннорыл по-валдахудски. Пилотажные датчики отлепились от его плавников, и кораблём управлял автопилот.

— Но почему? — резко гавкнул Яг. — Я читал земную историю Они загрязняли океаны, в которых вы плаваете, держали вас в баках с водой, ловили рыболовными сетями.

— Никто из них не делал ничего такого со мной, — ответил Длиннорыл.

— Но…

— Этим отличны мы — не обобщаем. Конкретные плохие люди делали конкретные плохие вещи; тех людей мы не любим. Но остальных людей мы оцениваем каждого отдельно.

— Однако нет сомнения, что когда они обнаружили, что вы разумны, то стали лучше обращаться с вами.

— Люди обнаружили, что разумны мы раньше, чем мы обнаружили, что разумны они.

— Что? — удивился Яг. — Но ведь это было очевидно. Они строили города и дороги, и…

— Того нам было не видно.

— Действительно, полагаю, что нет. Но они плавали в лодках, делали сети, носили одежду.

— Ничего из этого не имело значения для нас. У нас нет таких вещей или концепций; не с чем сравнить. Моллюск отращивает раковину; люди носят одежду из ткани. Покровы моллюска прочнее. Должны думать, что моллюск разумен более? Вы говорите, люди строили вещи. У нас нет концепции строительства. Мы не знали, что лодки они делают сами. Думали, возможно, лодки живые или раньше были живыми. Какие-то на вкус были как дерево, другие испускали в воду вещества, как живые организмы. Ехать на спине лодки — достижение? Мы думали, люди — как прилипалы на акуле.

— Однако…

— Они нашего разума не видели. Они смотрели прямо на нас и не видели. И мы смотрели на них, и тоже их разума не видели.

— Но после того, как они узнали о вашей разумности, а вы — об их, вы должны были понять, что в прошлом они обращались с вами плохо.

— Да, некоторые в прошлом с нами обращались плохо. Люди обобщают, они корили себя. Узнал я с тех пор, что концепция греха предков — первородного греха — во многих их верованиях центральное место занимает. Были случаи, когда людские суды выносили решение о выплате компенсаций дельфинам. Для нас была это полная бессмыслица.

— Но сейчас вы хорошо уживаетесь с людьми, с чем у моего народа возникают значительные проблемы. Как вы это делаете?

— Примите их слабости, — пролаял Длиннорыл, — и цените достоинства.

Яг задумался.

* * *

Наконец, «Бутлегер» достиг точки своего назначения на расстоянии 1,3 миллиарда километров от звезды и в миллиарде километров от стяжки. Яг и Дынезуб обсудили траекторию, по которой собирались запустить темнянина, после чего гравитационные буи были включены снова и стали тянуть и толкать исполинское существо, которое, как и планировалось, начало падать по направлению к звезде, обратно в гравитационный колодец, из которого его только что выдернули. Но в этот раз стяжка находилась между темнянином и звездой; в этот раз, если всё пройдёт гладко, детёныш коснётся стяжки, приобретя за время падения к звезде некоторую собственную скорость.

Даже на полной мощности толкателей буям потребовалось больше суток, чтобы доставить темнянина в окрестности стяжки. Дынезуб отправил на «Старплекс» ватсон с предупреждением от том, что детёныш вот-вот появится на их стороне.

На подходе к стяжке гравибуи были включены на торможение, чтобы провести темнянина через портал на малой скорости. Вся спасательная операция пойдёт насмарку, если по выходу из стяжки он врежется в зелёную звезду. После того, как его достаточно затормозили, его траекторию скорректировали так, чтобы он прошёл сквозь тахионную сферу под нужным углом.

Сначала стяжку прошла часть гравибуёв, и лишь потом её коснулось тело самого темнянина. Стяжка начала расти, расширяться, охватывая гигантскую чёрную сферу губами фиолетового пламени и поглощая её. Яг задумался о том, что чувствует темнянин во время прохождения через портал, если он, конечно, всё ещё жив.

И если он жив и находится в том, что у темнян считается сознанием, думал Яг, то не запаникует ли он? Что если он окажется неспособен воспринять пребывание в двух секторах пространства одновременно? Он может прекратить движение. Если такая туша остановится прямо в стяжке, то не будет никакой возможности сдвинуть её с места. Края портала плотно прилегают к поверхности проходящего через него тела, не оставляя никакого зазора, так что координация действий гравигенераторов по обеим сторонам портала будет невозможна. Это будет также означать, что «Бутлегер» и «Вжик» навсегда останутся здесь, на краю рукава Персея, в десятках тысяч световых лет от любой планеты Содружества.

Прохождение через стяжку немного деформировало темнянина — края портала немного сдавливали проходящий через него объект. Космический корабль с его жёстким корпусом такого сдавливания не замечает, но темнянин состоит в основном из газа — экзотического, лощёнокваркового, но тем не менее газа. Яг опасался, что детёныша может разрезать напополам — похоже на темнянский процесс размножения, но наверняка фатально, если происходит в неподходящее время. Но, похоже, ядро существа было достаточно плотно, чтобы предотвратить проникновение краёв портала вглубь его тела.

Наконец, темнянин завершил прохождение стяжки, и она сжалась в своё обычное безразмерное состояние. Ягу хотелось, чтобы Длиннорыл немедленно нырнул вслед, чтобы увидеть результат их трудов. Однако и они, и Дынезуб на борту «Вжика» должны были ждать ещё несколько часов, чтобы дать темнянину по ту сторону стяжки отойти от неё на достаточное расстояние, чтобы исключить возможность столкновения или разрушения кораблей приливными силами его колоссального поля тяготения, когда они окажутся на той стороне.

Наконец, когда пришёл ватсон с известием о том, что путь свободен, Длиннорыл запрограммировал компьютер на обратный путь. «Бутлегер» двинулся вперёд. Стяжка разверзлась, и они проскользнули на другую сторону.

Ягу понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что он видит. Малыш был там. И «Старплекс» тоже был. Но «Старплекс» со всех сторон окружали темняне, а сам корабль выглядел мёртвым — ни одно из его окон не светилось.

Глава XXIV

Стяжка ожила: фиолетовая искорка излучения Содерстрёма превратилась в непрерывно растущее огненное кольцо. Первым из неё выскочил один из наскоро собранных на «Старплексе» гравибуёв, потом ещё и ещё; они проносились по небу, словно пули. Гравибуи тянули за собой темнянского детёныша, но, поскольку он сам остался по ту сторону, гравибуи теряли точку приложения силы и резко ускорялись. Однако скоро в небе появился край огромного темнянского тела, выпирающий из кольца фиолетового пламени.

На мостике «Старплекса» Тор Магнор испустил восторженный вопль, подхваченный сотнями людей по всему кораблю — за операцией через окна или на телеэкранах следили практически все.

Кошачий Глаз и десяток других взрослых темнян придвинулись ближе к стяжке, окликая малыша. ФАНТОМ проигрывал перевод того, что говорил Кошачий Глаз, через динамики, но перевод зиял лакунами — предводитель темнян не ограничивался словами, значение которых Риссе и Хеку удалось выяснить.

— Иди вперёд… вперёд… вперёд… ты… мы… иди… торопись… не… вперёд… вперёд….

Ромбус наблюдал за детёныша с помощью инструментов обсерватории на первой палубе, но тот с момента своего появления не передал ни слова, по крайней мере, на частотах в пределах полосы двадцать один сантиметр.

Лианна покачала головой.

— Он движется не сам по себе, — сказал она. — Должно быть, он мёртв.

Кейт сжал зубы. Если ребёнок умер, то все усилия насмарку.

— Возможно, — ответил он, наконец, пытаясь убедить не столько Лиану, сколько себя, — отдельный темнянин и не может двигаться сам по себе. Возможно, поля их сил притяжения и отталкивания должны взаимодействовать. Возможно, детёныш пока слишком далеко от остальных.

— Вперёд, — продолжал говорить Кошачий Глаз. — Вперёд… иди… вперёд…

Кейт никогда не слышал, чтобы кто-нибудь проходил стяжку на такой малой скорости — из-за невыразимого словами ощущения, что промедление может стать фатальным, если магия вдруг перестанет действовать.

Наконец, детёныш закончил прохождение. Портал схлопнулся, но мгновения спустя из него начали выскакивать остававшиеся на той стороне гравибуи.

Темнянский детёныш удалялся от стяжки, однако лишь по инерции. Он так и не…

— Где… где…

Тот же французский прононс, но креативный ФАНТОМ по собственному почину воспроизвёл его перевод голосом ребёнка.

— Домой… назад…

Тор издал ещё один ликующий вопль.

— Он жив!

Кейт вдруг обнаружил, что у него на глаза навернулись слёзы. Лианна плакала, не стесняясь.

— Он жив!!! — снова заорал Тор.

Малыш-темнянин начал, наконец, двигаться самостоятельно и направился к группе поджидавших его взрослых.

Из динамиков снова раздался голос, выбранный ФАНТОМом для Кошачьего Глаза.

— Кошачий Глаз «Старплексу», — произнёс он.

Кейт включил микрофон.

— «Старплекс» слушает, — сказал он.

Кошачий Глаз молчал дольше, чем можно было объяснить задержкой сигнала, должно быть, он подбирал слова из числа уже известных собеседнику. Наконец, он сказал просто:

— Мы друзья.

Кейт осознал, что улыбается до ушей.

— Да, — сказал он. — Мы друзья.

— Зрение ребёнка повреждено, — сказал Кошачий Глаз. — Оно будет… равно одному снова, но нужно время. Время и отсутствие света. Зелёная звезда светит ярко; она не была здесь, когда ребёнок ушёл.

Кейт кивнул.

— Мы можем построить ещё один экран, чтобы защитить малыша от света зелёной звезды.

— Больше, — сказал Кошачий Глаз. — Вы.

Кейт на какое-то время растерялся, но потом сообразил.

— Лианна, выключите все наши ходовые огни и внешнюю иллюминацию, а также, после оповещения, приглушите освещение во всех помещениях с окнами. Если кому-то нужен полный свет, пусть сначала закроют окна.

Лианнино прекрасное лицо озарила широкая улыбка.

— Выполняю.

«Старплекс» погрузился во тьму, следя за тем, как сообщество темнян движется навстречу своему нашедшемуся ребёнку.

* * *

Из стяжки появился «Бутлегер», через короткое время за ним последовал «Вжик». «Старплекс» заверил по радио новоприбывших, что с ним всё в порядке, и корабли рванулись к причальным воротам. Сразу же после того, как «Бутлегер» пришвартовался, Яг направился на мостик.

* * *

Когда Яг вошёл, Кейт разговаривал с Кошачьим Глазом. Он обернулся к вошедшему.

— Спасибо, Яг. Огромное вам спасибо, — сказал он.

Яг кивнул головой, принимая благодарность.

Из динамиков раздался голос Кошачьего Глаза.

— Мы к вам неверно, — сказал он.

Несправедливы, подумал Кейт. Они были к нам несправедливы.

— Вы в точку что не есть точка входили с большой скоростью.

— О, это было не так плохо, — дипломатично ответил Кейт. — Благодаря этому мы смогли увидеть нашу группу из сотен миллионов звёзд.

— Мы называем такую группу, — ФАНТОМ сам подставил перевод нового слова, — галактикой.

— У вас есть слово для галактики? — удивился Кейт.

— Верно. Много звёзд, отдельно.

— Правильно, — сказал Кейт. — Стяжка перенесла нас за шесть миллиардов световых лет отсюда. Это значит, что мы видели нашу галактику такой, какой она была шесть миллиардов лет назад.

— Понимаем смотреть назад.

— Правда?

— Да.

Кейт был впечатлён.

— Это было поразительно, — продолжил он. — Шесть миллиардов лет назад Млечный Путь был не такой как сейчас. Э… не думаю, что вам это известно, но сейчас он имеет вид спирали. — На консоли перед Кейтом вспыхнул индикатор, означающий, что он только что произнёс слово, для которого у ФАНТОМА в словарной базе не было темнянского эквивалента. Кейт кивнул в сторону его камер слежения. — «Спираль», сказал он в микрофон, — это… это… — Он пытался найти метафору, которая бы имела значение для темнянина. Слова типа «вихрь» ничего бы ему не объяснили. — Спираль — это…

ФАНТОМ вывел определение на один из мониторов Кейта. Он зачитал его в микрофон:

— Спираль — это линия, описываемая объектом, вращающимся вокруг центральной точки и одновременно удаляющимся от неё.

— Понимаем спираль.

— Так вот, Млечный Путь — спираль с четырьмя главными… — он хотел сказать «рукавами», но сообразил, что это тоже бесполезное слово, — частями.

— Знаем это.

— Знаете?

— Собрали.

Кейт посмотрел на Яга, который поднял и опустил нижнюю пару плеч. Что мог темнянин иметь в виду? Что они собрали знание о строении галактики по крупицам, как земные учёные?

— Собрали? — переспросил он.

— Раньше просто, сейчас… сейчас… нет слова, — сказал темнянин.

— Сейчас красиво, — вмешалась Лианна. — Я уверена, он ищет это слово.

— Смотреть на спираль, один плюс один больше, чем два? — сказал Кейт в микрофон.

— Больше чем. Больше, чем сумма частей. Спираль — это…

— Это красиво, — сказал Кейт. — Больше, чем сумма частей.

— Да, согласился Кошачий Глаз. — Красиво. Спираль красиво.

Кейт кивнул. Спиральная галактика, несомненно, выглядит поинтереснее эллиптической. Он был рад, что люди и темняне, по-видимому, разделяют некоторые эстетические понятия. Впрочем, это неудивительно, ведь многие художественные принципы базируются на математике.

— Да, — сказал Кейт. — Спирали очень красивы.

— Поэтому мы их собрали, — произнёс синтезированный голос из динамика.

Сердце Кейта подпрыгнуло, и он заметил, как Яг растопырил все шестнадцать пальцев — валдахудский знак внезапного озарения.

— Вы их собрали? — переспросил Кейт.

— Да. Двигаем звёзды — малой силой, надо много времени. Собираем звёзды в узоры, держим их так.

— Вы превратили нашу галактику в спираль?

— Кто ещё?

Действительно — кто ещё?

— Это невероятно, — тихо сказал Кейт.

Яг поднялся со своего кресла.

— Нет, это имеет смысл, — сказал он. — Клянусь всеми богами, это имеет смысл. Я говорил, что у нас нет хорошей теории, объясняющей, как галактики приобрели и, главное, сохранили спиральную форму. Спиральные рукава, сознательно удерживаемые на месте разумными существами из тёмной материи — это взрывает мозг, но всё объясняет.

Кейт отключил микрофон.

— Но тогда… как тогда другие галактики? Вы говорили, что две трети галактик — спиральные.

Яг пожал обеими парами плеч.

— Спросите его.

— Вы многие галактики сделали спиралями?

— Не мы. Другие.

— Другие вашего рода сделали многие галактики спиралями?

— Да.

— Но зачем?

— Смотреть на них. Делать красиво. Делать… выражать не математикой.

— Искусство, — подсказал Кейт.

— Искусство, да, — согласился Кошачий глаз.

Вылезя из своего кресла, Яг упал на четвереньки — Кейт никогда раньше не видел, чтобы он так делал.

— Боги, — прохрипел он тихим голосом. — Боги…

— Это безусловно заполняет дыру в теории, про которую вы говорили, — сказал Кейт. — Это даже объясняет тот факт, что, как вы упоминали, древние галактики вращаются быстрее, чем положено по теории. Их специально раскручивали, чтобы сформировать спиральные рукава.

— Нет, нет, нет, — пролаял Яг. — Нет, неужели вы не понимаете? Неужели не видите? Это объясняет не только непонятный элемент в теории формирования галактик. Мы обязаны им всем! Буквально всем! — Валдахуд ухватился за одну из опор директорской консоли и снова принял двуногое положение. — Я вам уже говорил: стабильные генетические молекулы практически невозможны внутри плотно упакованных звёздных масс из-за слишком высокого уровня радиации. Жизнь смогла появиться только благодаря тому, что наши родные планеты находятся далеко от ядра, в спиральных рукавах. Мы существуем — любая жизнь, состоящая из того, что мы самонадеянно называем «нормальной» материей, существует только потому, что существа из тёмной материи играли со звёздами, выстраивая их в приятные глазу узоры.

Тор повернулся и посмотрел на Яга.

— Но… но ведь самые большие галактики во вселенной — эллиптические, а не спиральные?

Яг пожал всеми плечами.

— Да. Но, возможно, их преобразование слишком трудоёмко, или требует слишком много времени. Даже при наличии сверхсветовых коммуникаций, того самого «радио-два», сигнал будет идти от одного края действительно гигантской галактики до другого десятки тысяч лет. Возможно, это слишком много для групповой координации. Но что касается галактик среднего размера вроде нашей или Андромеды — у каждого художника есть свой любимый масштаб, не правда ли? Любимый размер холста или склонность к коротким рассказам или толстым романам. Галактики среднего размера — это художественное средство, а мы… мы — сюжет.

Тор кивнул.

— Он чертовски прав. — Он посмотрел на Кейта. — Помните, как Кошачий Глаз сказал нам «Сделали вас. Не сделаем вас»? Мой папаша мне говорил, когда был не в духе: Я тебя, бестолочь, в этот мир пустил, я тебя с него и заберу. Они знают, что это их активность сделала возможным наш тип жизни.

Яг с трудом удерживался на двух ногах; наконец, он сдался и снова плюхнулся на четвереньки, став похожим на упитанного кентавра.

— Вот и говори после этого об ударе по самолюбию. Этот — наибольший из всех возможных. В древности каждая из рас Содружества считала, что её родная планета — центр вселенной. Это, конечно, было не так. Потом мы догадались о том, что существует тёмная материя — и это, в определённом смысле, было ещё более унизительно. Это означало, что мы не только не центр вселенной, но мы ещё и сделаны не из того, из чего большей частью состоит вселенная! Мы словно пена на поверхности пруда, возомнившая себя более значительной, чем огромная масса воды, составляющая пруд.

И теперь это! — его шерсть топорщилась и плясала. — Помните, что Кошачий Глаз сказал, кого вы его спросили, сколько существует жизнь на основе тёмной материи? «С начала всех звёзд вместе», сказал он.

Кейт кивнул.

— Они сказали, что должны были существовать с самого начала. Должны были! — По меху Яга пошла рябь. — Я посчитал, что это элемент их философии, но он, конечно же, прав — жизнь должна была существовать с самого начала вселенной, или с момента, как только она стала физически возможна.

Кейт уставился на Яга.

— Я не понимаю.

— Какие же мы самовлюблённые идиоты! — вскричал Яг. — Вы не видите? До сих пор, несмотря на все унижения, которые преподнесло нам мироздание, мы всё равно пытаемся сохранить за собой роль центрального элемента творения. Мы выдумываем космологические теории, которые гласят, что вселенная специально так устроена, чтобы дать начало нам, жизни наподобие нашей. Люди называют это антропным принципом, мой народ — принципом адж-валдахудралт, но это всё одно и то же: отчаянная, глубоко пустившая корни потребность верить в то, что мы значительны, что мы важны.

В квантовой физике мы говорим о коте Шрёдингера или кестооре Тэга — это идея о том, что всё существует лишь потенциально, в виде волновых функций, до тех пор, пока один из нас, очень важных для мироздания квалифицированных наблюдателей не пройдёт мимо, не посмотрит и самим фактом наблюдения не сколлапсирует волновую функцию. Мы и в самом деле позволили себе поверить, что так вселенная и работает — хотя прекрасно знали при этом, что возраст вселенной исчисляется миллиардами лет, тогда как ни одна из наших рас не старше миллиона.

Да, — лаял Яг, — квантовая физика требует присутствия квалифицированного наблюдателя. Да, для определения того, какая из потенциальных возможностей реализуется, нужен разум. Но мы в своей гордыне считали, что вселенная, пятнадцать миллиардов лет обходившаяся без нас, тем не менее каким-то образом настроена на то, чтобы взрастить нас. Какая спесь! Разумные наблюдатели — это не мы, крошечные существа, живущие на горстке планет, разбросанных по необозримому космосу. Разумные наблюдатели — это существа из тёмной материи. Они закручивали галактики в спирали в течение миллиардов и миллиардов лет. Это их интеллект, их наблюдения, их чувства заставляют вселенную вертеться, это они создают из квантовых потенциальностей конкретную реальность. Мы ничто — ничто! — иное как недавний и весьма ограниченно распространённый феномен, пятно плесени на поверхности вселенной, которой мы не нужны и которой безразлично, есть мы или нет. Это их вселенная, вселенная темнян. Они сотворили её, и тем самым сотворили нас.

Глава XXV

Кейт сидел в своём офисе на четырнадцатой палубе и просматривал последние новости с Тау Кита. Сообщения были обрывочны, но на Реболло силы, лояльные королеве Тратх, подавили направленное против неё восстание, и двадцать семь заговорщиков были казнены традиционным методом утопления в кипящей грязи.

Кейт отключил планшет. Новостям верилось с трудом — на его памяти это был первый раз, когда он услышал о каких-либо политических волнениях на Реболло. Впрочем, возможно, всё это правда — хотя, более вероятно, что таким образом правительство пытается дистанцироваться от провалившейся авантюры.

Прозвучал гонг, и голос ФАНТОМа произнёс:

— Здесь Яг Кандаро эм-Пелш.

Кейт вздохнул.

— Впусти.

Яг вошёл и устроился на поликресле. Левая пара глаз смотрела на Кейта, правая рефлекторно обшаривала комнату на предмет возможной опасности.

— Я полагаю, — сказал он, — что в сложившейся ситуации я должен заполнить какие-то формы, которые вы, люди, так любите.

— Какие формы? — спросил Кейт.

— Формы для оставления моей должности на борту «Старплекса», разумеется. Я больше не могу здесь работать.

Кейт встал на ноги и позволил себе потянуться.

Когда-то это должно случиться — зрелость, состояние по ту сторону кризиса среднего возраста, умиротворение. В какой-то момент это всё должно было наступить.

— Дети играют в игрушечных солдатиков, — сказал Кейт, глядя на Яга. — Молодые расы играют в настоящих. Может быть, нам всем пора немного повзрослеть.

Валдахуд некоторое время молчал.

— Может быть.

— Наша лояльность прописана в наших генах, — сказал Кейт. — Я не буду настаивать на вашем увольнении.

— Ваш комментарий предполагает, что я в чём-то виновен. Я это отрицаю. Но даже будь это и так, вы всё равно неправильно меня поняли. Возможно… возможно ваш народ никогда не будет понимать мой. — Он помолчал. — Как и наоборот. — Снова пауза. — Нет, мне пришло время возвращаться на Реболло.

— Здесь осталось много дел, — сказал Кейт.

— Несомненно. Но дело, которое я собирался делать здесь, завершено.

— О, — сказал Кейт, внезапно догадываясь. — Вы хотите сказать, что снискали достаточно славы, чтобы завоевать Пелш?

— Именно. Открытия, в которых я принимал участие, особенно контакт с темнянами, сделали меня самым знаменитым учёным на Реболло. — Снова пауза. — Пелш скоро сделает выбор. Я не могу больше медлить.

Кейт на секунду задумался.

— Валдахудские самки ни разу не работали на борту «Старплекса». Когда срок моего директорства подойдёт к конца, директором станет иб; я думаю, Фужер получит этот пост. Но после иба должность перейдёт к валдахудам, и я уверен, что валдахуды потребуют директора-женщину. Что, если… что, если вы и Пелш будете работать на «Старплексе» вместе? Судя по всему, что я слышал, она — идеальная кандидатура на директорский пост.

По меху Яга пробежала рябь удивления.

— Это невозможно. Мы оба останемся частью нашей ячейки. Она сохранит свою свиту до самой смерти.

Кейт вскинул брови.

— Вы хотите сказать, что самцы, которым не повезло с ней, не будут пытать счастья с кем-либо другим?

— Конечно нет. Мы останемся семьёй. Мы все дали клятву верности Пелш ещё в детстве.

— Тогда вы, возможно, сможете переехать на «Старплекс» всей семьёй — вшестером.

Яг пожал нижними плечами.

— «Старплекс» для самых лучших и перспективных. С валдахудом я никогда не стал бы говорить о других членах свиты моей дамы в уничижительном ключе, но вам я скажу правду. Это никогда не было соперничеством между мной и четырьмя остальными. Никогда. Соперник был только один. Это было ясно с самого начала. Остальные… им не хватает незаурядности.

— Но я слышал, что Пелш состоит в родстве с королевской фамилией. Простите, откуда тогда в её свите кто-то, кроме наиболее перспективных?

— Свита должна продолжать функционировать даже после того, как партнёр выбран. Мастерски подобранная свита содержит нескольких самцов, которых удовлетворит подчинённое положение. На самом деле, свита, состоящая из, как вы их называете, альфа-самцов, обречена.

Кейт подумал об этом.

— Ну, если единственный способ увидеть вас на борту «Старплекса» — это привести сюда всю вашу семью, то я позабочусь, чтобы это было сделано.

— Я… я очень сомневаюсь, что вы на это пойдёте.

Кейт моргнул.

— Я всегда держу слово.

— Настоящее соперничество за Пелш развернулось между мной и ещё одним самцом. У того, другого, есть имя. — Взгляд всех четырёх глаз Яга упёрся в Кейта. — Гавст Далайо эм-Пелш.

— Гавст! — воскликнул Кейт. — Тот, что командовал атакой на «Старплекс»?

— Да. Он смог уйти от темнян и вернуться на Реболло.

Кейт ошеломленно молчал секунд десять, потом начал кивать.

— Вы обязаны были ему помочь, не так ли?

— Я ничего не признаю́, — ответил Яг.

— Если бы вы ему не помогли, то вся слава за доставку «Старплекса» на Реболло досталась бы ему одному; Пелш выбрала бы его. Помогая ему, вы обеспечивали раздел добытой славы.

— На «Старплексе» двести шестьдесят валдахудов, — сказал Яг.

Эта фраза несколько мгновений витала между ними. Кейт кивнул, догадавшись.

— Так что если бы вы ему не помогли, наверняка нашёлся бы кто-нибудь другой, — сказал Кейт.

— Опять же, — сказал Яг, — я ничего не признаю́. — Он секунду помолчал. — Конечно, правительство королевы Тратх может выдвинуть против Гавста обвинения. В скором времени он может лишиться свободы, а то и жизни.

— Моё предложение остаётся в силе, — сказал Кейт.

Яг склонил голову.

— Я… мы его тщательно обдумаем. — И затем он сделал то, чего на памяти Кейта никогда не делал ни один валдахуд. Он добавил: — Спасибо.

* * *

Наступил вечер; освещение в коридорах было приглушено. Как всегда перед самым ужином, Кейт зашёл на мостик перекинуться парой слов с и. о. директора в смене «гамма», валдахудом по имени Стелт. Всё идёт гладко, сказал Стелт. Ничего удивительно; если бы что-то стряслось, его бы сразу вызвали на мостик. Кейт пожелал всем спокойной вахты, покинул мостик и пошёл в направлении центральной шахты.

Там оказалась Лианна Карендоттир; она сидела на скамейке в месте, где коридор расширялся непосредственно перед входами в лифты. В облегающем чёрном комбинезоне она выглядела изящно и сексуально.

Конечно, совпадение, подумал Кейт. Откуда ей знать его распорядок — знать, что он проходит здесь каждый вечер в это время. Наверное, ждёт кого-то.

Её причёска была распущена; Кейт и не подозревал, что её волосы доходят до середины спины. Она тепло улыбнулась ему и сказала:

— Привет, Кейт.

— Привет, Лианна. Как… как прошёл день?

— О, отлично. В смысле, вы же видели сегодняшнюю вахту альфы — никакой работы. Во время беты собираюсь немного поплавать и пофехтовать. А как у вас?

— Прекрасно. Всё прекрасно.

— Вот и хорошо, — сказала Лианна. Она на мгновение замолчала и посмотрела на прорезиненный пол. Когда она подняла взгляд, то самую малость отводила глаза от взгляда Кейта.

— Я… э… так понимаю, что Рисса сегодня в отъезде.

— Да. Улетела на челноке на Гранд-Централ. По-моему, она ищет способ отвертеться от медали за доблесть и парада в свою честь.

Лианна кивнула.

— Я так и думала, — сказала она, — что сегодня вы будете ужинать один.

Кейт почувствовал, как вдруг заколотился пульс.

— Я… полагаю, что так, — ответил он.

Лианна улыбнулась. У неё были идеальные белые зубы, безупречная алебастровая кожа и пронзительный взгляд тёмных миндалевидных глаз.

— Я думала, а не прийти ли вам ко мне в гости. Я бы угостила вас чахохбили, как обещала.

Кейт посмотрел на… на девушку, вдруг осознал он. Всего двадцать семь. На двадцать лет младше него. Он ощутил слабое напряжение у себя под шортами. Это наверняка вполне невинное приглашение. Стало жаль старикана, или просто решила подлизаться к начальству. Просто чахохбили, может, немного вина, может…

— Знаете, Лианна, — сказал Кейт, — вы очень красивая женщина. — Он поднял руку, не давая ей заговорить. — Я знаю, я не должен говорить такие вещи, мы оба сейчас не на работе. Вы очень красивая женщина.

Она опустила взгляд. Он помедлил и закусил губу. И вдруг в его голове откуда-то всплыла мысль.

Не делай Риссе больно.

Этим ты лишь сделаешь больно себе.

— Но, — сказал он, наконец, — думаю, мне лучше восхищаться вами на расстоянии.

Она на мгновение встретила его взгляд, потом снова опустила глаза.

— Риссе очень повезло с вами, — сказала он.

— Нет, — сказал Кейт. — Это мне с ней очень повезло. Увидимся завтра, Лианна.

Она кивнула.

— Спокойной ночи, Кейт.

Он пошёл домой, сделал себе сэндвич, прочитал пару глав старого романа Робертсона Дэвиса[20] и пораньше лёг спать.

И заснул, как убитый, в полном согласии с самим собой.

* * *

Вахта «альфы» на следующий день началась без происшествий. Ромбус, как всегда, прибыл секунда в секунду; вошёл Тор, закинул ноги на край пульта и начал диктовать инструкции навигационному компьютеру; Лианна погрузилась в обсуждение заданий на день с голографическими головами своих инженеров. На заднем ряду Кейт тихо переговаривался с вернувшейся с Гранд-Централа Риссой.

Но вот раскололось звёздное небо, и появился Яг, скорее бегом, чем обычной своей походкой вперевалочку.

— Я нашёл! — сказал он, хотя, судя по состоянию его меха, это скорее была «Эврика!»

Кейт и Рисса повернулись к нему. Он не пошёл к своему месту; вместо этого он прошёл в переднюю часть помещения и встал в двух метрах от консоли Тора.

— Что вы нашли? — спросил Кейт, подавив желание сострить.

— Ответ! — возбуждённо гавкнул Яг. — Ответ! — Он перевёл дыхание. — Послушайте меня некоторое время — это дело требует разъяснений. Но я вам скажу одну вещь — мы важны! От нас многое зависит. О боги гор, рек, долин и равнин — от нас зависит вообще всё! — Его глаза разбежались, один уставился на Лиану, второй на Ромбуса, третий на Риссу, четвёртый на Тора и Кейта, которые для него находились на одной линии.

— Мы теперь знаем, что путешествия во времени из будущего в прошлое возможны, — сказал он. — Мы видели, как это произошло со звездой четвёртого поколения и с капсулой времени, которую построили Хек и Азми. Но давайте рассмотрим следствия. Предположим, завтра в полдень я воспользуюсь машиной времени, чтобы переместить себя в сегодняшний день. Что тогда у нас получится?

— Ну, тогда вас станет двое, правильно? — предположил Кейт. — Яг сегодняшний, и Яг из завтра.

— Правильно. А теперь подумайте вот над чем: если у вас двое меня, то и весим мы вдвое больше. Я вешу сто двадцать три килограмма, но если бы нас стало двое, то масса Яга на «Старплексе» стала бы двести сорок шесть килограмм.

— Но я считала, что это невозможно, — сказала Рисса, — потому что нарушает закон сохранения массы и энергии. Откуда возьмутся дополнительные сто двадцать три килограмма?

Яг выглядел триумфатором.

— Из будущего! Разве вы не видите? Путешествие во времени — это единственный мыслимый способ обойти этот закон. Это единственный способ увеличить массу замкнутой системы. — Его мех продолжал свой танец. — А что такое звёзды из будущего? Каждая, прибывая, увеличивает массу сегодняшней вселенной. В конце концов, даже звёзды четвёртого поколения сложены из тех же субатомных частиц, что уже существуют сегодня. Отправка звёзд в прошлое означает, этих частиц в сегодняшней вселенной станет вдвое больше, и масса увеличится соответственно.

— Без сомнения интересный побочный эффект, — сказал Ромбус. — Но это всё ещё не объясняет, зачем было посылать звёзды в прошлое.

— О, объясняет в лучшем виде! Удвоение массы — это не побочный эффект, вовсе нет! Это конечная цель всей операции.

— Операции? — переспросил Кейт.

— Да! Операции по спасению вселенной! Звёзды посылают в прошлое для того, чтобы увеличить массу вселенной.

Кейт от удивления раскрыл рот.

— О боже!..

Все четыре глаза валдахуда сошлись на нём.

— Именно! — гавкнул Яг. — Более столетия мы знаем, что видимое вещество составляет не более десяти процентов от массы вселенной. Остальное — это нейтрино и тёмная материя, вроде наших гигантский друзей снаружи. Теперь мы знаем, из чего складывается полная масса вселенной, но не знаем её точную величину. А судьба вселенной напрямую зависит от её массы, от того, меньше она, больше или точно равна так называемой критической плотности.

— Критической плотности? — переспросила Рисса.

— Именно так. Вселенная расширяется — расширялась с самого Большого Взрыва. Но будет ли она расширяться вечно? Это зависит от гравитации. А сила этой гравитации, разумеется, определяется массой, которая её производит. Если массы недостаточно — то есть, если масса вселенной меньше критической плотности — гравитация никогда не преодолеет первоначальный взрыв, и вселенная будет расширяться бесконечно, а её масса — размазываться по всё большему и большему объёму. Она станет холодной и пустой, и её атомы будут разделять световые годы.

Рисса содрогнулась.

— Если же верно противоположное, если масса вселенной больше критической плотности, то гравитация преодолеет силу большого взрыва, затормозит расширение вселенной и впоследствии обернёт его вспять. Все упадёт на всё, сольётся в единый блок материи. Если условия будут подходящие, этот блок может взорваться в новом большом взрыве, создав новую, вероятно, совершенно иную вселенную — но всё, что составляло нашу, будет неминуемо разрушено.

— Звучит не намного привлекательнее, — заметила Рисса.

— Да уж. Но если — если! — масса вселенной в точности равна критической плотности, тогда, и только тогда, вселенная может продолжить существовать в пригодном для жизни состоянии бесконечно долго. Расширение будет практически остановлено гравитацией — скорость расширения будет асимптотически приближаться к нулю. Вселенная не превратится в холодное пустое место, и не сольётся снова воедино. Вместо этого она будет существовать в стабильном состоянии триллионы и триллионы лет. Со всех практических точек зрения, она станет бессмертной.

— И как оно на самом деле? — спросила Рисса. — Вселенная выше или ниже критической плотности?

— Наши самые точные оценки на сегодняшний день говорят, что масса всей видимой части вселенной, плюс вся масса, которую мы не можем видеть, включая тёмную материю, в совокупности не дотягивают до критической плотности где-то на пять процентов.

— Из чего следует, что Вселенная будет бесконечно расширяться, верно? — спросила Лианна.

— Именно. Всё будет бесконечно удаляться от всего остального. Весь космос вымрет, всё мироздание окончит свои дни при температуре на крошечную долю градуса выше абсолютного нуля.

Рисса покачала головой.

— Но это не обязательно случится, — добавил Яг. — Не случится, если у них всё получится.

— У кого всё получится? — спросил Кейт.

— У существ из будущего — потомков рас Содружества. Вы сами это сказали, Лансинг, вы будете жить чудовищно долго, миллиарды лет. Другими словами, станете бессмертным. Так вот, по-настоящему бессмертные существа рано или поздно столкнутся с проблемой смерти вселенной; это единственное, что может прекратить их жизнь.

— А как тогда быть с энтропией? — спросила Лианна.

— Да, второе начало термодинамики действительно предсказывает тепловую смерть любой замкнутой системы. Однако вселенная, возможно, не полностью замкнута; в конце концов, есть хорошие теоретические основания считать, что наша вселенная — лишь одна из бесконечного множества. Может статься, что существуют способы черпать энергию из другого континуума, или просто экономить энергию здесь, производя минимальную энтропию, так, чтобы континуум оставался пригодным для жизни фактически вечно. В любом случае, пройдёт неисчислимые триллионы лет, прежде чем с этой проблемой придётся что-то делать — триллионы лет на поиски решения.

— Но… но… это же немыслимый проект, — сказал Кейт. — Я хочу сказать, если мы на пять процентов не дотягиваем до критической плотности, то это ж сколько звёзд нужно сбросить в прошлое? Даже одной из каждой стяжки не хватит, не так ли?

— Нет, — сказал Яг. — Количество стяжек в нашей галактике оценивается в четыре миллиарда. Предположим, что наша галактика типична, что они построили по одной стяжке на каждую сотню звёзд не только в Млечном Пути, но и в каждой галактике во вселенной. Звёзды составляют примерно десять процентов от массы вселенной; остальные девяносто — тёмная материя. Чтобы увеличить массу вселенной на одну двадцатую — пять процентов — вам понадобится отгрузить через каждую стяжку пятьдесят звёзд.

— Но если вы можете путешествовать во времени, — сказал Кейт, — то вам вовсе не нужно спасать вселенную. Вы можете прожить десять миллиардов лет, вернуться в прошлое к самому началу, прожить ещё десять миллиардов лет, вернуться опять и так до бесконечности.

— О, это так, и кто знает, сколько таких циклов они прошли, прежде чем накопить достаточно решимости и технологической мощи для осуществления проекта? Метод бесконечного возврата в прошлое даёт лишь псевдо-бессмертие — он явно проигрывает вселенной, которая сама по себе существует вечно. Он не только означает, что никакая искусственная структура не существует дольше десяти миллиардов лет, он позволяет бессмертие только тем, кто владеет путешествиями во времени.

— Это конечно, — согласился Кейт. — Но всё-таки такой проект!

— Да, — сказал Яг. — И его масштаб может оказаться даже грандиознее, чем мы думаем. Скажите мне: каков текущий возраст вселенной?

— Пятнадцать миллиардов лет, — ответил Кейт. — Земных лет, разумеется.

Яг двинул нижней парой плеч.

— На самом деле, хотя это наиболее известная величина, астрофизики с ней не согласны. Пятнадцать — это компромисс, среднее значение между величинами, полученными с помощью двух различных методик. Вселенной или десять миллиардов лет, или двадцать. С середины 1990-х годов общепризнанным значением постоянной Хаббла — которая отражает скорость расширения вселенной — было примерно восемьдесят пять километров в секунду на мегапарсек. Это значит, что вселенная после большого взрыва всё ещё разлетается со значительной скоростью, что гравитация пока не слишком затормозила этот разлёт, и потому вселенной не может быть более десяти миллиардов лет.

Однако спектральные исследования звёзд первого поколения, особенно тех, что составляют шаровые скопления, показывают, что реакции синтеза в этих звёздах протекают по меньшей мере вдвое дольше. Мы долго полагали, что один из методов каким-то образом даёт неверное значение. Однако, возможно, оба они верны. Возможно, что то, что мы наблюдаем сегодня — это лишь одна из фаз многоэтапного проекта. Возможно, я был слишком поспешен, отвергая предположение Магнора о возможности проведения через стяжку шарового скопления. Возможно, эти скопления, каждое состоящее из десятков тысяч звёзд, были заброшены к нам из будущего. Возможно, что изначально масса нашей вселенной была гораздо меньше девяноста пяти процентов критической плотности, и текущая фаза проекта — это лишь точная настройка и коррекция.

— Но… ведь масса удвоится только на время, — сказала Лианна. — Возвращаясь к вашему самому первому примеру, если вы переместились из завтра в сегодня, то сегодня вас будет двое, но завтра один из вас исчезнет, поскольку отправится в прошлое.

— Вероятно, так, — согласился Яг. — Но в течение всего промежутка времени между точкой отправления и точкой прибытия у вас будет удвоенная масса. И если эти точки разнесены на десять миллиардов лет, то удвоенная масса у вас будет реально долго — достаточно долго, чтобы её гравитация успела затормозить разлёт вселенной. Если вы правильно рассчитаете, то вам не понадобится увеличивать массу вселенной навсегда, только на время, достаточное для компенсации воздействия большого взрыва. Если вы всё сделаете правильно, то даже без постоянного увеличения массы в далёком будущем вы получите стабильную вселенную, находящуюся в идеальном равновесии — вселенную, которая будет существовать вечно.

Яг прервался, чтобы перевести дыхание.

— Это самый грандиозный инженерный проект, какой можно себе представить, — сказал он. — Но альтернативой ему было бы дать вселенной умереть. — Он триумфально оглядел всех присутствующих на мостике. — И осуществили его мы. Существа из обычной материи — существа с руками! В конце концов, точнее, чтобы предотвратить конец, вселенной понадобились мы!

* * *

Церемония, организованная в их любимом валдахудском ресторане, длилась недолго. Гостей было значительно больше, чем на той первой свадьбе в Мадриде, где были лишь родственники; на борту «Старплекса» любые празднества пользовались успехом.

Торальд Магнор на этот день был назначен и. о. директора, чтобы иметь право провести церемонию.

— Согласен ли ты, Жильбер Кейт, — сказал он, — снова взять Клариссу Марию в жёны, любить её, лелеять и почитать в болезни и радости, в бедности и богатстве?

Кейт повернулся к жене. Он помнил этот день двадцать лет назад, день, когда они впервые прошли через этот ритуал, замечательный, счастливый день. Это был хороший брак — плодотворный и интеллектуально, и физически, и эмоционально. И она сегодня была, если это возможно, ещё прекраснее, ещё желаннее, чем в тот день. Он посмотрел в её огромные карие глаза и произнёс:

— Согласен.

Тор повернулся к ней, но прежде чем он снова заговорил, Кейт сжал руку жены и добавил, громко, чтобы все слышали:

— Пока смерть нас не разлучит.

Рисса ослепительно улыбнулась ему.

Чёрт возьми, подумал Кейт, двадцать лет — это ж так, только поскрести сверху.

Эпилог

Кейт Лансинг отлично спал по ночам уже много недель. Сейчас он лежал в постели рядом со своей прекрасной женой и медленно погружался в сон. Ну и что, если он и Рисса, и Яг, и Длиннорыл, и Ромбус и миллиарды других граждан Содружества не значили сейчас ровно ничего в этой сумасшедшей вселенной? Ну и что, что они были космической загогулиной, нечаянным побочным продуктом темнянского творчества? Придёт день, когда и от них будет что-то зависеть — когда от них будет зависеть всё.

Кейт вдруг проснулся, как от толчка. Он отогнул кусок пластика, который загораживал циферблат часов. 01:43. Он сел в постели и прислушался а белому шуму, который ФАНТОМ транслировал через динамики системы оповещения.

Боже мой, подумал он. Боже мой!

Выталкивание миллиардов звёзд в прошлое должно его изменить — изменить радикально и непредсказуемо. После этого вселенная станет развиваться совсем по-другому и разовьется в совсем новое будущее, не в то, что было прежде. Парадокса не избежать — если только…

Если только не переместиться в прошлое самому — во время до прибытия первой партии массы из будущего. Кейт ощутил, как затрепыхалось сердце. Все существа далёкого будущего должны жить сейчас, в настоящем.

Он вспомнил виденные ранее изображения гладкого шара из металла — металла, который когда-то был «бумерангом», отправленным с Тау Кита к стяжке поблизости от Теят Постериор, металл, изменённый с помощью фантастически продвинутой технологии.

Хлопники действительно закрыли перед Содружеством дверь — закрыли дверь перед собственным прошлым. Они недвусмысленно дали понять, что они хотят — они должны — оставаться изолированными от ранних версий самих себя.

Эту стяжку, как, несомненно, и множество других, использовали пришельцы из будущего. И где-то среди них жил и тот, кто подписал сообщение на капсуле времени, тот, кто, по-видимому, возглавлял проект по спасению вселенной — многомиллиардолетний Кейт Лансинг, Кейт Лансинг, который буквально стал Великим Старцем[21] физики. Как было бы здорово встретиться с ним…

Кейт посмотрел на Риссу, едва видимую в свете ночника. Она крепко спала, но от его шевеления с неё сползла простыня. Он осторожно вернул её на место, потом снова улегся на подушку и медленно уплыл в забытье.

Ему снился человек из стекла.

Конец эры

Пролог: Расхождение

Мой отец умирает. Он лежит в онкологическом отделении госпиталя Уэллесли в Торонто, и рак поедает его толстый кишечник и прямую кишку — части тела, которые многие люди находят достойными анекдотов.

Это нечестно, что мне приходится видеть его таким. Каким я буду вспоминать его, когда он умрёт? Таким, каким знал его в детстве — темпераментным великаном, который возил меня на плечах, который играл со мной в мяч, хотя я никогда не мог толком бросить, который укладывал меня спать и целовал на ночь, царапая щетиной? Я не хочу вспоминать его таким, как сейчас, истощённым, высохшим, как мумия, со слезящимися глазами и исчерченным ниточками вен лицом, под капельницей, с трубками в носу и запятнанной слюной подушкой.

— Папа…

— Брандон. — Он дважды кашлянул. Иногда он кашляет больше, но всегда чётное число раз. От них содрогается всё тело, от этих кашлей, словно от сдвоенного удара боксёра-тяжеловеса. — Брандон, — говорит он снова, словно от кашля всё прежде сказанное стало недействительным. Я жду, что он скажет дальше. — Давненько не виделись.

Это у нас такая маленькая игра. Моя следующая реплика тоже всегда одинаковая.

— Прости. — Но я — актёр, который играл одну и ту же роль слишком долго. Я произношу это без чувства и без смысла. — Я был занят.

Он снова смотрел телевизор. Сорокасантиметровый «Сони», подвешенный высоко на стене палаты, для него вроде машины времени. Благодаря 29-му каналу из Буффало, специализирующемуся на добрых старых временах, он может заглянуть в прошлое. Иногда на целых шесть десятилетий, через эпизод «Я люблю Люси», безупречно раскрашенный и переозвученный в стерео. Сегодня это лишь двадцать лет — повторяют вчерашнюю серию «Розанны».

Рози и Дэн стоят на кухне и обсуждают очередную неприятность, в которую встряла их дочь Дарлина. Я привык к чёткости изображения моей домашней видеопанели; здешний старенький телек двоит контуры и размывает границы. Я беру пульт с прикроватного столика. Нажатие кнопки — и маленький уютный мирок Коннеров вместе с ними самими коллапсирует в сингулярность в центре экрана. Остаётся светлая точка — слабое напоминание о прежней жизни, которое сохраняется дольше, чем должно бы. Я поворачиваюсь к отцу.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я.

— По-прежнему.

У него всегда «по-прежнему». Я кладу пульт рядом с хрустальной вазой. Цветы, которые я принёс в прошлый раз, засохли. Когда-то яркие лепестки сейчас цвета засохшей крови, а вода стала похожа на плохо заваренный чай. Я хватаю их за стебли и несу, капая на пол, к мусорной корзине, куда и бросаю.

— Прости, что не принёс свежих.

Я возвращаюсь и сажусь рядом с ним. Стул — хромированная рама и виниловое сиденье, пахнущее, как блевотина. Он выглядит старым, старше, чем все, кого я видел. У него всегда была густая шевелюра, даже когда ему стукнуло семьдесят. Сейчас он совершенно лыс. Химиотерапия взяла своё.

— Почему ты никогда не приходишь с Тэсс? — спрашивает он.

Я выглядываю в окно. В феврале Торонто сер, как фотография, напечатанная в полутоне. Последний снег, ноздреватый и грязный, изъеденный первыми весенними дождями, съёжился по краям дороги. Мостовая на Уэллесли-стрит испещрена пятнами соли. Сейчас три часа дня, и проститутки уже собираются на перекрёстках, одетые в меховые шубы и чулки в сеточку.

— Мы с Тэсс больше не женаты, — напоминаю я ему.

— Тэсс мне всегда нравилась.

Мне тоже.

— Папа, я уезжаю на несколько дней.

Он ничего не говорит.

— Я не знаю, когда вернусь.

— Куда ты едешь?

— В Альберту. В долину Ред-Дир.

— Это далеко.

— Да. Далеко.

— Снова раскопки?

— В этот раз не совсем раскопки. Но тоже связано с динозаврами. Может затянуться на пару недель.

После долгой, очень долгой паузы он тихо произносит:

— Понимаю.

— Мне жаль, что приходится тебя бросать.

Снова молчание.

— Если ты хочешь, чтобы я остался, я останусь.

Он поворачивает свою похожую на яблоко голову и смотрит на меня. Он знает, что я только что ему солгал. Знает, что я всё равно уеду. Ну что я за сын — бросаю умирающего отца.

— Мне уже надо бежать, — говорю я, наконец. Я касаюсь его плеча — словно голая кость, обтянутая пижамой. Когда-то цвета летнего неба, сейчас она вылиняла до бледного синевато-серого цвета подкрашивающего шампуня.

— Ты будешь писать? Пришлёшь открытку?

— Не получится, папа. Я там буду без связи с внешним миром. Прости.

Я подхватываю пальто и иду к двери, подавляя желание оглянуться, сказать что-нибудь ещё.

— Подожди.

Я поворачиваюсь. Он ничего не говорит, но через несколько бесконечных секунд кивком подзывает меня, снова и снова, пока я не склоняюсь над ним и не чувствую резкий запах его неровного дыхания. Только тогда он начинает говорить, очень тихо, но отчётливо.

— Принеси мне что-нибудь, чтобы прекратить эти боли. Что-нибудь из лаборатории. Принеси мне.

В лаборатории сравнительной анатомии при музее есть вещества для умерщвления диких животных: безболезненная прозрачная смерть для грызунов; янтарного цвета смерть для млекопитающих покрупнее; смерть нелепого персикового цвета для ящериц и змей. Я тупо смотрю на отца.

— Прошу тебя, Брандон, — говорит он. Он никогда не зовёт меня Брэнди. Брандон — имя его любимого дяди, какого-то типа из Англии, которого я ни разу не видел, и никто не звал его Брэнди. — Прошу, помоги мне.

Я, спотыкаясь, выхожу из отделения, кое-как нахожу свою машину. К тому времени, как я осознаю, что делаю, я уже проезжаю половину расстояния до дома, где когда-то жили мы с Тэсс и где Тэсс живёт и сейчас. Я разворачиваюсь, приезжаю домой и напиваюсь вдрызг, до полного бесчувствия.

Обратный отсчёт: 19

Ошибки профессора Копа продолжают взывать об исправлении, но они, как и его заблуждения, словно головы гидры; жизнь, несомненно, слишком коротка для того, чтобы тратить драгоценное время на такую неблагодарную работу.

Гофониил Чарльз Марш, палеонтолог (1831–1899)

Я исправляю ошибки [профессора Марша], и ожидаю от него того же. Это не должно задевать личных чувств нормального вменяемого человека, к числу которых Марш, к сожалению, не относится. Он делает так много ошибок и настолько неадекватен, что всегда будет подвержен возмущению и страданиям. Я подозреваю, что по нему давно плачет лечебница.

Эдвард Дринкер Коп[22], палеонтолог (1840–1897)

У Фреда, дом которого соседний с моим, есть хижина на берегу залива Джорджиан-Бей[23]. Как-то он поехал туда на выходные и оставил свою кошку дома с женой и детьми. Проклятая кошатина решила перебежать машине дорогу прямо перед моим домом. Мгновенная смерть.

Фред любил эту кошку, и его жена знала, как он расстроится, когда она ему скажет, что случилось. Но когда он вернулся в воскресенье вечером, то сказал, что уже знает о смерти кошки — потому что, согласно той версии, которую я в конце концов услышал через забор, он видел её у себя хижине за двести километров от дома. Кошка явилась к нему, чтобы сказать последнее прости.

С тех пор, как я услышал эту историю, я стал по-другому смотреть на Фреда. В том смысле, что это было сверхъестественно, а сверхъестественные вещи не случаются в жизни обычных людей. Уж точно не в жизни людей типа меня.

По крайней мере, мне так казалось.

Я палеонтолог; занимаюсь динозаврами. Кто-то скажет, что это шикарная работа, но платят за неё вовсе не шикарно. О, примерно дважды в год я вижу своё имя в газете или секунд на пять появляюсь в телевизоре в новостях Си-Би-Си с комментарием о новой выставке или находке. Но этим, пожалуй, весь шик и ограничивается. Вернее, ограничивался, пока я не попал в этот проект.

Путешествие во времени.

Я чувствую себя идиотом, набирая эти два слова. Боюсь, что тот, кто их прочтёт, начнёт смотреть на меня так же, как я смотрел на бедолагу Фреда.

Сегодня, наверное, уже каждый читал об этой миссии в газетах или видел приготовления по телевизору. Да, это правда работает. Чинмэй Чжуан продемонстрировала это достаточное количество раз. И да, это невероятно, абсолютно невероятно, что, открыв основной принцип в 2005-м, к 2013-му она уже имела работающую машину времени. Не спрашивайте, как у неё получилось так быстро; не имею ни малейшего понятия. Собственно, иногда мне кажется, что сама Чинмэй этого тоже не понимает.

Но это работает.

Или, скажем так, сработала первая Заброска; автоматический зонд вернулся с пробами воздуха (немного больше кислорода, чем сейчас, никаких загрязнений и, к счастью, никаких вредных бактерий) и примерно четырьмя часами отснятого видео, на котором было видно много-много листвы и, в одном месте, черепаха.

Но сейчас мы собирались опробовать машину на людях; если испытания пройдут успешно, то в следующем году в прошлое отправится целая команда, от метеорологов до энтомологов.

Но в первый раз это будут только два человека, и один из них — я: Брандон Теккерей, сорок четыре года, небольшое брюшко, седоват, госслужащий, куратор музея. Да, я также и учёный. Кандидатская степень — из американского университета, не как попало — и, я считаю, это очень правильно, что первыми прогуляются в прошлое именно учёные. Но я не авантюрист, не люблю приключений. Я просто обычный парень, у которого полно забот и без этого, благодарю покорно. Больной отец, развод, ипотека, которую я не выплачу раньше начала следующей геологической эры, сенная лихорадка. Всё как обычно.

Но сейчас было совсем не как обычно.

Мы висели на волоске.

Ну, на самом-то деле то был стальной кабель, толщиной сантиметра три, но мне это почему-то уверенности не прибавляло.

Хотел бы я, чтобы прекратилось это чёртово раскачивание.

Нашу машину времени подняли в небо летающим краном, и теперь мы висели на высоте тысячи метров над суровой красотой Драмхеллерских пустошей. Рёв вертолётных моторов давил на уши.

Чтобы прекратился шум, мне тоже очень хотелось.

Но больше всего хотелось, чтобы прекратил Кликс.

Прекратил быть козлом, только и всего.

Собственно, он ничего такого не делал. Просто лежал в своём антиударном кресле на другом краю полукруглого помещения. Но вид у него был самодовольный до чёртиков. Эти кресла как зубоврачебные, обтянуты чёрным винилом и поставлены на вертящуюся подставку. Ноги приподняты, тело согнуто в пояснице, полукруглый подголовник подпирает голову. Так вот, Кликс скрестил ноги в лодыжках, закинул руки за голову и выглядел чертовски спокойным. И я знал, что он это делает специально, чтобы позлить меня.

Я же, со своей стороны, вцеплялся в подлокотники своего антиударного кресла, как страдающий аэрофобией пассажир самолёта.

До Заброски оставалось две минуты.

Всё должно сработать.

Но не обязано.

Через две минуты я могу быть мёртв.

А он, понимаете ли, скрестил ноги.

— Кликс, — сказал я.

Он взглянул на меня. Мы практически одного возраста, но во многих отношениях полная противоположность. Не то чтобы это имело большое значение, но я белый, а он чёрный: родился на Ямайке и в Канаду приехал ребёнком с родителями. (Я всегда удивлялся тому, что кто-то способен сменить тамошний климат на здешний.) Он гладко выбрит и ещё даже не начинал седеть. У меня же густая борода, а на голове половины волос уже нет, а оставшаяся половина примерно поровну седая и тёмно-рыжая. Он выше ростом и шире в плечах, чем я, кроме того, несмотря на преимущественно сидячую работу, ему как-то удалось избежать округления в области талии.

Но более всего противоположен наш темперамент. Он такой невозмутимый, такой спокойный, что даже когда он стоит, то всё равно кажется, что на самом деле он лежит в шезлонге с тропическим коктейлем в руке.

У меня же, похоже, начинается язва.

Так вот, он посмотрел в моём направлении и сказал:

— Да?

Я не знал, что я собирался сказать, так что выдал первое, что пришло в голову:

— Всё-таки надо застегнуть и плечевые ремни тоже.

— Зачем? — ответил этим своим спокойненьким тоном. — Если сработает стазис, то я могу хоть на голове стоять, когда они запустят Чжуан-эффект на полную. А если не сработает… — он пожал плечами. — Тогда эти ремни разрежут тебя, как варёное яйцо.

Типично для него. Я вздохнул и затянул свои ремни потуже; их нейлоновая твёрдость придавала уверенности. Я видел, как он улыбнулся — лишь чуть-чуть, настолько, чтобы быть уверенным, что я замечу эту улыбочку, это снисходительное выраженьице.

Сквозь рёв вертолёта пробился треск статики из динамиков, затем слова:

— Брэнди, Майлз, готовы?

Это голос самой Чинмэй Чжуан, чёткий, размеренный, отщёлкивающий согласные, словно батарея автоматических выключателей.

— Готовы и ждём, — жизнерадостно отозвался Кликс.

— Давайте уже заканчивать, — добавил я.

— Брэнди, с тобой всё в порядке? — спросила Чинмэй.

— Я в норме, — соврал я. Это колыхание уже начинало меня доставать, если б было куда, меня бы уже вырвало. — Просто давайте уже что-то делать.

— Как скажешь, — ответила она. — Шестьдесят секунд до Заброски. Удачи — и да защитит вас Бог.

Уверен, что этот маленький реверанс в сторону Бога был исключительно для камер. Чинмэй — атеистка и верит только в эмпирические данные и результаты экспериментов.

Я сделал глубокий вдох и оглядел тесное помещение. Его Величества Канадский корабль времени «Чарльз Хазелиус Стернберг». Ничего себе название, а? У нас был список имён дюжины палеонтологов, чью память можно было таким образом увековечить, но старина Чарли победил, потому что, вдобавок к своим первопроходческим раскопкам в Альберте, он написал научно-фантастический роман о путешествии во времени, опубликованный в 1917 году. Пиарщикам это понравилось сверх всякой меры.

— Пятьдесят пять, — слышался из динамиков голос Чинмэй. — Пятьдесят четыре. Пятьдесят три.

Конечно, никто не называет его «Его Величества Канадский» и прочее, наш корабль всем известен как «Стернбергер», потому большинству людей он кажется похожим на гамбургер. Мне он, впрочем, больше напоминает приземистую версию «Юпитера-2», космического корабля из того нелепого телесериала «Затерянные в космосе». Как и судно космического семейства Робинсонов, «Стернбергер» — это, фактически, разделённый на две палубы диск. У нас даже есть небольшой купол на крыше, такой же, как и у них. В нашем размещались метеорологические и астрономические инструменты и свободного места ровно столько, чтобы туда мог втиснуться один человек.

— Сорок восемь. Сорок семь. Сорок шесть.

Однако «Стернбергер» был значительно меньше «Юпитера-2» — всего пять метров в диаметре. Нижняя палуба не предназначалась для людей — она была всего 150 см в высоту и вмещала в основном водяной танк и часть гаража для нашего джипа.

— Сорок один. Сорок. Тридцать девять.

Верхняя палуба разделялась на две полукруглые части. Одна из них была жилая. У закруглённой стены размещался рабочий стол, имеющий форму почки — одна сторона выпуклая, другая вогнутая, а также радиостанция и компактная лаборатория, забитая биологическими и геологическими инструментами. В прямой задней стене, пересекающей корабль по диаметру, было три двери. Дверь номер один — кто-нибудь ещё помнит задачу Монти Холла[24]? — вела на узкую лестницу, по которой можно попасть в инструментальный купол на крыше и на пандус, ведущий к внешним воротам в полутора метрах ниже. Дверь номер два ведёт в гараж нашего джипа, занимающий в высоту обе палубы. Дверь номер три ведёт в санузел.

— Тридцать четыре. Тридцать три. Тридцать два.

В промежутках между дверями к центральной стене привинчены: тумбочка со старой микроволновкой на ней, большой продуктовый холодильник, три узких шкафчика для инструментов, которые, должно быть, вытащили из развалин снесённой школы, маленький медицинский холодильник с аптечкой первой помощи на нём. К полу прикручены болтами станины наших антиударных кресел.

Машина времени.

Настоящая машина времени.

Хотел бы я знать, куда она меня унесёт.

— Двадцать девять. Двадцать восемь. Двадцать семь.

Точность Чжуан-эффекта лежит в пределах половины процента. Вроде бы очень хорошая точность. Однако когда вы отправляетесь из 2013-го года н. э. на 65 миллионов лет назад, полупроцентная ошибка может занести вас на 330000 лет в кайнозойскую эру, слишком поздно для выяснения причин массового вымирания, случившегося в конце предыдущей, мезозойской эры.

— Двадцать четыре. Двадцать три. Двадцать два.

Мой психоаналитик говорит, что по большому счёту я пытаюсь доказать, что я прав, а Кликс — неправ. Спасибо тебе, Боже, за социальную медицину — вряд ли я смог бы позволить себе месяц за месяцем упрямо отказываться верить доктору Шрёдеру, если бы его счета за моё лечение не покрывались государственным страхованием. Если мы не промахнёмся, то наше путешествие сможет прояснить давнюю научную загадку, о которой мы с ним и сотни других учёных годами вели споры на страницах «Нэйчур», «Сайенс» и «Журнала палеонтологии позвоночных».

— Девятнадцать. Восемнадцать. Семнадцать.

Правительство Альберты хотело, чтобы мы стартовали из провинциального парка «Динозавр», включённого в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Но тамошние отложения на 10 миллионов лет старше, чем конец эры динозавров. Так что мы поднялись вверх по Ред-Дир к позднейшим позднемаастрихтским формациям — самый-самый конец мелового периода. Но чтобы потрафить правительству провинции, свою штаб-квартиру Чинмэй устроила на Тиррелл-Филд-Стейшен на территории парка «Динозавр».

— Тринадцать. Двенадцать. Одиннадцать.

Расстояние между центром земного шара и поверхностью почвы в долине реки Ред-Дир за последние 65 миллионов лет могло измениться на несколько сотен метров. К сожалению, задействованные в проекте геоморфологи не смогли договориться о том, опустилась или поднялась земля за это время. Чтобы избежать вероятности попадания нашего корабля под землю — что убило бы нас, не говоря уж о жутком взрыве, который произвела бы материя, пытающаяся втиснуться между атомами другой материи — «Стернбергер» подняли на высоту километра над пустошами с помощью летающего крана фирмы «Сикорски». Непосредственно перед тем, как Чинмэй щёлкнет выключателем и запустит Чжуан-эффект, трос, на котором мы висим, будет отцеплен. Внутреннее пространство «Стернбергера» застынет в стазисе — состоянии остановленного времени, открытие которого принесло Чинмэй Нобелевскую премию 2007 года — и останется в нём в течение ещё десяти минут по прибытии в мезозой. Предположительно, более чем достаточное время для того, чтобы мы упали с неба, и чтобы осела туча выброшенных нашим падением обломков.

Такова, по крайней мере, теория.

— Семь. Шесть. Пять.

В последние секунды я думал вот о какой забавной штуке. Если я погибну, то Тэсс так и останется главным наследником по моему завещанию. Не то чтобы мне принадлежало что-то ценное — потрёпанный «форд» и таунхаус в Миссиссоге — но было как-то странно, что всё моё имущество перейдёт к бывшей жене. Хорошо ещё, если мы с Кликсом погибнем оба, но вот погибать одному мне не хотелось ни под каким видом. В конце концов, поскольку Тэсс теперь спуталась с Кликсом — интересно, как долго они уже встречаются? — то моё имущество, по сути, перейдёт и к нему тоже. Это было последнее, чего бы я пожелал.

— ДВА. ОДИН. НОЛЬ!

Когда отцепили трос, мой желудок устремился вверх…

Обратный отсчёт: 18

Гляди вперёд, в прошлое, и назад, в будущее, пока не падёт тишина.

Маргарет Лоренс, канадская писательница (1926–1987)

Взялся за гуж — не говори, что не дюж. У нас были аварийные планы на случай каждого из возможных исходов заброски: что делать, если мы приземлимся на воду; если мы перевернёмся вверх ногами; если мы не сможем открыть дверь; если по какой-то причине мы выйдем из стазиса слишком рано и получим повреждения при ударе о землю. Но хуже всего была ситуация, когда мы прибываем на место ночью, потому что в этом случае аварийный план состоял в том, чтобы просто сидеть и ждать рассвета.

Моё антиударное кресло развернулось лицом к закруглённой внешней стене «Стернбергера». В неё было вделано окно из бронестекла, дающее 180-градусный обзор. По сути, была не совсем ночь, просто глазам потребовалось где-то с минуту, чтобы приспособиться. Больше похоже на сумерки. Кликс, должно быть, подумал о том же, потому что насвистел мелодию из «Сумеречной зоны».

— Почти восход, — сказал я, отстёгиваясь от кресла; алюминиевые застёжки звонко щёлкали. Я бросился тому месту, где стояла радиостанция, и приник к окну.

— И стакан наполовину полон, — сказал Кликс, тоже поднимаясь на ноги.

— Что? — Я ненавидел эти его подколки — загадочные фразы, о значении которых тебе нужно догадаться самому.

Он подошёл к окну и встал рядом со мной. Мы оба вперились в темноту.

— Ты оптимист, Брэнди. Я думаю, что солнце только-только зашло.

Я указал влево.

— Эта часть окна смотрела на восток, когда «Сикорски» нас уронил.

Он покачал головой.

— Без разницы. Мы могли повернуться во время падения или после удара.

— Только один способ узнать. — Я подошёл к прямой задней стене нашего жилища. Я задержался на секунду, чтобы выглянуть в маленькое окошко в двери номер два, той, что вела в гараж с джипом. Гаражные ворота были сделаны из листов бронестекла и были полностью прозрачны, так что я мог смотреть сквозь них между джипом и стеной гаража. Но за ними была лишь тьма. Я открыл средний из трёх шкафчиков для инструментов и рылся в нём, пока не нашёл компас. Это был видавший виды ветеран множества полевых сезонов. Я принёс его Кликсу.

— Бесполезно, — сказал он, даже не взглянув на стрелку. — Он покажет тебе, как проходит линия север-юг, но не подскажет, где что.

Я уже готов было спросить «Почему?», но через секунду до меня дошло, на что он намекает. Полярность магнитного поля Земли периодически меняется. Наша цель примерно на треть углублялась в 29R, полумиллионнолетний период реверсии магнитного поля, в пределах которого находилась граница мелового и третичного периодов; в эту эпоху северный магнитный полюс располагался неподалёку от южного географического. Если бы мы прибыли точно в намеченное время, то раскрашенный конец стрелки компаса указывал бы на юг. Однако неопределённость Чжуан-эффекта была достаточно велика, чтобы закинуть нас и в более древний период 30N, и в более поздний 29N, когда полярность была такая же, как в настоящем, и тогда раскрашенный конец указывал бы на север. Кликс знал, что нет простого способа определить где север, а где юг, кроме как посмотреть на солнце, которое, разумеется, по-прежнему встаёт на востоке и садится на западе. Пока мы не увидим, становится светлее или темнее, мы не сможем сказать, смеркается сейчас или рассветает.

Если только… ха! Я его уел. Я внимательно посмотрел на стрелку компаса, держа его очень ровно. Стрелка немного подёргалась, потом застыла.

— Ты не сможешь определить, где север, — сказал Кликс.

— А вот и смогу, — сказал я. — Конец стрелки, который отклоняется вниз, указывает на тот магнитный полюс, который ближе, потому что стрелка параллельна магнитным линиям. Даже с учётом дрейфа континентов северный полюс отсюда ближе, чем южный.

Кликс крякнул; я произвёл на него впечатление.

— И какой же конец наклонён вниз?

— Нераскрашенный. Полярность инвертирована. Так что хорошая новость — мы в эпохе 29R, и там — я указал на заднюю стену — истинный север, Арктика, а не Антарктика.

— А плохая новость, — сказал Кликс, — что сейчас действительно вечер.

Но это уже не могло испортить мне настроения. Я продолжил пялиться сквозь бронестекло. Поначалу было трудно сообразить, на что же мы, собственно, смотрим, но потом зрачки постепенно расширились.

Мы стояли не на ровной земле. Скорее, мы находились на гребне высокой насыпи. Насыпь кратера. Это очевидно — пока мы были в стазисе, «Стернбергер» упал с большой высоты и, несомненно, ударил в какой-то очень мягкий материал — болото или рыхлую землю. От удара возник кратер диаметром метров тридцать — вшестеро больше, чем сам корабль. Однако сила удара была такова, что «Стернбергер» отскочил от дна кратера, и его забросило сюда, на гребень кратерного вала.

Боже, как это было захватывающе. Прошлое. Прошлое. У меня немного кружилась голова, я чувствовал необыкновенную лёгкость, чуть ли не взлетал. Сердце колотилось во всё убыстряющемся двухтактном ритме, словно разогревающийся ударник.

Выходить наружу ночью будет глупостью. Кто знает, каких существ привлекло наше эффектное появление. С другой стороны, пока мы не увидели динозавра или ещё что-нибудь несомненно мезозойское, мы не могли быть уверены, что прибыли до великого вымирания. Мы с Кликсом сдвинулись к правой стороне окна, которая смотрела в сторону от кратерного вала.

На юге было озеро, которое под розовым небом выглядело как огромная лужа крови. По краям его спокойную поверхность пятнали камыши, тростник, водяные лилии и ряска. Прямо перед нами к окрашенному в розовый западному горизонту убегала необъятное равнина, покрытая засохшей грязью, растрескавшейся на шестиугольные сегменты с загнутыми кверху краями, похожие на сухие листья. Эту грязевую равнину усеивали истрёпанные огрызки болотных кипарисов, которые перепутанными голыми ветвями тянулись к небу, словно терзаемые грешные души.

Мы перешли к задней стене. Кликс смотрел через окошко в двери номер один, которая вела на лестницу и пандус. Оттуда он мог смотреть наружу сквозь бронестекло основных дверей. Я снова смотрел через окно в двери номер два. Хотя сейчас было даже темнее, чем когда я смотрел в него первый раз, мои глаза уже привыкли к темноте и различали многое. Прямо на север от нас стоял стеной лес лиственных деревьев; их верхние ветви на высоте примерно двадцати пяти метров от земли переплетались, образовывая густой полог. Среди них встречалось некоторое количество болотных кипарисов и каких-то вечнозелёных деревьев, похожих на эвкалипты. Некоторые кипарисы поднимались над пологом леса ещё на двадцать пять метров, словно покрытые листьями флагштоки.

Этот более характерный для диких закоулков Луизианы пейзаж определённо выглядел очень по-мезозойски, но я всё ещё опасался, что мы прибыли в самое начало кайнозойской эры и разминулись с динозаврами. Мы всё равно должны будем взять от этого путешествия всё, что сможем, однако после того, как ни одна форма жизни крупнее двадцати килограммов не смогла пережить границу мелового и третичного периодов, нижний палеоцен был откровенно скучной эпохой. Гадский Чжуан-эффект и его полупроцентная неопределённость!

— Смотри! — вскрикнул Кликс. Он снова перешёл к основному окну и стоя над минилабораторией, глядя на запад. Я поспешил к нему, встал рядом и проследил взглядом направление его руки, указующей в точку, где грязевая равнина встречалась с небом. На красном фоне вечерней зари вырисовывался силуэт какого-то большого движущегося объекта.

Ничего крупнее двадцати килограмм… значит, это всё же мезозой! Это должен быть мезозой! Я метнулся к шкафчику для инструментов, выудил из него пару биноклей, кинулся обратно к окну, сунул один Кликсу, раскрыл кожаный футляр своего, сорвал колпачки с линз и бросил их куда попало, как покерные фишки, и приставил окуляры к глазам. Динозавр. Да, чёрт возьми, динозавр! Двуногий. Может быть, гадрозавр? Нет. Что-то покруче. Теропод, топающий на задних ногах, словно Годзилла по улицам Токио.

— Тираннозавр, — сказал я благоговейно и посмотрел на Кликса.

— Отвратный урод, правда?

Я скрипнул зубами.

— Он прекрасен.

И это воистину было так. В этом тусклом свете он казался тёмно-красным, словно на нём не было шкуры, и мы смотрели на напитанную кровью мускулатуру. У него была гигантская бугристая голова на толстой шее, бочкообразный торс, крошечные хрупкого вида руки, толстый и невероятно длинный хвост, рубчатые мускулистые ноги и трёхпалые, похожие на птичьи, ступни. Прекрасно сконструированная машина для убийства.

Разумеется, мы записывали всё это на видео. Каждый из нас носил микровидеокамеру «Сони», подключённую к цифровой записывающей системе. Единственным её недостатком была невозможность просмотреть записанное до того, как мы вернёмся в будущее.

Внезапно в поле зрения появился ещё один тираннозавр. Этот был немного крупнее первого. Моё сердце ёкнуло. Неужели будут драться? Животные такого размера и с такими потребностями в пище вполне могли быть территориальными. Как бы мне хотелось увидеть такую битву собственными глазами вместо того, чтобы складывать её из мёртвых костей. Какое это должно быть зрелище! Я чувствовал необычайный подъём; казалось, ещё немного — и я начну подпрыгивать до потолка.

Двое охотников некоторое время стояли друг напротив друга — величественная сцена, словно вышедшая из-под кисти Чарльза Найта[25]: двое многотонных плотоядных, готовящихся к смертельной схватке. Меньший из них приоткрыл свои массивные челюсти, и даже с такого расстояния я разглядел острые зубы зверюги, из-за которых край челюсти делался неровный и рваным.

Но они не стали драться. Как один, они синхронно отвернулись от заката. Приближался третий тираннозавр, ещё крупнее, чем первые два. Через пару секунд за ним последовали четвёртый и пятый. Они шли, сгорбившись, тело покачивалось на широких бёдрах, массивная голова уравновешивалась длинным толстым хвостом.

Пара тёмный холмиков рядом с гигантскими ящерами зашевелилась, и я понял, что это ещё два тираннозавра, до сих пор лежавшие на брюхе. Они отталкивались задними ногами, крошечные руки уперев в грязь, чтобы направить силу усилие могучих бёдер на подъём туловища, а не на скольжение по грязи. Мало-помалу чудовища приняли стоячее положение. Один из них вскинул голову и испустил низкий рык, который я ощутил даже на таком далёком расстоянии сквозь стены «Стернбергера». Семеро гигантских карнозавров, живущие совместно? Я не мог себе представить добычу, ради охоты на которую этим гигантам пришлось бы сбиться в стаю.

К этому времени уже совсем стемнело. К концу мелового периода на Земле оставалась лишь пара дюжин родов динозавров, так что идентификация рода, даже при таком освещении, трудностей не представляла: Tyrannosaurus. Поскольку мы находимся Альберте, то эти животные вероятнее всего относятся к виду T. rex, хотя они и мелковаты для того, чтобы быть полноразмерными самками; скорее всего, это неполовозрелые особи, разные размеры соответствуют разным возрастам, хотя самый крупный может оказаться взрослым самцом. Невероятно…

И в этот момент они все вдруг начали двигаться.

Двигаться к нам.

Самый крупный из них целеустремлённо шагал к нашему кораблю времени, остальные вереницей следовали за ним. Они шагали в ногу: семь массивных левых ног одновременно опускались на землю, семь тел подавались к югу, затем семь правых ног ступали вперёд, и семь квадратных голов бросало к северу. Левой, правой, юг, север. Словно солдаты, марширующие в шеренгах и колоннах. Папоротники и саговники давились ногами в кашу. Крошечные существа, прятавшиеся в их листве — было слишком темно, чтобы разглядеть, кто это такие — бросались из-под ног врассыпную.

Эта организованная процессия драконов не имела никакого смысла. Допустим, кое-какие ископаемые свидетельства давали повод думать, что некоторые динозавры образовывали сложные социальные иерархии, но этот строевой шаг был чем-то противоестественным — парад из ночного кошмара.

Я на секунду задумался о прочности стен «Стернбергера». В состоянии стазиса корабль был неуничтожим. Но в своём обычном состоянии он был не более, чем консервной банкой. А челюсти тираннозавра способны прокусить сталь.

По мере того, как семеро охотников приближались, я разглядел в бинокль, что их кровавая окраска — это не только игра сумеречного света. Они и правда были тёмно-красного или коричневого цвета, а их шкуру покрывали плотно упакованные круглые бляшки, делая её похожей на кукурузный початок. Под нижней челюстью болталась туда-сюда складка кожи — что-то вроде подгрудка. Крошечные двупалые передние конечности, на вид сухие и бесполезные, постукивали массивному брюху, словно барабанные палочки.

Когда рептилии оказались в тридцати метрах от нас, их строй распался. Ведущий тираннозавр направился по правую сторону от нас. Следующий отправился налево, и так далее, кроме последнего, который просто остался на месте, помахивая хвостом влево-вправо.

Те из них, что находились в голове процессии, попытались зайти за корабль сзади, но, по видимому, кратерный вал, на гребне которого мы угнездились, поставил их в тупик. Один из них попытался взобраться на его крутой склон, но его коротенькие передние лапки были бесполезны в качестве точки опоры. Тираннозавры, теперь уже лишь смутные тени в сгустившейся тьме, разглядывали нас. По-видимому, они пытались понять, что это за сплюснутый металлический диск вторгся в их владения.

Примерно через пять минут тот, который пытался влезть на вал, отошёл назад метров на двадцать пять. Он зарычал низким, вибрирующим рыком, а затем ринулся вперёд; его ноги били в землю как поршни. Инерция двух тонн разъярённой плоти внесла его на гребень вала к нашему кораблю. Громадное тело цвета крови мощно ударило в корпус прямо у меня перед носом; от удара «Стернбергер» качнулся назад. Бронестекло окна деформировалось в месте удара и частично утратило прозрачность. Массивная бугристая голова щелкнула челюстями, как кастаньетами, пытаясь вцепиться в корпус. Зубы с зазубренными краями, многие не меньше пятнадцати сантиметров в длину, царапнули по бронестеклу со звуком бормашины. Несколько из них, предположительно те, что и так были готовы выпасть, выскочили из альвеол и разлетелись. Наконец, не найдя, за что зацепиться, тираннозавр соскользнул вниз и съехал по осыпающемуся склону кратерного вала обратно к своим.

А потом они удалились в том же стиле, в каком пришли: колонной и шагая в ногу; топанье их ног слышалось ещё долго после того, как они исчезли из виду. Наверху, на небе, которое было яснее и чище, чем любое небо Земли после начала промышленной революции, светил, словно бриллиантовая река, Млечный Путь.

Обратный отсчёт: 17

Упрямый человек не придерживается мнения; мнение придерживает его.

Александр Поуп, английский поэт (1688–1744)

Ну, и что нам теперь делать? В том смысле, что мы встали лишь четыре часа назад; снова ложиться спать ещё рановато. Впрочем, я всё равно был слишком возбуждён, чтобы заснуть. Я чувствовал странную лёгкость, слегка кружилась голова. После того, как тираннозавры удалились, стало так темно, что Кликс включил внутреннее освещение. Но я почти тут же спросил его, не возражает ли он, если я его выключу.

— Собрался так рано на боковую? — спросил он.

— Просто хочу посмотреть на звёзды.

Он крякнул, но выключил свет. Прошло некоторое время, пока наши глаза снова привыкли к темноте, и скоро небеса предстали перед нами во всём великолепии. На юго-западе виднелась светлая точка ярче всех остальных. Я подумал, что знаю, что это такое; я нашарил бинокль — 7 X 50 — и приставил окуляры к глазам. Да, галилеевы спутники отлично видны, три по левую сторону, один по правую. Галилеевы? Строго говоря, на данный момент я был первым человеческим существом, увидевшим четыре самые крупные луны Юпитера. Возможно, теперь их следует называть Теккереевыми?

В остальном небо представляло собой полную неразбериху. Мы переместились во времени достаточно далеко, чтобы звёзды, даже в своей весьма неторопливой манере, заняли на небе совершенно иное положение. Зная, где село солнце и где находится Юпитер, я мысленно провёл по небу линию эклиптики и стал искать вдоль неё собратьев Юпитера.

Венера, будь она над горизонтом, была бы заметна сразу. Марс тоже выделялся бы своим красноватым светом. Я видел яркую цветную точку примерно в тридцати градусах над горизонтом, но её цвет был скорее зеленоватым, чем красным. А вот и ещё одна — вероятно, Сатурн? Я поднёс бинокль к глазам. Колец я различить не смог, но это ни о чём не говорило. Даже «Хаббл» не различит кольца, когда они повёрнуты ребром.

Я отложил бинокль и стал просто впитывать в себя ночь. И, как всегда по ночам, мои мысли быстро вернулись к Кликсу и Тэсс.

В последнее время мы с Кликсом почти не разговаривали. Не то чтобы я ничего не хотел у него спросить. Я хотел знать, как дела у Тэсс, как развиваются их отношения, собираются ли они съехаться, как часто они… в общем, у меня была целая куча вопросов о том, что было не моим собачьим делом, но что я тем не менее всё равно хотел знать.

Чёрт возьми, ведь мы с Кликсом были друзьями. Хорошими друзьями. Он работал ассистентом у Бернстайна, когда я учился в Университете Торонто. Мы подружились и поддерживали связь, когда я уехал в Беркли в аспирантуру. Когда годы спустя я женился на Тэсс в ходе помпезной церемонии, на которой настояли её родители, Кликс совершенно естественно оказался моим шафером.

И пусть победит лучший.[26]

Не знаю, то ли из-за переполнявшего меня сдерживаемого гнева, или потому что мы и правда выдышали в тесном помещении весь кислород, но мне вдруг стало ужасно душно.

— Наверное, надо проветрить, — сказал я.

Кликс буркнул в знак согласия, и мы взялись за рукоятки, с помощью которых открывались жалюзи в верхней части внешней стены. Когда давление уравнялось, у меня глаза чуть не вылезли из орбит. Внутрь сразу нанесло пыльцы, и я порадовался, что перед заброской принял терфенадин.

Ночь оглашали странные звуки: треск, пощёлкивания, стрекотание, низкое пульсирующее жужжание. Вентиляционные отверстия были закрыты металлической противокомариной сеткой, но при мысли о завтрашней встрече с тучей доисторических насекомых лицом к лицу меня передёргивало.

— Луна встаёт, — сказал Кликс. Я повернулся и посмотрел в окно. Она была толстая и жёлтая, между первой четвертью и полнолунием; её рябое лицо отражалось в неподвижных водах южного озера.

— Что за черт? Ты видишь? — воскликнул Кликс. Мне понадобилась пара секунд, чтобы понять, что конкретно не так в лунной физиономии. Оно было повернуто так, что стал виден здоровый кусок обратной в наше время стороны. На восточном лимбе я разглядел пятно, которое могло быть только Морем Москвы. В двадцать первом веке узкие полоски обратной стороны можно увидеть в результате либраций, но Море Москвы находится под 140 градусом долготы, слишком далеко для либраций. Моей первой мыслью было, что вращение Луны ещё не синхронизировалось с периодом обращения, но я тут же отбросил эту мысль: её орбита слишком близка к Земле, чтобы вращение было несинхронным. Нет, вероятнее всего, именно этой стороной она была обращена к мезозойской Земле. Интересно, что заставило её впоследствии повернуться?

— Маленькая какая-то, — заметил Кликс.

Я подумал об этом. Луна и правда выглядела меньшей, чем обычно. И это было странно, потому как я полагал, что она будет, наоборот, ближе к Земле — Луна очень медленно удаляется от Земли, в то время как суточное вращение Земли замедляется. Впрочем, видимый размер Луны может меняться на тридцать процентов в зависимости от того, находится она в перигее или апогее своей орбиты, однако большинство людей этого не замечает; люди вообще плохо оценивают такое вещи.

Но Луна и правда казалась маленькой.

В бинокль я мог видеть и другие свидетельства того, что смотрю на более молодую Луну. Я попытался отыскать кратер Бруно. Обычно он находится прямо на лимбе полной луны, но сейчас он должен оказаться далеко от края диска. Как я и подозревал, венчика 500-километровых лучей разлёта нигде не было видно. Пять британских монахов в 1178 году, вскинув голову к небесам, своими глазами видели удар метеорита, образовавшего этот кратер.

Я подумал, не рассказать ли про это Кликсу, но разговоры о метеоритных ударах у нас всегда кончались спорами о том, был ли один из них причиной мел-третичного вымирания. Кликс купился на эту теорию. В глазах общественности это делало его почтенным мэйнстримовым учёным. В конце концов, газеты и телешоу «Пи-Би-Эс» пришли в восьмидесятых к заключению, что виновником было падение астероида. Я был не в настроении перемалывать всё это ещё раз — мне хотелось опрокинуть пару банок пива и начистить Кликсу рыло, но, к сожалению, пива в наших запасах не было. Однако тут произошло событие, после которого старый спор уже не мог не вспыхнуть вновь.

Медленно и величаво, без всякой спешки, вторая луна взошла вслед за первой. Она была примерно втрое меньше, тоже находилась между второй четвертью и полнолунием и внешне напоминала белую желейную конфету.

— Кликс? — сказал я.

— Я это вижу.

Я посмотрел на крошечный шарик в бинокль, но он был слишком мал, чтобы можно было разглядеть какие-то детали.

— Трик, — сказал я неожиданно для себя самого. — Думаю, её нужно назвать Трик.

— В честь Чарльза Трика[27] Карелли, конечно же, — сказал Кликс, желая продемонстрировать, что угадал мой мотив. Ч. Т. Карелли, археолог начала двадцатого века, был основателем Королевского музея Онтарио, в котором я работал. Одной из моих редких вылазок в область научно-популярного писательства была его биография, написанная для «Ротонды», музейного журнала. Кликс не стал возражать против моего выбора имени, и я был благодарен за это маленькое чудо.

Мы некоторое время смотрели на две луны. Было похоже, что Трик нагоняет Луну, из чего следовало, что его орбита гораздо ниже. Поскольку вращение Луны синхронно, то есть она всё время обращена к Земле одной и той же стороной, это означало, что вращение Трика также синхронно. Будучи ближе к Земле, он должен испытывать значительное приливное воздействие.

Ага!

— Вот тебе и теория периодического вымирания, — сказал я с ликованием в голосе.

Группа Альвареса опубликовала свою астероидную теорию в «Сайенс» в 1980-м. Примерно в это же время начала хождения интересная теория относительно эоцен-олигоценового вымирания, которое имело место через 30 миллионов лет после исчезновения динозавров. Согласно ей, это позднейшее вымирание было связано с общим похолоданием, вызванным распадом существовавший в древности второй луны, обломки которой на время образовали вокруг Земли кольцо, задерживавшее достаточно солнечного света, чтобы остудить Землю примерно на миллион лет. Теория Альвареса, более привлекательная, поскольку имела дело с динозаврами, и более раскрученная после того, как Саган увязал её с «ядерной зимой», затмила собой дискуссию об окольцованной Земле.

Другие, в их числе Кликс, пытались продвинуть теорию Альвареса ещё на шаг вперёд, утверждая, что происходящие через регулярные интервалы времени удары болидов, возможно, вызванные тёмной звездой, периодически вносящей возмущения в пояс астероидов или облако Оорта, ответственны за регулярно случающиеся вымирания, включая как K-T[28], так и E-O. Мне эта идея не приглянулась, потому как для получения периода в 26 миллионов лет в последовательность пришлось бы добавить ордовикское вымирание, которое с очевидностью было вызвано тем, что тектоническим дрейфом Гондвану унесло к Южному полюсу, и там с ней случилось оледенение.

Кликс, разумеется, знал мою позицию по всем этим вопросам, так что я просто указал на вторую луну.

— Трик даёт нам объяснение для эоцен-олигоценового вымирания, — сказал я, — и только для него. В разрушении луны нет ничего периодического.

К его чести, Кликс с этим спорить не стал. Но сказал:

— Почему ты его связываешь E-O? Почему не с тем, которое вот-вот произойдёт?

— Тектиты, — ответил я, имея в виду стеклянистые породы, найденные в разных местах Земли и напоминающие лунный грунт. — Возраст тектитовых полей на юго-востоке США совпадает с границей эоцена и олигоцена. Держу пари, они связаны с падением обломков Трика.

Кликс молчал минуту или две, хотя я слышал в темноте, как он поскрипывает зубами — он всегда так делает, когда думает, можно сказать, пережёвывает проблему. Наконец, он заговорил:

— У нас есть снотворные пилюли.

— Э… — думаю, смена темы означала мою победу в этом раунде, но я не сообразил, к чему он клонит.

— В смысле, мы могли бы принять что-нибудь, чтобы заснуть. Если мы будем вот так сидеть всю ночь, то утром от нас не будет толку.

Я никогда не принимал снотворных пилюль. Я знаю, что у меня аддиктивный тип личности — ещё одно из откровений доктора Шрёдера. Это означало, что баловаться с наркотиками мне категорически нельзя. Мне даже пристрастие к пицце побороть не удаётся, хотя доктор Шрёдер и утверждает, что в старой доброй пицце с двойным сыром и пеперони нет ничего, что могло бы вызвать химическую зависимость. Но всё же в словах Кликса был смысл. Я слышал, как он ощупью идёт по тёмной кабине. Когда он открыл медицинский холодильник, в нём зажглась маленькая жёлтая лампочка. Кликс нашёл пузырёк, который искал, оставил дверцу открытой, чтобы было немного света, подошёл к раковине и наполнил два бумажных стаканчика. В водяных баках имелось более чем достаточно воды на те семьдесят два часа, что мы собирались провести здесь — максимальная длительность, которую мог обеспечить Чжуан-эффект при заброске в эту эпоху.

— Вот, — сказал он, протягивая мне один из стаканчиков и серебристую капсулу. Я сунул капсулу в нагрудный карман. Кликс захлопнул дверцу холодильника, и всё снова погрузилось во тьму до тех пор, пока он не включил верхний свет; он показался таким ярким, что пришлось щуриться. Он повернул рукоятку на боку своего кресла, и оно сменило конфигурацию, превратившись в горизонтальную лежанку.

Я отошёл от окна и странного зрелища медленно догоняющего Луну Трика и тоже привёл своё кресло в положение для сна.

После этого я переоделся в пижаму. В процессе мой взгляд был по-прежнему прикован к окну и пейзажу с двумя лунами. Даже если наличие Трика опровергало теорию периодических вымираний, Кликс, я уверен, всё равно будет отстаивать за астероидную модель в качестве причины исчезновения динозавров.

Палеонтология — занятие неблагодарное. Мой сосед Фред — тот самый, с погибшей кошкой — как-то сказал мне: теперь, мол, когда выяснили, от чего вымерли динозавры, у тебя, наверное, и работы-то не осталось. Таково отношение широкой публики. Но на самом-то деле это просто пара астрономов, ничего не знающих о динозаврах, и пара языкатых типов из палеонтологического сообщества, которым захотелось в телевизор, продвигали идею так энергично, что она, и это не преувеличение, получила большее освещение в популярной прессе, чем любая другая научная теория со времён Второй мировой войны.

Но это всего лишь теория, притом не очень хорошая. Да, сейчас уже почти не осталось сомнений в том, что в конце мезозоя на Землю упал десятикилометровый астероид. Но мезозой длился 160 миллионов лет, и за это время было ещё семь падений крупных астероидов. Каждый из них описан так же хорошо, как и предполагаемый убийца динозавров (от одного из них до сих пор сохранился кратер Маникуаган в Квебеке), и ни с одним из них не связано никакого беспорядка в ископаемой летописи.

Это то, что Боб Бэккер[29] назвал «проблемой лягушек»: лягушки, известные своей чувствительностью к климатическим изменениям, пережили конец эпохи динозавров практически без потерь, в то время как крупные животные, обладающие бо́льшими внутренними ресурсами, погибли все до единого. Падение астероида — неподходящее объяснение для такого селективного вымирания.

Нет сомнений, что существует древний кратер Чиксулуб на северном побережье мексиканского Юкатана, наполовину на суше, наполовину в море. И да, в начале 1990-х серия датировок дала время образования кратера, очень близкое к K-T границе. Но при наличии такого числа подтверждённых и датированных мезозойских кратеров я отказываюсь понимать, как теория астероидного удара вообще встала на ноги. Помимо Чиксулуба и Маникуагана, который, кстати, датируется 214 миллионами лет до того времени, в котором я пребывал ещё сегодня утром, есть ещё Пучеж-Катунский кратер в России возрастом 175 миллионов лет, Мороквенг в Южной Африке — 145 млн., Мьельнир в Баренцевом море — 144, Тоокооноока в Австралии — 128, Карсуэлл в Саскечеване — 117, и 74-миллионнолетний Мэнсон в Айове. И я говорю: чёрт возьми, если удар крупного болида и правда приводит к таким радикальным биологическим последствиям, то массовые вымирания происходили бы в течение эры динозавров неоднократно, и тогда вообще непонятно, как гигантские ящеры смогли продержаться так долго.

Тем не менее, люди продолжают спрашивать меня об астероиде, убившем динозавров. Я им объясняю, что время от времени Общество палеонтологии позвоночных проводит опросы своих членов относительно теории Альвареса. Впервые такой опрос проводился в 1985 году, и тогда только четыре процента верили, что вымирание динозавров было вызвано падением астероида. Независимый опрос, проводившийся Майком Бреттом-Сарманом в Смитсонианском фонде в 1991, показал, что тех, кто не верит в корреляцию падения астероида и вымирания вчетверо больше, чем тех, кто верит. В последующие два десятилетия эта пропорция колебалась в широких пределах, но голосование на последнем собрании ОПП показало, что поддержка теории находится где-то в районе двадцати процентов.

В сущности, большинство палеонтологов видит здесь две отдельные проблемы. Одна касается интересной геологии в районе K-T перехода — слоя глины, обогащённой иридием. Другая проблема — что вызвало вымирание. Геология может быть, а может и не быть связана с вымиранием.

Кликс верил, что динозавров истребил астероид; я яростно возражал. Для меня не было даже очевидно, что именно Чиксулуб был источником богатого иридием слоя; вслед за Оффисером и Дрейком я полагал, что иридий этот вулканического происхождения. Да, иридий очень редок на поверхности Земли и часто встречается в метеоритах определённого типа. Но содержание иридия в Земле в целом такое же, как и в любом другом твёрдом небесном теле Солнечной системы, просто весь наш иридий ушёл в мантию. Есть масса свидетельств активного вулканизма в конце мелового периода. Деканские траппы в Индии, к примеру — это по меньшей мере миллион кубических километров базальта, датируемого K-T границей. И вулканический материал демонстрирует такие же концентрации мышьяка и сурьмы, что и глина K-T слоя, и эти концентрации на три порядка больше, чем те, что обычно обнаруживают в метеоритах.

Собственно, самые большие ударные кратеры на Земле, включая гигантский кратер в море у побережья Новой Шотландии, не показывают никаких следов иридиевых отложений. Кометы, которые иногда фигурируют в теориях как альтернатива астероидам, за иридий также отвечать не могут — нет ни одного прямого свидетельства того, что в кометном материале присутствует иридий.

Кликс и я всё это обсуждали и лично, и в печати, а однажды, когда я ездил по обмену в Королевский Тиррелловский музей в Альберте, где Кликс работает, в эфире ток-шоу местного кабельного канала. Во время тех дебатов Кликс был непреклонен — динозавров убил астероид, и точка. По звонкам зрителей стало ясно, что те представители общественности, у которых не было собственных завиральных теорий, практически поголовно стали на сторону Кликса. Они хотели знать, о чём вообще сыр-бор — разве проблема не была решена много лет назад? Каждому ведь известно, что динозавров стёрло с лица земли падение астероида.

И вот, мы здесь.

И теперь всё узнаем, тем или иным способом.

Я вёл этот дневник многие годы, и сегодня вечером, самым захватывающем вечером в моей жизни, я, разумеется, не забуду сделать запись. Возможно, когда-нибудь я сделаю из этих записок книгу о нашем путешествии (понятное дело, выбросив всю информацию личного характера), так что надо добавить больше всяких подробностей, чем я обычно делаю.

Я молча печатал впотьмах на своём тошибовском палмтопе около часа — все звуки отключены, свечение экрана снижено до минимума, чтобы не беспокоить Кликса. Закончив, я проглотил серебристую пилюлю, не запивая.

Скоро наступит утро. Утро, когда мы шагнём в мезозой.

Граничный слой

Я никогда не путешествую без дневника. В поезде всегда надо иметь под рукой какое-нибудь сенсационное чтиво.

Оскар Уайльд, ирландский драматург (1854–1900)

Кликс всегда проводил свой отпуск в Торонто. Частично из-за родителей, которые жили здесь; обоим было хорошо за семьдесят. Частично из-за сестры и двух её сыновей, которых Кликс обожал и которые жили на восточной окраине, в Пикеринге. И частично, как мне нравилось думать, из-за того, что любил проводить время со мной и Тэсс — хотя он неизменно отказывался от предложений пожить у нас и поселялся в роскошной квартире сестры с видом на озеро Онтарио.

Но основной причиной его визитов в славный город Торонто, Онтарио, были культура и еда, которыми он знаменит не меньше Нью-Йорка. Кликс любил изящные вещи, которых ему сильно не хватало в Драмхеллере, Альберта. Сегодня мы собирались смотреть последний мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера, «Робинзон Крузо», расхваленный критиками как лучшее его произведение со времён «Призрака Оперы». Даже самые жалкие гастрольные команды основной труппы не добирались до его затерянного в прериях городка.

Занавес поднимался в восемь вечера. Это оставляло нам время для неторопливого ужина в «Эгалитарной едальне Эда», новом модном заведении в самом сердце театрального квартала.

— Не люблю такие меню, — сказал я, скользя глазами по трём колонкам стейков, птицы, даров моря, салатов и супов. — Слишком большой выбор. Никогда не знаешь, что заказать.

Сидящая рядом со мной Тэсс вздохнула своим фирменным вздохом «я-вышла-за-него-несмотря-на-его-недостатки», который за прошедшие годы она отточила до совершенства.

— Ты так говоришь каждый раз, когда мы едим не дома. Ты не на всю жизнь еду выбираешь, — она шутливо пихнула меня в живот. — Просто выбери что-нибудь не слишком калорийное.

Совет был дельным. Я всегда начинал набирать вес в районе Дня Благодарения и продолжал полнеть, пока в марте не устанавливалась хорошая погода. За лето мне обычно удавалось всё сбросить, а если я выезжал в поле, то к августу становился и вовсе благообразным. Однако сейчас во мне было не меньше семи лишних килограммов. Я посмотрел через стол на Кликса, который больше походил на атлета, чем на учёного, а потом снова обратился к Тэсс:

— А ты что выбрала?

— Филе миньон.

— Гм… Даже не знаю…

Кликс выглянул из-за своего меню.

— Ладно, пока бы страдаете муками выбора, я хочу огласить новость.

Тэсс, всегда падкая до всякого рода сплетен, улыбнулась ему своей ослепительной улыбкой.

— Правда? О чём?

— Я переезжаю в Торонто на весь год. У меня саббатикал в Университете Торонто.

Хорошо, что официант ещё не принёс напитки, иначе я бы от неожиданности пролил бы джин с тоником на модную кружевную скатерть.

— И чем займёшься? — спросил я.

— Буду работать с Сингхом с геологического. Он получил небольшой грант от — как это теперь называется? В общем, от той новой «оптимизированной» конторы, которая теперь вместо НАСА. Так вот, ему дали денег на изучение спутниковых фотографий. Мы должны будем попытаться разработать технологию обнаружения содержащих окаменелости залежей. Это в рамках подготовки к экспедиции на Марс.

— Если когда-нибудь на неё появятся деньги, — сказал я. — Но всё равно — ведь ты тем самым попадёшь в очередь на участие в миссии. Я слышал, что они подумывают взять с собой палеонтолога.

Он пренебрежительно махнул рукой.

— Слишком рано об этом думать. Кроме того, ты же знаешь этот анекдот: у канадцев комплекс неполноценности, потому что мы единственная страна, которой приходится регулярно увольнять своих астронавтов.

Я засмеялся, в основном, для того, чтобы скрыть зависть.

— Везёт же дуракам.

Кликс улыбнулся.

— Ага. Но теперь мы будем видеться гораздо чаще. Тэсс, чтобы думаешь о том, чтобы бросить Брэнди?

— Ха, ха, — сказал я.

Наш официант в галстуке-бабочке вернулся с напитками — уже упомянутым джином с тоником для меня, импортным белым вином для Кликса и минералкой с выжатым лаймом для Тэсс.

— Готовы заказывать? — спросил он с неопределённо-европейским акцентом, с которым говорят все официанты в ресторанах Эда.

— Давайте, заказывайте, — сказал я, — определюсь, пока до меня очередь дойдёт.

— Мадам?

— Пожалуйста, маленькая порция салата Цезарь и филе миньон в беконе, с кровью.

— Очень хорошо. Сэр?

— Для начала, — сказал Кликс, — французский луковый суп, и проследите, чтобы сыр был сварен. — Он взглянул на Тэсс. — И баранья отбивная.

Моё сердце ёкнуло. Интересно, знает ли он, что «отбивным барашком» я называю Тэсс? Я стараюсь не делать так на людях, но, возможно, проговариваюсь время от времени.

— А для вас, сэр? — спросил официант меня.

— Гммм…

— Ну давай же, Брэнди, — сказала Тэсс.

— Да, — сказал я. — Баранья отбивная звучит неплохо. Мне то же, что и ему.

* * *

— До завтра, доктор Теккерей.

— До завтра, Мария. Постарайтесь не промокнуть.

От новой вспышки молнии по комнате метнулись тени. Даже в нормальную погоду кабинеты отдела палеобиологии в Королевском музее Онтарио имеют вид довольно фантасмагорический, особенно вечером, когда выключен свет. Кости повсюду. Вот чёрный череп Смилодона с пятнадцатисантиметровыми клыками. Вот изогнутые когти орнитомимида, установленные на металлической подставке, словно готовые вцепиться в добычу. Разложенный на столе и скреплённый проволочками жёлтый скелет плиоценового крокодила. Вокруг разбросаны коробки с акульими зубами, сортировочные лотки с тысячами костных обломков, кучка окаменевших яиц динозавров, словно готовых вот-вот проклюнуться, гипсовые рубашки, содержащие одному-богу-известно-что, привезённое с недавних раскопок.

Раздающиеся снаружи раскаты грома походили на рычание динозавров, доносящееся сквозь века.

Это было моё любимое время. Телефоны прекратили звонить, аспиранты и каталогизаторы-добровольцы разошлись по домам. Это была единственная за день возможность немного расслабиться и сделать хоть что-нибудь из накопившейся бумажной работы.

А после этого я достаю из запертого ящика стола свой старенький тошибовский палмтоп и делаю ежедневную запись в своём дневнике. (Обычно я не включаю компьютер во время грозы, но моя «тошиба» на батарейках.) Я выполнил макрос, который перебросил меня в конец файла, ввёл сегодняшнюю дату — 16 февраля 2013, выделил её болдом и поставил рядом с датой двоеточие и два пробела. Я уже собрался было начать писать, но тут зацепился глазом за последнюю фразу предыдущей записи. «…и перестал сдерживать слёзы», гласила она.

Чего?

Я прокрутил файл назад на пару страниц.

Моё сердце встревожено затрепыхалось.

Что за чёрт?

Откуда взялся этот текст?

Живые динозавры? Путешествие в прошлое? Нападение… кого? Это какой-то розыгрыш? Если я найду того, кто баловался с моим дневником, я его прикончу. Я был настолько взбешён, что не заметил, что бушующая снаружи гроза утихла так же неожиданно, как разразилась.

Я прыгнул к началу документа. Я начал новый файл первого января, около шести недель назад, однако этот файл начинался всего пять дней назад. Тем не менее, он содержал много страниц совершенно незнакомого текста. Я начал читать с самого начала.

У Фреда, дом которого соседний с моим, есть хижина на берегу залива Джорджиан-Бей. Как-то он поехал туда на выходные и оставил свою кошку дома с женой и детьми. Проклятая кошатина решила перебежать машине дорогу прямо перед моим домом. Мгновенная смерть.

Это были не мои слова. Где мой дневник? Как это сюда попало? Что за чёрт здесь творится?

И что это за фигня про Кликса и Тэсс?.. Чёрт, чёрт, чёрт!

Обратный отсчёт: 16

Чтобы по-настоящему понять человека, надо залезть ему в голову.

Рудольф Л. Шрёдер, канадский клинический физиолог (род. 1941)

Мезозойское солнце светило в бронестекло опоясывающего корпус «Стернбергера» окна, слепя мне глаза и отбрасывая на плоскую заднюю стену резкие тени. Я проснулся, по-прежнему ощущая странную лёгкость и небольшое кружение головы. Я оглядел полукруглое помещение — Кликса нигде не было видно. Гадёныш, должно быть, отправился наружу без меня. Я быстро скинул с себя пижаму, влез в те же самые штаны фирмы «Тилли», в которых прибыл сюда, натянул рубашку, куртку и ботинки и открыл дверь номер один, которая вела на спускавшийся к внешним воротам пандус. К своему превеликому удивлению, сбегая вниз по пандусу, я стукнулся макушкой о низкий потолок. Потирая ушибленное место, я открыл синюю створку внешних ворот и посмотрел вниз, на кратерный вал. На коричневой земле отчетливо виднелись следы Кликсовых башмаков двенадцатого размера; справа от них были гигантские трёхпалые отпечатки, оставленные ящером, который пробовал нас вчера на зуб. Также я разглядел маленькие клиновидные отпечатки его передних конечностей.

Я сделал глубокий вдох и шагнул вперёд. Первый шаг, в полном соответствии с поговоркой, оказался гигантским прыжком. Корпус «Стернбергера» немного выступал над гребнем кратерного вала, так что я падал примерно метр прежде, чем мои ботинки соприкоснулись с рыхлой влажной почвой. Посадка была на удивление мягкой, и я легко соскользнул по склону вала к грязевой равнине внизу, подняв за собой тучи рыжей пыли. Достигнув подножия вала, я не удержался и шлёпнулся на задницу, так что мой первый шаг в мезозой получился не слишком эффектным.

Окружающая действительность была жаркой, влажной и сильно заросшей. Солнце, едва поднявшееся над верхушками кипарисов, припекало сильнее, чем я думал. Я огляделся, надеясь увидеть динозавра или любое другое позвоночное, но никого не было видно.

Никого, кроме Кликса Джордана. Он появился из-за изгиба кратерной стенки, прыгая, как полоумный.

— Попробуй сам, Брэнди! — крикнул он мне. Он низко присел, подтянув колени к груди, а потом подпрыгнул; подошвы его рабочих ботинок взлетели над землёй больше чем на метр. Он прыгал снова и снова, подлетая в воздух, как чокнутый кролик.

— Что ты, чёрт возьми, делаешь? — спросил я, раздражённый его ребячеством и малость завидуя его физической форме. Я совершенно точно не смог бы подпрыгнуть так высоко.

— Попробуй.

— Что?

— Попробуй, подпрыгни!

— Да что на тебя нашло, Кликс?

— Просто подпрыгни, хорошо?

Я избрал путь наименьшего сопротивления. Я присел на корточки — ноги спросонок плохо сгибались — и прыгнул. Моё тело летело вверх и вверх, выше, чем я когда-либо прыгал, а потом, медленнее и мягче, чем я ожидал, с глухим стуком опустилось на землю.

— Что за…?

— Это гравитация, — торжествующе заявил Кликс. — Она здесь меньше — намного меньше. — Он вытер со лба пот. — По моим ощущениям я здесь вешу примерно втрое меньше обычного.

— У меня голова покруживается с тех пор, как мы прибыли.

— У меня тоже.

— Но я это списывал на возбуждение…

— Нет, это гораздо больше, мой друг, — сказал Кликс. — Это гравитация. Реальная гравитация, данная нам в ощущениях. Блин, я чувствую себя Суперменом! — Он снова взлетел в воздух, подскочив ещё выше, чем прежде.

Я последовал его примеру. Он по-прежнему меня перепрыгивал, но не намного. Мы смеялись, как детишки в песочнице. Это бодрило, а приток адреналина ещё более усиливал наши способности.

Если вы участвуете в полевых экспедициях, то неизбежно накачаете мышцы ног, даже не желая того, но я никогда не был особо спортивным. А сейчас чувствовал себя так, словно хлебнул какого-то волшебного зелья — энергичным и полным сил. Живым!

Кликс принялся прыжками обходить кратер по периметру. Я кинулся вдогонку. Бублик тёмной, рыхлой земли поначалу давал какую-то тень, но скоро мы выскочили на слепящий солнцепёк. Понадобилось несколько минут безумного скакания для того, чтобы обойти вокруг тридцатиметрового кратера и снова вернуться к тому месту, где над гребнем вала торчал корпус «Стернбергера».

— Это поразительно, — сказал я, переводя дыхание; в голове всё плыло. — Но какова причина?

— Кто знает? — Кликс уселся на высохшую землю. Даже при менее чем половине обычного g безумные прыжки идиота утомят кого угодно. Я сел на корточки метрах в десяти от него, утирая льющийся со лба пот. Жара удушала. — Но я могу тебе сказать наверняка, каково следствие, — сказал Кликс. — Гигантизм у динозавров. Мэтью из АМЕИ[30] задавал этот вопрос ещё столетие назад: если слон — это максимальный размер, который по силам современным наземным животным, то почему динозавры могли вырастать настолько крупнее слона? Ну, у нас теперь есть ответ: они эволюционировали при меньшей гравитации. Разумеется, они были больше.

Я в ту же секунду понял, что он прав.

— Это также объясняет сильную васкуляризацию костей динозавров, — сказал я. У динозавров очень пористые кости — это одна из причин того, что они так хорошо образуют окаменелости путем перминерализации. — Им нужно меньше костной массы для поддержки тела при меньшей гравитации.

— Я думал, что васкуляризация как-то связана с теплокровностью, — сказал Кликс с искренним интересом в голосе. В конце концов, он всё-таки геолог, а не биолог.

— О, с теплокровностью связь тоже есть. Но мне никогда не верилось в теплокровность бронтозавров, а даже у них кости на распиле похожи на швейцарский сыр. Ты наверняка видел работы, где доказывается, что они сломали бы себе ноги, если бы попытались идти быстрее трёх километров в час. Эта цифра получена для нормальной гравитации, понятное дело. И, кстати, о необычной структуре костей — мне никогда не верилось, что археоптерикс и птерозавры на самом деле могли летать. Для нормальной гравитации их скелеты слишком слабы, однако для здешней вполне адекватны.

— Гмммм, — сказал Кликс. — Это многое объясняет, не так ли? Пока мы здесь, нам нужно уделить особое внимание теплообмену динозавров. Припоминаю, что ещё одним аргументом в пользу теплокровности было то, что их останки находили в пределах мелового полярного круга, где ночь может длиться месяцами.

— Точно, — подтвердил я, — Идея была в том, что динозавры не могли мигрировать на большие расстояния, чтобы спастись от полярной ночи.

— Да уж, — сказал Кликс, снимая ботинок и вытряхивая их него камешек, — при такой гравитации я готов идти хоть до полярного круга.

— Ага. Но я всё-таки хотел бы знать, почему гравитация такая маленькая. Может быть, гравитационная постоянная увеличивается со временем?

— Тогда она не очень-то и постоянная, не так ли?

— Ну, я не больно хорошо разбираюсь в физике, — сказал я, игнорируя его плоскую остроту, — но разве Эйнштейн не взял значение G буквально с потолка, чтобы сбалансировать свои уравнения? Мы измеряем её всего столетие, а измеряем точно всего пару десятков лет. Мы могли и не заметить того, что со временем она растёт.

— Полагаю, что, хотя я и ожидал найти… — внезапно он замолк и закрутил головой. — Что это было?

— Что?

— Т-с-с-с!

Он указал в сторону лиственного леса; солнце уже поднялось довольно высоко над ним. Оттуда доносилось шуршание — словно нечто размером примерно с человека пробиралось через подлесок. Боковым зрением я уловил изумрудную вспышку. Сердце бешено заколотилось, а во рту пересохло. Мог это быть динозавр?

У нас практически не было оружия. Чёрт, у нас и бюджета-то почти не было. Кто-то говорил, что мы должны взять с собой что-нибудь современное автоматическое для самообороны, но ни один из корпоративных спонсоров ничего такого не предложил — никому не хотелось портить себе имидж ассоциациями с убийством животных. Так что у нас была только пара слоновьих ружей, которые без перезарядки стреляли лишь дважды.

Кликс взял ружьё с собой, когда сегодня утром выходил наружу. Оно стояло, прислонённой к кратерному валу метрах в десяти от нас. Кликс неторопливо подошёл к нему, будто бы случайно взял в руки и жестом велел следовать за ним. Нам понадобилось секунд сорок, чтобы добраться до плотной стены деревьев. Раздвигая руками листву, Кликс вошёл в лес; я следовал за ним по пятам.

Мы снова услышали шорох. Затаив дыхание, я напряг слух, оглядывая густые заросли в поисках любых признаков животного. Ничего. Ветки и листья неподвижны, словно, как и мы, застыли в ожидании. Секунды уплывали вслед за биениями сердца. Что бы это ни было, оно должно находиться либо прямо передо мной, либо слева от меня.

Внезапно заросли зашевелились, раздвинулись, и в поле зрения появился зелёный двуногий динозавр, головой едва достающий мне до плеча.

Это был худощавый теропод, его негнущийся хвост с кончиком-плетью был вытянут параллельно земле и уравновешивал выдвинутый вперёд торс. Голова на гибкой шее была размером с голову гончей собаки и похожа по форме — вытянутая и заострённая. Два огромных глаза, как бильярдные шары из жёлтого стекла, глядели вперёд; их сектора обзора перекрывались, обеспечивая необходимое хищнику бинокулярное зрение. Существо раскрыло пасть, показав маленькие, плотно притиснутые друг к другу зубы с зазубренной, как у мясного ножа, задней кромкой. Длинные и тонкие трёхпалые руки болтались перед туловищем, каждый палец украшал серповидный коготь. Мотая и раскачивая головой, оно издало тягучий звук, похожий на влажный кашель.

Я узнал это существо с первого взгляда — Троодон, долгое время считавшийся наиболее смышлёным динозавром, плотоядный ящер, вооружённый не только режущими когтями и острыми, словно лезвия, зубами, но также чуткими охотничьими инстинктами и, возможно, хитростью. Хотя самые полные скелеты происходят из эпохи за пять и более миллионов лет до нынешней, ископаемые зубы троодонов находят во всех слоях вплоть до окончания мелового периода. Этот экземпляр был для троодона великоват, но форма черепа не оставляла сомнений.

Кликс уже вскинул слоновоё ружьё, уперев деревянный приклад в плечо. Я не думаю, чтобы он имел намерение стрелять, если только животное не нападёт, однако ствол был нацелен и палец лежал на спуске. Внезапно он дернулся вперёд. Ружье разрядилось, не попав в цель, эхо выстрела вспугнуло стаю золотистых птиц и меньшее число покрытых белым мехом птерозавров. Второй троодон, подкравшись сзади, лягнул Кликса в поясницу, его узкие когти разодрали материал его рубашки цвета хаки. Из кустов появились ещё два троодона. Они торопливо переминались с одной ноги на другую для сохранения равновесия, что делало их похожими на босых мальчишек на горячем асфальте. Кликс перекатился, отчаянно пытаясь дотянуться до ружья. Трёхпалая нога ударила его в грудь и прижала к земле. Динозавр издал протяжное шипение, забрызгав его слюной.

Я кинулся к Кликсу, подбежал к нему с левой стороны и железным носком своего тяжёлого ботинка изо всех сил пнул зверюгу в самый центр его жёлтого брюха. Мой удар не оставил на мускулистом поджаром животе никакого следа, однако, к моему изумлению, опрокинул тварь на землю. Весу в ней было от силы тридцать килограмм, а низкая гравитация придала мне сил. Кликс, освобождённый от троодона, снова потянулся к ружью, царапая пальцами землю.

Троодон, которого я пнул, обратился теперь ко мне. Я вытянул руки перед собой, пытаясь сжать его тощее горло. Его руки метнулись вперёд в почти неразличимом броске, и мои запястья оказались зажаты в хватке его когтистых пальцев. Я выгнул спину, как танцор лимбо, в попытке уклониться от щёлкающих на конце гибкой шеи челюстей. Конституция этой твари явно не предполагала силовой борьбы против существа вдвое тяжелее и мускулами пусть не атлета, но предназначенными для жизни при вдвое большей гравитации. Я продержался добрых пятнадцать секунд.

Не отпуская моих рук, троодон присел, согнув свои мощные задние конечности, и резко оттолкнулся от жирной лесной почвы. Сила этого толчка опрокинула меня, и я грохнулся оземь, чувствуя, как мелкие камешки впиваются мне в хребет. Распластавшись над моим телом, чудовище выгнуло шею, широко раскрыло безгубую пасть, полную зубов-кинжалов, и…

Бдыщь!

Кикс отыскал своё слоновое ружьё и нажал на спуск. Пуля ударила моего обидчика в плечо и оторвала ему голову вместе с шеей; они взлетели высоко в небо. Двойной фонтан дымящейся крови ударил из разорванных сонных артерий. Более не уравновешенное, его тело завалилось вперёд, и рана, оставшаяся на месте оторванной головы, ткнулась мне прямо в лицо. Я в отвращении откатился в сторону; земля облепила измазанное в крови динозавра лицо.

Кликс выцеливал второго троодона, когда остальные два накинулись на него с противоположных сторон. Один, балансируя на левой ноге, взмахнул правой. Загнутые когти сомкнулись на стволе ружья. Используя как точку опоры свой длинный негнущийся хвост, динозавр вывернул ружьё у Кликса из рук и отбросил его в кусты. Он и его партнёр синхронно прыгнули на Кликса, прижимая его к земле.

Оставшийся троодон в пяти метрах от меня присел, согнув свои узкие ноги практически пополам. Я уже поднялся на колени, когда он прыгнул; удар вышиб из меня дух. Чудовище стояло надо мной, его руки выгибались, как знаки «меньше» и «больше». Они потянулись вперёд, и серповидные когти обхватили мою голову с боков. Если бы я пошевелил головой, эти когти вспороли бы мне лицо и вырвали бы глаза. Я впервые за всю свою жизнь ощутил близость смерти. Паника охватила меня, как севший после стирки свитер, сжимая грудь и не давая дышать. Подсыхающая кровь на щеках начала трескаться, когда моё лицо начало искажаться в последнем предсмертном крике.

Но смерть не пришла.

Что-то случилось с троодоном. Кончик его морды задёргался, лицо перекосила судорога, а потом, к моему изумлению, из близко сидящих ноздрей динозавра начала сочиться небесно-голубое, слегка фосфоресцирующее желе. Я смотрел в ужасе, не в силах пошевелиться, думая, у ящера, возможно, возникла аллергическая реакция на мою биохимию из двадцать первого столетия. Я ждал, что он сейчас чихнёт, и от сотрясения тела его когтистые лапы непроизвольно сожмутся на моей голове.

Но вместо этого желе начало сочиться из орбит выпученных глаз, медленно стекая вдоль контуров его морды. Бисеринки густой слизи также начали появляться примерно посередине длинной морды, над преорбитальными отверстиями — большими дырами по сторонам черепа динозавров. Зверюга смотрела на меня, повернув морду вертикально вниз, так что желе потихоньку стекало к её кончику и собиралось там в единый вязкий комок.

Эта масса продолжала расти, выделяясь из головы динозавра, пока на кончике его морды не образовался шар размером с бейсбольный мяч. Он свисал ниже и ниже, приобрёл каплевидную форму, и, наконец, ужасный, поблёскивающий и подрагивающий комок оторвался от носа динозавра и шлёпнулся мне на лицо с мягким, теплым, влажным всплеском.

Я зажмурил глаза за мгновение до удара желейного комка, но я ощущал его у себя на лице, чувствовал, как он растекается по прядям моей бороды, как давит на щёки, прижимает веки. Масса пульсировала и колебалась, словно ощупывая моё лицо. Внезапно она потекла ко мне в ноздри, а потом, через секунду, сквозь носовые хрящи. Я почувствовал, как заложило нос, словно при жестокой простуде. Масса внутри носовых путей проникала дальше, внутрь головы. Я почувствовал давление на виски и болезненное ощущение в изгибах ушных каналов. Звуки окружающего леса стали звучать глуше, и когда желе облепило мои барабанные перепонки, утихли совсем. Теперь я слышал лишь учащённое биение собственного сердца.

Внезапно в правом глазу возникла голубая вспышка, потом такая же в левом. Фосфоресцирующая слизь проникла сквозь мои зажмуренные веки и теперь текла по поверхности глазных яблок. Мои лёгкие горели, требуя вдохнуть, но я подавлял этот рефлекс, боясь открыть рот.

А потом, к счастью, мне дали передышку — по крайней мере, я так подумал. Серповидные когти троодона, что удерживали мою голову, убрались. Я ждал удара, который располосует мне лицо. Пять секунд. Десять. Я осмелился приоткрыть один глаз, после чего в изумлении распахнул оба. Динозавр метровыми шагами мирно ковылял прочь. Он остановился, повернулся; его негнущийся хвост описал широкую дугу. Похожие на кошачьи глаза ящера сфокусировались на мне, но в потухшем их взгляде не было ни злобы, ни неистовства, ни коварства. Каждые несколько секунд ящер переступал с ноги на ногу, восстанавливая равновесие. Я поднёс руки к лицу, чтобы вытереть голубую слизь, но не обнаружил на лице ничего, кроме чешуек засохшей крови, которой окатил меня обезглавленный Кликсом троодон.

Мои лёгкие раздувались, как нерестящийся иглобрюх. Всё ещё находясь в состоянии паники, я боялся, что у меня начнётся гипервентиляция. Я старался успокоить дыхание. Я попытался подняться на ноги; моей единственной целью было убраться отсюда как можно быстрее и избавиться от этого кошмара. Но вместо того, чтобы подчиниться моим командам, моя правая нога окаменела, мышцы застыли, как окостеневшее сухожилие. Затем моя левая нога начала сгибаться в колене, а ступня — вращаться на голеностопе. Я чувствовал себя так, будто у меня припадок. Челюсти стиснулись, прикусив язык, а глаза втянулись в глазницы и расфокусировались. Потом зрачок левого глаза расширился; меловое солнце, словно копьё, впилось мне в роговицу. Пульс участился. Внезапно, ни с того ни с сего, я ощутил эрекцию. А потом, так же внезапно, всё моё тело расслабилось и осело.

Я заметил Кликса, хотя изображение расплывалось и я, по-видимому, не контролировал направление своего взгляда. Пара троодонов, прижимавших его к земле, так же ушли прочь, и он теперь дергался и извивался, лёжа лицом вниз.

Тем временем мои лодыжки продолжали вращательные движения, носки ног описывали в воздухе маленькие круги. Какой контраст с простыми шарнирным голеностопом динозавров. Это была не та мысль, что обычно приходит в голову человеку в моём положении, но не успел я ей как следует удивиться, как утратил контроль над собственным мозгом. Я начал испытывать эмоции, чувства, ощущения. Невероятное трансоргазмическое удовольствие, большее, чем любой секс, о котором я когда-либо мечтал, словно мне подключили батарею напрямую к центру удовольствия. Не успело оно начаться, как его сменила жгучая боль, словно сама душа пылала в огне. Потом глубочайшая депрессия, от которой смерть — желанное избавление. Потом легкомыслие — из горла послышалось идиотское хихиканье. Снова боль, но другая — тоска по чему-то безвозвратно потерянному. Гнев. Любовь. Ненависть, к себе, ко всем на свете, ни к кому конкретно. Калейдоскоп постоянно сменяющихся чувств.

Потом воспоминания, словно страницы моей жизни, листаемые ветром: школьный хулиган толкает меня на асфальт, я обдираю колени, суперобложка дорогой книги, которую папа разрешил мне взять на внеклассное чтение, разорвана; мой первый неумелый поцелуй и тот восхитительный шок, который я испытал, когда её язык сунулся ко мне в рот; удаление зубов мудрости и жуткий хруст, с которым дантист выламывал их из челюсти; восторг при виде моего имени, напечатанного в журнале — моя первая публикация, и последующая депрессия от язвительного письма доктора Бушара, напечатанного в следующем номере; чувство потери, которое так и не прошло с тех пор, как умерла мама и столько всего осталось несделанным и неска́занным; чудо нашей первой близости с Тэсс, ощущение слияния, соединения в единое существо с общими мыслями и дыханием.

А также давно забытое: детский поход с ночёвкой в Мускоку[31]; единственный раз в жизни, когда меня укусила пчела; я четырёхлетний помогаю слепому переходить через дорогу — дорогу, переходить которую одному мне мама запрещала. Я разливаю литровый стакан пепси на футбольном матче, и это приводит отца в бешенство. Унижения, радости, триумфы, поражения, всё свалено в кучу, то вспыхивает, то гаснет.

А потом…

Картины, которых я никогда не видел; воспоминания, но не мои. Ощущения за пределами чувств. Странные виды в незнакомых цветах. Оттенки, которым нет названия. Яркая жара. Тёмный холод. Громкость синего. Тихий шёпот жёлтого. Длинный песчаный пляж, убегающий к слишком близкому горизонту. Прохладное море, и я откуда-то знаю, что оно мелкое, а вода в нём пресная, волны накатывают на песок, но я слышу их не ушами, а воспринимаю вибрации всем телом. Моя нижняя поверхность ощущает сладкий вкус ржавчины. Блуждающие в песке токи звучат как скачущий по столу теннисный шарик. Чёткое ощущение направления на север и юг.

И даже больше…

Приятное осознание присутствия тысяч других, которые зовут меня, и я зову их в ответ, тихие приветствия, несомые чем-то более тонким, чем ветер. Чувство принадлежности, какого я никогда раньше не испытывал, словно я стал частью чего-то большего, сообщества, гештальта, который движется дальше и дальше, живёт вечно. Я чувствовал, как моя индивидуальность, моя идентичность уплывает, испаряется под холодными лучами солнца. У меня не было ни имени, ни лица. Я был ими, и они были мной. Мы были одно.

Удар! Назад, в прошлое. Средняя школа Йорквью. Урок мисс Коэн, её грива золотистых волос возбуждает беспокойство, природы которого я тогда не мог ещё понять. Что я узнал сегодня в школе? Факты, цифры, таблицы — заученные механически, вспоминать их труднее с каждым годом, но полностью они не выветриваются никогда. Жи, ши пиши через «и». Ча, ща пиши через «а». Существительные — имена людей, мест или предметов. Глагол обозначает действие или состояние. Оловянный, деревянный, стеклянный. Я бегу. Ты бежишь. Он бежит. Мы бежим. Вы бежите. Они бегут. Мама мыла раму. А — арбуз. Б — барабан. Глагол модифицирует существительное, существительное модифицирует прилагательное, рекламщик модифицирует реальность. Нет слова «ложить», есть «класть». «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог…» Метафора — это гвоздь ботинке, и лучше её выполоть. «Отче наш, иже еси на небесах, да святится имя твое…» Запятыми выделяются деепричастия, как с пояснительными словами, так и без них, кроме таких одиночных деепричастий и деепричастных оборотов, которые… Альфа, бета, гамма… — нет, не то. А, бэ, вэ…

И вот, наконец, всё кончилось. Я снова становился хозяином своего мозга, медленно, окоченело, словно возвращая чувствительность занемевшей конечности. Я открыл глаза. Я лежал на спине, и облако крошечных насекомых вилось у меня перед лицом. Я попытался поднять голову, но не смог. В здешней пониженной гравитации, даже с учётом усталости от схватки с троодоном, я не должен быть таким слабым. Я снова напряг мышцы шеи. В этот раз голова оторвалась от земли, но это движение потребовало дополнительного усилия, словно… словно голова стала заметно тяжелее.

Припадок Кликса тоже завершился. Он уже смог принять сидячее положение и сидел, подперев голову руками, упёртыми локтями в колени. Я тоже сел. Через мгновение, однако, я почувствовал во рту что-то вроде теплой влажной ваты. Скоро рот заполнился противным сладковатым желе. Я нагнулся к земле и раскрыл рот пошире, давая желе вывалиться из него. Судя по всему, Кликс занимался тем же самым.

Масса, которую я из себя изверг, собралась на земле передо мной в округлый ком; рыжая почва почему-то к нему не приставала. У меня появилось желание растоптать её, закопать, сделать всё, что угодно, лишь бы уничтожить проклятую гадость, но прежде чем я успел что-то сделать, к ней подошёл троодон. Динозавр наклонил своё худощавое тело вперёд; негнущийся хвост уставился в небо, словно автомобильная антенна. Он положил голову на землю рядом с трясущимся желеобразным комком и закрыл глаза. Желе затряслось и, словно голубая амёба, начало переползать на троодонову морду и исчезать в его голове, впитываясь в кожные поры. Над Кликсом в такой же позе стоял второй троодон.

Я избегал думать об этом, сама мысль об этом вызывала во мне омерзение, но голубая штука несомненно была существом. Хотя умом я понимал, что оно из меня ушло, моё тело, по-видимому, решило перестраховаться. Желудок завязался узлом, меня перегнуло пополам и вывернуло в сильнейшем рвотном позыве; то немногое, что осталось от последнего завтрака перед стартом, обожгло мне пищевод и устремилось на плодородную почву мелового периода.

Когда меня перестало рвать, я вытер лицо рукавом и обернулся посмотреть, что делают троодоны. Те двое, что забрали желеобразные штуковины, выпрямились и теперь шевелили плечами. Один из них запрокинул шею назад и испустил что-то вроде блеяния; второй топнул несколько раз ногами. Перед моим мысленным взором возник образ отца, ещё до того, как он заболел, натягивающего после ужина старенький кардиган и одёргивающий его так, чтобы он сидел удобно. К двоим троодонам подскочил третий и встал рядом.

Я поглядел на Кликса и вопросительно приподнял бровь.

— Я в порядке, — сказал он. — Ты как?

Я кивнул. Мы стояли лицом к морде с тремя коварными хищниками. Столбы света пробивали лиственный полог у нас над головами, разгоняя полумрак. Мы оба понимали тщетность попыток обогнать существ, состоящих преимущественно из ног.

— Давай попробуем медленно отойти, — сказал мне Кликс беспечным тоном, видимо, надеясь, что спокойный голос не всполошит животных. — Думаю, я смогу найти ружьё.

Не дожидаясь моего ответа, он сделал маленький шажок назад. Я, понятно дело, не собирался оставаться здесь один и поэтому тут же последовал его примеру. Троодоны, видимо, не возражали, потому что они просто стояли и глядели, переминаясь с ноги на ногу.

Мы отошли, должно быть, метров на восемь или девять, когда тот, что стоял в центре, открыл пасть. Челюсти заходили ходуном, а из горла донеслись скрежещущие звуки. Несмотря на моё желание убраться отсюда я заинтересовался и перестал пятиться. Животное издало низкий рык, за которым последовали несколько пронзительных криков, похожих на те, что испускают коршуны жарким летним днём. Я восхитился его вокальным диапазоном. Затем он начал надувать длинные щёки своей угловатой пасти, производя взрывной звук «п». Может, это брачный сигнал? Возможно — при этом каждый раз раздувался рубиново-красный подгрудок на шее животного.

Кликс заметил мою задержку.

— Пошли, Брэнди, — сказал он подчёркнуто ровным голосом, в котором, тем не менее, отчётливо слышалось невысказанное «не будь дураком». — Давай выбираться отсюда.

— Обожди.

Это было слово из моего детства. Для взрослого оно ничем не отличается от «подождите», но для ребёнка, особенно малость упитанного, каким был я, «обождите» означало жалобную просьбу, обращённую к приятелям, которые бегут быстрее, чем может он. Только была одна проблема. Этого слова я не говорил. И Кликс тоже. Это слово, хриплое и гулкое, словно произнесённое глухим от рождения человеком, вырвалось из плотоядной пасти троодона, стоявшего посередине.

Невозможно. Совпадение. Должно быть, послышалось. В общем, брось дурью маяться.

Но Кликс тоже прекратил пятиться и стоял, открыв рот.

— Брэнди?..

Всё, что я знал о троодонах, вдруг всплыло у меня в голове. Впервые описан Лейди[32] в 1856 на основании окаменелых зубов из формации Джудит-Ривер в Монтане. В 1987 Фил Карри доказал, что троодон — это то же самое, что Стенонихозавр, описание которого было впервые опубликовано в 1932 Стернбергом, тем самым, чьё имя носит наш корабль времени. Хоть я и был тогда ещё пацаном, но помню шум, который поднялся в печати вокруг предположения Дейла Рассела, в то время сотрудника Канадского музея природы, о том, что, если бы динозавры не вымерли, то стенонихозавры-троодоны со временем могли бы развиться в разумных существ — динозавроидов, которые стали бы вместо нас венцом творения. Рассел даже сделал скульптуру в предполагаемого разумного рептилоида — двуногое прямоходящее без хвоста с черепной коробкой размером с крупный грейпфрут, три длинных тонких пальца на каждой руке и совершенно неуместный на таком теле пупок. Фотографии появлялись в «Тайме» и «Омни».

Могли ли троодоны к последним дням мелового периода оказаться значительно более развитыми, чем мы думали? Мог ли у элиты рода динозавров развиться разговорный язык? Находились ли они на пути к вершинам цивилизации, когда катастрофа смела их с лица Земли? Для меня, любителя динозавров с пожизненным стажем, идея была притягательна. Я хотел, чтобы так оно и было, но в то же время я знал доподлинно, что даже лучшие из ужасных ящеров хоть и не были настолько непроходимо тупы, как думали раньше, но по умственным способностям вряд ли превосходили землеройку или птицу.

Птицу! Ну конечно! Простое звукоподражание. Попугаи умеют. Скворцы умеют. Мы знаем, что птицы — близкие родственники динозавров. Конечно, у наших пернатых друзей и троодонов не было общих родственников с того времени, как в середине юрского периода разделились линии птиц и целурозавров, за 100 миллионов лет до эпохи, в которой мы пребывали. Тем не менее, троодоны были удивительно похожи на птиц: бинокулярное зрение, быстрые движения, трёхпалые ноги. Конечно, вот в чём дело. Он, наверное, услышал, как я сказал «обожди» Кликсу и просто сымитировал звук.

Только вот…

Только вот не говорил я Кликсу «обожди». Я ему вообще ничего не говорил. И Кликс мне также не говорил ничего хоть в малейшей степени похожего.

Мне, должно быть, послышалось. Должно быть.

— Обожди. Стоп. Стоп. Обожди.

О, чёрт…

Кликс очухался раньше меня.

— Да? — ответил он с изумлением в голосе.

— Да-а-а. Стоп. Ходи нет. Обожди. Да-а-а. Стоп.

О чём бы вы спросили динозавра?

— Кто вы? — спросил Кликс.

— Друг. Мы други. Вы други. Мирись, мирись, и больше не дерись. Друг. Вась-вась.

— Да чтоб я сдох, этого не может быть, — сказал Кликс.

Троодон ответил, процитировав «Семь слов, которые вы никогда не услышите по телевизору» Джорджа Карлина. Его речь всё ещё было очень трудно понять. Если бы он не разделял слова короткими паузами, понять его вообще было бы невозможно. Непристойности звучали, как хлопки дышащего на ладан глушителя.

— Но как динозавр может говорить? — спросил я. Я спрашивал Кликса, но чёртова рептилия ответила всё равно.

— С большим трудом, — прохрипел троодон, а затем, будто в подтверждение своих слов, выгнул шею и выкашлял комок слизи. Он шлёпнулся на какой-то камень у подножия кипариса. Слизь была пронизана кровавыми прожилками. Усилия, необходимые для произнесения звуков, должно быть, раздирали существу гортань.

В том, что зверюга говорила, было мало смысла, однако же слова, хоть и невнятные, были легко узнаваемы. Я потрясённо покачал головой, а потом осознал, что особенно удивительно даже не то, что динозавр разговаривает, а то, что он разговаривает по-английски.

Теперь, в ретроспективе, я знаю, что это говорил не динозавр. Не совсем динозавр. Он был лишь марионеткой, управляемой засевшим внутри него голубым желе. Мне было достаточно тяжело смириться уже с тем, что какая-то странная слизь залезала мне в голову. Мысль о том, что это вещество было разумным существом мой разум просто отказывался воспринимать, пока Кликс не произнёс её вслух.

— Это не троодон, чёрт. Это та синяя сопля внутри него.

Говорящий динозавр закудахтал по-куриному, потом сказал:

— Да-а-а. Синяя сопля я. Динозавр нет. Динозавр глупый-глупый. Синяя сопля ума палата.

— Похоже, английскому он учился у тебя, — сказал Кликс.

— А? Почему?

— Ну, во-первых, он не подхватил бы от меня словечек типа «вась-вась» и «ума палата». А во-вторых, у него твой снобский верхнеканадский акцент.

Я подумал об этом. Я бы не сказал, что у динозавра вообще был какой-либо акцент, но, с другой стороны, и ямайского акцента, с которым разговаривал Кликс, у него не было тоже.

Прежде, чем я ответил, динозавры выступили вперёд. Они не вели себя угрожающе, но как-то незаметно оказались в вершинах равностороннего треугольника со мной и Кликсом в центре. Кликс кивнул в сторону густого подлеска — переплетения папоротников, красных цветов и саговников. Из путаницы торчал приклад слонового ружья, довольно далеко от нас.

— Довольно сказано мной, — проскрипел динозавр, стоявший теперь так близко, что я ощущал его горячее влажное дыхание на лице и запах его последнего завтрака. — Вы говорить теперь. Кто вы?

Это был какой-то бред — подвергаться допросу лепечущего динозавра. Но я не смог придумать ни одной причины не отвечать на вопрос. Я указал на Кликса и подумал, имеет ли этот жест хоть какое-то значение для животного.

— Это профессор Майлз Джордан, — сказал я, — а моё имя — Брандон Теккерей. — Троодон наклонил голову так, что стал выглядеть, как озадаченный человек. Он, однако, ничего не сказал, так что я продолжил: — Я — куратор отделения палеобиологии в Королевском музее Онтарио. Майлз — куратор отделения динозавров в Королевском Тиллеровском музее палеонтологии, он также преподаёт в Университете Альберты.

Голова рептилии закачалась на конце тонкой шеи.

— Какие-то слова смыка́ют, — сказал он хрипло. — Какие-то нет. — Было слышно, как постукивают друг о друга зубы, когда его челюсти занимали непредусмотренное природой положение. Он снова помолчал и сказал:

— Скажите имя.

— Я же сказал, Брандон Теккерей. — Потом добавил: — Друзья зовут меня Брэнди.

— Нет. Нет. Скажите имя. — Он снова склонил голову набок в том же жесте непонимания. Потом его осенило: — А, нужна приставка. Расскажите имя.

— Что значит «расскажите имя»? Вы же уже спрашивали наши имена.

Кликс тронул меня за плечо.

— Нет. Он спрашивал «Кто вы?». Сейчас он, по-моему, хочет, чтобы мы объяснили ему значение понятия «имя».

Я понял, что Кликс прав.

— О. Понимаю. Ну, имя это… это… гм…

— Имя — это символ, — вмешался Кликс, — уникальное идентифицирующее слово, которое может быть выражено как звуками, так и визуальными знаками. Оно нужно для того, чтобы отличать одного индивидуума от другого.

Умный засранец. Как он сочинил такое определение так быстро?

Однако троодон по-прежнему выглядел озадаченно.

— Индивидуум, говорите вы? По-прежнему не смыкает. Но нет важности. Откуда вы?

Блин, что я должен сказать этой штуке? Что я — пришелец из будущего? Если ему непонятно, что такое имя, то и этого он наверняка не поймёт.

— Я из Торонто. Это город, — я взглянул на солнце, чтобы сориентироваться, — примерно в двадцати пяти сотнях километров в том направлении.

— Расскажите километр.

— Это… — я посмотрел на Кликса и решил, что смогу разложить сложное понятие на простые не хуже, чем он. — Это мера длины. Один километр — это тысяча метров, а один метр, — я развёл руки, — это примерно вот столько.

— Расскажите город.

— Э-э… город — это, ну, можно сказать, гнездовье таких, как мы. Скопление зданий, искусственных убежищ.

— Зданий?

— Да. Здание — это…

— Знаем мы это. Но здесь зданий нет. Других вашего вида нет, чтобы мы видели.

Глаза Кликса сузились.

— Откуда вы знаете, что такое здание?

Троодон взглянул на него как на идиота.

— Он только что нам сказал.

— Но было похоже, что вы уже знали…

— Мы знали.

— Но тогда, — он в растерянности развёл руками, — как вы узнали?

— Вы строите здания? — спросил я.

— Мы — нет, — ответил троодон со странным нажимом на местоимении. Затем все трое придвинулись ближе к нам. Главный — тот, что разговаривал — потянулся своим пятисантиметровым когтем и осторожно смахнул налипшую у меня на рубашке землю. У него на голове был ромбовидный участок немного более жёлтого цвета, примерно посередине между огромными глазами и вытянутой мордой. — Здесь городов нет, — сказал Ромбик. — Мы спрашиваем снова. Откуда вы?

Я взглянул на Кликса. Он пожал плечами.

— Я из города, называемого Торонто, — сказал я, наконец, — но из другого времени. Мы пришли из будущего.

Молчание длилось целую минуту, нарушаемое лишь жужжанием насекомых и время от времени писклявым звуком какой-то птицы или птерозавра. Наконец, динозавр снова заговорил. Вместо выражения недоверия, которых можно бы было ожидать от человека, он спросил спокойным и взвешенным тоном:

— Из насколько далёкого будущего?

— Шестьдесят пять миллионов лет, — сказал Кликс, — плюс-минус триста тысяч.

— Шестьдесят пять миллионов… — повторил Ромбик. Он сделал паузу, словно переваривая услышанное. — Год — это время, за которое… какие слова?.. за которое эта планета проделывает эллиптический путь… ах, обращается, да-а-а? обращается вокруг солнца?

— Точно так, — удивлённо подтвердил я. — Вы знаете о планетах?

Существо проигнорировало мой вопрос.

— Миллион — это число в… в десятичной системе? Десять раз по десять раз по десять раз по десять раз по десять раз по десять, да-а-а?

— Там было пять «десять раз по»? — сказал я. — Тогда да, это миллион.

— Шестьдесят… пять… миллионов… лет… — сказало существо. Помолчало, потом снова харкнуло на землю кровью. — То, что вы говорите, трудно принять.

— Тем не менее, это правда, — сказал я. По непонятной причине я испытал извращённое удовольствие от того, что смог произвести впечатление на эту штуку. — Я понимаю, что временной промежуток в шестьдесят с лишним миллионов лет трудно осознать.

— Осознать можем мы; мы помним прошлого вдвое больше, — сказал троодон.

— Боже мой! Вы помните, что было… э-э… сто тридцать миллионов лет назад?

— Любопытно, что вы владеете богом, — сказал Ромбик.

Я мотнул головой.

— Ваша история длится сто тридцать миллионов лет? — Если сейчас конец мела, то это получается граница между триасом и юрой.

— История? — не понял троодон.

— Непрерывная письменная запись, — сказал Кликс. Он замолк на мгновение, видимо, осознав, что у желеобразных организмов почти наверняка нет письменности в том виде, в каком мы её знаем, раз у них даже рук нет. — Или непрерывная запись прошедшего в любой другой форме.

— Нет, — сказал троодон, — такого не имеем мы.

— Но вы только что сказали, что помните время сто тридцать миллионов лет назад, — сказал Кликс с разочарованием в голосе.

— Мы помним.

— Но как же вы тогда…

— Но мы не знали, что возможно перемещаться во времени, — сказал Ромбик, перебивая Кликса. — Вчера, тот чёрный и белый диск ударился о землю. Это ваше средство перемещения во времени?

— «Стернбергер», да, — сказал Кликс. — Полностью он называется «обитаемый модуль темпорального фазового сдвига Чжуан», но пресса его называет просто машиной времени.

— Машина времени? — голова рептилии подпрыгнула. — Фраза взывает. Скажите как работает.

Кликса, по-видимому, этот вопрос разозлил.

— Послушайте, — сказал он. — Мы о вас ничего не знаем. Вы влезли нам в голову. Что вы за хрень вообще?

В первый раз я заметил, как необычно троодон моргает: по отдельности, сначала левым, потом правым глазом.

— Мы вошли в вас только чтобы впитать ваш язык, — произнёс Ромбик. — Не нанесли вреда, так?

— Ну…

— Мы можем войти снова чтобы получить ещё информацию. Но нужно много времени. Неуклюже. Языковые центры очевидны в структуре мозга. Конкретное воспоминание тяжело нацедить. Нацедить? Нет, выдоить. Проще, если вы нам скажете.

— Но нам было бы легче общаться, если бы мы узнали о вас побольше, — сказал я. — Вы, несомненно, понимаете, что общая система понятий облегчает коммуникацию.

— Да-а-а. Поддерживаю и повышаю… Нет, просто поддерживаю. Общая система ориентиров. Смыкает. Очень хорошо. Спрашивайте.

— Отлично, — сказал я. — Кто вы такие?

— Я есть я, — ответила рептилия.

— Великолепно, — пробормотал Кликс.

— Неудовлетворительный ответ? — спросил теропод. — Я есть этот самый. Нет имени. Имя не смыкает.

— Вы — одно существо, — сказал я, — но у вас нет собственного имени. Это так?

— Это так.

— Как вы отличаете себя от других вашего вида? — спросил я.

— Других?

— Ну, вы знаете — других особей. Один из вас находится в этом троодоне, другой — в этом. Как вы различаете друг друга?

— Я здесь. Другой там. Просто, как 3,1415.

Кликс хохотнул.

— Но что вы такое? — спросил я, злясь на Кликса.

— Не смыкает.

— Вы беспозвоночные.

— Беспозвоночные: животные, не имеющие спинного хребта, да-а-а?

— Да. От кого вы произошли?

— От Большого Взрыва.

— Нет, нет. Я… чёрт! Я хочу знать, чем вы являетесь, из каких форм жизни эволюционировали. Вы непохожи ни на одну из тех, что я видел прежде.

— Вы тоже.

Я покачал головой.

— Я не слишком отличаюсь от динозавра, в котором вы сейчас находитесь.

— Динозавр — эффективное существо. Сильное. Острое зрение. Тонкое обоняние. Ваши вялые по сравнению.

— Да, — сказал я, приходя в раздражение. Многие годы я объяснял людям, что динозавры не были теми инертными тупыми животными, какими их изображают в мультиках, но слышать то же самое от рептилии было почему-то обидно. — Но всё же сходства больше, чем различий. Мы двуноги. У нас по две руки, два глаза, две ноздри. Наша левая сторона является почти точным отражением правой…

— Бисексуальная симметрия, — вставил динозавр.

— Билатеральная симметрия, — поправил я. — Очевидно, что мы с динозавром связаны родством — у нас общий предок. Мой вид произошёл от древних рептилий, но тут есть и другие существа, крошечные млекопитающие, которые состоят с нами в ещё более близком родстве. Но вы… Я изучал историю развития жизни с самого её начала. И я не знаю ни про одно животное, которое было бы похоже на вас.

— Его тело — одни мягкие ткани, — сказал Кликс. — От них не будет окаменелостей.

Я повернулся к нему.

— Но разумная жизнь за миллионы лет до появления первого человека? Это невероятно. Это почти как…

Мне нравится думать, что я уже готов был высказать правильную догадку, что в этот момент я сложил кусочки головоломки и понял, что происходит. Но мои слова заглушил громоподобный хлопок, за которым последовал рёв нескольких динозавров и крики переполошённой летающей мелочи. Я узнал этот звук сразу же, потому что мой дом находится к югу от аэропорта Пирсон, и эти звуки, несмотря на жалобы мои и соседей стали частью нашей повседневной жизни с тех пор, как канадский Минтранс разрешил полёты сверхзвуковых суперлайнеров «Ориент Экспресс». Высоко над нами три крошечных сферы пересекали небо на двух или трёх махах[33]. Снизу они были похожи на самолёты, но я тут же понял, что это нечто большее.

Космические корабли.

— Мы из неверных предпосылок исходите, — произнёс Ромбик, как только шум утих. — Мы не с этой планеты.

Кликс остолбенел от удивления, что безмерно меня порадовало.

— Тогда откуда? — спросил он.

— Из… нашего мира. Имя не нашли в вашей памяти. Это…

— Она в этой же солнечной системе? — спросил я.

— Да-а-а.

— Меркурий?

— Живое серебро? Нет.

— Венера?

— Нет.

— Не Земля. Марс?

— Марс… а, Марс! Четвёртая от солнца. Да-а-а, Марс — наш дом.

— Марсиане! — воскликнул Кликс. — Настоящие живые марсиане! Кто поверит?

Ромбик уставился на Кликса неподвижным взглядом.

— Я, — сказал он со звериной серьёзностью.

Граничный слой

Можете ожидать от меня поисков истины, но не находок.

Дени Дидро, французский философ (1713–1784)

Дневник путешественника, рассказывающий о путешествии в конец мезозоя, мог быть только фальшивкой. Чем ещё? О, его стиль письма на первый взгляд напоминал мой. В сущности, кто бы ни был его автор, он явно читал мою книгу «Драконы севера: Динозавры Канады». Когда я готовил рукопись для этой книги, то от курсива меня начало тошнить. Видите ли, ещё Линней решил, что биологическая классификация должна быть на латыни, а в современном английском иностранные слова принято печатать курсивом. Кроме того, Линней решил, что название рода должно писаться с большой буквы: Tyrannosaurus rex. Поскольку не существует обычных, обиходных названий для отдельных разновидностей динозавров, в популярных книгах, которые рабски следуют обоим правилам, каждое десятое слово либо начинается с большой буквы, либо напечатано курсивом — пытка для читательских глаз.

Коллеги потом долго мне этим попрекали, но в «Драконах севера» я послал оба правила лесом. При первом упоминании мезозойской твари я следовал линнеевскому стандарту, но дальше я употреблял её название, словно обычное английское слово, как «кошка» или «собака», без заглавных букв и курсива. Так вот, кто бы ни сляпал этот липовый дневник, он воспроизвёл по крайней мере эту часть моего стиля.

На моём палмтопе была предустановленная программка проверки грамматики, хотя до сих пор я ей ни разу не пользовался. Мой дневник за прошлый год всё ещё хранился на встроенной таблетке оптической памяти. Я открыл его в отдельном окошке рядом с липовым дневником и запустил проверялку грамматики на поиск общих стилистических черт в двух текстах. Программа выдала около дюжины графиков, в числе которых — «индекс читаемости Флеша — Кинкейда», «среднее количество слов в предложении» и «среднее количество предложений в абзаце». Вывод был однозначный — оба дневника, мой и путешественника во времени, были написаны в практически одинаковом стиле.

У программы проверки грамматики была ещё одна функция, которой я раньше никогда не находил применения: выдача алфавитного списка упомянутых в документе слов. Я применил её к обоим дневникам и отфильтровал список, оставив только слова, которые были в дневнике путешественника и отсутствовали в моём дневнике за прошлый год. Я подумал, что фальсификатор, возможно, выдаст себя использованием слов, которые я обычно не употребляю.

Я просмотрел список. Он включал множество слов, таких как «археоптерикс» и «выкашлял», но это всё были такие слова, которые я вполне мог употребить и сам. Лишь одно или два из них — как, например, «окоём» — звучали совершенно на меня непохоже, но у меня, в конце концов, есть диск с тезаурусом Роже.

Нет, всё было очевидно. Без одного из японских репликаторов с искусственным интеллектом и доступа к большому количеству написанной мной всячины в машинно-читаемой форме только один человек мог написать этот дневник путешественника во времени.

Я сам.

Если дневник подлинный, значит, должны существовать упомянутые в нём люди. И ту, которая, по-видимому, стояла у истоков всей этой чепухи, звали Чинмэй Чжуан.

Я сел за свой видавший виды рабочий стол, вероятно, помнивший ещё Гордона Эдмунда на посту куратора, и заговорил, обращаясь к настольному терминалу:

— Поисковый режим, — сказал я. — Чжуан, Чинмэй.

— Пожалуйста продиктуйте оба искомых термина по буквам, — ответил компьютер.

Я сделал, как сказано, и экран монитора моментально заполнился ссылками. В мире было по крайней мере три Чинмэй Чжуан. Одна из них вроде была ведущим экспертом по картофельным чипсам. Вторая — каким-то авторитетом в китайско-американских отношениях. Третья…

Третья несомненно была той, кого я искал: физик, судя по названиям найденных поисковиком работ, и…

Ага, вот это интересно: «Профессора арестованы при разгоне беспорядков в кампусе».

— Показать номер семнадцать, — сказал я.

На экране появилась заметка «Канейдиан Пресс» от 18 ноября 1988. Чинмэй Чжуан, в то время профессор на контракте, вместе с пятью другими профессорами была арестована в Университете Далхаузи в Галифаксе во время протестов против сокращения исследовательских фондов. В заметке говорилось, что она сломала голень одному из сотрудников университетской полиции. Вспыльчивая женщина.

— Назад, — сказал я. На мониторе снова появился список. Я стал просматривать его дальше — и улыбнулся. Надо же, она, как и я, тоже написала популярную книжку, «Временны́е ограничения: Тау в физике» в соавторстве с неким Г. К. Макензи, опубликованную издательством Университета Саймона Фрейзера в 2003 году.

Ссылка вела на список на сайте chapters.ca, который содержал рецензию, взятую из Quill & Quire, журнала, который я особенно люблю с тех пор, как он похвалил моих «Драконов севера»: «Макензи и Чжуан, специалисты по физике высоких энергий из ванкуверского TRIUMFа, представили сухой отчёт о текущем…»

Это было десять лет назад. Но попытаться стоило. Я активировал свой видеофон и запросил телефонный справочник.

— Ванкувер, пожалуйста, — сказал я задорной компьютерной физиономии, появившейся на экране. — TRIUMF. — Я продиктовал по буквам.

Компьютерное лицо продиктовало в ответ номер, параллельно показав его на экране. Музей не разрешает нам пользоваться функцией немедленного вызова, потому что она стоит дополнительные семьдесят пять центов, поэтому я нацарапал номер на бумажке и продиктовал его обратно в телефон. После двух гудков ответил мужской голос с пакистанским акцентом:

— Доброе утро, bonjour. TRIUMF.

— Здравствуйте, — сказал я и сам удивился, насколько взволнованно прозвучал мой голос. — Чинмэй Чжуан, пожалуйста.

— Доктор Чжуан сейчас недоступна, — ответил он. — Хотите оставить для неё сообщение?

— Да, — ответил я. — Да, хочу.

Чинмэй Чжуан не перезвонила и после трёх оставленных для неё в TRIUMFе сообщений, но я в конце концов выцыганил номер её не включённого в справочник домашнего телефона у того, кто ответил на мой звонок в четвёртый раз, поздно вечером. Когда я продиктовал телефону цепочку цифр, у меня вспотели ладони. Боже, я не нервничал так с того дня, как позвонил Тэсс и попросил её руки.

Торонто находится в 3300 км от Ванкувера; у меня здесь было начало одиннадцатого, что означало, что в Ванкувере едва перевалило за семь вечера. Телефон прозвонил трижды, прежде чем самодовольный логотип «Белл-Канада» совершил свой обычный прыжок за пределы экрана. Однако вместо лица доктора Чжуан я увидел надпись:

Видеосоединение не поддерживается

Затем с другого конца континента донёсся голос, тонкий и словно дрожащий от страха — расстояние, разумеется, его никак не искажало:

— Алло?

— Здравствуйте, — сказал я. — Могу я услышать доктора Чинмэй Чжуан?

Пауза. Потом:

— Кто говорит?

— Меня зовут Брандон Теккерей. Я работаю в Королевском музее Онтарио в Торонто.

— Меня не интересует членство в попечительском совете. До свидания.

— Подождите. Я не из финансового департамента. Я из отдела палеонтологии позвоночных.

— Позво… Где вы взяли этот номер?

— То есть, доктор Чжуан — это вы?

— Да, я. Как вы нашли мой номер?

Я попытался немного разрядить разговор.

— Поверьте, это было нелегко.

— Этот номер скрыт не без причины. Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Я напустил в свой голос столько обнадёживающей теплоты, сколько смог.

— Вас правда нелегко найти, — сказал я, усмехнувшись.

— Это не ваше дело. — Пауза, в течение которой мы оба пытались решить, чья сейчас очередь говорить. Наконец, заговорила она:

— Мой телефон говорит, что ваш номер региона 905. Это не Торонто.

— Это Миссиссога, я там живу. Это рядом с Торонто.

Послышался вздох облегчения.

— И это не мобильный телефон, верно? Значит, вы не в Ванкувере? — Её голос немного повеселел, но всё ещё нервно подрагивал — совсем не тот голос, про который можно сказать «чёткий». Как там было написано в дневнике? Чёткий, размеренный, отщёлкивающий согласные, словно батарея автоматических выключателей. Это явно сказано про совершенно другого человека.

— У вас видеофон, доктор Чжуан? Мы можем включить видео?

— Нет.

Что бы это значило? «Нет, у меня не видеофон», или «Нет, я не хочу включать камеру»?

— Э-э… хорошо, — сказал я, наконец. — Неважно. — Внезапно я осознал, что не знаю, о чём дальше говорить. То, что я хотел спросить, было настолько невероятно, настолько немыслимо. Если это розыгрыш, то организовать его мог только один человек — Кликс, на время саббатикала переехавший в Торонто. Я его убью, если это всё не взаправду.

— Я уже некоторое время пытаюсь вас разыскать, доктор Чжуан. Мне нужно обсудить с вами одно дело.

Её голос всё ещё звучит настороженно.

— Очень хорошо. Но будьте кратки.

— Конечно. Вы, случайно, не знакомы с человеком по имени Майлз Джордан?

— Когда-то я знала Сьюзан Джордан.

— Нет, вряд ли тут есть связь. Майлз тоже палеонтолог. Работает в Королевском Тиррелловском музее в Драмхеллере, Альберта.

— Хороший музей, — сказала она. — Но какое он имеет отношение ко мне?

— Слово «стазис» о чём-нибудь вам говорит?

— Это по-гречески «неподвижность». Что я выиграла?

— И это всё, что для вас значит это слово?

— Мистер Теккерей, я очень ценю своё право на уединение. Не хочу показаться грубой, но я не люблю болтать по телефону.

Я собрал всю свою решимость в кулак.

— Хорошо, доктор Чжуан. Сформулируем вопрос так: не проводите ли вы сейчас или не проводили ли в прошлом эксперименты с прекращением течения времени — с явлением, которое вы называете стазисом?

— Откуда вы это взяли?

— Пожалуйста, мне очень нужно знать.

Она молчала несколько секунд.

— Ну, в общем, да, — сказала он, наконец. — Думаю, «стазис» было бы подходящим названием для этого явления, хотя я сама его так никогда не называла. Эксперименты? До них не дошло. У меня получались некоторые интересные уравнения, но это было до того, как… в общем, много лет назад.

— То есть стазис возможен. Тогда скажите: ваши исследования давали основания полагать, что практическое применение ваших уравнений может сделать возможным перемещение во времени?

Впервые за всё время разговора голос на том конце провода как-то окреп.

— Теперь я понимаю, мистер… Теккерей, вы сказали?

— Да.

— Мистер Теккерей, теперь я понимаю, что вы чокнутый. Прощайте.

— Нет, прошу вас! Я совершенно серьё…

Короткие гудки. Я сказал телефону набрать номер снова, но не дождался из Ванкувера ничего, кроме гудков.

Обратный отсчёт: 15

Самые горячие места в аду предназначены для тех, кто во времена кризиса морали остаётся нейтральным.

Данте Алигьери, итальянский поэт (1265–1321)

Марсиане.

Я чувствовал себя глупо, печатая «путешествие во времени». Но набрать «МАРСИАНЕ» — всё равно, что подписать заявку на заселение в жёлтый дом. Есть много в этом мире, друг Брандонио, что и не снилось нашим мудрецам.

Время близилось к полудню, горячее мезозойское солнце палило сквозь разрывы в густой листве у нас над головами. Повсюду жужжали насекомые, и я время от времени взмахивал руками, разгоняя их.

Три троодона стояли достаточно близко, чтобы я мог чувствовать вонь гнилого мяса у них из ртов. Их бугристая зелёная шкура под ярким светом солнца почти переливалась, а огромные жёлтые глаза отражали столько света, что казалось, будто они сами светятся.

— Марсиане, — повторил я тихо — с языка оно слетало легче, чем сейчас печатается. — Невероятно.

Главный троодон, Ромбик, моргнул своим особым двойным способом.

— Спасибо, — сказал он от имени марсианского желеобразного существа, угнездившегося у него в голове.

— Но что вы здесь делаете? — спросил я.

Удлинённая зелёная голова наклонилась в сторону.

— Говорим с вами.

— Нет, я имею в виду, что вы здесь делаете вообще? Зачем пришли на Землю?

— Пришли? Очнулись от бессознательного состояния? Не смыкает.

Я тряхнул головой.

— Какова была цель вашего путешествия на Землю?

— Цель не изменилась, — сказал Ромбик многозначительно. — Она и сейчас такая же.

— Хорошо, хорошо. Какова цель вашего путешествия на Землю?

— Сначала вы, — сказал троодон. — Какова ваша цель?

Я вздохнул. Думаю, не было смысла объяснять пришельцу, что он грубо нарушает правила вежливости и хороших манер. Кликс, стоящий в метре от меня и не спускающий глаз с ближайшего к нему молчащего троодона, ответил:

— Мы учёные. Это… смыкает? Учёные. Те, чья профессия — поиск знаний. Мы пришли сюда, чтобы узнать всё, что можно о далёком прошлом. Мы особенно интересуемся событиями на границе между…

— …изучением древних форм жизни, — перебил его я во внезапном приступе осторожности. Мне вдруг показалось хорошей идеей не упоминать пока о том, что бо́льшая часть живых существ в этом мире вскорости должна быть уничтожена.

— Ах! — каркнул Ромбик, по-видимому, не обеспокоенный моим вмешательством. — Мы колледжи. — Он нагнул голову, потом снова моргнул двойным прищуром. — Нет, коллеги. Мы тоже пришли в это место из-за здешней жизни.

— Одно маленькое переползание для марсианина, — сказал Кликс, — гигантский скачок для всего марсианства.

— Не смыкает, — сказал марсианин пастью троодона.

Кликс смотрел в землю.

— У меня тоже, — сказал он.

— «Марсианин» означает «относящийся к Марсу», — спросил Ромбик, снова обращаясь ко мне. Закончив говорить, он оставил узкие челюсти полуоткрытыми; в пасти виднелись зазубренные зубы.

— Да, — ответил я.

— Есть вещи, принадлежащие либо относящиеся к Марсу, с которыми мы не хотели бы слипаться. — Учитывая пластичную природу марсиан, я задумался, означало ли «слипаться» для них то же, что и для меня.

— Как тогда нам вас называть?

— Когда мы занимаем существа, способные издавать разнообразные звуки, то для обозначения себя используем термин Хххет. — Это прозвучало скорее как звук отхаркивания, чем английское слово.

— Хет, хорошо, — сказал я.

Кликс всплеснул руками.

— Марсианин, хет, да какая разница? Брэнди, нам надо потолковать.

— Потолковать? — спросил хет.

— Устроить совещание, — сказал я.

— Вы собираетесь прекратить жизнедеятельность? — спросил хет.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы сообразить.

— Совещание, — сказал я. — Не завещание.

— О, — сказал хет. — Поболтать.

— Именно.

— Но разве это не то, что мы сейчас делаем? — сказал он. — Глаз за глаз?

— С глазу на глаз, — поправил я. — Профессор Джордан имел в виду, что хочет поговорить со мной одним.

— Одним?

— Наедине.

Троодон моргнул.

— Не смыкает.

Я показал туда, откуда мы пришли.

— Наша машина времени осталась там. Мы можем к ней вернуться?

— А-а, — сказал Ромбик. — Да-а, мы хотели бы на неё посмотреть.

Три троодона немного расступились, и мы зашагали на юг. Кликс нагнулся, чтобы подобрать слоновье ружьё. Троодон, который разговаривал, склонил к ружью морду.

— Оружие? — спросил он.

— Типа того, — ответил Кликс.

— Не слишком эффективно.

— Лучшее, что мы могли себе позволить, — ответил он.

Вы вышли из леса на грязевую равнину. Перед нами был кратер, возникший от удара «Стернбергера» о землю, а высоко на западном гребне кратерного вала — сам «Стернбергер», и правда удивительно похожий на гамбургер или классическое летающее блюдце. Из центра крыши торчал инструментальный купол.

— Если это машина времени, — прохрипел Ромбик, — то, как полагаю я, она вернётся туда, откуда пришла. Консервативно?

— Консервативно? — повторил я в полном недоумении.

Кликс ухмыльнулся.

— Я думаю, для него это значит «верно».

Троодонова голова подпрыгнула.

— Верно. Вы вернётесь к источнику, верно?

— Верно, — ответил Кликс. — Эффект вытеснения времени будет удерживать нас здесь, — он посмотрел на часы, — ещё ровно три дня, а потом нас, словно удочкой рыбу, выдернет обратно к точке отправления.

— Это произойдёт ав-то-ма-ти-чес-ки? — спросил троодон.

— Да, — ответил я. — Основной генератор Чжуан-эффекта находится в будущем. В нашем корабле нет никаких движущихся частей или элементов управления, относящихся к перемещению во времени, за исключением установки стазисного поля. Я понятно объясняю?

— Достаточно, — ответил троодон, но как именно это надо было понимать, я не знал. — А где точка отправления?

— Прямо здесь, — сказал Кликс. — В нашем времени эта местность называется долиной реки Ред-Дир. Довольно дикая местность.

— Все ваши путешествия во времени отправляются из этого места?

— На самом деле, — сказал Кликс, — путешествия во времени для нас дело довольно новое. Наша экспедиция — первая, в которой участвуют люди.

— Земля в ваше время сильно отличается? — спросил троодон.

— Очень, — ответил Кликс. — Доминируют млекопитающие, а не рептилии. Климат холоднее и суше, расстояние между континентами больше, сезонность выражена ярче. И — это, наверное, самое интересное — гравитация примерно в два с половиной раза больше, чем сейчас.

Троодон вдруг резко дёрнул шеей.

— Что вы сказали?

— Очуметь, правда? — сказал я. — Сила тяжести на Земле в последующие шестьдесят пять миллионов лет возрастёт вдвое или втрое.

— Это чрезвычайно необычно, доктор Брандон Теккерей, которого друзья зовут Брэнди.

— Ещё бы. И мы понятия не имеем, почему.

Морда троодона, конечно, ничего не выражала, но будто бы оплыла, лицевые мышцы расслабились, словно хет задумался и перестал их контролировать.

— Повышенная гравитация, говорите вы. Интригует. Скажите: как выглядит Марс в ваше время?

Кликс уже хотел было ответить на вопрос, но я успел встрять:

— Я никогда там не был.

Мы добрались до осыпающегося кратерного вала. Я с изумлением заметил, что из свежеперевёрнутой почвы уже начали пробиваться крошечные ростки. Я чувствовал себя так, будто был на свидании и провожал женщину домой, и наступил как раз тот неловкий момент, когда ты узнаёшь, пригласят тебя или нет. С той только разницей, что «Стернбергер» был моим домом, а хеты — настойчивыми ухажёрами, не желающими понимать намёки о том, что пора бы попрощаться и разойтись.

Наконец, хет сказал без обиняков:

— Покажите нам её внутри.

Кликс уже готов был раскатать перед ними ковровую дорожку, но я его оборвал.

— Конечно, — сказал я. — И мы хотим увидеть внутри ваши космические корабли. Но, пожалуйста, не прямо сейчас. Профессору Джордану и мне сейчас необходимы определённые гигиенические процедуры, которые у людей принято проделывать в уединении.

— Уединение, — повторил троодон. — Это как быть одному?

— Верно.

— Странная концепция.

Я пожал плечами.

— Она очень важна для нас.

Ромбик посмотрел на меня, наклонив голову в жесте, который я уже научился интерпретировать как озадаченность.

— О, — сказал он, наконец. Или просто откашлялся? — Ну, мы ещё поговорим. — Пауза. — Скоро. — И три динозавра зашагали обратно к лесу.

Мы с Кликсом вскарабкались на кратерную стену. Скатываться вниз было куда как легче, чем взбираться наверх, даже при пониженной гравитации. Когда мы добрались до гребня, мои ботинки были полны земли.

Как только мы вошли в тесное помещение «Стернбергера», Кликс тут же растянулся на своей кушетке, закинул руки за голову и сказал:

— Ну, что ты обо всём этом скажешь?

Я ненавидел его бездонное спокойствие. Он должен быть так же возбуждён, как и я. Почему по нему этого не было видно? Почему у меня это буквально написано на лбу?

— Это невероятно, — сказал я, и тут же пожалел об этом.

— Невероятно, — повторил Кликс, словно пробуя слово на вкус, вернее, пробуя на вкус моё употребление слова. — Точно, это оно! Конечно же, это всё меняет!

— О чём ты?

Он наградил меня одним из тех взглядов, которые он приберегает для случаев, когда считает, что собеседник сообразительностью не блещет.

— Я о нашей миссии. Открытие хетов важнее, чем любые палеонтологические исследования, которые мы собирались провести.

Я почувствовал, как во мне вспухает гнев. В моих глазах ничто не было важнее динозавров.

— У нас есть работа, — сказал я так спокойно, как смог.

— О, конечно, — сказал Кликс, убирая руки из-под головы. — Мы должны доставить хетов в будущее.

Я уставился на него в полном недоумении.

— Что?

— Сам подумай. В наше время Марс мёртв. Совершенно абиотичен. Это подтверждал каждый зонд со времён «Викинга».

— И?

— Значит, что-то истребило хетов в промежутке между сейчас и тогда. У нас есть возможность переправить тех, что живут сейчас, в будущее, позволив им перепрыгнуть то, что их убило. Они смогут снова заселить Марс.

— Мы не сделаем этого, — сказал я. В голове словно застучал молот.

— Разумеется, сделаем. Ты же видел, какие маленькие эти хеты. Мы можем взять с собой целую сотню. Это лишь вопрос балансировки. Когда мы израсходуем воду из бака, то получим и место, и дефицит массы, который мы должны чем-нибудь скомпенсировать до того, как Чжуан-эффект сменит состояние. Этим балластом вполне могут быть и хеты.

— Мы собирались доставить биологические образцы, может быть, даже мелкого динозавра. Для него уже приготовлено место в зоопарке Калгари.

— Мы можем сделать и это тоже. Эти два предложения не исключают друг друга.

— Не знаю, — сказал я, пытаясь выиграть время на раздумья. Всё происходило как-то слишком быстро. — Возможно, это не наше дело. Ведь мы как будто играем в Бога…

Кликс закатил глаза, словно я сказал что-то неизмеримо дебильное.

— Господи, Брэнди, а увезти в будущее детёныша Орнитомимуса — это, по-твоему, что-то другое? Они тоже вымерли, ты не забыл?

— Но это разумная жизнь. Мне просто кажется…

— Кажется, что мы должны на неё наплевать? Брэнди, представь себе, что мы оказались в их шку… в их клеточной оболочке. Некая природная катастрофа убила всех до единого Гомо сапиенсов. Разве тебе не хотелось бы, чтобы какой-нибудь чувак сыграл для нас роль Ноя? Мы можем предотвратить вымирание… как это называется в фантастике? — мыслительной формы жизни.

— Мыслящей, — поправил его я. — Рифмуется с «любящей».

— Да какая разница? Я тебе говорю о смелом, благородном поступке, а ты к словам цепляешься.

— Дьявол в деталях. Кроме того, мы не можем принимать такое решение сами — мы выполняем пробную миссию. В следующем году они пошлют большую многонациональную экспедицию, она и привезёт хетов, если будет решено, что это нужно сделать.

— Полпроцента, — сказал Кликс.

В этот раз я не прошёл его маленький тест. Я тупо уставился на него.

— Что?

— Благодаря квантовомеханической части уравнений Заброски неопределённость Чжуан-эффекта составляет полпроцента. Вероятность того, что следующий корабль времени попадёт хотя бы в это же столетие, минимальны. — Кликс покачал головой. — Нет, мой друг. Никто, кроме нас, не сможет принять этого решения. Есть одна и только одна возможность спасти хетов от вымирания.

У меня пересохло в горле.

— Но какая-нибудь экспедиция рано или поздно попадёт в это время. Пусть не из двадцать первого столетия, из двадцать второго. Но в конце-то концов…

Кликс скривился; его брови сошлись и стали похожи на связанные узлом шнурки.

— Ты что, газет совсем не читаешь? С тех пор, как сторонники жёсткой линии застрелили Державина, отношения между Америкой и Россией становятся всё хуже. И даже если они смогут утрясти свои разногласия, то при нынешнем тренде изменений климата нам скоро станет нечего есть. Я бы не рассчитывал, что в двадцать втором веке будет кому путешествовать в прошлое.

— Да ну, всё не так мрачно, — попытался я возразить.

— Возможно. Но было бы несправедливо ставить спасение хетов в зависимость от способности человечества справиться со своими проблемами в далёком будущем. Мы должны им помочь прямо сейчас, пока можем.

— Это ситуация морального выбора, — сказал я, качая головой.

Кликс нахмурился.

— А ты ненавидишь делать моральный выбор.

— «Ненавижу» — слишком сильно сказано…

— У тебя нет позиции ни по поводу абортов, ни по смертной казни. Блин, да ты даже не голосовал… сколько? Двадцать лет?

Я ненавидел звук его голоса. Я легко полемизировал с ним в печати, тратя часы на подбор верных слов, но при встречах лицом к лицу он мог бегать вокруг меня кругами — я не успевал реагировать.

— Но не в нашей компетенции принимать такие решения, — сказал я.

— Я чувствую себя вполне компетентным, — Кликс широко улыбнулся, но улыбка тут же стала покровительственной. — Брэнди, отказ принимать решение — это само по себе решение.

Он читал мой дневник, — подумал я, но тут же отбросил эту мысль. Он был защищён паролем на моём палмтопе, и я в двадцать раз лучший программист, чем Кликс. Хотя он, несомненно, видел, как я что-то пишу на палмтопе, получить доступ к файлу он никак не мог. И всё же эти слова, эти жестокие слова…

Отказ принимать решение — это само по себе решение.

Эти слова сказал мне доктор Шрёдер, когда я говорил с ним об отце.

Отказ принимать решение…

— Это не то решение, которое мне хотелось бы принимать, — сказал я, наконец. В голове всё плыло.

Кликс пожал плечами, потом снова устроился поудобнее на своей кушетке.

— В жизни приходится делать не только то, что хочется. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Мне жаль, Брэнди, но этот моральный выбор придётся сделать нам с тобой.

— Но…

— Никаких но. Только нам с тобой.

Я собрался было возразить снова, но тут, за 65 миллионов лет до возникновения Свидетелей Иеговы, компании «Эйвон» и шумных соседей, раздался стук в дверь.

Обратный отсчёт: 14

Мы знаем точно лишь когда знаем мало; чем больше знаем, тем больше сомневаемся.

Иоганн Вольфганг фон Гёте, немецкий драматург (1749–1832)

Кликс вскочил со своей кушетки, пересёк полукруглое помещение и подскочил к двери номер один. Он открыл её, спустился по короткому пандусу и выглянул в маленькое окошко в наружной двери. Я последовал за ним и заглянул в окошко через его плечо. За дверью был крутой склон кратерного вала, на кромке которого приплясывал зелёный троодон. Он дёргался, как мексиканский прыгающий боб, пытаясь удержаться на неровном склоне.

Кликс открыл внешнюю дверь и взглянул на животное.

— Чего вы хотите?

Рептилия молчала где-то с полминуты. Наконец, она издала серию низких скрежещущих звуков — словно рвали лист гофрокартона. Кликс обернулся ко мне.

— По-моему, этот не умеет говорить.

Я поскрёб бороду.

— Что он тогда здесь делает?

Звуки разрываемого картона стали тише и мягче. Наконец, из пасти рептилии послышалась английская речь.

— Ничего, чувак, — сказала она, только звучало это больше похоже на «Ничо, чуак».

Я улыбнулся.

— Неудивительно, что он малость тормозной, Кликс, — сказал я. — Этот, похоже, учился языку у тебя. — Я повернулся к троодону. — Здоро́во, чувак! День-ё!

Троодон словно в раздумье уставился в землю.

— Солнце встало, и мне хочется домой[34], — сказал он, наконец.

Я расхохотался.

— Ваши отходы выведены? — спросил он. — Ваши тела очищены?

— Да, — осторожно подтвердил я.

— Тогда теперь мы должны говорить.

— Хорошо, — сказал я.

— Я войду? — спросил троодон.

— Нет, — сказал я. — Мы выйдем.

Троодон поднял чешуйчатую руку.

— Позже.

И в мгновение ока исчез, скатившись по склону. Я вышел на порог и огляделся. Солнце перевалило за полдень. Ослепительно яркое посреди безоблачного неба, оно начало клониться к западному горизонту. Прямо над головой я увидел трио великолепных медно-красных птерозавров, лениво взмывающих и падающих в потоках горячего воздуха. Я сделал ещё один гигантский первый шаг наружу и съехал по кратерному валу на грязевую равнину. Кликс, последовал за мной, сжимая слоновье ружьё.

Трое троодонов стояли примерно в тридцати метрах от вала. Как только мы спустились, они неожиданно прытко кинулись к нам; их длинные ноги пожирали расстояние почти незаметно. В движении их изогнутые шеи ходили вперёд-назад, как у голубей, но, поскольку у динозавров шеи значительно длиннее, то выглядело это элегантно, а не комично. Длинные жёсткие хвосты, торчащие прямо из худых бёдер, на ходу подскакивали вверх-вниз. Потом троодоны разом остановились — без всякого предварительного торможения, их последний шаг ничем не отличался от предпоследнего. Они просто встали, как вкопанные, метрах в трёх от нас.

Троодон с ромбовидным пятном на морде — тот, что разговаривал как я — и в этот раз взял все переговоры на себя.

— У нас есть к вам вопросы, — сказал он.

— О чём? — спросил я.

— О Марсе, — ответил Ромбик. Я смотрел в его огромные жёлтые глаза с пульсирующим зрачком, гипнотически прекрасные. — Я снова спрашиваю о Марсе в будущем.

Я покачал головой, отводя глаза от его взгляда.

— А я снова отвечаю — я там не бывал.

Ромбика мой ответ не удовлетворил.

— Но если вы сгибаете время, вы, несомненно, умеете сгибать пространство. И даже если вы не жнёте, — двойное мигание глаз — не гнёте, у вас должны быть увеличительные оптические приборы, через которые можно многое узнать о нашем доме.

Я посмотрел на Кликса. Он пожал плечами.

— Всё, что вы говорите, конечно же, правда, — начал я. — Но не зная, на что похож Марс сейчас, в мезозое, мы не сможем хорошо описать, как он изменился — если изменился — в нашем времени. Вам понятно, в чём наша трудность?

— Трудно штаны через голову надевать, — сказал Ромбик. Сначала он говорит моим голосом, теперь ещё и шутит мои шутки. — Вы, несомненно, можете дать нам общую картину Марса без того, чтобы тратить время на описание его современного состояния. Сделайте это.

— Ну хорошо, чёрт тебя дери, — сказал я. — Всё равно рано или поздно узнаете. — Я ещё раз взглянул на Кликса, давая ему последний шанс остановить меня, если он посчитает, что я делаю огромную ошибку. Его лицо оставалось бесстрастным. — Я говорил правду, — сказал я, глядя в золотистые глаза Ромбика. — Ни один человек пока что не был на Марсе. Но мы посылали туда роботов-исследователей. Они нашли в почве много странной химии, но никакой жизни. — Ромбик низко опустил голову; жёлтые глаза с вертикальными, как у кошки, зрачками вперились в растрескавшуюся землю. Было бы безумием пытаться интерпретировать его мимику, приписывать человеческие эмоции комку слизи и его марионетке-динозавру, но всё же мне показалось, что существо переживает глубокое потрясение. — Мне очень и очень жаль, — сказал я.

— Марс мёртв, — сказал троодон, поднимая голову; предвечернее солнце блеснуло в его глазах, как две сверхновые. — Подтвердите, что таков был смысл.

— Боюсь, это так, — сказал я и поразился прозвучавшему в моём собственном голосе сочувствию. — Да, Марс действительно мёртв. — Мускулы животного расслабились, в то время как хет, по-видимому, переваривал полученную новость. Я от души сочувствовал марсианину. Но, с другой стороны, если бы в 2013 год прибыл путешественник из будущего, отстоящего на 65 миллионов лет, я бы ничуть не был удивлён, услышав от него, что человеческий род давно исчез с лица Земли. — Послушайте, — сказал я мягко, — всё не так плохо. Ведь мы говорим о невообразимо далёком будущем.

Троодон уставился на меня. Он был похож на Кликса, только что задавшего мне очередную задачку на сообразительность.

— Как сказали мы ранее, наша история длится вдвое большее время. Для нас это будущее не невообразимо далёкое. — Он снова наклонил свою узкую морду к земле, рассматривая узор трещин и загнутых кверху краёв. — Вы говорите о нашем вымирании.

Кликс ободряюще улыбнулся.

— Все жизненные формы рано или поздно вымирают, — сказал он. Такова природа вещей. Взять хотя бы динозавров…

— Кликс…

— Они жили больше ста миллионов лет, но очень скоро исчезнут без следа.

Голова Ромбика вскинулась вверх, взгляд золотистых глаз упёрся в Кликса.

— Что?

Останавливать его было уже слишком поздно.

— Боюсь, это правда, — продолжал Кликс. — Экосистема Земли скоро претерпит радикальное изменения, к которым динозавры не смогут приспособиться.

— С-с-скоро, — прошипел Ромбик. — Вы говорите скоро. Как скоро?

— Очень скоро, — ответил Кликс. — Не в том смысле, что на днях, разумеется. — Он улыбнулся. — Однако мы стремились попасть в геологическую эпоху, к которой относятся самые поздние находки ископаемых динозавров. В нашей технологии перемещения во времени имеется фундаментальный, неустранимый элемент неопределённости. Конец эпохи динозавров может отстоять на триста тысяч лет в будущее. Но он может случиться и гораздо раньше.

— На что похожа пятая планета? — внезапно спросил Ромбик.

— Пятая планета? — не понял я.

Золотистые кругляши уставились на меня.

— Да-а-а, — протянуло существо. — Пятая планета от солнца.

— А, Юпитер, — сказал я. — В наше время он практически такой же, как всегда: газовый гигант, неудавшаяся звезда. — Я прочесал ухо. — Правда, в наше время у него было маленькое узкое кольцо, которого, возможно, сейчас ещё нет. Не сравнить, конечно, с кольцами Сатурна, но оно довольно милое.

— Юпитер… о, понимаю, — сказал хет. — А между Марсом и Юпитером?

— Пояс астероидов, что же ещё?

— Конечно, — быстро согласился Ромбик. Три троодона посмотрели друг на друга, потом повернулись. Кончики их хвостов хлестнули воздух, и мы с Кликсом отступили, чтобы не попасть под удар. Все трое одновременно двинулись прочь.

— Подождите, — позвал Кликс. — Куда же вы?

Ромбик повернул свою заострённую голову и посмотрел на нас, однако никто из динозавров не сбился с шага. Огромные жёлтые глаза по очереди закрылись и открылись, и он проскрежетал:

— Заняться гигиеной.

Обратный отсчёт: 13

Я скоро обнаружил различие между Канадой и Соединёнными Штатами. Мои американские коллеги, начиная карьеру, как я, с должности ассистент-профессора, могли ожидать первого гранта в размере от $30 000 до $40 000. Канадский же Национальный Совет по Исследованиям, как мне сказали, выдаёт гранты от $2500.

Дэвид Судзуки, канадский генетик (род. 1936)

Я родился в год, когда «Аполлон-11» совершил посадку на Луну. Мне исполнился сорок один год, когда Канадский Национальный Совет по Исследованиям предложил мне участвовать в путешествии во времени. Я ожидал, что эта экспедиция будет сродни полёту на Луну: на передовые технологии не жалко никаких расходов. Однако в области фундаментальных исследований больших денег не крутилось уже давно — даже в Штатах, большинство технологических усилий которых были направлены на борьбу с опустыниванием Среднего Запада. Оказалось, что наука большого бакса была короткоживущим феноменом середины двадцатого столетия, начавшись Манхэттенским проектом и завершившись с распадом Советского Союза.

Научное сообщество к этому концу эры оказалось совершенно не готово. Но в начале 1990-х был закрыт проект Сверхпроводящего Суперколлайдера, оставивший после себя лишь огромную яму в земле. Примерно в это же время закрыли SETI — проект поиска сигналов внеземных цивилизаций с помощью радиотелескопов. Проект Международной Космической Станции, которую предполагалось назвать «Freedom», был сокращён настолько, что ходила шутка о том, что его надо бы переименовать во «Fred», потому что для полного названия на корпусе просто не хватит места; а потом, когда проект покинули многие страны-участницы (включая Канаду), ссылаясь на пустую казну, те несколько модулей, что успели вывести на орбиту, пришлось законсервировать. Предполагаемый полёт на Марс, который первоначально планировался на 2019 год, пятидесятую годовщину «маленького шажка» Армстронга, также постоянно сокращали и откладывали. Попрошайничество, долги и воровство стали основными пунктами повестки дня в научных лабораториях мира; большие государственные гранты остались в нежно лелеемых воспоминания о старых добрых временах.

О, тонкая струйка военных денег некоторое время капала в направлении проекта Чинмэй Чжуан. Ястребы видели в путешествиях во времени стратегическое оружие истинно превентивного удара. На деньги военных Чинмэй удалось построить генератор Чжуан-эффекта и приличных размеров электростанцию для его питания. Уже был почти готов «Галлифрей»[35] — кодовое название прототипа обитаемого модуля, ставшего впоследствии «Стернбергером» — когда следствия уравнений Чинмэй стали очевидны всем. Она с самого начала честно говорила Департаменту Национальной Обороны, что количество энергии, необходимое для путешествия во времени, зависит от дальности переброски. Чего она им не говорила, так это того, что оно обратно пропорционально этой дальности.

Чтобы переместиться на 104 миллиона лет — теоретический предел Чжуан-эффекта (для более древних времён уравнения имели только отрицательные решения) — энергия практически не нужна. Перемещение на 103 миллиона лет уже требует незначительной энергии, на 102 — ещё немного больше и так далее. Наша заброска на 65 миллионов лет требовала огромного количества энергии. Любая попытка переместиться в исторические времена, хотя бы на тысячу лет, потребовала бы всей энергии, производимой на Земле за столетие, а для перемещения на пару десятков лет едва хватило бы энергии взрыва сверхновой.

Таким образом, машина времени оказалась бесполезной абсолютно для всех, кроме палеонтологов.

К сожалению, в палеонтологии больших денег не было вообще никогда. Организация раскопок, а не полёта на Луну, стала моделью нашего проекта. Мы собирали оборудование на коленке, заключали спонсорские договора с частными компаниями, уреза́ли расходы везде, где только можно, и сумели наскрести на пробную пилотируемую экспедицию из двух человек.

Но даже при таких условиях нам приходилось беречь каждый доллар. Вот почему мы забрасывались в феврале, когда в район Ред-Дир никто в здравом уме не сунется — тамошние тридцатиградусные морозы позволили нам сэкономить на охлаждении сверхпроводящих батарей, ключевого элемента генератора Чжуан-эффекта.

Сейчас, когда мы с Кликсом собирались покинуть окрестности «Стернбергера», мне бы хотелось это сделать на футуристическом вездеходе с огромными упругими колёсами, тарелками локаторов и ядерным двигателем. Вместо этого у нас был обычный джип, пожертвованный председателем совета директоров «Крайслер-Канада», который сохранил воспоминания детства о членстве в Субботнем Утреннем Клубе Королевского музея. В машине не было ничего необычного — серийная модель 2013 года прямиком из Детройта, даже со стереоприёмником AM/FM и антизапотевателем заднего стекла — в наших условиях вещами абсолютно бесполезными.

Вывести джип из его крошечного гаража было непросто. «Стернбергер» сидел на гребне кратерного вала, и ворота гаража выходили прямо на крутой склон. Нам ещё повезло, что они смотрели на северо-восток и выходили на наружный склон кратера, а не внутрь него. Нам никогда не удалось бы вывести джип из кратера, хотя в этом случае было бы легче спустить его на уровень земли, не разбив.

Изнутри жилой зоны «Стернбергера» я распахнул дверь номер два в пятиметровой задней стене. Четыре ступеньки привели меня к крошечной двери в гараж. Я протиснулся между правым боком машины и стеной и вполз в кабину.

Пристёгиваясь, я посмотрел на приборную панель. Я чувствовал себя как Снупи на «Кэмеле»[36]: «Я проверил приборы. Все на месте.» Перед Заброской я практиковался в вождении джипа четыре недели, но то, что научившись водить с автоматической трансмиссией, переучиться на ручную практически невозможно, оказалось истинной правдой. Я нажал на вмонтированную в приборную панель кнопку, и автоматические ворота — серийная модель из «Сирс»[37] — сложились гармошкой и поднялись к потолку.

Со своего места за рулём я не мог видеть дорогу прямо перед машиной — кратерный вал обрывался так круто, что капот джипа не давал мне его увидеть. Вместо этого я видел грязевую равнину далеко впереди и внизу. Может быть, лучше ограничиться пешими перемещениями?

Я повернул ключ зажигания. В этой жаре мотор завёлся моментально. Если я поеду медленно, передние колёса выедут за порог, и повиснут в воздухе без сцепления. Это значило, что машину будут толкать только задние колёса, а она будет в это время скрести днищем по порогу. В конце концов машина может перевернуться носом вниз и зарыться в землю кратерного вала.

Я посмотрел вперёд и увидел крошечную фигурку Кликса, стоящего далеко на грязевой равнине. Он сжимал в руке рацию. Я подхватил свою с пассажирского сиденья и включил.

— Мне кажется, тебе придётся выезжать на газу, — сказал он.

К сожалению, мне казалось ровно то же самое. Я снял машину с парковочного тормоза, прибавил оборотов, и выжал сцепление.

— Захватывающее дух зрелище, — так позже Кликс, который всё записывал на видео, охарактеризовал мой манёвр. Он безусловно вышиб из меня дух. Благодаря низкой гравитации первоначальное ускорение выбросило меня дальше, но земля всё равно приближалась слишком быстро, и когда машина ударилась о кратерный вал и, подпрыгивая, помчалась по нему вниз, я чувствовал себя баскетбольным мячом во время дриблинга. Я мчался вниз, к грязевой равнине, а моё сердце стучало почти так же часто, как и двигатель.

В момент, когда машина съехала со склона, я ударил по тормозам. Слишком рано! Корму джипа повело, и я увидел Кликса, удирающего от вихляющей машины во все лопатки. Я налёг на руль, и машина резко вильнула, направляясь теперь к озеру. Я снова вдавил педаль тормоза в пол, и джип снова закрутило; когда он остановился, его задние колёса были в воде. Я вывел машину на сушу. Подбежал Кликс; я опустил боковое стекло.

— Подбросить? — спросил я, ухмыляясь.

Кликс упёр руки в боки и сокрушённо покачал головой.

— Думаю, лучше я сяду за руль, — сказал он.

Тем лучше для меня: из всех поездок на автомобиле именно в этой я более всего предпочёл бы любоваться видами. Я перебрался на пассажирское сиденье, он сел за руль, и мы поехали в мезозой.

Обратный отсчёт: 12

«Я Озимандия. Я царь царей.

Моей державе в мире места мало.»

Все рушится. Нет ничего быстрей

Песков, которым словно не пристало

Вокруг развалин медлить в беге дней[38]

Перси Биши Шелли, английский поэт (1792–1822)

Учитывая густоту лесного подлеска мы боялись, что нам придётся ограничиться грязевой равниной вокруг озера. Однако примерно с двадцати километрах от корабля мы обнаружили протоптанную через лес широкую тропу — протоптанную, судя по отпечаткам ног, стадом цератопсов. Кликс свернул на тропу, и мы поехали в сторону возвышенности. Мы понимали, что звук мотора может распугать часть живности, но, с другой стороны, динозавры, ни разу не слышавшие звука двигателя внутреннего сгорания, могли захотеть посмотреть, что это за новый зверь вторгся на их территорию

У нас был включён магнитофон, и мы постоянно комментировали увиденное, описывая всё: от текстуры почвы (плотно утрамбованная, но без камешков, характерных для послеледниковых тилей) до растительности (твёрдые породы деревьев, много цветов, густой папоротниковый подлесок) и неба (по которому теперь ползли огромные башни кучево-дождевых облаков, словно модели Гранд-Каньона, сделанные из ваты). Установленная на крыше камера на стабилизированной подвеске передавала отснятое на видеомагнитофон, установленный там, где у обычной машины был бы бардачок, дополняя то, что снимали индивидуальные микрокамеры. Так же на крыше разнообразные инструменты фиксировали информацию о свойствах атмосферы и отфильтровывали из воздуха пыльцу, которую мы собирались взять с собой в будущее.

Где-то через час нам совершенно невероятно повезло. Тропа изгибалась в том месте, где стаду цератопсов пришлось обойти особо плотное скопление хвойных деревьев. Мы проследовали по изгибу и практически столкнулись с ящером, который мог быть только тираннозавром рекс. Он был по меньшей мере вдвое крупнее тех, что мы видели в первую ночь; самка почтенного возраста, гигант, действительно достойный носить титул короля — или королевы — ужасных ящеров.

Кликс нажал на тормоза. Зверюга двенадцати метров в длину лежала на брюхе и словно бы пребывала в трансе. Она, должно быть, только что наелась и теперь занималась пищеварением, поскольку морда у неё была вымазана подсыхающей кровью. Гигантская бугорчатая голова оторвалась от земли и повернулась в нашу сторону. У рекса были широкие скулы и хорошее бинокулярное зрение; глаза серые и влажные, словно озерца ртути. Она издала неуверенное рычание, но не выказала никакого желания ни бежать от нас, ни, к счастью, атаковать. Кликс заглушил мотор, и мы просто сидели всего в двадцати метрах, упиваясь зрелищем крупнейшего охотника, когда либо ходившего по земле.

Некоторые предполагали, что тираннозавры были падальщиками, но я всегда отвергал эту теорию. В эпоху человека на земле нет эксклюзивных наземных падальщиков, поскольку только рыбы и птицы обладают возможностью обыскивать достаточно большие площади, чтобы находить достаточно падали для прокорма. К тому же, ножевидные зубы рекса и его массивная челюстная мускулатура для питания падалью попросту не нужны. Впрочем, остатков трапезы нигде не было видно. Я удивлялся, почему бы ему было не прилечь прямо на месте трапезы, но через несколько минут всё само собой разъяснилось.

Один, второй, а потом целая стая крошечных жёлто-зелёных крылатых рептилий опустилась с неба. Должно быть, они были здесь и раньше, но наш джип их спугнул. Тираннозавр открыл пасть и отвернул свои тонкие чешуйчатые губы. Длина зубов варьировалась от семи сантиметров до примерно шестнадцати. Комочки мяса были вдавлены в дёсны, волокнистые куски застряли между соседними зубами. Несколько миниатюрных птерозавров, полусложив крылья, вперевалку вошли в огромную пасть и начали выклёвывать остатки карнозавровой трапезы, очищая зубы и дёсны. Один из жёлто-зелёных летунов выхватил особенно здоровый кусок, и двое его друзей тут же принялись его отбирать. Рекс продолжал дремать, безразличный к возне внутри его зияющей пасти. Остальные птерозавры опустились на его короткую спину и толстый хвост; их клювы мелькали туда-сюда, как медицинские ланцеты, выковыривая наводнивших шкуру тираннозавра червей и жуков.

Для тираннозавра этот симбиоз был, несомненно, привычен: мы слышали довольное урчание, исходящее из глубин грудной клетки. Отяжелевшей от последней трапезы, рекс, должно быть, прошагал значительное расстояние от того места, где убил добычу, потому что будь оно неподалёку, то птерозавры предпочли бы кормиться на остатках трупа.

Мы наблюдали больше часа, терпя нарастающую в кабине жару. Несмотря на то, что камеры на крыше и индивидуальные микрокамеры вели непрерывную запись, мы время от времени делали снимки обычными фотокамерами.

Внезапно мне пришла в голову идея. Я залез в свой лежащий под ногами рюкзак и достал из него полбуханки хлеба, который мы захватили с собой, чтобы делать бутерброды. Оторвав кусочек поджаристой корочки, я опустил окно и бросил хлеб где-то на половине расстояния между джипом и тираннозавром. Пара птерозавров поднялась в воздух, потом опустилась на землю. Один из них подковылял к хлебу и подозрительно его осмотрел. Через некоторое время, по-видимому, удовлетворённый тем, что хлеб лежит спокойно и не пытается напасть, он ухватил его своим длинным клювом.

Я кинул ещё кусочек, в этот раз примерно вдвое ближе. Птерозавр подскочил к нему и начал клевать без промедления. Кликс жестом показал, что тоже хочет попробовать. Он взял кусочек из сумки и начал его крошить. Другие птерозавры слетелись посмотреть, что происходит. Скоро мы кидали кусочки так быстро, как успевали их отламывать, и примерно четверть стаи решила, что печёный хлеб им больше по вкусу, чем объедки из пасти тираннозавра. Мы кидали хлеб всё ближе и ближе, подманивая рептилий к машине; они были размером с голубя. Потом Кликс бросил несколько кусочков на капот, но птерозаврам, наверное, металл показался слишком горячим, и хлеб на капоте остался несъеденным. Скоро остался последний кусок хлеба. Вместо того, чтобы бросить и его, я разломал его на три части и выставил наружу на раскрытой ладони. После нескольких минут сидения неподвижно один храбрый птерозавр опустился мне на руку; когти на его ногах прокололи ткань моей рубашки. Перепонки неплотно сложенных крыльев, похожих на крылья летучих мышей, трепетали на ветру. Тремя молниеносными выпадами беззубый клюв, словно пинцетом, подхватил хлеб. Мгновение спустя маленький летун исчез.

Наш хлеб подошёл к концу примерно в то же время, когда была закончена очистка пасти тираннозавра. Птерозавры поднялись в небо все разом переливающимся зеленью и золотом облаком. Кликс запустил двигатель, медленно объехал отдыхающего гиганта, и мы отправились дальше.

Обратный отсчёт: 11

Охотник на живую дичь всегда приближает животных к смерти и вымиранию, тогда как охотник за окаменелостями, наоборот, возвращает вымерших животных к жизни.

Генри Фейрфилд Осборн, американский палеонтолог (1857–1935)

Трррррресь!

— Что за чёрт? — Кликс резко остановил джип. Мы были на крутом склоне, выехав из леса примерно на полпути к гребню холмов. Кучево-дождевые облака теперь закрывали почти две трети неба.

Трррррресь!

— Вот опять! — сказал я.

— Т-с-с-с.

Мы прислушались. Внезапно я уловил боковым зрением движение чего-то оранжевого.

— Чёрт! Они убьют друг друга! — закричал я.

Трррррресь! Трррррресь!

По правую руку от нас два представителя рода Пахицефалозавр бились головами. Эти двуногие гиганты были снежными баранами этой эпохи. Держа спину спины и шеи параллельно земле, они бросались друг на друга и сталкивались лбами.

На первый взгляд пахицефалозавры казались интеллектуалами эры динозавров. Высокий куполообразный череп и узловатые роговые выросты, покрывающие затылок, производили впечатление остатков шевелюры лысеющего профессора. Однако академическая внешность была обманчивой. Высокий череп был практически сплошной костью толщиной более двадцати сантиметров.

Трррррресь!

Это наверняка были самцы, поскольку неподалёку более крупный экземпляр несколько более тёмного оттенка ржаво-красного цвета спокойно ковырял роговыми выростами на морде землю, выкапывая корни. Он казался безразличным к битве на головах, происходящей по соседству, но я был уверен, что это была самка, за которую бьётся пара самцов. Самец слева, шести метров в длину, был на добрый метр больше, чем самец справа — а в случае рептилиями больше означает старше. Старый самец был, вероятно, постоянным партнёром самки, и сейчас молодой оспаривал его права предписанным генами способом. Я вытащил бинокль и стал следить за сражением. Претендент явно уступал. С тех пор, как мы их впервые заметили, ему пришлось отойти почти на пятьдесят метров.

Кликс указал на небо. Крупный птерозавр описывал круги над местом схватки, словно гриф, ждущий добычи. Я сомневался, что головачи регулярно бьются до смерти, но эта схватка продолжалась дольше, чем я ожидал бы от обычной стычки за территорию.

В схватке наступила передышка. Оба пахицефалозавра выпрямились, поднялись в полный рост, качая головами вверх-вниз в ритуальной демонстрации макушки черепа. Хотя верхняя часть головы у обоих была частично залита кровью, я разглядел у них на лысинах яркие жёлтые и синие пятна брачной расцветки.

Потрясание головами длилось несколько минут. Наконец, тот, который проигрывал, отступил ещё дальше, а потом ринулся вперёд; из-под его трёхпалых лап при каждом шаге разлетались куски дёрна. Атака производилась в полном молчании; челюсти обоих бойцов были крепко сжаты, вероятно, для минимизации последствий ударов.

Ветеран стоял наготове, держа прямую, как шомпол, спину строго горизонтально, и обхватив голову пятипалыми передними лапами для большей устойчивости. Когда лбы столкнулись, в нашем джипе задребезжали стёкла. Я увидел, как от покрывающих головы бойцов кератиновых нашлёпок откололись и взлетели в воздух мелкие кусочки. Ветерана сбило ударом с ног, и он сел на землю, отчего его хвост неуклюже изогнулся. Однако он быстро пришёл в себя и вскочил на ноги; претендент же, оглушённый ударом, неуверенно раскачивался взад-вперёд.

Трескающие звуки донеслись и из другого места. Где-то ещё одна пара пахицефалозавров выясняла отношения. Однако схватка, за которой мы наблюдали, похоже, подошла к концу; последний удар сломил решимость претендента. Он поднял голову и посмотрел на противника. Ветеран также посмотрел на него и наклонил голову, демонстрируя брачную раскраску. Потом выставил макушку вперёд, готовый к новому удару. Претендент не повторил его движений; вместо этого он развернулся и заковылял прочь. В небе разочарованный птерозавр взмахнул крыльями и отправился искать себе другой поживы.

Ветеран же подошёл к пасущейся самке и начал тереться о её шею; костные бугорки на затылке производили звуки, словно тёрлись друг о друга две стиральные доски. Самка казалась безразличной к усилиям самца, но я подозревал, что у неё течка, и вероятно, именно её запах привлёк молодого самца и заставил бросить вызов старому. Ветеран продолжал тереться о шею самки, но она продолжала пастись. Однако через некоторое время, выкопав очередную порцию корешков, она не стала их есть, а положила на землю перед самцом. Он наклонил голову и быстро их подхватил, очевидно, истощённый после схватки. Это угощение, по-видимому, было сигналом того, что самка готова. Ветеран приблизился к ней сзади, и она опустилась на колени. Спаривание длилось несколько минут.

Я считал, что динозавры спариваются дольше.

Ещё ребёнком я читал рассказ Рэя Бредбери «И грянул гром». В нём говорилось про путешественника во времени, который наступил на мезозойскую бабочку, и это событие — смерть бабочки — повлияло на все последующие эпохи и привело к совершенно иному будущему.

Теперь-то мы знаем, что малые события вроде этого не могут иметь больших последствий. Теория хаоса утверждает, что от взмаха крыльев бабочки в Китае действительно зависит, пойдёт ли дождь в Нью-Йорке. Эту чувствительность системы к начальным условиям даже назвали «эффект бабочки». Я испытывал подлинное удовольствие от того, как Бредбери обскакал физиков, осознав важность бабочек задолго до них. В каком-то смысле, он и был отцом теории хаоса.

Но Чинмэй сказала, что нам нечего беспокоиться о чём-то подобном. «Стернбергер» был заякорен в точке, находящейся над долиной реки Ред-Дир, и её уравнения утверждали, что он вернётся в эту точку, что бы мы ни делали в прошлом. Она говорила словами, не понятными мне и наполовину, о многомировой интерпретации квантовой физики, из которой следовало, что будущему ничего не угрожает.

Так что мы могли охотиться на динозавров, ни о чём не беспокоясь.

— Этот наш, — сказал Кликс, тыкая пальцем.

— Чего?

— Этот пахицефалозавр, претендент. Он — наша добыча. Он измотан битьём головами, так что завалить его будет легко. Кроме того, у него явно нет самки, которая бы от него зависела.

Я секунду подумал, потом кивнул. Кликс запустил двигатель, и мы поехали в направлении, в котором скрылся претендент. На то, чтоб нагнать его, много времени не потребовалось. Выглядел он и правда не слишком грозно, однако он по-прежнему был размером с наш джип, так что я сомневался, что завалить его будет так легко, как думал Кликс.

Кликс остановил машину и выстрелил из слонового ружья. Пуля угодила динозавру в плечо. Ящер взвизгнул и повернулся к нам. По-видимому, у него не было готовой модели поведения на случай нападения людей на джипе «ирокез». Он махнул головой в нашу сторону, демонстрируя брачные цвета на макушке. Кликс развернул машину и выстрелил снова. В этот раз животное среагировало согласно инстинкту. Оно выставило голову вперёд и живым тараном ринулось на нас.

Кликс налёг на руль, но успел лишь развернуть нас боком к динозавру. Он врезался в дверь со стороны пассажира; меня осыпал град мелких осколков, а дверь выгнулась вовнутрь, как при дорожном столкновении на высокой скорости. Машину закрутило и отбросило на край поляны, где она столкнулась с деревом. Сработали подушки безопасности. Кликс переключился на задний ход и отъехал на приличное расстояние.

Подушки безопасности должны сдуваться автоматически, но не сдулись — вот тебе и контроль качества на заводах «Крайслер». Чувствуя себя Патриком Макгуэном из «Пленника» я налег на белую завесу и отодвинул её достаточно, чтобы дотянуться до своего анатомического набора, стоящего на кожухе коробки передач, а потом достал из него скальпель. Сначала я взрезал свою подушку безопасности, потом Кликсову; вырвавшийся их них горячий воздух разметал вещи по салону.

Кликс снова переключился на первую передачу, машина дёрнулась и снова покатила к раненому динозавру. Механизм опускания стекла с моей стороны заклинило от удара. Я взял ружьё и прикладом выбил остатки стёкол, а потом всадил в зверя оба заряда.

Он был невероятно живуч. Кликс нарезал круги вокруг несчастного животного, а я перезаряжал и выпускал в него пулю за пулей. Наконец, зверь качнулся вперёд и рухнул на землю. Мы остановили джип, и Кликс открыл капот, чтобы дать двигателю остыть. Я тем временем схватил анатомический набор и направился к телу, по размеру не меньшему, чем самый большой медведь, виденный мной в зоопарке.

Я знал, как разделывать животных, хотя никогда не был в этом особенно хорош. Во время раскопок в пустыне Гоби в рамках Второго Китайско-Канадского Проекта «Динозавр» у нас не было холодильников, так что мы водили за собой стадо баранов и коз и забивали их по мере надобности. Я перерезал пахицефалозавру горло, чтобы выпустить кровь. Целые галлоны её — хилые метрически литры совершенно не годились для описания этого потока — хлынули на землю, исходя паром.

Отделение головы от туловища было непростой задачей даже для моей только что наточенной костной пилы. Позвонки были уплотнены и укреплены хрящами, чтобы выдерживать удары головами, и затылочные связки, идущие от головы к шее, были удивительно толстые и плотные. Состоящая практически из сплошной кости голова оказалась невероятно тяжёлой даже при пониженной гравитации. Отделив голову от шеи, я взял её двумя руками и поднял перед собой так, чтобы бугристая морда смотрела на меня. О, бедный доисторик! Я знал его…

У нас не было сверла достаточно длинного, чтобы проникнуть внутрь черепной коробки. Однако багажник машины был забит стазис-контейнерами для хранения образцов. Кликс принёс мне несколько штук. Они были нескольких размеров и представляли собой один из немногих реально дорогостоящих элементов нашего снаряжения. Их стенки были сделаны из полированного металла с впечатанной в его поверхность стазис-решёткой. Кликс открыл крышку одного из них, и я загрузил голову целиком в угольно-черное нутро.

У нас оставалось не так много времени на аутопсию до того, как на здешней жаре труп начнёт разлагаться. От Кликса толку было немного — не его область. Однако он продемонстрировал похвальное отсутствие брезгливости — ему приходилось записывать весь процесс на носимую микрокамеру.

Мне не понадобилось долго разглядывать изощрённые потроха пахицефалозавра, чтобы убедиться без тени сомнения, что животное было теплокровным, поддерживающим температуру тела через обмен веществ, а не полагающимся на внешний источник тепла. Сердце представляло собой впечатляющее зрелище даже после того, как его пробила пуля. Размером с баскетбольный мяч, оно было четырёхкамерным и с полным отделением артериальной крови от венозной, как это характерно для млекопитающих.

За сердцем был непонятный орган желтоватого цвета, очень жилистый и опутанный кровеносными сосудами. Он не соответствовал ничему в анатомии современных млекопитающих и птиц. Я приложил все усилия, чтобы достать его неповреждённым, и опустил в бархатное нутро ещё одного стазис-контейнера.

Я решил исследовать лишь одно лёгкое, предположив, что второе должно быть таким же. Его объём был огромен — ещё одно подтверждение активного метаболизма. За свою жизнь я препарировал и изучал множество различных животных, но ни одно из них не могло сравниться по сложности — и совершенству — с анатомией динозавра. Будет здорово поизучать его голову по-серьёзному, когда мы вернёмся обратно в будущее.

— Ох ты ж…

Я поднял голову посмотреть, что заметил Кликс. К нам приближался небольшой двуногий динозавр размером примерно с курицу. У него была длинная змееподобная шея, маленькая заострённая голова и округлое тело, похожее на шар для боулинга. Его плюсны были удлинены, давая животному ногу, состоящую из трёх функциональных сегментов и длинный шаг — обычное приспособление к быстрому бегу. Должно быть, он чувствовал, что при его проворстве мы не представляем для него угрозы, как и он не представлял серьёзной угрозы для нас. Когда он приблизился, я заметил, что он весь покрыт короткими перьями; на затылке красные и жёлтые перья образовывали гребень. Думаю, он посчитал, что свежего мяса хватит на всех, и направлялся прямиком ко вскрытой грудной клетке пахицефалозавра. Я пытался его отогнать, но он лишь заорал в ответ и оторвал себе призовой кусок потрохов.

Кликс в это время невозмутимо направлялся к джипу. Поначалу я не понял, что он задумал, но мгновение спустя он появился с нашим самым большим стазис-контейнером, серебристым кубом метрового размера. Он дождался, пока наглый ворюга не начал отрывать от трупа второй кусок, и тогда напал. Пернатый динозавр, должно быть, ощутил вибрацию земли под ногами Кликса. Он вскинул голову, заметил его, дважды моргнул и бросился вперёд, вскочив на голову убитого динозавра. Но от Кликса было так просто не избавиться. Он также вскарабкался на тушу и погнал мелкого ящеротазового вдоль всего хребта пахицефалозавра. Тот спрыгнул на землю и во весь дух понёсся к ближайшим деревьям, но у Кликса было преимущество — мускулы, привыкшие к более высокой гравитации. Его ноги делали гигантские шаги, при каждом он подпрыгивал на три метра. В конце концов он настиг маленького падальщика и внезапным выпадом накрыл его стазис-контейнером. Динозавр издал пронзительный крик, оборвавшийся на полуноте, когда Кликс перевернул контейнер и захлопнул крышку, включив стазис-поле. Теперь мы доставим в будущее по крайней мере один живой экземпляр.

Вернувшись к вскрытию, я прорезал стенку желудка, приняв меры к тому, чтобы желудочная кислота не брызнула на меня. Я не удивился, когда увидел, что он практически пуст — я бы тоже не стал участвовать в соревнованиях по битью головами на полный желудок. То немногое, что я в нём нашёл, выглядело как мягкая растительность, в том числе хорошо пережёванные листья гуннеры. Интересно, как…

— Чёрт, Брэнди, осторожно!

Передо мной лежали тонны плоти, так что мне понадобилось некоторое время, чтобы заметить, на что указывает Кликс. Посредине спины, над бёдрами, сквозь кожу динозавра наружу просачивался комок голубого хетского желе.

Обратный отсчёт: 10

Я слышал, что непрошеные гости

Приятнее всего, когда уходят.[39]

«Генрих VI», Часть I, Акт II, Сцена 2

Я отшатнулся; от одной мысли о новом прикосновении инопланетной слизи у меня подскочил пульс. Голубое желе закончило выступать из тела пахицефалозавра и теперь лежало, подрагивая, у него на бедре.

— Что нам с ним делать? — спросил Кликс, стоя метрах в пяти от трупа динозавра.

Сжечь! — мелькнула мысль. Но вслух я сказал:

— О чём ты?

— Ну, мы же не можем просто оставить его здесь, — сказал Кликс. — Ты порезал на части его машину.

— Так ему и надо. Он чуть не разбил нам джип.

Кликс покачал головой.

— Не думаю.

— А?

— Ну, ты же видел, как вёл себя пахицефалозавр. Сражение за территорию, ритуальное битьё головами. Я думаю, хет был в нём пассажиром, а не водителем. Он наблюдал за поведением динозавра, а не контролировал его действия.

Я подумал об этом, потом посмотрел на лежащую передо мной кучу разделанного мяса. Наблюдения извне, подкреплённые анатомированием трупа, показались совершенно неадекватным методом исследования по сравнению с тем, чтобы влезть животному под кожу, жить его жизнью и чувствовать его чувствами. Кликс, вероятно, был прав; пахицефалозавр действовал по собственной воле, а не по приказам хета. И на джип он напал с полным на то основанием.

Я кивнул.

— Ладно, хорошо. Что тогда будем делать?

— Мы можем взять его с собой на «Стернбергер». Я уверен, что наши хетские друзья нас ещё навестят.

Это был вполне разумный план действий, за исключением одного пункта.

— Но Кликс, если этот последние несколько дней провёл в горах, он может ещё не знать о нас. С его точки зрения мы — странные существа, которых он никогда раньше не видел.

— Здравая мысль. — Кликс откашлялся и сказал, обращаясь к голубому кому: — Вы меня понимаете? Вы говорите по-английски?

Дрожание хета ускорилось. Он явно реагировал на звук Кликсова голоса, но была ли это попытка ответить или просто страх, я не мог сказать.

— Я уверен, что он не может разговаривать без носителя с голосовыми связками, сказал я.

— Может быть, — сказал Кликс. — Но он точно может слышать.

— У него нет ушей, — заметил я.

— Он наверняка ощущает вибрации воздуха от моей речи. — Он снова повернулся к существу. — Мы пришли с миром, — сказал он. Странно, подумал я, что в нашем языке уже существуют клише для приветствия инопланетных пришельцев. Быстрая пульсация желе продолжалась; по-видимому, последние слова его никак не ободрили. Кликс указал на хета, потом прямо вверх, видимо, пытаясь донести до него мысль, что он пришёл с неба. Думаю, он считал, что если хету понять, что мы знаем, кто он такой, он поймёт, что мы уже контактировали с существами его вида. Поначалу никакого ответа не было, так что он повторил жест несколько раз. Наконец хет, похоже, уловил его мысль, потому что заметно успокоился.

— Уж не знаю, пробился я к нему или нет, — сказал Кликс, пожав плечами. Потом его лицо озарила зловещая улыбка. — Слушай, а ты бы мог лечь рядом с ним и позволить ему заползти к тебе в голову. Это был бы хороший дружественный жест.

— Чёрта с два! Почему не ты?

— Твой английский им, похоже, больше нравится.

— Нет уж, благодарю покорно. Мне одного раза вполне хватило.

— Ну так что же тогда с ним делать?

— Пусть он сам решит. — Я подошёл к джипу и достал из него стазис-контейнер. Я положил его на бок рядом с холмиком голубого желе — он был размером с грейпфрут. Хет некоторое время был неподвижен, затем начал течь по направлению к контейнеру, волнообразными движениями продвигая себя по бедру пахицефалозавра. Он помелил у края контейнера, затем залез внутрь. Я подошёл, чтобы закрыть крышку.

— Не надо!

Я обернулся к Кликсу.

— Почему?

— Как только ты закроешь крышку, включится стазис-поле. Мы не сможем отключить его без инвертора Чжуан, а ближайший находится на 65 миллионов лет в будущем.

— Чёрт, ты прав. Хорошо. — Я взял контейнер за ручки и заглянул внутрь. Это был первый представившийся мне случай рассмотреть хета более или менее отстранённо. Я ощутил волну отвращения, прокатившуюся по мне, пока я разглядывал его, подрагивающего и синего. Он не был однородно прозрачен; внутри него были мутноватые области — должно быть, там желе было гуще или имело другой состав. А слабая фосфоресценция, которую я заметил в прошлый раз, создавалась тысячами светящихся точек. Они кружились в толще протоплазмы, словно светляки, попавшие в патоку. Пульсации желейного кома не были похожи на расширение и сжатие лёгкого. Скорее, это было что-то вроде вспучивания — хет будто приподнимался и опускался, то формируя, то снова заполняя впадину на нижней, прилегающей к основанию поверхности своего тела.

Он был совершенно не похож ни на одну из виденных мной ранее форм жизни. Конечно, его макроструктура, вероятно, не более отражает его микроструктуру, чем человеческое тело напоминает клетки, из которых состоит, или песчаная дюна открывает кристаллическую природу составляющих её песчинок. Хотел бы я взглянуть на хета в микроскоп, понять, что заставляет его тикать.

Я оставил контейнер лежать на боку на заднем сиденьи джипа; заднюю дверцу я оставил открытой, чтобы существо не сварилось в жаре кабины и могло бы выйти, если захочет. После этого я продолжил анатомирование пахицефалозавра. Когда я вернулся в машину два часа спустя, хет всё ещё был там.

На обратном пути к «Стернбергеру» Кликс, очевидно, решил, что хет на заднем сиденье либо не понимает по-английски, либо не сможет нас услышать за шумом двигателя.

— Как продвигается дело с принятием важнейшего морального решения? — спросил он с точно отмеренной дозой сарказма, которая должна была дать мне понять, что я слаб и не обладаю его способностью к решительным действиям.

— Это не так просто, — тихо ответил я. Тем не менее, я с удивлением осознал, что приблизился к решению. — Думаю, я склоняюсь к тому, чтобы с тобой согласиться.

— Ты осознал, что мир снимет с нас шкуру, если мы не привезём хетов с собой. Человечество десятилетиями ждёт встречи с братьями по разуму. Народ не обрадуется, когда узнает, что мы лишили его такого счастья.

Я несколько секунд помолчал.

— Я не рассказывал тебе, о чём меня попросил отец?

— Как у него дела? — спросил Кликс. — Лечение действует?

— Почти нет. У него по-прежнему сильные боли.

— Прости.

— Он хочет, чтобы я принёс ему какой-нибудь яд, чтобы покончить с собой.

Нога Кликса немного отпустила акселератор.

— Правда? Какой ужас.

— Да уж.

Он покачал головой, но это был скорее знак сомнения, а не отрицания.

— Очень жаль. Он так любил жизнь. Говорят, скоро должны принять закон об эвтаназии.

— Скоро? — Я смотрел на окружающий дикий ландшафт. — Полагаю, что пара лет — это не так долго, но не тогда, когда для тебя каждое мгновение — пытка.

— Что ты собираешься делать?

— Я не знаю.

— Дай ему яд.

— Тебе и это бы было легко?

— О чём тут думать? Чёрт побери, он твой отец.

— Да. Да, отец.

— Сделай это, Брэнди. Я бы сделал это для своего отца.

— Тебе легко говорить. Твой отец здоров как бык. Он ещё тебя переживёт. Когда вопрос перестаёт быть теоретической абстракцией, всё видится по-другому. Ты не сможешь ответить искренне, пока тебе на самом деле не придётся отвечать.

Кликс долго молчал; джип подпрыгивал на неровной почве.

— Хорошо, — сказал он, наконец, — тебе на самом деле нужно ответить относительно хетов в ближайшие — сколько? — шестьдесят четыре часа. На самом деле раньше, потому что им потребуется время на подготовку.

— Я это знаю, — усталым голосом сказал я.

Остаток пути до «Стернбергера» мы проделали в молчании.

Обратный отсчёт: 9

Вот только был чудовищем — и стал уже едой.

Киакшук, инуитский охотник (1950-е)

Палеонтология знает немало знаменитых трапез. В канун Нового 1853-го года сэр Ричард Оуэн устроил обед для двадцати экспертов по окаменелостям внутри реконструированного игуанодона, собранного под его руководством Бенджамином Уотерхаузом Хокинсом.

Почти столетие спустя русские палеонтологи угощались под водочку бифштексами из мяса мамонта, найденного замороженным в вечной мерзлоте в Сибири.

Но нас с Кликсом уже никому не переплюнуть. Вечером того дня мы развели костёр у подножия кратерного вала, на котором угнездился «Стернбергер», и поставили готовиться два отличных пахицефалозавровых стейка.

Пока мясо жарилось, я сходил проведать нашего марсианского попутчика. Я нашёл местечко в тени и там положил контейнер на землю на бок. На случай, если хету нужно попить, я поставил рядом плошку с водой. По-видимому, жажда его не мучила, поскольку, подползя к плошке и увидев, что в ней содержится, он потерял к ней интерес.

Обычно я люблю стейки средней прожарки, но эти мы жарили долго, часто переворачивая. Мы хотели убедиться, что все паразиты и бактерии, которые могли быть в мясе, погибнут. Когда, наконец, пришло время есть мясо, я внезапно заколебался. Во-первых, хотя мясо всех современных птиц, пресмыкающихся и млекопитающих съедобно для человека, всё равно оставалась небольшая вероятность того, что мясо динозавра окажется ядовитым. Во-вторых, это просто почему-то казалось неправильным.

Как всегда, Кликс на сомнения плевать хотел. Он немедленно отрезал кусочек и отправил его в рот.

— Как оно? — спросил я.

— Иначе.

И это слова нашего драмхеллерского гурмана. Ну ладно. Убедившись, что моя кружка с водой находится под рукой на случай, если понадобится запить отвратительный вкус, я осторожно откусил крошечный кусочек. Раньше я никогда не пробовал мяса рептилий, но почему-то считал, что оно должно быть похоже на куриное. Это же на вкус скорее напоминало жареный миндаль. Не думаю, что мне когда-либо захочется попробовать его ещё, но в целом мясо было неплохое — лишь немного жилистое.

Я не знал, нужно ли хетам есть — собственно, мы вообще мало что про них знали, но я принёс ему тарелку с кусками сырого и жареного мяса пахицефалозавра, и также пучок растительности. Он проигнорировал и это; казалось, ему нравится просто лежать и тихо подрагивать. Не то чтобы я горел желанием увидеться с другими хетами, но я надеялся, что что-то из них всё же забежит и заберёт у нас нашего невольного гостя.

К этому моменту уже стало темнеть, и о серьёзных исследованиях речь уже не шла, так что мы просто сидели на пнях болотных кипарисов и переваривали съеденное.

— Эй, Брэнди, — сказал, наконец, Кликс.

— Что?

— Знаешь, что такое гроссбух?

— Сдаюсь.

— Ядерный взрыв в сто сорок четыре килотонны[40].

— Ах, так? — сказал я, принимая вызов. — Что общего между сахарным тростником и нежелательными беременностями?

— Не знаю.

— И того, и другого полно на Ямайке.

Он рассмеялся.

— Это неплохо. Почему король Карл хочет отречься?

— Ну, это просто. Чтобы жить на пособие, как остальные англичане. Что такое: не жужжит и пол не царапает?

— Что?

— Ямайская машинка для жужжания и царапания пола.

Кликс захохотал.

Это было как в старые добрые времена. Мы провели вместе много вечеров за двадцать с лишним лет, что друг друга знаем, рассказывая анекдоты, перемывая косточки предкам друг друга или просто неся чушь. В то время у нас было много общего, и мне всегда было хорошо в его компании. Когда-то, ещё в студенческие времена, мы даже поклялись, что не позволим браку разрушить нашу дружбу. Мы знали слишком много людей, исчезнувших с горизонта после того, как их охомутали. Мы не позволим, чтобы это произошло и с нами. Во всей Канаде было всего три хороших места работы для специалиста по динозаврам: глава отделения палеобиологии в Канадском музее Природы в Оттаве, куратор отделения палеобиологии в Королевском музее Онтарио в Торонто, и куратор отделения динозавров в Королевском Тиррелловском музее палеонтологии в Драмхеллере, Альберта. Я попал в Торонто, Кликс оказался в Драмхеллере, в 2500 км от меня. И мы оба женились, хотя брак Кликса с Карлой не продлился и года.

И всё же мы достигли больших успехов в поддержании контакта; мы сумели остаться друзьями. Мы встречались на ежегодных собраниях Общества палеонтологии позвоночных, Кликс всегда приезжал в Торонто в отпуск. И мы по-прежнему были лучшими друзьями, пока… пока…

Я швырнул тарелку на растрескавшуюся землю; недоеденный кусок пахицефалозаврового стейка покатился в пыль.

— Брэнди? — встревожено сказал Кликс.

Но в это время наш лагерь залил яркий свет, тут же снова сменившийся тьмой. Я вскинул голову к небу. Далеко на западе над деревьями двигался огромный сферический объект, видимый только потому, что загораживал звёзды. Ещё одна слепящая вспышка света, и снова тьма, лишь гаснет на сетчатке остаточное изображение. Прожекторы, обшаривающие местность. Внезапно все они нацелились на «Стернбергер», сидящий высоко на кратерном валу. Потом их лучи поползли вниз по склону вала, мимо нашего припаркованного джипа к нам с Кликсом, сидящим возле потрескивающего костра.

Я прикрыл глаза от света прожекторов и попытался разглядеть источник света. Гигантский сферический корабль был метров шестидесяти в диаметре; он бесшумно парил над нашими головами. По мере того, как он опускался с неба, в отражённом от земли свете прожекторов стал заметен его цвет — неоднородная смесь светло-коричневого и бежевого. Непосредственно под сферой с земли поднимались палые листья и рыхлая земля и завивались в небольшой смерчик.

Когда сфера снизилась, что-то толстое и серое начало выпирать из её нижней части — поблёскивающая бесформенная глыба. Глыба коснулась земли и растеклась по ней, словно улиточье тело, принимая на себя вес сферы. В течение какого-то времени сфера приходила в равновесие, серая нога расширялась и вцеплялась в поверхность грязевой равнины.

Поверхность сферы покрывали шестиугольные чешуйки примерно метрового размера; они имели грубый природный вид. Всё сооружение слегка пульсировало, и в промежутках между чешуйками проглядывали розовые волокнистые ткани. Поначалу я было подумал, что это один из космических кораблей хетов, которые мы сегодня утром видели летящими над нашими головами, но эта сфера, похоже, дышала. Живой космический корабль? Впрочем, почему нет?

Внезапно со стороны сферы послышался звук, шепчущий вздох, с которым над посадочной ногой в ней появилась щель. Она расширялась, чешуйки по её сторонам плотно прилегали друг к другу по мере того, как толстые вертикальные губы расходились в стороны. Внутренность сферы мягко светилась. Внутри пульсировал тот же самый серый материал, он будто бы расширялся и рос. Наконец, его выдавило из щели огромным влажным языком. Мало-помалу язык достиг земли. Он продолжил расти и удлиняться, пока не образовал плотный наклонный пандус от толстогубого рта космического корабля до поверхности грязевой равнины. Язык затвердел и разгладился, а потом влага исчезла с его поверхности, словно всосавшись в поры.

Несколько секунд ничего не происходило, потом на верху пандуса появилась фигура, вырисовывающаяся силуэтом на фоне льющегося изнутри сферы света. Я моментально понял, что смотрю на подлинно инопланетную форму жизни. Фигура имела две руки и две ноги, но по сравнению с людской нормой их будто поменяли местами. Ноги — конечности, используемые для передвижения — были прикреплены к плечам широкого туловища. Руки — конечности для манипулирования предметами — крепились к нижней части туловища, там, где у человека были бы бёдра. Как будто бы предок этого существа перешёл к бипедализму, приподнявшись на костяшках пальцев, отчего ноги свободно повисли. Ни одна из форм жизни на земле не сделала такого эволюционного выбора; это был истинный брахиатор — существо, передвигающееся с помощью верхних конечностей — нечто, сформированное совершенно другой экосистемой.

Брахиатор сошёл по пандусу; гигантские шаги привели его вниз гораздо быстрее, чем можно бы было ожидать от человека. Я оглядел его с головы до ног. Голова, если её можно так назвать, была широким куполом, корчащим прямо из плеч. Шеи не было. Удлинённые глаза, формой напоминающие сосиски, казалось, опоясывали весь купол. В каждом глазу было по два зрачка — снова радикально неземное решение проблемы стереоскопического зрения.

Его тело на первый взгляд казалось покрытым рыжим мехом, но при ближайшем рассмотрении это оказался не мех, а толстые спиральные жгуты соединительной ткани. Они спутывались и переплетались, не только обеспечивая теплоизоляцию, но и служа очень чувствительными осязательными сенсорами.

Я осмотрел манипуляторные конечности и сразу же осознал преимущества их наличия в нижней части тела, а не там, где у людей руки. Эти конечности были устроены гораздо сложнее людских. В них было по четыре суставных соединения вместо двух, и они заканчивались кольцом тонких щупалец, окружающих три пары клешней разного размера. Одна пара выглядела как пинцет, вторая — как клюв попугая, третья — как разомкнутый круг вроде буквы С. Защищенные и расположенные ближе к телу конечности могли эволюционировать в более специализированные и разнообразные структуры, чем передние конечности земных животных. За парой больших рук я с изумлением разглядел пару меньших, не таких сложных конечностей — у предка этого существа было шесть конечностей, а не четыре.

Примерно посередине широкого туловища брахиатора располагалась вертикальная ротовая щель. Похоже, марсианские животные не играли, как земные, в рискованную эволюционную игру, пытаясь использовать одно и то же отверстие и для дыхания, и для питания, и для речи.

— Где наш собрат? — спросило существо. Его высокий голос подрагивал и ломался, словно у подростка, но говорил он внятно, и я понимал его без труда, хотя характерные для речи хетов короткие паузы между словами всё-таки присутствовали.

Я какое-то время стоял в растерянности, потом собрался с мыслями и ответил:

— Сюда, пожалуйста.

Я подошёл к месту, где оставил стазис-контейнер. Моё сердце ёкнуло — кучка синего желе исчезла. Если с ним что-то случилось, нам хана. Я начал лихорадочно озираться, но брахиатор уже стоял рядом со мной. К счастью, его многозрачковые глаза, по-видимому, были лучше, чем мои близорукие гляделки, приспособлены к поиску предметов в сумерках.

— Ах, — сказал он. Потом согнул ходильные конечности в том, что соответствовало колену, и приблизил туловище к земле. Я увидел, что на спине у него есть участок, свободный от кудрявого покрытия; там была видна грубая серая кожа с бугорчатой текстурой. Желе быстро вскарабкалось к этому участку и начало всасываться в тело брахиатора.

За короткое время, которое понадобилось хету на впитывание, я пришёл к выводу относительно брахиатора. Это не была разумная форма жизни. Скорее, это было марсианское одомашненное животное. Разумеется, в их родном мире у хетов были животные, которыми они пользовались как руками, глазами и транспортными средствами. Это, должно быть, одно из них. Давеча хет сказал, что они не являются индивидуумами. Интересно, эти два желейных комка, тот, что сидел в брахиаторе, и тот, что только что влез в него, они сольются в одну сущность? Я надеялся, что они не станут на нас злиться за убийство пахицефалозавра.

— Вы убили нашего пахицефалозавра, — тут же сказал брахиатор.

— Прошу прощения, — ответил я. — Мы не знали, что он занят. Мы лишь хотели изучить его физиологию. Прошу нас простить.

— Простить? — Речевое отверстие брахиатора дёрнулось, видимо, в какой-то мимической реакции. — Это всего лишь животное.

Я убил пахицефалозавра своими руками, но слова инопланетянина почему-то задели меня за живое.

— Мы не хотели его убивать, — сказал я. — Но мы многое поняли, изучая его внутренности.

— Конечно, — согласился хет своим чистым сопрано.

— Вы пришли забрать своего друга? — спросил я.

— Друга? — повторил брахиатор.

— Хета, который был в пахицефалозавре.

— Да, мы пришли забрать его. Когда он не вернулся с задания, мы стали его искать. Мы нашли разделанного динозавра и отметки на земле, оставленные, как мы догадались, транспортным средством, принадлежащим вам. Теперь мы видим, что вы не причинили хету вреда, но считаем, что поступили предосудительно… нет, предусмотрительно. — Всё это было сказано без паузы, на одном дыхании. Я пока не заметил дыхательного отверстия, но был уверен, что оно никак не связано со ртом. Брахиатор снова вернулся к костру, и мне пришлось бежать, чтобы поспеть за его великанской поступью.

Кликс был на ногах, с раскрытым ртом разглядывая брахиатора.

— Боже, вы и правда не отсюда, да? — медленно произнёс он.

— Да, — ответил хет; первый раз я услышал, как он произносит это слово коротко, не растягивая гласной.

Кликс указал на широкое туловище брахиатора.

— А эта штука, внутри которой вы сидите?..

— Транспортное средство. Не слишком подходящее для этой экосистемы — есть проблемы с извлечением питания из местной растительности, и солнце для него слишком яркое, но для некоторых видов деятельности оно незаменимо.

Кликс указал на огромную сферу в отдалении.

— А это один из ваших космических кораблей?

— Да.

— Он живой.

— Конечно.

— Великолепно. — Он покачал головой. — Я бы всё отдал, чтобы прокатиться на таком.

Сосисочные глаза брахиатора моргнули все разом — у каждого было одно веко, поднимающееся снизу.

— Катиться, — сказал он. — Передвигаться, вращаясь вокруг оси? Покидать общество, в котором вам не рады?

— Нет. Кататься. Совершать путешествие. Поездку. Прогулку.

— Ах, — сказал брахиатор. — Это мы можем.

— Правда? — Кликс чуть не запрыгал от радости.

— Так, придержите коней, — сказал я.

— Держать коней? Не смыкает.

— Кликс, мы не можем лететь на этой штуке.

— Это почему ещё?

— Ну, посмотри на него. Оно же, блин, живое. Нам придётся залезть ему внутрь.

— Если Иона сумел пережить кита, то я уж как-нибудь вытерплю живой космический корабль. Такое бывает раз в жизни.

Я тряхнул головой.

— Ты никогда не замечал, что тем, что бывает раз в жизни, часто жизнь и заканчивается? Я туда не полезу.

Кликс пожал плечами.

— Как хочешь. Но я попробую. — Он повернулся к брахиатору. — Мы можем сделать это сейчас?

— Наши дела здесь завершены. Сейчас можем.

Кликс вприпрыжку кинулся за брахиатором к серому языку-пандусу. Меня передёрнуло, когда он ступил на него, но, хотя поверхность и подалась немного под его ногами, она не была липкой или скользкой, как я опасался. Корабль продолжал дышать, медленно расширяясь и опадая. Кликс добрался до вершины пандуса прежде, чем я закричал ему вслед:

— Я тоже иду! Обожди меня!

И побежал вверх по языку в корабельную пасть.

Граничный слой

Он в себе

Обрёл своё пространство и создать

В себе из Рая — Ад и Рай из Ада

Он может.[41]

Джон Мильтон, английский поэт (1608–1674)

Я вошёл в дом через парадную дверь, стянул туфли и поставил их на резиновый коврик. В 1970-х, когда я был ребёнком, снег в Торонто лежал весь февраль. Но последние несколько февралей были непривычно мягкими, и весенние дожди начинались уже к Валентинову дню. Я повесил плащ и зонтик в шкаф и через холл и лестницу о пяти ступеньках вошёл в гостиную. Тэсс сидела на диване и читала с планшета журнал.

— Привет, дорогая, — сказал я. Я сел рядом с ней, отвёл в сторону прядь рыжих волос и поцеловал в щёку.

— Как дела, незнакомец. — Её звучный голос, так не вязавшийся с хрупкой конституцией, не содержал ни тени сарказма, так что я проигнорировал тонкий намёк на мой поздний приход с работы.

— Как на работе? — спросил я.

— Нормально. — Тэсс работала консультантом по пенсиям и льготам в «Делойт Туш». Зарабатывала больше меня. — Похоже, мы таки получим тот контракт с провинциальным правительством.

— Отлично, — сказал я. — Просто отлично.

Левая часть её планшета показывала статью о слиянии американских рекламных фирм. Правая часть была заполнена рекламой сувенирного шахматного набора от «Франклин Минт», с фигурами в виде звёзд классический сериалов XX столетия. Я уже видел эту рекламу.

— Тэсс, — сказал я. — Мне нужно уехать из города на пару дней.

— Опять? — Она состроила недовольную гримаску — уголки губ опущены, губы надуты, зелёные глаза смотрят в пол. Это было выражение, от которого я всегда был без ума. — Я думала, ты на какое-то время покончил с разъездами, раз тот китайский проект закончился. — Второй Китайско-Канадский Проект «Динозавр» разлучил нас в прошлом году на четыре месяца, чему ни один из нас не был рад.

— Прости, барашек мой отбивной. Это важно.

В этот раз сарказм в её голосе был несомненен.

— У тебя «это» всегда важно. Куда ты едешь?

— В Ванкувер.

— И что там случилось?

— Ничего, правда. Мне… мне просто надо разобраться кое с чем в университетской библиотеке.

— Они не могут тебе это выслать по е-мейлу? — Она указала на свой планшет, вездесущее окно в мир.

— Никто не может найти информацию, которая мне нужна, — сказал я. — Боюсь, мне придётся поискать её самому. — Я помолчал. — Может, хочешь поехать со мной?

Тэсс расхохоталась своим горловым смехом.

— Ванкувер в феврале? Нет уж. Ледяных дождей мне и тут хватит. — Она тронула кнопку закладки на планшете. Потом её веснушчатые руки потянулись ко мне и обвились вокруг шеи. — А ты не мог бы проводить свои исследования в Орландо? Или Фрипорте[42]? — В её глазах плясали два изумрудных огонька. — У нас уже сто лет не было нормального отпуска.

— Если бы я мог…

Она взъерошила то немногое, что осталось от моих волос.

— Наверное, я не должна тебя отпускать. В Британской Колумбии так много симпатичных японских леди. Я же вижу, на что ты каждое утро пялишься в «Канада a.m.». Положил глаз на Келли Хамасаки?

Неужели это было так очевидно? Келли, королева ослепительной улыбки, была самой роскошной телеведущей, каких видело телевидение Северной Америки.

— Очень смешно, — сказал я.

— Нет, серьёзно, — сказала она тоном, не оставлявшим сомнений в обратном, — как я могу доверять тебе со всеми этими красотками с западного побережья?

И тут я ощутил, как что-то оборвалось у меня в груди.

— Господи, Тэсс, это я оставляю тебя здесь одну. Это я должен беспокоиться. Могу ли я тебе доверять? Откуда я знаю, что ты не прыгнешь в койку с… одному Богу известно, с кем, пока я в отъезде?

Она отстранилась от меня.

— Что на тебя нашло?

— Ничего. — Я смотрел на неё, её узкое лицо, высокие скулы, гриву рыжих волос. Боже, я не хотел её потерять. Она была всей моей жизнью. Но если дневник прав, я для неё — ничто. Я знал, что должен извиниться, покаяться, пока не поздно, пока мои слова не стали частью неизменного прошлого, фундаментом стены, которая встанет между нами, но я не мог заставить себя пойти на попятный. Я был глубоко уязвлён — чем? Тем, что она могла сделать? Тем, как она могла поступить, если бы всё было иначе? Наконец, я отвёл взгляд от её удивлённых зелёных глаз и поднялся с дивана.

— Пойду наверх соберу чемодан, — сказал я.

Я приехал в Ванкувер во вторник. Доктор Чжуан игнорировала мои звонки до вечера среды, когда мне удалось поймать её по рабочему телефону. Она уже готова была положить трубку, когда я заговорил по-китайски. Мне удалось её удивить; языка я нахватался за время совместных раскопок в Китае. Она в конце концов согласилась встретиться, но настояла, чтобы это было днём, а не вечером, и у неё в офисе, а не дома. Это означало расходы на ещё одну ночь в «Холидей-Инн», но поскольку условия тут ставлю не я, мне осталось только смириться.

На подъезде к TRIUMF, расположенному на краю красивого соснового леса на окраине кампуса Университета Британской Колумбии, меня встретили два знака. Тот, что справа, сделанный из семи трёхметровых досок знаменитой местной древесины, сообщал по-английски и по-французски, что я въезжаю в канадский национальный мезонный центр, управляемый совместно четырьмя университетами при участии Национального Совета по Исследованиям. Тот, который слева, в красно-белом правительственном стиле напоминал мне, что здесь усердно трудятся доллары, которые я заплатил в виде налогов.

По территории были разбросаны десятки строений, некоторые из них определённо времянки, так что мне потребовалось некоторое время, чтобы найти главный вход. Ни одна из рекламных брошюр, что я взял на входе, не захотела сообщить мне, как расшифровывается TRIUMF, хотя я смутно припоминал какую-то телевикторину, в которой говорилось про «TRI-University Meson Facility»[43]. Из чего я сделал вывод, что четвёртый университет присоединился к коллаборации позже, и от красивого акронима отказываться не захотели. Я совершенно не разбирался в физике, но, по-видимому, это место владело крупнейшим в мире циклотроном. И хотя я плохо себе представлял, для чего нужен циклотрон, звучало это вполне похоже на штуку, которая может понадобиться, если вы решите изобрести машину времени.

Кроме брошюр, старенький служитель на входе дал мне клипсу-дозиметр, похожий на старомодную автомобильную свечу. Я сказал ему, что хочу увидеть доктора Чжуан, но прежде чем он набрал её номер, чтобы попросить спуститься, какой-то ботанского вида тип в тёмно-синем халате сказал «Я проведу его, Сэм». Через путаницу коридоров он привёл меня к двери без таблички. Я секунду постоял перед ней, собираясь с мыслями, а потом постучал.

Я был рад узнать, что в работе физика шика не больше, чем в работе палеонтолога. Кабинет Чинмэй Чжуан оказался не более чем кладовкой-переростком. Впрочем, его миниатюрной владелице места вполне хватало. На вид Чжуан было около шестидесяти, в коротко остриженных чёрных волосах поблёскивала седина. Одета она было просто и почти старомодно. Глаза у неё бегали, а движения были быстрыми и нервными.

— Доктор Чжуан, я полагаю.

— Мистер Теккерей.

— Доктор Теккерей, но зовите меня просто Брэнди, пожалуйста.

Она не сделала никакого приглашающего жеста. По сути, она, наоборот, стояла в проходе, преграждая мне путь своим крошечным телом.

— Мы не можем говорить здесь, — сказала она. — Давайте спустимся в кафетерий.

— Моё дело носит личный характер, доктор Чжуан. Мы не можем обсудить его в офисе?

— Нет. — Она посмотрела на меня снизу вверх; на мгновение её глаза перестали бегать и поймали мой взгляд. — Пожалуйста.

Я пожал плечами. В конце концов, кто бы нас ни подслушал в кафетерии, я этих людей больше ни разу в жизни не увижу. Так и что с того, что они посчитают меня тронутым?

Было ещё довольно рано, так что кафетерий был почти пуст. По пути к дальнему столику я услышал обрывки нескольких разговоров: группа людей обсуждала что-то, связанное с бозонами Хиггса, чем бы это ни было; двое парней спорили о каких-то «Буревестниках», которые, как я понял, были местной футбольной командой; три женщины обсуждали достоинства нового коллеги.

Мы нашли столик и сели. Я посмотрел на сидящую передо мной женщину, мелкую и нервную.

— Вы раньше преподавали в Далхаузи? — спросил я.

— Да, — сказала она, явно удивлённая вопросом, — но я потеряла там место… сколько?.. уже шестнадцать лет назад. — Она улыбнулась впервые за всё время — один учёный жалуется другому на превратности судьбы. — Сокращение бюджета.

В заметке «Канэйдиан Пресс» говорилось, что она сломала полицейскому голень. Её вид совершенно не вязался с той историей. Интересно, что же такое с ней стало за последние шестнадцать лет, что уничтожило в ней бойца.

— Мне жаль, — сказал я.

В её голосе прорезалась тоска.

— Мне тоже, доктор Теккерей. Итак, что я для вас могу сделать?

Ладно, раз ей неудобно обращаться по имени, не буду настаивать.

— У меня есть рукопись, которую я хотел вам показать. Это… это мой дневник. Только я его не писал. Я… я не знаю, откуда он взялся. Я его нашёл у себя в компьютере. — Я сглотнул, и продолжил на одном дыхании: — Он описывает путешествие в прошлое, в мезозойскую эру, которое стало возможно благодаря устройству, которое называется «обитаемый модуль темпорального фазового сдвига Чжуан». — Я увидел, как её глаза на мгновение расширились. — Создателя этого устройства зовут Чинмэй Чжуан. — Я вытащил из портфеля стопку отпечатанных листов. На секунду я засомневался, а стоит ли всё же давать её читать весь текст — ведь там было много все личного, про меня, Тэсс и Кликса. Это был мой дневник, в конце концов! Это был первый раз, когда я перенёс какую-то его часть с карты памяти палмтопа на внешний носитель. Я положил листы, распечатанные на лазерном принтере шрифтом Оптима высотой одиннадцать пунктов, на скатерть перед Чжуан. — Только, пожалуйста, пусть это останется между нами.

Она начала читать.

— У Фреда, дом которого соседний с моим, есть хижина на берегу залива Джорджиан-Бей. Как-то он поехал туда на выходные и оставил свою кошку дома с женой и детьми. Проклятая кошатина…

— Не вслух, прошу вас.

— Простите. — Некоторое время она читала молча, потом озадаченно посмотрела на меня. — Откуда вы узнали, что я атеистка?

Я припомнил написанное в моём дневнике. Уверен, что этот маленький реверанс в сторону Бога был исключительно для камер. Чинмэй — атеистка и верит только в эмпирические данные и результаты экспериментов.

— Я не знал этого, пока не прочёл здесь.

Она продолжила читать; её лицо нахмурилось. Я видел текст вверх ногами, но этого было достаточно, чтобы знать, какое место она сейчас читает. Как бы я хотел, чтобы из… из какого бы места оно ни появилось, чтобы я получил оттуда какой-нибудь технический документ, а не нечто, что походя выворачивало весь мой внутренний мир наизнанку.

Я встал, пересёк помещение и скормил пятидолларовую банкноту торговому автомату, получив взамен пару упакованных в целлофан пончиков. Когда я вернулся, Чинмэй всё ещё была поглощена чтением. Наконец, когда она дошла до конца эпизода с шагающими в ногу тираннозаврами, она подняла взгляд, осмотрела кафетерий и увидела, что мы остались в нём одни — остальные посетители, пока она читала, мало-помалу разошлись.

— Я не могу здесь больше оставаться, — сказала она; в её голосе снова слышалась нервозность.

— Что скажете о дневнике?

— Я дочитаю его сегодня вечером.

— Значит, я могу прийти к вам домой?

— Нет. Встретимся здесь завтра. — И прежде чем я сообразил, что происходит, она выскочила из кафетерия, как перепуганный зверёк.

Обратный отсчёт: 8

Ах, если б у себя могли мы

Увидеть все, что ближним зримо[44]

Роберт Бернс, шотландский поэт (1759–1796)

Внутренность сферического хетского корабля приглушённо освещали биолюминисцентные пятна на стенах, выстроенные в линии. Когда мы с Кликсом оказались внутри, корабль перестал казаться формой жизни. Но и на космический аппарат он больше походить не стал. Нигде не было прямых углов. Вместо этого полы плавно загибались вверх и переходили в стены, которые так же плавно переходили в потолок. Не было и коридоров — помещения были прилеплены друг к другу наподобие сот, из каждого можно было пройти в соседнее не только на том же уровне, но также и уровнем выше или ниже.

Большинство проходов были постоянно открыты — как я понимаю, существам без индивидуальности уединение было ни к чему. Вход в некоторые помещения закрывался чем-то вроде клапанов — по-видимому, они использовались как склады.

Мы видели десятки брахиаторов; какие-то ходили, какие-то висели на жёстких обручах, которые, казалось, росли прямо из потолка. Ещё на борту было несколько троодонов, а также ползали бесчисленные хеты без носителей. Внутри корабли было прохладнее, чем где бы то ни было с момента нашего прибытия в мезозой, и пахло чем-то странным вроде типографской краски.

— Он огромен, — сказал Кликс, разводя руками. — Когда мы взлетаем?

Брахиатор, рыжие завитки на коже которого в тусклом освещении казались почти чёрными, что-то изобразил лицом.

— Мы уже давно летим, — сказал он своим высоким голосом.

— Невероятно, — сказал Кликс. — Я ничего не почувствовал.

— Зачем нужно что-то чувствовать во время полёта?

Кликс посмотрел в продолговатые глаза существа с их сбивающими с толку двойными зрачками.

— Очень хороший вопрос, — сказал он, ухмыляясь. — А где окна?

— Окна?

— Иллюминаторы. Прозрачные области. Места, где можно смотреть наружу.

— У нас нет ничего такого.

— Вы хотите сказать, что мы ничего не почувствуем и ничего не увидим? — в голосе Кликса прозвучало разочарование. — А я-то Мир Виртуальной Реальности считал надувательством…

— Мы можем позволить вам смотреть, если есть такое желание, — сказал брахиатор.

— Как?

— На поверхности сферы есть глаза. Вам просто нужно слиться с одним из них.

— Слиться?

— Объединить свой разум с разумом корабля. Разделить с ним то, что видит он.

— Постойте, — вмешался я. — Это что же — снова желе в голову?

— Да, — сказал брахиатор. — Малое количество.

Меня передёрнуло.

— Теперь мы можем войти с меньшим дискомфортом, — продолжал хет. — У нас теперь есть грубая карта активности вашего мозга. Участок, отвечающий за обработку зрительной информации, находится здесь. — Брахиатор изогнул спину так, чтобы одна из манипулятивных конечностей могла дотянуться до моей головы. Розовое щупальце постучало мне по затылку в районе основания черепа. Я подпрыгнул от прикосновения.

— Нет, спасибо.

— Да ладно, Брэнди, — сказал Кликс, — это тебя не убьёт. — Он повернулся к брахиатору. — Что я должен делать?

— Просто сядьте сюда. Прижмитесь спиной к стене. Да, вот так.

Позади Кликсовой головы из стены начало выступать голубое желе. Должно быть, хеты, сидящие внутри структур корабля. Желе коснулось его затылка прямо под волосами. Зрительный центр находится выше этого места… ах да, понятно. Они собираются войти в черепную коробку через большое затылочное отверстие. Умно́.

— Ты как? — спросил я Кликса.

— Нормально. Ощущения странные, но ничего не болит. Это как… О Боже! Это так здорово! Брэнди, ты должен это увидеть!

— Что?

— Мы на высоте нескольких километров! Дух захватывает.

Вопреки своим опасениям я уселся рядом с Кликсом и прижал спину к стене. Я ощутил затылком что-то тёплое и влажное, но Кликс был прав — больно не было. Потом я ощутил странное давление вокруг шейных позвонков. Внутри самого черепа нервных окончаний нет, так что я ничего не чувствовал, пока хеты продвигались сквозь него. Вдруг всё стало черно, и на одно долгое мгновение я перепугался, что хеты случайно повредили зрительную кору, и я ослеп. Но прежде чем я успел впасть в панику, в моём мозгу оказался кто-то другой, со своими мыслями, чувствами, стремлениями. Поначалу это были смутные, размытые формы, призраки чужого прошлого. Мало-помалу они приобрели очертания и объём. Чернокожий человек, его лицо, искажённое гневом, но странно знакомое. Это было лицо Кликса, только другое. Более узкое, глаза посажены ближе, шрам на лбу, реденькая бородка. Меня осенило: Джордж Джордан, отец Кликса, только лет на тридцать моложе, чем тот, которого знал я. Он дышал перегаром, он возвышался надо мной с кожаным ремнём в руке. О боже, нет! Перестань! Перестань! Пожалуйста, папа…

Снова чернота, соединение разорвано, хет, установивший его, похоже, догадался, что совершил ошибку. Неужели Кликс заглянул ко мне в голову так же глубоко, как я к нему? Что он теперь знает обо мне?

Я падаю сквозь пустое пространство, земля у меня над головой, ноги устремлены к звёздам. Я падаю быстрее и быстрее, падаю, падаю, падаю…

Изображение перевернулось — думаю, хет сообразил, что человеческий мозг переворачивает получаемое изображение, потому что глаз формирует его перевёрнутым. Теперь я поднимался, земля уменьшалась внизу, плыли редкие облака, небо становилось ближе, чернее, чище и холоднее.

Космос. Чёрт возьми, они поднимают нас прямо на орбиту. Звёздный купол вращался над головой, широкая лента Млечного Пути пробегала через моё поле зрения, словно усыпанная драгоценностями лопасть ветряной мельницы. Это было великолепно: бесчисленные светлые точки, пронзающие тьму, красные, жёлтые, белые, голубые, словно пересекающие окоём ёлочные гирлянды.

Над лимбом Земли поднялась Луна, почти полная и такая яркая, что на неё было больно смотреть. Она по-прежнему демонстрировала значительную часть того, что мы привыкли считать тёмной стороной. По мере того, как мы поднимались всё выше, стал виден и Трик; здесь, за пределами атмосферы, можно было ясно разглядеть его усыпанную кратерами поверхность.

Скоро эта панорама оказалась обрезана; непроглядная тьма начала поглощать звёзды. Корабль поворачивался «лицом» к ночному полушарию Земли. Однако оно не было абсолютно тёмным — то тут, то там на нём можно было разглядеть какие-то огоньки. Лесные пожары, должно быть, вызванные ударами молний.

Мы летели навстречу заре, сияние которой чётко очертило изгиб края Земли. Через несколько минут снова взошло солнце, залив сферу горячими лучами.

В целом Земля выглядела примерно так же, как и на современных фотографиях из космоса: синий шар, покрытый сплетениями хлопковой белизны. Мои глаза, наконец, приспособились к масштабу и начали различать контуры покрытых облаками континентов. Их очертания за миллионы лет изменились, но я был знаком с тектоникой плит достаточно, чтобы разобраться, где что. Вот Антарктида, крошечное белое пятно, гораздо меньшее, чем в наше время. Австралия, лишь недавно отколовшаяся от неё и повернутая под непривычным углом. Индия свободно движется в океане Тетис навстречу Азии, столкновение с которой поднимет к небесам Гималаи. Южная Америка только начала удаляться от Африки; точное совпадение их береговых линий немного нарушено морем, которое тянется из тех мест, где со временем появится пустыня Сахара, к тому, что когда-то станет Гвинейским заливом. Ещё одно огромное море, прерываемое лишь длинной меридиональной цепью островов, отделяет Европу от Азии. Между Северной и Южной Америкой — открытый океан, в тысячу раз шире, чем Панамский канал. Однако Мексиканский залив уже хорошо виден, и…

Чёрт.

Чёрт возьми!

— Кликс! — заорал я.

— Что? — донёсся его голос.

— Посмотри на Мексиканский залив.

— Да?

— Посмотри на него!

— Я не понимаю…

— Он на суше. Не наполовину затоплен, как в наше время, а полностью на суше, но он уже существует.

— Да о чём ты гово… Ой. Ах ты ж… — Кликс был потрясён.

— Хет! — позвал я, жалея, что у них нет имён. — Хет! Любой хет!

— Да? — донёсся слабый голос брахиатора.

— Как долго существует этот кратер?

— Какой кратер?

— Тот, что на берегу большого залива на южной стороне массива суши, с которого мы стартовали. Видите его? Он примерно сто пятьдесят километров в диаметре… — Я вряд ли смог бы оценить его размер по виду с такой высоты, но я знал, каким он должен быть.

— А, этот кратер, — сказал голос, произносящий каждое слово отдельно от соседнего. — Он возник около девяноста наших лет назад — двести или около того ваших.

— Вы уверены? — спросил голос Кликса.

— Мы отслеживали астероид, который создал этот кратер. Поначалу казалось, что он может пройти близко от Марса — вы, возможно, знаете, что две наши луны в прошлом — астероиды, захваченные его тяготением. Но он прошёл довольно далеко и вместо Марса врезался в вашу планету. Взрыв был очень зрелищный.

— Но… но… — Кликс всё ещё пытался осмыслить новость. — Но мы считали, что столкновение, оставившее этот кратер, и было причиной вымирания динозавров.

— Неверное предположение, — просто отвечал марсианин. — Ведь динозавры не вымерли.

Максимальная точность оценки возраста пород для этой эпохи составляет где-то десять тысяч лет, но достигается только при определённых очень специфических условиях; в большинстве же случаев эта точность не превышает сотни тысяч лет. События, разделённые веками и тысячелетиями, нам запросто могут показаться одновременными.

— Удар должен был оказать большое влияние на биосферу, — сказал Кликс с нотками отчаяния в голосе. Я почувствовал, что улыбаюсь от уха до уха.

— Не очень большое, — сказал хет. — Растения и животные в месте удара были, разумеется, уничтожены, но в глобальном масштабе эффект был малозаметен. — Он помолчал. — Ваш народ и мой населяет одну и ту же захламленную систему. Падения астероидов случаются — вам это хорошо известно. Но жизнь продолжается.

Хотел бы я увидеть сейчас лицо Кликса — но сейчас я мог видеть лишь грандиозное зрелище планеты внизу. Мы снова уходили на ночную сторону; терминатор спешил нам навстречу. Направление взгляда снова сместилось — глаз живого корабля опять обратился к звёздам. Их было так много, что выделить из них какую-то фигуру, которую можно бы было назвать созвездием, было практически невозможно. Я наслаждался зрелищем; Кликс стоял в очереди в марсианскую экспедицию, но я даже и не мечтал, что когда-нибудь увижу звёзды из-за пределов атмосферы. Вид был величественный, захватывающий дух, это было красивее всего, что я видел в жизни, и…

— Что это? — голос Кликса снова ворвался из внешнего мира.

Я окинул взглядом небеса, пытаясь понять, что могло привлечь его внимание. Ага, вот, далеко внизу в южном небе тесная розетта из сияющих голубоватых точек. Я следил за ней, в то время как корабль продолжал свой путь вокруг Земли. Розетта не смещалась относительно далёких звёзд, из чего следовало, что она находится очень далеко.

— Что это? — снова спросил Кликс.

— Что «это»? — тонкий голос брахиатора.

— Скопление огней, — пояснил Кликс. — Что это?

— Мы не говорим об этом.

— Вы должны знать, что это такое.

— Мы не знаем.

— Это в Солнечной системе?

— Нет. До него три в пятой степени световых лет. Пояснение: марсианских световых лет, в вашей системе счисления двести сорок три. Земных световых лет примерно вдвое больше.

— Тогда что это?

— Это маяк, не так ли? — догадался я, к собственному удивлению. — Визуальный сигнал, знак для остальной галактики, что здесь есть разумная жизнь. — Розетта была прекрасной, математически выверенной конструкцией. — Посмотрите на неё: вершины расположены на геодезической сфере. Она всегда выглядит сферой, под любым углом. И любой сразу поймёт, что она искусственная.

Я читал о подобной идее, хоть и в гораздо меньшем масштабе, много лет назад. Некий астроном предлагал засевать поля в Африке так, чтобы они образовывали гигантские узоры, которые говорили бы о наличии на Земле разумной жизни любому инопланетянину, рассматривающему её в телескоп. Но здесь был совсем другой масштаб. Цивилизация, способная выстраивать узоры из звёзд — это не укладывалось в голове. Розетта из звёзд была видна из любой точки южного полушария Земли — да и Марса, если на то пошло.

— Это, должно быть, здорово, что ваше общество росло и развивалось, видя в небе это, — сказал я брахиатору. — Неоспоримое свидетельство того, что вы не одиноки, что где-то там существуют другие, более развитые цивилизации. — Я покачал головой, и желе, соединяющее мой затылок со стеной, издало хлюпающий звук. — Чёрт, когда я думаю о том, сколько душевных сил люди тратили на раздумья о том, одиноки ли мы во вселенной, есть ли кто-нибудь, кроме нас, способен ли вообще разумный вид пережить собственное технологическое взросление… Это зрелище, должно быть, вселяет в вас уверенность.

— Оно нас бесит.

— Но…

Всё вдруг снова стало черно; хет вытягивался из моей головы. Мы вернулись на Землю в молчании. Я думал о розетте огней, о хетах, о троодонах, динозаврах, которые могли находиться на пути к собственному разуму. Похоже на то, что человечество опоздало к расцвету разума в галактике где-то на 60 миллионов лет. Мел-третичное вымирание уничтожило крупных рептилий, и только поэтому запасная команда млекопитающих получила возможность подняться до уровня самосознания, но к тому времени, как это произошло, Млечный Путь уже был далеко не таким густонаселённым местом. Ну как хетов может не волновать одна мысль о живущих где-то там строителях розетт?

Думаю, я их обидел. Не сказав более ни слова, они выгрузили нас в нашем лагере, теперь уже в почти полной темноте — от нашего костра осталась лишь пара тлеющих угольков. Мы проследили за тем, как их пульсирующая сфера беззвучно поднялась и улетела на запад, а потом взобрались на кратерный вал и вернулись на «Стернбергер».

Небо было полностью затянуто облаками. Возможно, это и к лучшему. Теперь, когда мы увидели небеса без вуали земной атмосферы, их вид с земли, захватывавших дух прошлой ночью, показался бы бледным подобием. Я лишь жалел, что розетта не была видна из северного полушария. Я бы очень хотел сделать её фото.

— Брэнди, — сказал Кликс, расстёгивая рубашку, — что ты знаешь о том, как работает Чжуан-эффект?

Я переодевался в пижаму; я хотел позлорадствовать на Кликсом по поводу нашего открытия, что кратер Чиксулуб не связан с вымиранием динозавров и не удивился, что он пытается сменить тему, но сейчас, когда он об этом заговорил…

— Значит, ты тоже об этом подумал? — сказал я. — Это как дурацкая мелодия из рекламы. Я тоже не могу выкинуть это из головы. Постоянно перебираю то немногое, что смог понять.

— И что же это?

— Да почти ничего. Я же не физик. Что-то связанное с эффектом туннельного диода и, э… тахионами. Я так думаю.

— Гмм, — сказал Кликс. — Это больше, чем знаю я. Почему ты решил…?

— Ой, да ладно! Я знал, что марсиане — не просто добрые соседи. Кликс, они взяли нас покататься, показали нам картинка космоса, чтобы занять нас, а сами в это время просеивали нашу память в поисках секрета путешествий во времени.

— Держу пари, они были разочарованы тем, что нашли.

— Я не уверен, что хоть кто-нибудь, кроме Чинмэй, понимает его во всех подробностях.

— Ну, — сказал Кликс, — нельзя их за это винить. Кроме того, у них ещё будет возможность спросить её напрямую, когда мы доставим их в будущее.

Я посмотрел на него, стоящего на другом краю комнаты со сложенными на груди руками.

— Доставим их в будущее? — повторил я, не веря своим ушам. — Кликс, они пытались украсть у нас секрет путешествий во времени. И ты по-прежнему хочешь взять их с собой?

— Ну, ты же оказался неспособен принять то или иное решение. Да, я хочу взять их с собой. Мы обязаны взять их с собой. Это единственный разумный образ действий в данной ситуации.

— Но они только что пытались украсть у нас путешествия во времени! Как ты теперь можешь им доверять?

— Они также добровольно покинули наши тела. Собственно, они это делали уже дважды. Если бы они правда были злонамеренны, они бы сегодня остались в нас и просто заставили бы взять их в будущее.

— Может быть. А может и нет. Они знают, что Чжуан-эффект не сменит состояние ещё примерно, — я взглянул на часы, — примерно шестьдесят три часа. Возможно, они не могут оставаться в нас так долго, даже если захотят.

— Ты не знаешь, что это так, — сказал Кликс.

— Ты не знаешь, что это не так.

Он фыркнул.

— Хотел бы я, чтобы нам не нужно было принимать это решение, — тихо сказал я.

— Но мы должны его принять, — ответил Кликс.

Мой взгляд скользнул к окну.

— Да, — сказал я. — Думаю, что должны.

Обратный отсчёт: 7

O tempora! O mores!

О времена! О нравы!

Марк Туллий Цицерон, римский оратор (106–43 до н. э.)

Самоуверенность Кликса сводила меня с ума. Для него всё и всегда было просто. Для каждого политического спора, для каждой моральной дилеммы у него всегда было наготове подходящее простое решение. Можно ли разрешать устройства, непосредственно стимулирующие центр удовольствия в мозгу? Какими правами обладали бы генетически модифицированные обезьяны, способные говорить? Могут ли женщины-священники быть суррогатными матерями? Спросите Кликса. Он вам скажет.

Разумеется, его мнение о глюконавтах было очень похоже на мнение посвящённой им редакционной статьи «Калгари Геральд». Его отношение к разумным обезьянам удивительно совпадало с тем, что говорил об этом Майк Баллард[45]. А взгляды на суррогатное материнство давших обет безбрачия были почёрпнуты из «Плейбоя».

Глубокий мыслитель? Не Кликс. Но он гладкий. Плавный. Как колёсико микрософтовской мыши. «Майлз так понятно объясняет», — сказала мне Тэсс после последнего новогоднего празднества, которое мы провели вместе — на той же неделе нас с Кликсом отобрали для участия в этой миссии. — «Он уговорит кого угодно».

Так и случилось.

Я знал его целую вечность. Это я придумал его прозвище. Как он мог, из всех людей именно он, украсть у меня Тэсс? Мы были друзьями. Дружба должна же что-то значить.

Я узнал, что Тэсс встречается с Кликсом меньше чем через месяц после того, как я от неё переехал. Именно тогда, когда мне больше всего было нужно дружеское участие, мой лучший друг — практически, мой единственный друг — спал с моей бывшей женой. Мужчина, способный увести жену у друга, не беспокоится о морали, для него не существует принципов, он не думает о последствиях и ничего не планирует наперёд. Ему на всё плевать.

И посмотрите-ка, вот он, весь такой готовый дать второй шанс, готовый — чёрт возьми, я снова это скажу — сыграть Бога для целой разумной расы.

Во время планирования миссии мы убили массу времени на обсуждение того, следует ли нам с Кликсом всё время оставаться вместе. Но поскольку времени было так мало, а сделать было надо так много, мы решили, что у каждого будет отдельный список задач. Каждый из нас будет оружие и рация, так что риск разделения был признан приемлемым. После завтрака Кликс уехал на джипе искать подходящее место для отбора образцов. Теперь, когда мы знали, что астероид упал за двести лет до окончания мелового периода, он хотел собрать образцы, чтобы посмотреть, действительно ли иридий, ударный кварц и микроалмазы, связанные, как считалось, с падением астероида, уже присутствуют в горных породах.

Кликс отправился в восточном направлении. Я же потопал на запад, якобы для того, чтобы осмотреть поднимающиеся в том направлении холмы, но на самом деле чтобы оказаться по возможности дальше от него.

Солнце достигло высшей точки своего пути через небо; оно будто бы выглядело чуть-чуть белее, чем в двадцать первом столетии. Насекомые вились вокруг меня крошечными чёрными роями. На мне был тропический шлем с марлевым накомарником, так что до лица им было не добраться, но от их непрерывного жужжания начинала болеть голова.

Воздух был обжигающе горяч; растительность буйствовала, лианы сплетались в густые сети между стволами секвой. Я отошёл от «Стернбергера» по меньшей мере на пять километров, но при низкой гравитации почти не устал. Я оглянулся через плечо, но деревья закрывали обзор. Неважно. У меня был радиокомпас из магазина электроники, он приведёт меня обратно.

Голова у меня пухла от раздумий над Кликсовым требованием отвезти хетов в будущее. Я терпеть не мог принимать важные решения. Если вы избегаете их достаточно долго, в них пропадает необходимость. Они просто уходят.

Как однажды уйдёт папа.

Голос доктора Шрёдера заметался у меня в голове; его баварский акцент делал слова холоднее и безжалостней: отказ принимать решение — это само по себе решение. Потом те же слова, только с напевным ямайским акцентом: отказ принимать решение — это само по себе решение.

К чёрту Шрёдера. К чёрту Кликса. Нет ничего плохого в том, что не любишь принимать решения.

Конечно, я всегда покупал машину, что осталась у дилера последней из моделей прошлого года, чтобы не приходилось выбирать из многообразия цветов и комплектаций. И это правда, что я много лет не ходил голосовать. Я никогда не мог решить, за какую партию проголосовать — но, чёрт возьми, кто их вообще различает? В этом нет ничего плохого, чтоб им провалиться. Никто не обязан делать выбор, если не уверен в нём.

Кроме того, это не так просто, как изображает Кликс. Марс в наше время практически лишён атмосферы. О, мы уже половину столетия знаем, что когда-то там текла вода, которая промыла огромные равнины. Атмосфера планеты также была плотнее. Возможно, в мезозойскую эпоху Марс — очень приятное место. Даже весьма вероятно — я вспомнил изумрудную звезду, виденную наш первый вечер здесь, когда я осматривал эклиптику. Мог это быть Марс, полный жизни, зелёный от хлорофилла, голубой от океанов? Брат Земли, такой же прекрасный, как наша планета?

Возможно.

Но я был пророком, способным предсказать будущее с абсолютной уверенностью. Марс был обречён, ему суждено было стать уродливой бесплодной пустошью, холодной и безжизненной, царством призраков, тенью памяти о давно ушедшем. Да, никто там пока не побывал — совместная российско-американская экспедиция была отменена, когда ни одна из сторон не смогла наскрести на неё денег. Так что было похоже на то, что человек не продвинется дальше Луны — по крайней мере, при моей жизни точно. И больше половины населения Земли родилось уже после того, как в 1972 году последний человек покинул Луну. И всё равно, странным образом Луна казалась более приветливым местом, чем Марс. Луна была стерильна и нетронута, Марс же умер и истлел — гнетущий склеп, оглашаемый лишь воем несущихся над пустыней ледяных ветров.

Эти два образа Марса — один зелёный, другой красный — не могли быть более непохожи, и всё же в течение следующих 60 с лишним миллионов лет один сменится другим, и планета опустеет. Марсу суждено было пасть жертвой катастрофы намного более страшной, чем та, что убила динозавров. Или, возможно, это будет одна и та же катастрофа. Возможно, солнце исторгнет из себя облако радиоактивных частиц, на пути которого окажется Марс. Если Земля в это время будет по другую сторону от солнца, то через шесть месяцев, когда она достигнет облака, оно уже значительно рассеется, и его влияние на Землю будет минимальным.

Впрочем, каким бы ни был механизм явления, уничтожившего хетов, это не имело никакого значения. Это никак не меняло того факта, что в моё время Марс непригоден для обитания, и весь кислород, что был когда-то в его атмосфере, теперь находился в составе горных пород и льда. Я по-прежнему почти ничего не знал о биологии хетов, но если им удобно на Земле сейчас, это значит, что они вряд ли смогут жить на Марсе моей эпохи.

Откуда следовало, что им придётся остаться на Земле. Я уже вижу, как у них берут интервью на «Доброе утро, Америка» или «Канада a.m.», или снимают в рекламе пилюль от головной боли. Такое чувство, будто один из нас ползает у вас между извилин? Примите «Экседрин-плюс» и расслабьтесь!

Но погодите. Так тоже не получится. Ведь гравитация-то будет более чем в два раза сильнее, чем та, к которой они привыкли, поскольку где-то между этим настоящим и тем настоящим тяготение Земли почему-то увеличится до уровня, который я считаю нормальным. Не расплющит ли такое тяготение их желейные тела, не обездвижит ли? Вероятно. И если даже мы возьмём с собой в будущее несколько динозавров в качестве носителей, из этого тоже ничего хорошего не выйдет — они ведь тоже приспособлены к пониженной гравитации. Кем хеты могут воспользоваться вместо них? Собаками? Нет манипуляторных конечностей. Шимпанзе? Движение за права высших приматов будет в ярости.

Так я шагал километр за километром. Небо над головой было синее и безоблачное, как в Торонто летом. Растительность, правда, была определённо не канадская. Она была пышнее, чем всё, что я когда-либо видел к северу от тридцать пятой параллели: зелень, пронизанная радугой цветов. Когда насекомые на мгновение утихали и я мог различать звуки помимо их жужжания, я слышал шуршание в зарослях. Вокруг рыскали мелкие животные, а в одном месте я увидел огромную стаю фиолетовых птерозавров численностью до тысячи, но вот с динозаврами мне не везло.

Да, было жарковато. Но нет, это не было проблемой. Я напомнил себе, что торонтцы по традиции считаются нечувствительными к перепадам температуры. Мы всегда виним в наших неудобствах что-то другое. Зимой мы говорим: «У нас не холодно, просто ветры сильные». Летом причитаем: «У нас жары нет, но вот влажность…»

В общем, из-за жары или из-за влажности, но я потел как конь. И конечно же, был ещё один потенциальный виновник — физическая нагрузка. Я внезапно осознал, что поднимаюсь по довольно-таки крутому склону и уже успел подняться метров на тридцать. Хотя о характере местного ландшафта в конце мела мы могли строить лишь грубые догадки, мы предполагали, что конкретно в этом месте местность будет совершенно плоская. В геологической летописи не было ничего, что указывало бы на значительные возвышенности.

Я решил присесть отдохнуть на камень. Камень этот, как и весь остальной ландшафт, кишел жизнью: он был покрыт толстым слоем мха такого тёмного оттенка зелёного, что казался чёрным.

Всё вокруг казалось таким мирным, как всегда бывает в местах с нетронутой природой, но я знал, что это чистой воды иллюзия. Мир дикой природы жесток, это игра, в которой тысячи неразумных тварей убивают или становятся добычей, в ней нет тайм-аутов и замен и, в конечном итоге, нет способа её выиграть ни для себя лично, ни даже для своего вида.

Но я всё равно чувствовал странное умиротворение. Была в этом мире простота, чувство огромного груза, снятого с моих плеч, ощущение того, что ярмо, которое я — вместе со всем человечеством — носил всю мою жизнь, куда-то пропало. Здесь, в эпоху невинной юности Земли, не было бесконечного голода в Эфиопии и детей с раздутыми животами — жестокая шутка анатомии, из-за которой пустой кишечник расслабляется и растягивает живот. Здесь не было африканских расовых войн, не было поджогов синагог в Виннипеге, не было Ку-Клукс-Клана в Атланте. Не было нью-йоркской нищеты, углубляющейся год от года, где уличные банды не просто убивают свои жертвы, но теперь и съедают их. Не было торонтских угонщиков такси, перерезающих таксистам горло. Не было наркоманов, умирающих от истощения в то время, как наркотик капает им в мозг. Улицы Святой Земли не заливаются кровью. Нет угрозы ядерного терроризма, висящей над головой, как дамоклов меч. Нет убийств. Нет растлителей, лишающих своих сыновей и дочерей самого детства. Нет насильников, берущих силой то, что должно отдаваться с любовью.

Нет людей.

Ни души во всём мире.

Ни души…

И я услышал внутренний голос, доносящийся из части моего разума, которая знала, что должна хранить подобные идеи спрятанными, похороненными, не открывать их перед теми, кто правит миром, кто считает их знаком слабости.

А как же Бог? — спрашивал голос. Какую роль он играет во всём этом? Есть ли вообще Бог? Кликс, разумеется, ответит, что нет. Простое решение, логически выводимое, базирующееся на науке и разуме. Но я никогда не был так уверен. Я никогда не позволял себе всерьёз уверовать, но и не мог полностью закрыться от такой возможности, от надежды, что жизни маленьких людей вроде меня в этом сумасшедшем мире — это нечто большее, чем пыль на ветру.

Я никогда в жизни не молился — в смысле, всерьёз. Богу надо беспокоиться о шести миллиардах душ — с чего бы ему обращать внимание на конкретного Брандона Теккерея, у которого есть крыша над головой, довольно пищи и нормальная работа? Но сейчас, в этом мире без людей, возможно — лишь возможно — возник подходящий момент, чтобы обратиться к Богу. Кто знает? Может быть, я завладею его вниманием единолично.

Но… но… это же глупо. Кроме того, я на самом деле даже не знал, как молятся. Никто никогда меня не учил. Мой отец был пресвитерианином. Рядом с его кроватью лежал старый молитвенный коврик, но я ни разу не видел, чтобы он им воспользовался. Когда я был маленьким, то иногда слышал доносящееся из его комнаты бормотание. Но отец часто бормотал что-то под нос. Или ворчал, и от этого ворчания шатался мой мир.

Моя мать была унитарианкой. Ребёнком я ходил в унитарианскую воскресную школу пять лет, если походы в поля, начинавшиеся от здания норт-йоркской Ассоциации Молодых Христиан, можно назвать воскресной школой. Они обычно водили нас вдоль реки Дон[46], и я возвращался с мокрыми ногами. О Боге я там узнал лишь, что если ты хочешь стать к нему ближе, то, вероятно, придётся промочить ноги. Однажды, уже взрослым, один знакомый спросил меня, во что верят унитарианцы, и я не нашёл, что сказать; мне пришлось заглянуть в энциклопедию.

Ладно, должно быть, форма молитвы не так важна. Должен ли я говорить вслух? Или Бог — телепат, и выловит мои мысли прямо у меня из головы? Поразмыслив, я понадеялся, что последнее неверно.

Я потянулся к воротнику, отключил свою микрокамеру и откашлялся.

— Бог, — произнёс я тихо, чувствуя уверенность в том, что хотя слова и должны быть, наверное, произнесены, нет никаких оснований считать, что Господь глуховат. Я помолчал несколько секунд, прислушиваясь к эху этого слова в моей голове. Я не мог поверить, что делаю это. Но в то же время я знал, что не смогу простить себе, если упущу такую уникальную возможность. — Бог, — сказал я снова. И потом, не зная как продолжить: — Это я, Брандон Теккерей.

Я молчал ещё несколько секунд, но в этот раз потому, что внимательно прислушивался, и внутри, и снаружи, надеясь на какое-то подтверждение, что мои слова были услышаны. Ничего. Конечно.

И всё же я чувствовал, что какой-то шлюз внутри меня вот-вот прорвёт.

— Я так растерян, — сказал я ветру. — Я… я пытался прожить хорошую жизнь. Правда пытался. Я делал ошибки, но…

Я замолчал, чувствуя себя неловко за такое беспомощное начало, потом начал снова:

— Я не могу понять, почему моя жизнь разваливается на части. Мой отец умирает такой смертью, какой все надеются избежать. Он был хорошим человеком. О, я знаю, что он жульничал с налогами, возможно, жену обманывал тоже, и однажды он её ударил, но только однажды, но наказание, которое ты ему назначил, кажется жестоким чрезмерно.

Жужжали насекомые; листья шелестели на ветру.

— И я страдаю вместе с ним. Он хочет, чтобы я избавил его от всего этого, чтобы дал ему умереть в мире, в покое, с достоинством — сколько уж его осталось. И я не знаю, что здесь правильно, а что нет. Ты можешь забрать его? Дать ему умереть быстро, а не лишать его последних сил, но заставлять чувствовать боль и страдать? Можешь ли ты… хочешь ли ты избавить меня от необходимости принимать это решение? И простишь ли меня, если я не найду в себе сил сделать выбор?

Внезапно я заметил, что моё лицо мокрое от слёз, но мне было хорошо, о, как мне было хорошо снять с груди этот груз.

— И как будто этих испытаний было недостаточно, ты ещё и отобрал у меня Тэсс. Я люблю её. Она была моей жизнью, смыслом моего существования. Я не могу найти в себе силы, чтобы жить дальше без неё. Я так хочу, чтобы она вернулась. Разве Кликс лучший твой сын, чем я? Он кажется таким… таким неглубоким, таким незадумывающимся. Ты этого хочешь от своих детей?

Это слово — «детей» — натолкнуло меня на мысль. Предполагаемый сын Божий, Иисус, не появится на свет ещё 65 миллионов лет. Знает ли Господь, что будет? Или Чжуан-эффект сильнее, чем даже божественное всезнание? Должен ли я рассказать ему, что случится с его возлюбленным Иисусом? Или он уже сам знает? Было ли неизбежным то, что человечество отринет его сына? Я уже раскрыл рот, но потом закрыл его, ничего не сказав.

Треснула ветка, и моё сердце подскочило. На один ужасный момент я подумал, что Кликс проследил за мной и подслушал, как я строю из себя последнего идиота. Я вгляделся в лес, но не смог разглядеть ничего необычного. Я прогнал невесёлые мысли, быстро поднялся на ноги, отряхнул со штанов мох и зашагал дальше.

Обратный отсчёт: 6

Настоящее уже содержит в себе прошлое, и следствие уже содержится в причине.

Анри Бергсон, французский философ (1859–1941)

Солнце медленно катилось к горизонту. Мои часы всё ещё показывали время в Альберте, но положение солнца примерно соответствовало половине четвёртого дня. Нос у меня был немного заложен, возможно, от слёз, но с той же вероятностью от пыльцы. Маленькие золотистые мошки и что-то вроде семян одуванчика плясали в воздухе вокруг меня. Однажды я увидел маленькую черепаху, ползущую мне наперерез на косолапых морщинистых ногах. Казалось иронией судьбы, что это неуклюжее создание переживёт грядущую катастрофу, которая убьёт всех могучих динозавров до единого.

Внезапно лес впереди исчез. Я вышел к отвесному обрыву рыхлой красновато-коричневой породы; его край щетинился пнями обломанных деревьев. Внезапно, без всякого предупреждения я набрёл на глубокую долину примерно километр в длину и полкилометра в ширину. Она выглядела как угольный разрез, совершенно неуместный среди всей этой первозданной дикости.

И там были динозавры.

Это была мечта палеонтолога и ночной кошмар большинства обычных людей. Два… нет, три Трицератопса. Такое же количество небольших тираннозавров, и один крупный, крупнее даже, чем тот тот монстр, которого мы с Кликсом видели вчера днём. Стадо страусообразных орнитомимидов. Четверо утконосых гадрозавров.

Двое из гадрозавров по виду принадлежали к роду Эдмонтозавр, в котором утконосость наиболее развита; кератиновые футляры в передней части их лопатообразных клювов были похожи на чёрную губную помаду. У второй пары утконосых были головные гребни — для конца мелового периода большая редкость. Гребни эти не походили ни на что, виденное мною прежде: один трубчатый выступ поднимается прямо вверх, второй, длиннее первого, идёт параллельно спине. Три из четырёх гадрозавров удалялись от меня на косолапых задних ногах и похожих на руки в перчатках передних; их толстые уплощённые хвосты мотались взад-вперёд, как маятники. Четвёртый, один из эдмонтозавров, поднялся на задние ноги и безразлично обозревал окрестности.

По долине также бегали несколько десятков троодонов. Где-то две трети их были ярко-зелёного цвета, как те, которых мы встретили вчера, остальные были меньше размером и коричневатые. Вероятно, самцы. Группа троодонов — три самца и две самки — галопом неслась к дальней стене долины, вздымая своими птичьими ногами облачка пыли. Они покрыли пять сотен метров за такое время, что олимпийский чемпион в сравнении с ними показался бы инвалидом. Их целью было скопление неподвижных объектов, которые я поначалу не заметил: три гигантские бурые сферы, троица тех странных дышащих марсианских кораблей, опирающихся на свои бесформенные улиточные ноги.

Не знаю, где гуляло моё соображение последние несколько минут, но теперь оно снова прочно уселось на насест. Я понял, что случайно стал шпионом в лагере хетов. И если я собираюсь и дальше за ними шпионить, то будет лучше, если меня не будет видно. Я брякнулся на пузо; жужжание насекомых на какое-то время прекратилось: их туча осталась в том месте, где была моя голова.

Чёрт, микрокамера! Она по-прежнему выключена. Я нашарил выключатель, потом поднял накомарник, чтобы вытереть потное лицо. Было жарко, как в аду. Я опёрся на локти, приставил к глазам бинокль и навёл его на один из хетских кораблей. Он и правда был того же типа, что и тот, на котором мы с Кликсом летали вчера: шестидесяти метров в диаметре, покрытый шестиугольной чешуёй, пульсирующий при дыхании.

Воздух разорвал жалобный крик, горловой рёв, в котором, казалось, в равной степени сплелись боль и тоска. Я осмотрел долину. Огромный кроваво-красный тираннозавр, присевший на песок. Толстая жёлто-белая колбаса выпала у него между ног, и я догадался, что он — она! — откладывает яйца. Как только мягкая кожистая скорлупа коснулась песка, откуда-то выскочил жилистый троодон, подхватил его и бегом унёс вверх по языку и в вертикальную щель пасти одного из космических кораблей.

Несчастная тираннозавриха, по-видимому, находилась под хетским контролем — ни одно животное не станет откладывать яйца вот так вот, в чистом поле. Но несмотря на сидящего внутри марсианина она издала ещё один берущий за душу крик — крик матери, потерявшей дитя, более сильное проявление материнских чувств, чем я мог ожидал от мезозойского хищника. Несколько минут спустя, с заметной натугой она выдавила из себя ещё одно яйцо. Оно также было подхвачено двупалыми передними конечностями троодона и мигом унесено на корабль. Я сочувствовал гигантской рептилии. Видеть, как того, кого ты любишь, забирают у тебя — я знал, что это сильнее любой физической боли…

Я тряхнул головой, словно пытаясь вытряхнуть мучительные мысли из черепа. Моё движение переполошило насекомых, рассевшихся на марлевом накомарнике моего тропического шлема, и они снова зажужжали.

Я сконцентрировал своё внимание на одном из трицератопсов. Чарльз Р. Найт, отец научного изображения живых динозавров, всегда рисовал трицератопса так, что он напоминал танк. Как и многие палеонтологи, я впервые заинтересовался динозаврами в детстве, увидев в книге работы Найта, выполненные сто лет назад. Так вот, сходство трёхрогого зверя, которого я видел перед собой, с реконструкциями Найта было просто поразительно: четвероногий, огромный костяной воротник с волнистым краем вокруг толстой шеи, два массивных белых рога, торчащие из головы прямо над крошечными глазами, и ещё один, поменьше, на верхней части клюва, напоминающего клюв попугая. Однако у животного были также украшения, неизвестные во времена Найта, поскольку он работал с сильно повреждёнными образцами. Крошечные рожки свисали вниз с углов черепа в районе челюстного сустава; в месте соединения надглазных рогов с черепом также имелись короткие рожки, торчащие назад. Край его воротника усеивали приземистые треугольные колючки, делая его похожим на дисковую пилу. Зверь был добрых шести метров в длину от кончиков надглазных рогов до кончика бугристого хвоста. Трицератопсы Найта имели однотонную серо-коричневую раскраску; шкура же настоящего была зеленоватой, и её усеивали большие оранжевые кляксы. Их расположение напомнило мне… что? Камуфляжную одежду? Цвета другие, но принцип определённо похожий.

Внезапно трицератопс, которого я рассматривал, сдвинулся за пределы поля зрения бинокля. К тому времени, как я снова на него навёлся, он повернулся в противоположную сторону, так что теперь я видел его правый бок вместо левого. Я убрал бинокль и увидел, что два других лицерога становятся рядом с первым; их лицевое вооружение грозно выставлено вперёд, словно рыцарские копья. Одно из животных рыло землю коренастой передней ногой и выглядело очень похоже на быка перед атакой.

Я взглянул на дальний край долины, и у меня отвисла челюсть. Три механических танка, размером чуть меньше рогатого динозавра, появились возле хетских кораблей. Приземистые, формой напоминающие жуков, они были выкрашены в зеленовато-голубой цвет, пронизанный красными прожилками — цветовая схема, очень напоминающая раскраску трицератопсов. В случае с танками это наверняка был камуфляж, из чего следовало… пока непонятно, что следовало.

У каждого танка была коническая кристаллическая труба, смонтированная на полусферической турели. Танки, должно быть, появились из кораблей, поскольку толстогубы рты всех трёх пульсирующих сфер были теперь раскрыты, и пандусы-языки свисали на землю.

Эти танки были первыми машинами, что я видел у хетов, и они выглядели неуместно рядом с живыми космическими кораблями и транспортными динозаврами, они словно были продуктом технологий совсем других инопланетян. Это впечатление ещё более укрепилось, когда я заметил на закруглённом боку танка открытую дверь. Хотя её размер был где-то метр на два, то есть, достаточно для хетта, едущего на верном троодоне, её ориентация была неправильной — больше в ширину, чем в высоту. Внутри первой двери виднелась вторая; вместе они образовывали шлюзовую камеру.

Трицератопсы стояли в сотне метров от танков и как будто бы ждали какого-то сигнала. Многие из остальных динозавров тоже сходились к ближнему концу долины, за исключением бедолашной тираннозаврихи, которая лежала на брюхе неподалёку от кораблей, по-видимому, не в силах подняться.

В этот момент стало понятно, какими из животных управляют хеты, а какими — нет. Трио мелких тираннозавров застыло в напряжённом ожидании, как и гигантская самка ти-рекс. По-видимому, огромные тероподы считались слишком опасными, чтобы позволить им разгуливать на свободе. Мирными же гадрозаврами, по-видимому, никто не управлял. Один из них испражнялся. Другой вперевалку отошёл в сторону и начал ворошить землю своими лопатообразными челюстями в поисках корешков. Примерно половина страусоподобных орнитомимидов, по-видимому, контролировалась хеттами, потому что они тоже внимательно следили за противостоянием танков и трицератопсов. Другая же половина продолжала заниматься чисткой себя и соседей. Что же касается троодонов, они почти поголовно не сводили своих ярких глаз с разворачивающейся перед ними сцены.

Очевидно, обе стороны ждали, что противник сделает первый шаг. Ожидание — я ещё не знал, чего именно — было почти осязаемым, и я обнаружил, что затаил дыхание. Секунды проходили за секундами; жужжание насекомых было похоже на гудение электрических моторов.

Внезапно средний танк выпустил кристаллический снаряд. Его было трудно заметить — просто отблеск света в воздухе. Как только рогачи услышали выстрел — раскатистый металлический звук, похожий на звук сминаемого металлического листа — они тут же ринулись в атаку. Для животных их комплекции они двигались удивительно резво, под их цветастой шкурой перекатывались мускулы. Могучие, полные сил существа. Даже на таком расстоянии я животом ощутил, как сотрясается земля у них под ногами. Один из них свернул вправо, его тело метнулось в сторону, словно сработавшая мышеловка. Второй продолжил атаку, но начал вилять, исполняя безумный танец, следующий шаг которого мог предсказать только он сам. Третий трицератопс, к моему удивлению, поднялся на дыбы и издал сложный модулированный рёв. Он снова упал на четыре ноги и метнулся влево. В то место, где он только что стоял, ударил снаряд, взметнув фонтан земли.

Тот, что едва избежал смерти, ринулся вперёд ещё быстрее, его ноги работали, как поршни. Он избежал второго выстрела, снова встав на дыбы — кристаллический снаряд разорвался прямо перед ним. Там, где осколки проникли сквозь шкуру, на брюхе появились красные отметины. Склонив весящую не меньше тонны голову и направив надглазные рога строго вперёд, живой таран ударил по жукообразному танку. Рога пробили его корпус, и послышался хлопок, с которым внутреннее давление уравнялось с наружным.

Трицератопс упёрся передними ногами, согнул в коленях задние и напряг шею. Сухожилия надулись, мышцы взбугрились, и с натужным рёвом он поднял насаженный на рога танк на метровую высоту и тут же ударил его оземь. Он быстро повторил операцию ещё дважды, и корпус танка треснул, как яичная скорлупа. Сквозь трещины я смог заглянуть внутрь. Внутренняя поверхность была покрыта каким-то переливающимся металлом янтарного цвета.

В это время оставшиеся два танка выпускали снаряд за снарядом своего кристаллического боезапаса, вумп-вумп-вумп их выстрелов разносилось по долине и эхом отражалось от склонов. Танки, похоже, могли двигаться в любом направлении, они с лёгкостью скользили вперёд, назад, влево и вправо. Другие два трицератопса плясали, уклоняясь от выстрелов.

Один из них увидел возможность, когда прозрачное дуло орудия вильнуло в сторону, чтобы выплюнуть снаряд в другого рогача. Она атаковал, пригнув голову к земле, и вогнал надглазные рога под днище линзовидного корпуса танка. Быстрым движением он перевернул танк на спину. Подбрюшье танка, сделанное из того же янтарного металла, было покрыто плотными рядами блестящих шаровых подшипников примерно метрового диаметра, чем и объяснялась его манёвренность.

Я взглянул на «зрительскую трибуну». Даже не занятые хетами динозавры начали проявлять интерес к битве; они поднимались на задних ногах и стояли так, уперев в землю хвост. Управляемые же хетами животные стояли спокойно, ничем не выдавая мыслей своих хозяев.

По-видимому, один из трицератопсов на какую-то секунду отвлёкся от боя; я снова направил бинокль на схватку как раз в тот момент, когда кристаллический снаряд взорвался вспышкой зелёного света прямо у него на лице. Взрыв разбил его костяной воротник и снёс назальный и один из надглазных рогов; они взметнулись в небо, как ракеты. Залитый кровью и без половины черепа, трицератопс умудрился-таки атаковать ещё раз. Как он мог двигаться, если его мозг… Ну конечно. Внутри животного сидел хет. Он, должно быть, находился за головой, возможно, вытянувшись вдоль спинного мозга для лучшего контроля над телом. Представляю, как он, должно быть, сейчас занят, взяв на себя автономные функции рогача, на которые только и хватало крошечного мозга гиганта. Ходячий труп трицератопса врезался танку в бок, и от удара тот, завертевшись, отлетел в сторону.

Трицератопс, который ранее поднял танк на рога, к этому моменту успел освободиться от его искорёженных обломков и тоже бросился на уцелевшего противника. Поднявшись на задние ноги, он сделал выпад головой и перекусил прозрачный ствол танкового орудия. Два уцелевших трицератопса навалились на танк, толкая его к дальнему склону долины.

Животное с наполовину снесённой головой, по-видимому, слепое, свалилось на брюхо; его ноги подломились так, что это причинило бы ему страшные мучения, останься у него орган, с помощью которого можно бы было чувствовать боль. Я сделал наезд на его разбитую голову и смог разглядеть, как фосфоресцирующий голубой комок размером с пляжный мяч — значительно больший, чем те хеты, которых я видел до сих пор — вытекает из расколотых костей на пропитанную кровью землю.

Я повернулся посмотреть на оставшийся танк. Двое трицератопсов по-прежнему пихали его плечами; от каждого удара на корпусе танка оставалась небольшая вмятина. За несколько минут динозавры прижали жукообразный механизм к дальней отвесной стене долины. Я убрал бинокль и осмотрел сцену целиком: один танк разбит, другой — перевёрнут вверх тормашками, и третий взят в плен. Невероятно.

Я отснял несколько кассет фотографий — цифровую камеру я оставил на «Стернбергере» — но всё равно знал, что мне будет нелегко убедить Кликса в том, что я видел.

Окаменелые останки трицератопсов составляли две трети всех находок на территории Альберты и Вайоминга, относящихся к последнему миллиону лет мелового периода. Я попытался представить себе, какие разрушения может причинить стадо — ударная группировка — этих животных. Я вспомнил скрежещущие слова марсианского хета, произнесённые плюющимся кровавой слюной троодонтом: «Мы тоже пришли в это место из-за здешней жизни».

Ещё бы.

Граничный слой

Я не утверждаю, что контролировал события; наоборот, признаю, что события контролировали меня.

Авраам Линкольн, 16-й американский президент (1809–1865)

Какое-то время я сидел в кафетерии TRIUMFа в одиночестве, отщипывая кусочки от купленного в торговом автомате пончика и пытаясь понять, почему доктор Чжуан сбежала. Это выглядело полной бессмыслицей.

Я выбросил второй пончик и вышел из помещения. Мне нужно было как-то убить целый день, дожидаясь, пока Чинмэй дочитает дневник, так что я решил совершить экскурсию по исследовательскому комплексу. Я представился пожилому служителю за столом на главном входе как куратор из Королевского музея Онтарио и внезапно обнаружил красный ковер, расстеленный перед «посетившим нас знаменитым учёным». Это было здорово, поскольку означало, что я увижу места, обычно скрытые от досужей публики.

Мой гид, увлечённый молодой индеец по имени Дэн Питаванакват, хотел убедиться, что я понимаю всё, что вижу, но большая часть его объяснений всё равно не задерживалась у меня в голове. Он показал мне гигантские 30-тонные магниты, которые были похожи на жёлтого колобка из «Пак-Мэна», помещение, заполненное ярко-синими компьютерными консолями, со свисающими с потолка на ниточках моделями знаменитых киношных звездолётов, таких как «Энтерпрайз-F», «Старплекс» и «Тысячелетний сокол», позитронный эмиссионный томограф, с помощью которого получают изображения внутренностей человеческого мозга. Но интереснее всего для меня оказалась биомедицинская лаборатория Бато, где раковых больных облучали концентрированными пучками пионов. По словам Дэна этот метод причинял меньше вреда, чем классическая радиотерапия. Я заворожённо смотрел, как человек с опухолью мозга лежит под излучателем пионов. Его лицо фиксировала прозрачная маска. Пластик скрадывал его черты, и мне мерещилось под ней грубое лицо моего отца. Я снова вспомнил все те страдания, мучения и потерю человеческого достоинства, через которые ему довелось пройти. Когда маску, наконец, убрали, я увидел безволосую голову подростка максимум шестнадцати лет от роду. Мне пришлось отвернуться от говорливого Дэна, чтобы вытереть глаза.

Позже я спросил:

— Дэн, а у вас ведутся какие-нибудь исследования, связанные с природой времени?

— Ну, в наше время наука тяготеет к практическому применению, — ответил он. — Только на прикладные исследования реально получить деньги. — Но потом он кивнул. — Однако здесь у нас собрано в одном месте четыре сотни учёных, так что кто-нибудь из них наверняка что-то делает и в этой области. Но в принципе это епархия Чинмэй — доктора Чжуан. Она даже написала книгу в соавторстве с доктором Маккензи.

— «Временны́е ограничения: Тау в физике». — Я понимающе кивнул и обрадовался, увидев, что на молодого человека это произвело впечатление. — Но это было десять лет назад. А что было потом?

— Ну, когда я здесь появился в 2005, все были уверены, что Чинмэй стоит на пороге какого-то открытия. В смысле, ходили разговоры о поездке в Стокгольм, если вы меня понимаете, — он подмигнул.

— Вы хотите сказать, это было достаточно серьёзно для Нобелевки?

— По крайней мере, многие так считали. Конечно, она скорее всего поделила бы её с Алми из Вейцмановского института в Израиле — он делал похожий проект. Но Алми погиб в том странном землетрясении, и никто не смог продолжить его работу.

— Какая жалость.

— Это натуральное преступление, вот что это было. Многие считали его новым Эйнштейном. Мы можем никогда больше не узнать то, что знал он.

— А что случилось здесь? Почему Чинмэй забросила исследования? Или они ни к чему не привели?

— О, они продвигались вполне успешно. Ходили слухи, что она близка к демонстрации состояния остановленного времени. Но потом её…

— Её что?

— Вы ведь хорошо её знаете, сэр?

— Я приехал из Торонто только затем, чтобы с ней увидеться.

— Тогда вы должны знать о её проблемах.

— Проблемах?

Дэн явно чувствовал себя неловко, словно случайно вступил во что-то отвратительное. Я пристально смотрел на него.

— Ну, — сказал он, наконец, — только никому не говорите, потому что у меня тогда будут огромные неприятности, но, в общем, кое-что плохое случилось с Чинмэй где-то пять лет назад. — Дэн оглянулся через плечо убедиться, что никто не подслушивает. — В смысле, мне она никогда об этом не рассказывала, но ходят слухи. — Он покачал головой. — На ней напали, доктор Теккерей. Изнасиловали. Очень жестоко. Она потом неделю пролежала в больнице, а потом на больничном — вы знаете, как это называется, «для восстановления сил» — бо́льшую часть года. Рассказывали, что он насиловал её три часа и… в общем, резал её. Ножом. Она там вся исполосована. Ей повезло, что она осталась жива. — Он сделал длинную паузу. — Правда, она сама, похоже, так не думает.

Я содрогнулся.

— Где это случилось?

— У неё дома, — печально ответил Дэн. — С тех пор она стала совсем другая. Если честно, вообще никакая. Её работа в основном заключается в составлении расписания работы на циклотроне других людей вместо своих собственных исследований. Её здесь держат в надежде, что в один прекрасный день прежняя Чинмэй вернётся. Но прошло уже пять лет. — Он снова покачал головой. — Это трагедия. Кто знает, чего бы она достигла, не случись всего этого?

Я тоже покачал головой, пытаясь прогнать из неё мысленный образ подвергшейся насилию женщины.

— И правда, кто знает? — сказал я, наконец.

Я снова явился в TRIUMF на следующий день рано утром. В этот раз, к моему удивлению, доктор Чжуан пригласила меня в свой крошечный офис. На стенах были развешаны награды и дипломы, но все с давним датами. Книги и бумаги были повсюду. Как только я вошёл, мы осознали проблему — в офисе был только один стул.

— Прошу прощения, доктор Теккерей. Я уже давно не принимала здесь посетителей. — Она исчезла за дверью и через пару минут вернулась, катя перед собой офисное кресло. — Надеюсь, это подойдёт.

Я уселся и выжидающе посмотрел на неё.

— Мне жаль, что у вас так получилось с женой, — сказала он без предисловий.

— Мы по-прежнему вместе.

— О, я рада. Вы, несомненно, очень её любите.

— Это точно. — На несколько секунд повисла пауза. — Вы прочли дневник до конца?

— Да, — ответила она. — Дважды.

— И?

— И, — медленно сказала она, — на основании десятков мелких деталей, которых вы никак не можете знать, я заключила, что он подлинный. Я считаю, что он действительно описывает то, что могло стать возможным в результате моих исследований.

Я выпрямился.

— Значит, вы можете к ним вернуться! Мы можете изобрести стазис и машину времени. Чинмэй, вы можете получить Нобелевку!

— Нет, — её лицо было абсолютно бесцветным. — Всё кончено. Навсегда.

Я смотрел на неё, всё ещё не понимая. Она казалась такой хрупкой, такой уязвимой. Наконец, я тихо спросил:

— Почему?

Она отвернулась; я видел, что она собирает какие-то внутренние силы. Я ждал так терпеливо, как мог, и примерно через минуту она заговорила.

— Физики и палеонтологи, — сказала она. — В каком-то смысле и те, и другие — путешественники во времени. Мы охотимся за началом всего.

Я кивнул.

— Как физик, я пытаюсь разобраться, как возникла вселенная. Как палеонтолога, вас интересуют истоки жизни. — Она развела руками. — Но факты таковы, что, несмотря на все усилия, мы останавливаемся, не дойдя до цели. Происхождение материи так и не имеет удовлетворительного объяснения. О, мы можем долго говорить о квантовомеханических флуктуациях в вакууме, которые могли спонтанно породить первую материю, но мы ничего не знаем наверняка.

— Ага.

— И вы тоже, — продолжала она, — можете прочесть ископаемую летопись почти до самых истоков жизни, но как она появилась, никто так толком и не знает. Мы туманно рассуждаем о самореплицирующихся макромолекулах, якобы спонтанно возникших в результате случайного стечения обстоятельств.

— К чему вы клоните? — не выдержал я.

— К путешествиям во времени, доктор Теккерей. И к их неизбежности.

Я окончательно запутался.

— Неизбежности?

— Они неминуемо должны были появиться. Будущее должно иметь возможность ретроспективно переписывать своё прошлое. — Она немного подалась вперёд. — В один прекрасный день мы научимся создавать жизнь в лаборатории. Но мы сможем это сделать лишь способом обратного проектирования, разбирая на части существующую жизнь. Жизнь должна быть построена по известной модели.

— Но, очевидно, не в первый раз.

— Именно в первый раз, — сказала она. — В этом-то и весь смысл. Без путешествий во времени жизнь невозможна.

— Вы хотите сказать, что кто-то в будущем переместился в прошлое и создал там жизнь?

— Да.

— И он знал, как это сделать, потому что изучал формы жизни из своего собственного времени?

— Да.

Я покачал головой.

— Это бессмыслица.

— Вовсе нет. Физики годами бьются головой о концепцию под названием «сильный антропный принцип». Он гласит, что вселенная должна — должна! — была быть сконструирована таким образом, чтобы дать начало разумной жизни. Целью антропного принципа было объяснить существование нашей весьма маловероятной вселенной со всеми теми замечательными совпадениями, без которых мы не могли бы существовать.

— Например?

Чинмэй сделала рукой неопределённый жест.

— К примеру, если бы сильное ядерное взаимодействие было всего на пять процентов слабее, чем мы наблюдаем в нашей вселенной, протоны и нейтроны не могли бы сливаться в атомные ядра, и звёзды не могли бы светить. С другой стороны, если бы сильное взаимодействие было всего лишь немного сильнее, чем в нашей вселенной, оно бы преодолевало электрическое отталкивание протонов, позволяя им слипаться вместе. Это сделало бы невозможным медленные водородные реакции, благодаря которым светят звёзды; водородные облака взрывались бы раньше, чем успевали образовать звезду.

— По-моему, у меня начинает болеть голова.

Она едва заметно улыбнулась.

— Просто вы на чужой территории.

— Так значит вы говорите, что кто-то из будущего вернулся назад на четыре миллиарда лет и создал первую жизнь на Земле?

— Именно так.

— Но как я понял, Чжуан-эффект позволяет переместиться максимум на — как там было написано? — на сто четыре миллиона лет.

— Чжуан-эффект — это лишь машина времени первого поколения, созданная с весьма специфической целью. Это наверняка не единственное и не лучшее решение проблемы перемещений во времени.

— Гмм. О-кей. Но вы говорили не только о создании жизни.

— Нет.

— Вы также сказали, что кто-то из будущего — очень далёкого будущего, я полагаю — вернулся в прошлое к самому началу, на пятнадцать миллиардов лет или около того, и создал материю.

— Правильно.

— Создал её с именно такими свойствами, которые были необходимы для того, чтобы дать начало нам, и он знал, как это сделать, потому что изучал материю из своего собственного времени.

— Да.

Я был ошеломлён.

— Это не укладывается в голове. Это как… как…

— Это как быть своим собственным Богом, — сказала доктор Чжуан. — Мы создали нас по своему образу и подобию.

— Ну а что со «Стернбергером»?

— Вы читали дневник. Вы знаете, что другая версия вас сделала в самом конце.

— Да, но…

— Разве вы не видите? — спросила она. — Миссия «Стернбергера» была лишь одним из многих случаев, когда для исправления ситуации потребовалось путешествие во времени. Поток событий нуждается в периодических коррекциях. Вот вам и теория хаоса: вы не можете точно предсказать поведение любой достаточно сложной системы. Поэтому вы не можете просто создать жизнь и дать ей развиваться, как придётся. Время от времени вы должны подталкивать её в нужном вам направлении.

— То есть… то есть, по-вашему, кто-то решил, что история должна быть изменена для того, чтобы появились мы?

— Правильно, — сказала она.

— Но Брэнди из дневника писал, что он мог охотиться на динозавров или делать что-либо ещё, не боясь изменить историю — эти изменения ничего не значили.

— Уверена, что он верил в это — должен был верить, иначе никогда не сделал бы того, что должен был сделать. Было очень важно, чтобы он верил в эту ложь. Но он ошибался. Между «Стернбергером» в прошлом и точкой запуска в настоящем была натянута математическая струна. Изменения, которые он вносил, распространялись вверх по этой струне, изменяя, переписывая последние шестьдесят пять миллионов лет истории Земли, создавая мир, который мы знаем. К тому времени, как струна втянулась обратно в 2013, условия, сделавшие возможной постройку «Стернбергера», исчезли, и оригинальная временна́я линия была заменена нашей.

Я откинулся на мягкую спинку своего кресла.

— Вау…

— Действительно, «вау».

— А другая вы, которая изобрела машину времени?

Она опустила глаза.

— Я умна, но далеко не настолько. Я думаю, её создание было индуцировано.

— Индуцировано?

— Вызвано искусственно. Технология, должно быть, как-то была передана мне из будущего, возможно, с помощью ряда мелких намёков либо неожиданных результатов эксперимента, полученных благодаря удачному стечению обстоятельств.

— Но почему вы? И почему сейчас?

— Ну, возможно, что сейчас, в начале двадцать первого века, самая ранняя точка в земной истории, когда машина времени может быть построена, первый раз, когда имеются все необходимые технологии для того, чтобы соединить составные части вместе, даже не понимая до конца природу этих частей. По сути, это было необходимо, чтобы мы не понимали её до конца, для того, чтобы Брэнди поверил, что он порождает новую мировую линию, которую впоследствии покинет, а не изменяет одну-единственную реально существующую историю.

— То есть, вы больше не знаете, как сделать машину времени?

— Нет. Но она была. Она существовала. «Стернбергер» действительно отправлялся в прошлое и действительно изменил древнюю историю таким образом, чтобы наше текущее существование стало возможным.

— Но что случилось с тем другим Брэнди? И с другой вами?

— Они существовали ровно столько, сколько требовалось для выполнения промежуточной коррекции, для поворота истории в нужное русло.

— Нужное? Нужное кому? Каким-то силам в будущем?

Они кивнула.

— Тем, кем мы станем. Богу. Называйте это как хотите.

У меня голова пошла кругом.

— Всё равно не понимаю.

— Не понимаете? Путешествие «Стернбергера» было необходимо, чтобы внести исправления, но это также означало, что никаких других путешествий в эту часть прошлого быть не должно. После выполнения коррекции, после завершения темпорального хирургического вмешательства рана — или нет, разрез, так это называется — разрез должен быть зашит, целостность тканей восстановлена, чтобы предотвратить новые вмешательства, которые могли бы аннулировать коррекцию. — В её голосе послышалась тоска. — Я не смогу построить новую машину времени, и вы не сможете попасть в прошлое снова. Вселенная в заговоре против нас.

— С заговоре? Как? — И тут я понял. — О боже! Боже, Чинмэй, простите. Не могу передать словами, как мне жаль…

Она подняла взгляд, тщательно контролируя выражение лица.

— Мне тоже. — Она медленно покачала головой, и мы оба сделали вид, что не заметили единственной упавшей на стол слезинки. — Доктор Алми хотя бы умер сразу. — Она долго сидела в молчании. — Хотела бы я, чтобы так было и со мной.

Обратный отсчёт: 5

Быть кристально честным с самим собой — это хорошее упражнение.

Зигмунд Фрейд, австрийский психоаналитик (1856–1939)

Радиомаяк привёл меня сквозь мезозойскую жару обратно к «Стернбергеру»; стрелочка на крошечном дисплее прибора указывала направление, откуда приходит сигнал. Он вёл меня не по тем же местам, по которым я уже шел, из чего я сделал вывод, что от корабля я добирался не прямым путём. Неважно. Я не возражал срезать через лес, поскольку листва прикрывала меня от раскочегарившегося послеполуденного солнца.

И у меня, и у Кликса были, разумеется, портативные рации, но то, что я хотел с ним обсудить, требовало разговора лицом к лицу. И даже тогда мне будет тяжело убедить его в том, что я видел то, что видел.

А что, собственно, я видел? Какие-то бои животных? В Испании до сих пор устраивают корриду, а всего за неделю до отъезда я читал в газете, что в Оуквилле местная полиция накрыла подпольный клуб собачьих боёв. Если бы хеты случайно застали людей за занятиями вроде этих, что бы они подумали?

Но нет. То, что я видел, явно имело другой, более грандиозный и более извращённый масштаб.

Военная игра.

Но с кем они могут воевать? С каким таким приземистым, плоским противником, для которого изначально предназначались танковые люки? Те жукообразные танки были явно не марсианского происхождения, в этом я был убеждён. Значит, отбитая у врага военная техника, трофеи, захваченные в предыдущих стычках и теперь используемые для тренировок живых бронемашин. В запасных трицератопсах, похоже, недостатка не было.

Слизистые комья хетов сидели внутри них, дёргая за верёвочки гигантской марионетки.

Может, на Земле в эту эпоху существовала своя цивилизация? Может быть, хеты вторглись на Землю? Я моментально почувствовал симпатию к осаждаемым землянам — базовая, спинномозговая реакция. Но это было невероятно и неправдоподобно. В Китае и России, Австралии и Канаде, в Англии, Италии и Соединённых Штатах палеонтологи исследовали позднемезозойские отложения, буквально просеивая их сквозь сито в поисках мельчайших осколков костей. Это было совершенно невозможно, чтобы остатки глобальной высокоразвитой цивилизации ускользнули от их внимания. Но с кем тогда воюют марсиане?

Моим мыслям не хватало ясности — мешала головная боль, вызванная жарой. Тыльную сторону ладоней пощипывало, и я слишком поздно осознал, что они, единственные незащищённые участки моей кожи, обгорели на солнце. Присутствие всех этих явно листопадных пород деревьев свидетельствовало о том, что времена года в этих места ярко выражены, но мы, должно быть, попали в середину лета. Ситуацию усугубляло то, что какое-то насекомое всё-таки пробралось под марлевый накомарник и укусило меня за шею; место укуса распухло и чесалось.

На обратном пути я набрёл на пару диких гадрозавров, ощипывающих своими расплющенными клювами пучки хвои с веток; их роговые чехлы были неуязвимы для уколов хвоинок. Вертикальные жевательные движения, так непохожие на коровьи, производили звук, похожий на звук обдирающего дерево рашпиля — это батареи из тысяч плоских коренных зубов размалывали хвою и мелкие шишки. Кроме как на джипе, я ещё ни разу не приближался так близко к живым крупным динозаврам. Я слышал бурчание их желудков, и меня замутило от исходящего от них резкого запаха метана.

Здесь же я наткнулся на первое млекопитающее — меховой комок шоколадного цвета с длинными конечностями и любопытной бурундучьей мордочкой, дополненной сверху треугольными ушами. Палеонтология млекопитающих была не моей областью, но я вообразил, что этот зверёк — Пургаториус, первый примат, известный по многочисленным палеоценовым находкам в соседней Монтане и по одной оспариваемой находке зуба, относящейся к самому концу мелового периода.

Секунд тридцать мы смотрели друг другу в глаза; млекопитающее не сводило с меня взгляда быстрых чёрных глаз. Для меня это был особый момент — встреча с моим пра-пра-в-энной-степени-прадедом, и я в шутку подумал, что маленькая протообезьянка тоже почувствовала наше родство, поскольку не убежала, пока один из гадрозавров не издал что-то вроде блеяния. Я проследил за тем, как зверёк скрылся в подлеске, чувствуя грусть и одновременно гордость за то, что скоро ему уже не придётся взирать на мир из-под ног шагающих где-то вверху громадных колоссов. Кроткие унаследуют землю…

Маленькая стрелка моего навигационного устройства говорила мне, что я должен двигаться прямо вперёд, но лес в этом направлении рос густо, лианы и странные листья, похожие на варёный шпинат, свисали с ветвей. Я отклонился к востоку — возможно, там…

Когти впились мне в правое плечо.

Моё сердце пропустило несколько ударов. Я прыгнул вперёд и развернулся, нащупывая в рюкзаке ружьё. Позади меня стоял троодон; его вытянутая голова клонилась набок, огромные немигающие глаза уставились на меня. Был ли у него внутри хет? Или он дикий? Я упёр приклад слонового ружья в плечо, и мы продолжили пялиться друг на друга. Троодон был мельче, чем те, которых мы с Кликсом встречали раньше, и морда у него была покрыта коричневыми пятнами. Возможно, самец.

— Нет.

Слово, как и раньше, прозвучало из звериного горла хрипло и натужно. Узнав, что рептилия находится под контролем хета, я нервничать не перестал. Наоборот, я решил, что нужно принять дополнительные меры предосторожности.

— Назад, — приказал я. — Я хочу, чтобы ты не подходил ко мне ближе, чем на пять метров.

— Почему?

— Чтобы ты не мог в меня войти.

— Почему?

— Я тебе не доверяю.

— Что значит «доверяю»?

— Отойди назад! Сейчас же! — Я качнул дулом ружья.

Троодон секунду помедлил, потом отступил на пару шагов.

— Дальше, — сказал я.

Он сделал ещё два длинных шага.

Я положил ружьё на землю так, чтобы мог схватить его в один момент. Потом сбросил с плеч рюкзак. Внутри у меня было много всякой всячины, среди которой — две банки диетической кока-колы и единственная в наших запасах банка корневого пива «A&W». Я схватил пиво левой рукой, нашарил рацию правой и включил её.

— Кликс?

Несколько секунд я слышал лишь треск статики. Затем:

— Привет, Брэнди, хорошо, что позвонил. Слушай, я тут нашёл-таки иридиевую пыль, как и ожидал, исходя из того, что мексиканский кратер уже на месте, и ударный кварц тоже есть. Но количество и того и другого гораздо меньше, чем я ожидал на основании граничномеловых образцов, отобранных в наше время, и…

— Не сейчас, — сказал я.

— Что?

— Ко мне подошёл троодон под управлением хета.

— Где ты?

— Думаю, где-то в десяти километрах к западу от «Стернбергера».

— Я по крайней мере в двадцати пяти к востоку, — сказал Кликс.

По такой местности — не меньше пары часов езды.

— Кликс, я держу в руке банку диетического корневого пива «A&W».

Троодон странно наклонил голову.

— Везёт тебе, — ответил Кликс.

— Молчи и слушай, — рявкнул я. — Я держу единственную банку корневого пива, что у нас есть. Мой палец на язычке крышки. Если троодон подойдёт ко мне слишком близко, или на меня нападут, или будет сделана попытка войти в меня, я нажму на язычок.

— Я не поним…

— Когда ты увидишь меня в следующий раз, потребуй показать тебе банку. Убедись, что она не открыта.

— Брэнди, ты параноик.

Голова троодона затряслась.

— Нет не-обходи-мос-с-с-сти, — прошипел он.

— Кликс, я хочу, чтобы ты нашёл какой-нибудь предмет, который ты бы мог использовать подобным же образом, — сказал я в рацию. — Как сигнал для меня.

— Брэнди…

— Делай что говорю!

Снова треск статики.

— У меня есть ручка. С пимпочкой. Я могу нажать пимпочку и высунуть стержень, если в меня начнут входить.

— Нет. Изменение должно быть необратимым. И его нужно сделать быстро. И предмет должен быть уникальным.

Снова статика.

— Хорошо. У меня есть целлофановая упаковка с двумя твинки[47].

— Ты взял с собой твинки?

— Э-э… да.

— Здорово. Что ты с ними сделаешь?

— Гмм, ну, они сейчас в нагрудном кармане куртки.

— На тебе сейчас та свободного покроя куртка цвета хаки, так?

— Да, она. Если ко мне приблизятся, я раздавлю твинки.

— Хорошо. Ещё одна вещь, Кликс. Сколько ты весишь?

— Где-то девяносто кило.

— Сколько точно? Перед стартом мы проходили финальное медобследование. Сколько ты тогда весил?

— Э-э… восемьдесят девять пятьсот.

— Хорошо. Я — сто четыре ровно.

— Сто четыре? Да ты что!

— Просто запомни эти грёбаные цифры!

— Сто четыре. Количество недель в двух годах. Запомнил. Но Брэнди…

Он наверняка хотел мне напомнить, что у нас с собой нет весов, только маленькие минералогические, на которых не взвесить больше двух килограмм. Но я не дал ему договорить.

— Отлично. Теперь я отправляюсь к кораблю.

— Я хочу закончить бурение образцов, — сказал Кликс. — Это ещё несколько часов.

— Давай. Только не съедай твинки. Поговорим потом.

— Пока.

Я вернул рацию в рюкзак и снова подхватил ружьё.

— Зачем это всё? — прошипел хет.

Я поднял руку с зажатым в ней пивом.

— Чтобы держать тебя на расстоянии. Видишь этот металлический язычок? Если я нажму, то этот контейнер будет вскрыт таким образом, что снова закрыть его будет невозможно. Я не думаю, что тебе удастся войти в меня настолько быстро.

— Я не имею намерения входить в тебя.

— И, — продолжил я, — на случай, если ты в меня всё же войдёшь, Кликс знает, сколько я вешу. Разница в массе выдаст тебя с головой. — На самом деле это было не так. Даже будь у нас большие весы, наш с Кликсом вес варьируется в более широких пределах, чем масса одного хета, в зависимости от того, сколько мы съели за обедом и сходили ли в туалет. Но звучала угроза убедительно.

— Вы опасаетесь нас, — сказал хет. — Мы хотели лишь поговорить.

Я опустил дуло ружья, но и не подумал вернуть его в рюкзак.

— Очень хорошо. О чём вы хотели поговорить?

— О королях и капусте, — сказал динозавр. Эта книга была из моего круга чтения, а не из Кликсова, и троодон говорил с, как выразился бы Кликс, канадским акцентом. Хотя это был не Ромбик, с которым мы общались вчера утром, его седоком, по-видимому, был тот же самый хет, с которым мы уже встречались. Или может быть — хоть эта концепция и с трудом умещалась у меня в голове — может быть, как хет пытался объяснить ранее, индивидуальность для них ничего не значила. Может, что узнаёт один, становится известно всем? А как происходит обмен?

— О королях и капусте? — повторил я и пожал плечами. — Королём у нас Карл III. А капусту я ем только в салате.

Динозавр, по-прежнему держащий дистанцию с несколько метров, вскинул голову и заглотил информацию, моргнув на раз-два.

— Спасибо за то, что поделился этим с нами, — сказал он; фраза для заполнения паузы, которую я подхватил от доктора Шрёдера. — Ты находишься на значительном расстоянии от своего корабля.

— Людям полезно упражняться в ходьбе. Способствует пищеварению.

— Ах.

Я посмотрел на него.

— Это не тот троодон, с которым мы встречались раньше, — сказал я.

— Верно.

— Но ты — тот самый хет?

— Более-менее.

— Почему ты сменил носителя?

Троодон моргнул.

— Нам кажется недожаренным находиться в одном и том же теле дольше одного-двух дней. Мы находим это… — Скрежещущий голос замолк, словно хет подбирал подходящий термин. — Клаустрофобия. Мы испытываем клаустрофобию. — Он переступил с ноги на ногу. — Кроме того, мы должны оставлять носителей для прямого взаимодействия с целью обмена памятью.

Если это правда, значит, тот факт, что хеты по собственной воле покинули наши с Кликсом тела, не обязательно свидетельствовал об отсутствии злобных намерений.

— Скажи мне, — сказал троодон, — где конкретно находится задница Кликс.

— Что?

— Кликс гадский ублюдок. Где он?

— Почему ты его так называешь?

— Кликс? А, каламбур. Каламбур смыкает. Его уникальное идентифицирующее слово — Майлз, но ты зовёшь его Кликс. «Клик» — сокращение от «километр». — Зверюга откинула свою длинную голову назад. — Хо-хо.

— Нет, почему ты его обзываешь словами разными? Задница, ублюдок. Почему?

— Обзываешь словами его ты. Я просто — неверное использование? — Троодон слегка склонил голову набок. — Ваш язык трудный, неточный для нас.

— Ты никогда не слышал, чтобы я называл Кликса такими словами. Он бы мне зубы повыбивал.

— Интересно. Но ты ведь всё время зовёшь его так. Мы переняли это от тебя.

О чёрт.

— В смысле, вы нашли это у меня в голове?

— Да-а-а, крепко связано. Силлогизм, нет? Все Кликсы задницы, но не все задницы — Кликсы. Задница, ублюдок, разлучник, похититель жён, чернозадый тупица…

— Чернозадый? Чёрт, я правда про него так думаю? — Я почувствовал, что краснею. — Остальные эпитеты по крайней мере субъективны. Но расизм… Я не… в общем…

— Чернозадый не хорошо? Нет, это… ах, да, имеет отношение к цвету кожи. У него темнее, чем у тебя. Это важно?

— Нет. Это ничего не значащая особенность — адаптация к тропическому солнцу, и всё. Слушай, не зови его так.

— «Так»? Зачем мне звать его «так»?

— Нет, в смысле, не зови его «чернозадый». Или задницей. Или любым другим таким словом.

— Неприемлемые термины? Как я его должен звать?

— Кликс. Просто Кликс.

— Кликс-просто-Кликс. Смыкает.

Расистские оскорбления. Мне было стыдно. Вот так ты думаешь, что оно умерло и похоронено, а оно всё ещё здесь, ждёт шанса всплыть на поверхность.

И всё же… слова рептилии меня заинтересовали. Я знал, что не должен был этого делать, но не смог устоять.

— Тэсс, — сказал я после секундной паузы. — Какие слова ты… смыкаешь… с Тэсс.

— Тэсс, — троодон переступил с ноги на ногу, и мигательные перепонки поочерёдно закрыли и открыли оба его глаза. — Дорогая. Родная. Милая. Кролик. Барашек отбивной. — Я сжался под градом ласкательных имён. — Любимая. Единственная. Утраченная. Украденная. Потерянная.

— Хорошо-хорошо, — сказал я. — Я уловил идею. Что насчёт «папа»?

— Папа? — секундная пауза. — Бремя.

— И всё?

— И всё.

Я отвернулся. Я был уверен, что инопланетянин не сможет ни заметить, ни понять моего смущения, но меня затопила волна вины.

— О чём ты хотел поговорить с самого начала? — спросил я, наконец.

— Где ты был?

— В лесу. Просто бродил.

— А, хорошо. Видел что-нибудь интересное?

— Нет. Ничего. Совершенно ничего.

— Могу я проводить тебя до «Стернбергера»?

Я вздохнул.

— Если хочешь. Нам в эту сторону.

— Нет. Ходи сюда. Здесь можно зарезать.

Ты меня и так без ножа режешь.

— Ты имеешь в виду «срезать», я надеюсь.

— Да-а-а.

И мы двинулись в чащу леса.

Обратный отсчёт: 4

Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые.

Евангелие от Матфея 7:18

Мне не нравилось быть наедине с хетом. Несмотря на крошечные зубы и голову всего тридцати сантиметров длиной он легко мог убить меня, вцепившись в горло.

Обычная скорость ходьбы троодона, похоже, втрое превышала мою, но через несколько минут убегания вперёд и возвращения он научился соразмерять свой шаг с моим, и дальше мы пошли бок о бок. Путь до «Стернбергера» был не близкий, и я по дороге прикончил обе банки кока-колы, но не снимал пальца с язычка своей аспартамовой[48] гранаты.

Хет непрерывно бомбардировал меня вопросами, большинство которых казалось вполне безобидными. Но сразу после того, как меня отобрали для участия в путешествии во времени, я перечитал всего Герберта Уэллса. И одна строчка с тех пор засела в памяти: «Я поступил безумно, рассказав Великому Лунарию…»[49] Я прикладывал все силы к тому, чтобы мои ответы звучали нейтрально и незлобиво. Через некоторое время я решил, что хет уже накопил передо мной достаточный информационный долг, чтобы почувствовать себя обязанным ответить на некоторые мои вопросы, так что я, наконец, коснулся темы, которая меня интересовала больше всего.

— Я бы хотел узнать о вашей биологии, — сказал я.

Троодон не повернул голову ко мне, когда я заговорил, а продолжал идти, глядя вперёд и обратив ко мне двухсантиметровую вертикальную щель одного из своих ушей.

— У меня нет слов, чтобы это объяснить, — сказал он, наконец.

— Да брось. Я — опытный биолог, и в твоём распоряжении весь мой словарный запас. Давай попробуем, хорошо? Вы, очевидно, не состоите из клеток, как земные формы жизни. Вы должны состоять из значительно меньших составных частей, иначе вы не смогли бы просачиваться сквозь кожу.

Троодон тряхнул головой.

— Разумное предположение.

— Но что это может быть? Я немного знаю о Марсе. Химически он достаточно похож на Землю, так что я не думаю, что у вас с нами совершенно ничего общего. Кроме того, вы можете существовать в земных условиях без защиты.

— Да-а-а.

Зверюга начинала меня бесить.

— Звезда-а-а! Что вы такое, скажи! Что заставляет вас тикать?

— Тикать? Мы не бомбы.

Я не был на этот счёт так уверен, но вслух ответил:

— Я знаю, чем вы не являетесь. Я хочу знать, чем вы являетесь.

Животное посмотрело вниз, в землю, словно в поисках подходящих слов для выражения концепции. Наконец, оно повернуло голову ко мне и сказало:

— Мы очень малы и в то же время очень велики.

Я глядел в эти огромные жёлтые глаза, хотя и знал, что они были поэтическим зеркалом души рептилии-троодона, а не хета. Это было словно дельфийское пророчество, и всё же я как-то увидел, к чему хет клонит; возможно, потому что на основании моего опыта двух кратких слияний с марсианами я уже начал многое подозревать.

— Вы состоите из микроскопических частиц, но на самом деле вы — одно огромное существо, — сказал я и вспомнил о хете размером с пляжный мяч, появляющемся из тела трицератопса. — Мы можете сливаться в большие конгломераты или распадаться на мелкие фракции. Но вы — колониальные существа, как кораллы, только без рифа, способные разделяться на крошечные составные части — меньшие, чем клетки — и проникать внутрь живой материи. — Я бы никогда не послал такую дикую догадку в научный журнал, но чувствовал, что иду по верному пути. — Я ведь прав, не так ли?

— Да-а-а. Правоват, во всяком случае.

Я решил начать с основ.

— Основой земной жизни являются самовоспроизводящиеся макромолекулы, называемые нуклеиновыми кислотами.

— Мы это знаем.

— В основе вас также лежат нуклеиновые кислоты?

— Да-а-а, мы — нуклеиновые кислоты.

Забавная формулировка.

— Какие? ДНК?

— Это та, что содержится в ядре ваших клеток? Двойная спираль? Да-а-а, некоторые из наших составных частей — ДНК.

— А остальные ваши составные части?

— Не дезоксе.

Мне пришлось прокрутить ответ троодона в голове несколько раз, прежде чем я догадался, о чём он.

— А, ты о РНК. Рибонуклеиновая кислота.

Пасть рептилии приоткрылась, блеснув ножевидными зубами, затем горло дёрнулось и исторгло:

— Да-а-а

— Что-нибудь ещё?

— Протеин.

На мгновение я замолк, переваривая. Мы — нуклеиновые кислоты, сказал он. Я подумал об этом и подумал о РНК. Цепочка нуклеотидов, существующая в цитоплазме клетки, она также ассоциируется с долговременным хранением информации и — вот оно! — с вирусами.

— Вы — вирус, — сказал я.

— Вируссс? — Троодон словно бы пробовал слово на зуб. — Да-а-а, вируссс.

Это всё объясняло. Вирусы на несколько порядков меньше клеток, их размер от ста до двух тысяч ангстрем. Вирусная форма жизни могла бы с лёгкостью проскальзывать в промежутки между клетками и таким образом просачиваться сквозь кожу, мышечную ткань и органы. Но… но…

— Но вирусы ведь на самом деле не живые, — сказал я.

Троодон посмотрел на меня; золотистые глаза поймали солнечный луч.

— О чём говоришь ты?

— Я имею в виду, вирус неполноценен без носителя.

— Носителя?

— Настоящего живого организма. Вирус состоит из инструкций, сохранённых в виде ДНК или РНК, покрытых белковой оболочкой. Они не могут расти и не имеют возможности самостоятельно размножаться; поэтому и считается, что они не живые. Им нужно…

Троодон бесхитростно моргнул.

— Да-а-а?

Я молчал. Вирусам нужно подчинить, захватить, наводнить клеточную машинерию растения или животного. Тогда они заставляют клетки производить его, вируса, собственную нуклеиновую кислоту и делать копии его протеиновой оболочки. Я попытался вспомнить пример вируса, действие которого полезно для носителя, но не смог. Вирусы по определению патогенны, опасны для клеточной жизни, вызывают болезни от гриппа и полиомиелита, кори и простуды, до эпидемии СПИДа конца 90-х — начала 2000-х. Собственно, из-за СПИДа вирусные исследования стали довольно горячей темой в западной науке, как в предыдущем десятилетии — орбитальные оружейные комплексы. В этот раз, правда, деньги не были выброшены на ветер: средство против СПИДа было одобрено для лечения людей в 2010. По сути, это лекарство — удачно названое «Избавление» — было способно нейтрализовать практически любой вирус, используя процесс под названием адаптивное фрактальное связывание; теперь оно использовалось для лечения всего — от простуды и гриппа до эболы.

Но если хеты — вирусы, то они должны… подчинять… другие формы жизни.

Кое-кто считает, что человечеству присуща врождённая тяга к насилию из-за его плотоядных предков. Как необходимость в буквальном смысле порабощать клеточную жизнь повлияла на психологию хетов? Будут ли они стремиться к завоеванию, к контролю над живыми организмами? Это объяснило бы, почему они не любят оставаться долгое время в одном и том же носителе. Тяга к порабощению может быть удовлетворена только постоянным подчинением новых живых существ.

Придержи-ка коней, Бренди. Погоди минутку. Не прыгай за борт.

Но… вирусы.

Давай же, Брэнди. Ты учёный. Ничего, если гипотеза звучит дико, но её надо проверить, доказать.

Хеты — существа ульевого типа; у них нет индивидуальности. Может быть, они не имеют представления о лжи и обмане.

Так что почему бы просто не спросить?

— Вы подчиняете и другие формы жизни, не так ли? — сказал я. — Чтобы заставить их делать то, что вам нужно.

Двойное моргание.

— Конечно.

— Даже если это разумные существа?

И снова моргание.

— Мы — единственные подлинно разумные существа.

Я содрогнулся.

— Я видел, как динозавры сражаются с механическими танками.

Троодон наклонил голову.

— О.

— Это была военная игра, так ведь?

— Что такое игра?

Я покачал головой.

— Впрочем, «игра» — это неподходящее слово. Я имел в виду, это была тренировка, подготовка к конфликту.

— Да-а-а.

— К конфликту между вашим видом и другими разумными существами.

— Мы — единственные подлинно разумные существа, — повторил хет.

— Хорошо, тогда так: к конфликту между вашим видом и теми, кто делает металлические танки.

— Да-а-а.

— Кто начал конфликт?

— Я не понимаю, — сказал хет.

— Из-за чего вы воюете?

— Из-за укрытия.

— Нет, я имею в виду, каков предмет конфликта. Почему вы воюете?

— Ах, это. — Троодон почесал своё тощее брюхо. — Они не хотят, чтобы мы входили в их тела. Они не хотят быть нашими рабами.

— Вот дерьмо!

Хет посмотрел на меня через огромные золотистые глаза троодона.

— Я думал, для этого вида активности вам требуется уединение, — сказал он.

Обратный отсчёт: 3

И познаете истину, и истина сделает вас свободными.

Евангелие от Иоанна, 8:32

Когда мы с хеттом добрались до грязевой равнины неподалёку от «Стернбергера», Кликса нигде не было видно. Судя по положению солнца, дело шло к вечеру, а я не ждал его раньше ужина. Конечно, я мог вызвать его по рации и сказать, чтобы он бросал всё и ехал сюда, но в этом не было смысла. Я не мог говорить свободно, пока хет не уйдёт, а он ничем не выдавал такого желания. Троодон переминался с ноги на ногу; его длинный жёсткий хвост торчал горизонтально. Через некоторое время он положил свою удлинённую голову на кратерный вал. Высоко на гребне вала угнездился наш корабль.

— Пусти меня внутрь, — внезапно сказал он.

Быть рядом с троодоном уже было достаточно большой проблемой, но быть рядом с ним внутри замкнутого пространства…

— Мне бы не хотелось, — сказал я.

Повернул голову ко мне и упёр в меня взгляд огромных глаз.

— Любезность за любезность, Брандон/Брэнди. Мы пустили вас в свой корабль. Должен теперь ты пустить нас в свой.

Представьте себе: динозавр учит меня вежливости.

— Но посмотри, где находится «Стернбергер», — сказал я, указывая рукой. — Видишь, как он нависает над краем кратера? Я знаю, что ты можешь взобраться наверх, но допрыгнешь ли до люка? Я сомневаюсь. Это довольно высоко.

Троодон бросился вверх по склону, как стрела, помогая себе карабкаться длинными передними конечностями.

— Для меня не проблема, — крикнул он мне, когда оказался наверху.

Снаружи главные ворота корабля были выкрашены синим с ярко-красной каймой — мандрилова[50] пасть, как окрестил эту раскраску один из инженеров. Я не сомневался, что динозавр может это видеть, поскольку все рептилии и птицы, дожившие до нашего времени, обладают цветовым зрением. Потеря цветового зрения собаками и многими другими млекопитающими — сравнительно недавнее новшество, эволюционный компромисс в обмен на увеличение остроты зрения в темноте. Троодон достиг того же самого простым увеличением размера глаз.

— Я вхожу, — крикнул он.

Между осыпающимся склоном кратерного вала и нижним краем ворот по вертикали было около метра, но троодону не составило труда подпрыгнуть достаточно высоко, чтобы ухватиться за дверную ручку. Затем он упёр задние ноги в синюю поверхность ворот, поднял защёлку и провалился внутрь вместе со створкой двери. Там он отпустил её и спрыгнул на пол коридора. Он не мог развернуться в коридоре — мешал негнущийся хвост, но он высунул шею наружу, посмотрел вниз на меня и помахал головой.

Что ж, я совершенно точно не собирался оставлять зверюгу внутри без присмотра, так что полез наверх сам. Хотя земля была сухая, ночью, должно быть, прошёл дождь, так что все вчерашние следы динозавров смыло. Троодон уже взобрался по пандусу, который вел к внутренней двери номер один и протиснулся в тесное помещение нашего полукруглого жилого модуля. Я поспешил следом за ним.

Он медленно обходил помещение: оглядел холодильник для продуктов и шкафчики для инструментов, выглянул через окошко в двери номер два в гараж, открыл медицинский холодильник — и тут же закрыл, получив в лицо поток холодного воздуха, открыл дверь номер три и заглянул в наш крошечный санузел, потом прошёл вдоль внешней закруглённой стены, мимо рабочего стола в форме почки, мимо радиостанции и мини-лаборатории. Вопреки предыдущим заявлениям клацанье когтей троодона по полу и правда напоминало тиканье бомбы с часовым механизмом.

— Это управление вашей машиной времени? — прохрипел он, показывая на лабораторное оборудование Кликса.

Я так и стоял на пандусе перед входом в жилой модуль, готовый бежать, если троодон выкинет что-то неожиданное.

— Нет, это анализатор минералов. Как я уже говорил, всё, что обеспечивает перемещение во времени, находится на шестьдесят пять миллионов лет в будущем.

Троодон подступил к радиостанции и подозрительно её оглядел.

— А это для чего?

— Это просто радиостанция.

— Радио?

— Э-э… средство связи, основанное на электромагнитном излучении.

Троодон постучал по консоли изогнутым когтем. Его, казалось, заинтересовал пластик «под дерево», которым были отделаны края устройства.

— У нас есть такая связь. Но с кем вы связываетесь? Ваше радио работает сквозь время?

— Нет, нет. Это просто обычное радио. Наш корабль времени был сброшен с вертолёта — это такое летающее устройство. С помощью радиостанции мы связывались с пилотом вертолёта и с Чинмэй — изобретателем машины времени — на наземной базе. База находилась за много километров оттуда, в Тиррелл-Филд-Стейшен. Радиостанция также ретранслирует сигналы ручных коммуникационных устройств и радиомаяка. А, ещё она принимала спутниковые сигналы, по которым определяла наше точное местоположение в момент сброса с вертолёта — это очень важно для того, чтобы Заброска удалась. Она также может послать сигнал на спутник системы спасения, если мы вернёмся в своё время не в том месте, где нас ожидают. Хотя, как нам сказали, вероятность этого очень мала. — Я указал на помаргивающую индикаторами панель. — Вообще-то нам не нужна такая навороченная модель, но одному из наших спонсоров понадобилась реклама именно этой марки. Нас никто особо не спрашивал.

— Очень странную культуру вы имеете, — сказал троодон.

Я вымученно засмеялся.

— Это точно.

Кликс вернулся в лагерь вскоре после заката и припарковал джип так, чтобы на рассвете он оказался в тени кратера. Мы с троодоном встретили его внизу, на грязевой равнине. Я поднял руку с зажатой в ней банкой пива, повернув её так, чтобы была видна неповреждённая крышка. Он расстегнул нагрудный карман куртки и вытащил из него пару твинки. Они были немного помяты — с твинки этого трудно избежать, но определённо не имели признаков того, что их преднамеренно раздавили.

Троодон болтался вокруг ещё несколько часов, не давая нам с Кликсом поговорить. Маленький динозавр помог нам собрать ветки болотного кипариса, и мы разложили небольшой костёр и зажарили стейки. В этот раз говяжьи — пахицефалозавра мне больше не хотелось. Идея термической обработки пища оказалась для хета в новинку, и он попросил нас скормить кусочек своему носителю. Кусок отличного филе долларов на пятьдесят оказался троодону на один укус. По словам хета, по вкусу он напоминал землеройку — насекомоядные были одной из немногих групп млекопитающих, уже существовавших в эту эпоху.

Было тепло, хотя солнце уже давно зашло. Мы сидели вокруг костра, и я следил за пляской его огня в огромных глазах динозавра. Троодон не обращал внимания на наше театральное зевание, так что в конце концов Кликс заявил напрямую:

— Теперь нам пора спать.

— О, — ответил хет и, не сказав больше ни слова, скрылся во тьме. Мы с Кликсом загасили костёр и полезли наверх к кораблю. Как только мы оказались внутри жилого модуля, я повернулся к нему.

— Кликс, — сказал я. Наконец-то нас никто не подслушивал. — Мы не можем взять хетов в наше время.

— Почему?

— Потому что они — зло.

Кликс уставился на меня, как на полного, неразбавленного лунатика; у него даже челюсть отвисла от удивления.

— Я серьёзно, — сказал я. — Они ведут войну.

— Войну?

— Да! Троодон, который пришёл со мной, подтвердил это.

— С кем они воюют?

— Я не знаю. Он не сказал.

— А из-за чего?

— Хеты хотят поработить тех, с кем воюют.

— Поработить?

— Влезть им в головы; заставить делать то, что нужно хетам.

— Хет сказал тебе это?

— Да.

— Почему бы он стал тебе такое рассказывать?

— А почему не стал бы? Кликс, ты что, не видишь, что это единое существо, ульевое сознание? Эти комки слизи сливаются и делятся памятью. Идея обмана одного индивидуума другим им чужда. Единственное, что про них можно сказать хорошего, это то, что они патологически правдивы.

— Они кажутся вполне безвредными.

— Они вирусы, — сказал я.

Кликс снова непонимающе посмотрел на меня.

— Вирусы? В метафорическом смысле?..

— В самом прямом. В их основе — вирусы; они состоят из нуклеиновых кислот, но не могут расти или размножаться сами по себе. Они должны населить живого носителя. Только так они сами могут стать по-настоящему живыми.

— Вирусы, — медленно повторил Кликс. — Да, думаю, это объясняет, как им удаётся просачиваться сквозь кожу. Вирусы для этого достаточно малы.

— Но разве ты не понимаешь? Вирусы — зло.

Во взгляде Кликса ясно читался вопрос: «Что ты сегодня курил?».

— Вирусы — это просто кусочки химических соединений, — сказал он.

— Именно. Кусочки запрограммированных инструкций, как подчинить живую материю и заставить её производить такие же вирусы. Вирусы всегда вредят своим носителям.

— Полагаю, так.

— Они вредят носителям по определению. То, что хорошо для вируса, никогда не хорошо для клетки, в которую он проникает.

— И ты хочешь сказать, что раз хеты имеют вирусную природу, то это определяет всю их психологию?

— Я не утверждаю, что может быть только так. Но в данном конкретном случае эволюция пошла именно этим путём: хетами движет страсть к порабощению. Ты слышал, что они сказали про розетту из звёзд: «Оно нас бесит». Их бесит тот факт, что где-то существует жизнь, до которой они не в силах дотянуться, которую не могут поработить.

— Я не знаю, Брэнди. Всё это как-то притянуто за уши.

— Чёрт возьми, это правда! Хет сам мне сказал.

— Прямо вот этими словами?

— Нет, не прямо этими.

— Знаешь, Брэнди, ты решил это рассказать не тому человеку. Эти рассуждения про вирусную природу звучат так, будто ты уже сделал вывод о злобной сущности хетов и теперь подводишь под этот вывод научную базу. Моему народу такой способ мышления в своё время принёс много несчастий.

— Ну подумай сам, — сказал я, — ты живёшь.

— Спасибо и на том.

— В смысле, ты — живое существо. Как и я. Чёрные люди, белые люди, все люди, все животные, все растения. Мы — живём.

— Ага.

— Но вирусы — нет. Они не живут в научном смысле этого слова. Они должны захватить кого-то просто для того, чтобы существовать. Это их единственная цель. Это не вопрос выбора — делать это или не делать. Это просто то, что они делают. Одна и только одна вещь, которую они могут делать. Быть вирусом означает быть повёрнутым на завоевании — в силу самого определения вируса.

— Это интересная теория, но…

— Это не просто теория. Я видел их военные манёвры.

— Что бы ты ни видел, ты мог это неправильно интерпретировать.

Бессилие бесило. У меня вся сцена была записана на микрокамеру, но мы не могли просмотреть запись, пока не вернёмся в двадцать первый век.

— Да говорю же тебе, это правда, — сказал я. — Они используют динозавров для нападения на бронемашины.

— Динозавры вместо танков?

— А что? Биологические танки сами себя ремонтируют и сами себя производят, а хеты управляют ими напрямую, подчиняя их мозг. — Я развернул свою кушетку и сел на неё сбоку. — Ты изучал физиологию динозавров; ты знаешь, что это совершенные машины для убийства. Они невероятно сильны — челюсти теропода способны перекусить стальную трубу, а их нервная система настолько проста, что они даже не узнают, что смертельно ранены, пока не положат десяток противников. Эти существа рождены, чтобы сражаться.

Кликс покачал головой.

— С кем они вообще могут воевать?

— Без понятия. Я не думаю, что они ведут войну за Земле. Я видел, как они грузят яйца динозавров на корабль. Думаю, они увозят их туда, где идёт война. Я думаю, куда-то, где растительность синяя и оранжевая.

— Что?

— Цератопсы, которых я видел, были раскрашены в эти цвета. Полагаю, камуфляж.

Кликс изумлённо покачал головой.

— Но ты не знаешь, с кем они воюют?

Это был хороший вопрос, и это меня раздражало.

— Вариантов масса, — ответил я слишком поспешно; по моему тону становилось совершенно понятно, что хорошего ответа у меня нет. — Возможно, другой вид марсиан. Или какие-нибудь формы жизни на одном из спутников Юпитера.

— Это вряд ли, Брэнди. Ни на одном из этих спутников условия среды ни в малейшей степени не похожи на земные, и я не могу себе представить взвод тираннозавров в космических скафандрах.

— Гмм. Не подумал об этом.

Мы несколько секунд помолчали.

— Есть ещё один вариант, — сказал Кликс медленно, будто поддразнивая.

— Да?

— Может существовать землеподобная планета между Марсом и Юпитером. Там, где в наше время астероиды. При наличии парникового эффекта температура на ней может быть вполне приемлемой. — Он налил в пенопластовую кружку воды и засунул её в микроволновку.

— Всей массы пояса астероидов не хватит на сколько-нибудь приличную планету.

— Слушай, я просто пытаюсь проникнуться духом твоих заблуждений. — Он побарабанил по сенсорной панели управления микроволновки, которая запищала в ответ. — В финальной битве хеты применят аннигиляторы и обратят три четверти массы вражеской планеты в энергию. Или просто разнесут планету на куски, и бо́льшая их часть попадает на Юпитер или на солнце или будет выброшена за орбиту Плутона. — Его сросшаяся бровь встала домиком. — Кстати, мне только что пришло в голову, что это объясняет одну вещь, не дававшую мне покоя. Мы всегда полагали, что следы водяной эрозии на Марсе невероятно древние и возникли за миллиарды лет до времени, в котором мы находимся. Однако по сути единственным свидетельством их большой древности является обилие покрывающих их метеоритных кратеров. Мы предположили некоторую разумную скорость накопления кратеров и на её основе заключили, что следы эрозии очень стары. Так вот, после разрушения астероидной планеты Марс должен был подвергнуться интенсивной метеоритной бомбардировке, из-за чего признаки водяной эрозии стали казаться значительно старше, чем они есть на самом деле. Это объяснило бы, каким образом вода на поверхности Марса существует прямо сейчас.

Кликс улыбался, однако в его словах был смысл.

— Точно! — воскликнул я. — Ведь марсиане спрашивали нас о пятой планете, и удивились, когда я им сказал, что это Юпитер. — В эту эпоху Юпитер — шестая планета. — У меня закружилась голова. — Бог ты мой, ведь это объясняет, зачем им понадобилась Земля.

Микроволновка пискнула.

— Не поспеваю за твоей мыслью, Шерлок, — сказал Кликс.

— Земля имела бы стратегическое значение в такой войне, — сказал я. — Когда Марс находится по разные стороны от солнца с… с астероидной планетой, а Земля — по одну, то атаковать удобнее с Земли.

— «Астероидная планета», да? — Кликс засмеялся. — Надо ей дать какое-нибудь название получше.

— Хорошо. Как насчёт…

— Не так быстро. Ты дал имя второй луне, помнишь? Теперь моя очередь.

Тут он был прав.

— Ладно.

Кликс почесал в затылке.

— Как насчёт…

— Насчёт чего?

Его ухмылка сползла с лица.

— Да так, — сказал он, делая вид, что поглощён засыпанием растворимого декофеинизированного кофе в исходящую паром чашку. — Решу потом. Утро вечера мудренее.

Он хотел назвать планету Тэсс, это к бабке не ходи. Я был совершенно не против, но не хотел бы ему об этом говорить. Кликс продолжал:

— Это была война на уничтожение, Брэнди. Марс обратился в пустыню. От родного мира другой стороны остались одни обломки.

— То есть ты понимаешь, что мы не можем взять хетов с собой в будущее?

Кликс покачал головой.

— На этот счёт не уверен. Ты всё ещё не убедил меня в своей вирусной теории…

— Блин, да не моя это теория. Хет сам мне сказал.

— И к тому же, если вид, ведущий войны, ты автоматически исключаешь из списка приличных, то помаши человечеству ручкой. Плюс, они уже дважды добровольно покинули наши тела.

— Им пришлось, — сказал я. — Их мучает клаустрофобия, когда они находятся в одном и том же теле слишком долго; им нужно постоянно подчинять новых существ. — Кликс закатил глаза. — Это правда, — сказал я. — Хет мне рассказал. Нет, правда, они же знали, что мы пробудем здесь три полных дня; так долго болтаться по округе в наших телах для них, должно быть, всё равно, что для нас — застрять на неделю в аэропорту. Конечно, они вышли из нас; они знали, что всегда могут войти снова, если не добром, то силой.

— Ты во всём выискиваешь самый плохой вариант, — сказал Кликс.

Теперь глаза закатил я.

— Эти существа могут распасться на такие маленькие компоненты, что ты их не разглядишь и в электронный микроскоп. Как только они окажутся на Земле двадцать первого века, загнать джинна в бутылку будет уже невозможно. Решение взять их с собой в будущее необратимо, как решение открыть ящик Пандоры.

— Двусмысленная метафора, — сказал Кликс. — Кроме того, решение оставить их здесь точно так же необратимо. У нас лишь одна возможность спасти хетов.

— Мы не можем так рисковать, — я выпятил челюсть. — Я убеждён — убеждён — что хеты — злобные, гм, твари.

Кликс отпил кофе.

— Ну, сказал он, — нам прекрасно известно, насколько надёжны твои выводы.

Я ощутил в желудке неприятное завихрение.

— Что ты этим хочешь сказать?

Он снова отпил кофе.

— Ничего.

Мой голос предательский дрогнул, когда я произносил следующую фразу.

— Я хочу знать, на что ты намекаешь.

— Да ни на что, — он делано улыбнулся. — Забудь.

— Скажи!

Он вздохнул и развёл руками.

— Ну, в общем — вся эта бодяга вокруг тебя и Тэсс. — Он на секунду встретился со мной взглядом, но тут же отвёл глаза. — Ты весь из себя такой благородный, судья и присяжные в одном лице, обвиняешь меня в том, чего я не делал. — Его голос стал тише. — Мне просто это не нравится, вот и всё.

Я не мог поверить своим ушам.

— В том, чего ты не делал? — презрительно повторил я. — Ты отрицаешь, что крутишь с ней шашни?

Его взгляд снова упёрся в меня и теперь уже не отрывался.

— Теккерей, вбей, наконец, себе в свою тупую башку: Тэсс не замужем. Разведена. Как и я. — Он помолчал. — Когда сходятся двое одиноких людей, это никакие не шашни.

Я махнул рукой.

— Семантика. Кроме того, вы с ней крутили ещё до того, как наш брак распался.

Голос Кликса наполнился истинным возмущением.

— Я и пальцем к ней не прикасался, пока вы не стали друг для друга такими же ископаемыми, как твои дурацкие динозавры.

— Херня. — Я опустил руку на лабораторный стол. Честно говоря, я не вовсе не хотел ничего такого, но разложенные на нём инструменты задребезжали. — Тэсс получила развод третьего июля 2011. Вы с ней начали кувыркаться задолго до этого.

— Эта дата — чистая формальность, и ты прекрасно это знаешь, — сказал Кликс. — Твоему браку пришёл конец за много месяцев до того.

— Чему твои постоянные ухлёстывания за ней очень поспособствовали.

— Ухлёстывания? — в его голосе теперь появились насмешливые нотки. — Мне уже давно не шестнадцать.

— Да что ты говоришь! А что ты сказал в тот вечер, когда мы втроём ходили смотреть новую серию «Звёздных войн»?

— Да как я могу помнить, что тогда сказал? — Но по едва заметному изменению тона я понял, что на самом деле он отлично это помнит.

— Она в тот день купила новые очки, — сказал я. — Те, в розовой проволочной оправе. Ты сказал: «У тебя отличная пара, Тэсс», но смотрел ей вовсе не в глаза. — Я видел, что Кликс изо всех сил пытается не засмеяться, и это злило меня ещё больше. — Нормальные люди не говорят такого чужим жёнам.

Он проглотил остаток кофе одним глотком.

— Да ладно, Брэн. Это была шутка. Мы с Тэсс старые друзья; мы подшучиваем друг над другом. Я не имел в виду ничего такого.

— Ты выдернул её прямо у меня из рук.

Он рассеяно отломил кусочек пенопласта от края кружки.

— Возможно, если бы она проводила в твоих руках немного больше времени, этого бы не случилось.

— Да от***ись!

— Почему нет? — сказал он, скидывая взгляд. — Если ты этого делать не хотел…

Я аж задохнулся от ярости.

— Ты сукин сын. Мы это делали раз в неделю.

Кликс понимающе кивнул.

— В воскресенье утром, как часы. Сразу после «Недели с Питером Дженнигсом» в качестве прелюдии.

— Она тебе это рассказала?

— Мы много разговариваем. И не только о последних находках, описанных в «Журнале палеонтологии позвоночных». Признай это, Брэнди — ты был поганым мужем. Ты сам её потерял. И ты не можешь обвинять меня в том, что я замечаю то хорошее, что вижу перед собой. Тэсс заслуживала лучшего.

Я почувствовал в горле комок. Я хотел броситься на Кликса, запихать ему в глотку его наглую ложь. Мои руки, лежащие на лабораторном столе, сжались в кулаки. Кликс заметил.

— Только попробуй, — тихо сказал он.

— Но ты даже не дал мне шанса всё исправить, — сказал я, с усилием возвращая голосу подобие спокойствия.

— Случай был совершенно безнадёжный.

— Но если бы Тэсс сказала мне что-нибудь… Это… я обо всём этом слышу впервые.

Кликс вздохнул длинно и устало, а потом снова покачал головой.

— Тэсс кричала об этом многие месяцы — каждым взглядом, выражением лица, языком тела, который мог прочесть каждый, кроме тебя. — Он развёл руками. — Чёрт, это было так же очевидно, как если бы она наколола себе на лбу «Я несчастна».

Я тряхнул головой.

— Я не знал. Я ничего не видел.

Снова долгий вздох.

— Это было невозможно не заметить.

— Но ты… ты вроде как был мне другом. Почему ты мне ничего не сказал?

— Я пытался, Брэнди. На что, по-твоему, я намекал в тот вечер в том баре на Киль-стрит? Я сказал, что ты слишком много работаешь над новой экспозицией, и что это ужасно — каждый день задерживаться на работе до десяти, когда дома тебя ждёт прекрасная жена. Ты мне сказал, что Тэсс понимает. — Он нахмурился и покачал головой. — Так вот, она не понимала. Абсолютно.

— И ты решил этим воспользоваться.

— У меня для тебя новость, Брэнди. Я не гонялся за Тэсс. Она сама пришла ко мне.

— Что? — Я почувствовал, как мир вокруг меня рушится.

— Спроси её, если мне не веришь. Ты думаешь, я стал бы ухаживать за женой лучшего друга? Брэнди, я ей отказывал три раза. Думаешь, это было легко? Тирреловский музей находится в крошечном городке в Прериях, населённом исключительно белыми. Мне за сорок, и у меня под ногтями невычищаемая грязь от полевых экспедиций. Как по-твоему, много ли женщин в Драмхеллере могут мной увлечься? Очнись, друг! Тэсс — роскошная женщина, и ради тебя я отказывал ей три грёбаных раза! Я говорил, что она должна вернуться к мужу, попытаться наладить отношения, не спускать девять не самых плохих лет жизни в унитаз. Но она приходила снова. И можешь ли ты винить меня в том, что в четвёртый раз я сказал «да»?

Я отвернулся в сторону; мои веки были плотно сомкнуты, чтобы не дать пролиться слезам. Так я просидел минуту, потом вторую. Я не знал, что сказать, что делать, о чём думать. Я вытер глаза, высморкался и повернул лицо к Кликсу. Он выдерживал мой взгляд всего секунду, но за эту секунду я успел понять, что он говорит правду, и, хуже того, что он жалеет меня. Он встал и отнёс свою кружку в мусорное ведро.

Ещё тридцать восемь часов, думал я. Тридцать восемь часов до возвращения. Не знаю, как я их выдержу, находясь наедине с ним и с моими воспоминаниями о ней…

Была ночь. Время спать. Мне придётся принять снотворную пилюлю, или я проворочаюсь в постели до утра, мучимый тем, что Кликс только что мне сказал.

Я потянулся за пижамой.

— У тебя ещё есть работа на сегодня, — сказал Кликс.

Я посмотрел на него, но не нашёл в себе сил, чтобы произнести хоть слово.

— Фотографирование ночного неба.

Да, точно. Это надо было сделать ещё вчера, но было пасмурно. Я вышел в дверь номер один, но вместо того, чтобы спуститься вниз по пандусу, поднялся по короткой лестнице, наклонённой под углом сорок пять градусов, наверх, в инструментальный купол. Во время тренировок у меня от этого подъемов по этой лестнице всегда болели ладони, на которые приходился весь мой вес, но в пониженной гравитации никаких неприятных ощущений не было.

Инструментальный купол был примерно двух метров в диаметре и сделан из бронестекла. Несколько камер смотрели в разных направлениях сквозь его прозрачные стены, а вертикальная щель, как в обсерватории, пропускала мезозойский воздух к установленным внутри анализаторам. Щель автоматически закрывалась, когда начинался дождь.

Несколько автоматических камер делали снимки неба, ещё одна отслеживала движение солнца в течение дня. Но некоторые фотографии из тех, что Доминионская Астрофизическая обсерватория[51] попросила нас сделать, не могли быть получены в автоматическом режиме, и это были традиционные фотографии неба с большой экспозицией. Дело в том, что наши автоматические камеры были серийными потребительскими моделями, и ни в одной из них максимальная длительность автоматической экспозиции не превышала шестидесяти минут. ДАО хотела снимки с четырёхчасовой выдержкой, и для этого требовалось человеческое вмешательство.

Сначала я хотел взять для этой цели свой «пентакс», но когда я спросил того типа из страховой компании, действует ли их страховка, если застрахованное имущество отправляется на 65 миллионов лет в прошлое, он ответил, не раздумывая: «Прошу прощения, мистер Теккерей, это означало бы, что потеря или повреждение имущества произошло вне срока действия вашего полиса». Вот так. В конце концов, мы позаимствовали модную электронную камеру в Маклугановском институте Университета Торонто. У неё тоже была короткая автоматическая экспозиция, но зато был и ручной спуск, так что я сделал то, что делали поколения астрономов-фотографов до меня: установил камеру в темноте, обтянул корпус резиновым кольцом, прижимавшим кнопку спуска, и осторожно снял колпачок с объектива.

В результате должна была получиться фотография звёздного неба — электронная, разумеется, поскольку это была бесплёночная камера — на которой дуги изображали пути звёзд по ночному небу. Общий центр этих дуг укажет положение северного полюса. Также на этом фото будут тонкие штрихи метеоров. Их количество позволит оценить, насколько замусорено обломками околоземное пространство, а длина дуг при известной длительности экспозиции даст точное значение продолжительности мезозойских суток.

Я понажимал крошечные пупырышки на наручных часах — такая система управления всегда казалась мне удивительно неудобной — и настроил будильник на срабатывание через четыре часа; примерно в три часа ночи местного времени я должен буду встать и закрыть объектив камеры колпачком.

Я спустился по лестнице и вошёл через дверь номер один в жилой модуль. Кликс подошел ко мне.

— Вот, — сказал он, протягивая кружку с водой и серебристую снотворную пилюлю. Я молча взял их у него.

Между нами возникла долгая пауза, в течение которой мы оба обдумывали слова, которые сегодня друг другу наговорили.

— Она любила тебя, — сказал Кликс, наконец. — Она очень любила тебя много лет.

Я отвёл глаза, кивнул, и проглотил горькую пилюлю.

Обратный отсчёт: 2

Вещи сидят в седле

И скачут на человеке

Ральф Уолдо Эмерсон, американский писатель (1803–1882)

Я, как, полагаю, и большинство людей, помню свои сновидения, только если просыпаюсь в их середине. Мне снилась Тэсс, её буйная копна рыжих волос, умные зелёные глаза, тонкая, почти девичья фигура. Но это не была Тэсс Теккерей, моя жена. Нет, это была возрождённая Тэсс Лунд — имя, ушедшее в небытие много лет назад, но теперь вызванное оттуда снова актом развода.

Тэсс лежала на постели голая, и свет двух лун играл на её лице в форме сердца — надменная Луна, сопровождаемая вертлявым Триком. Кто-то лежал в постели рядом с ней, но это был не я. Но и не какой-то незнакомец, что, наверное, было бы не так беспокойно видеть. Нет, сильные смуглые руки, обвивавшие её бледную талию, принадлежали профессору Майлзу Джордану, бонвивану, уважаемому учёному, моему другу. Моему лучшему другу во всём мире.

Я рассматривал их, как бесплотная видеокамера, через окно её спальни. Спальня изменилась с тех пор, как Тэсс делила её со мной: мебель стала богаче и утончённее. Нашу старую кровать королевского размера сменило викторианское сооружение с пологом на четырёх столбиках. Полог, сшитый из страховых и пенсионных контрактов, высоко поднимался на толстых тёмных столбах, вырезанных из цельных стволов чёрного дерева.

Тэсс говорила с Кликсом своим глубоким сексуальным голосом, совершенно неожиданным в её хрупком теле. Она рассказывала ему про меня, делясь с ним моими самыми глубокими, самыми тёмными секретами — бесконечная процессия унижений, поражений и позора. Она рассказала о моём увлечении кузиной Хизер и об отвратительной сцене, которую она устроила мне на глазах у всех, когда и напился на свадьбе её брата Дугала и начал к ней приставать. Рассказала о том, как меня в возрасте тридцати четырёх лет поймали на выходе из магазина с дебильным порножурналом, который я просто не смог заставить себя показать на кассе. Рассказала о той ночи, когда меня избил грабитель на Аллее Философов позади музея, а найдя в моём бумажнике фотографию матери, заставил меня её съесть.

Кликс внимательно слушал всё, что ему рассказывала Тэсс, вещи настолько скрываемые, настолько личные, настолько приватные, что доктор Шрёдер позволил бы выдрать ему все зубы, лишь бы услышать их от меня, лежащего на его виниловой кушетке. Кликс слушал секреты, которые были мои и только мои и которые я собирался унести в могилу. Он знал теперь все закоулки моей души. Мысль о том, что он будет жить, зная обо мне такое, имея надо мной такую власть, была невыносимой…

Би-и-и-п!

Кликс гладил волосы Тэсс, его толстые пальцы нежно касались рыжих прядей тем же манером, как это делали когда-то мои, всё ещё тоскующие по её волосам каждый раз, как я её вижу. Мне показалось было, что он собирается посмеяться тому, что она ему рассказала, но то, что он сделал, было гораздо хуже и уязвило меня, как зубы троодона.

— Ну, ну, ладно, — сказал он своим слишком приятным баритоном, который так удачно дополнял её гортанную сексапильность. — Не беспокойся, барашек отбивной, — барашек! — его больше нет.

Би-и-и-п!

Внезапно моё бесплотное существо начало конденсироваться в материальное тело. Правой рукой я пробил оконное стекло; осколки изрезали кожу на костяшках в клочья, как тёрка — сыр. Я убью его…

Би-и-и-п!

— А? — Я потянулся к часам и сонно перебирал кнопки, пока не нашёл ту, которая отключает будильник. — Кликс? — Ответа не было. Наверное, будильник его не разбудил. Возможно, он ещё был под действием снотворной пилюли. Возможно, сам я тоже, потому что мне на мгновение померещились жёлтые глаза размером с бильярдный шар, пялящиеся на меня из темноты. Я скатился с кушетки, ощупью нашёл дверь номер один и неловко взобрался по лестнице в инструментальный купол. Я закрыл объектив колпачком и убрал резиновое кольцо, блокировавшее затвор. Крошечный купол странно искажал звуки, и мне показалось, что я услышал, как внизу хлопнула внешняя дверь и защёлкнулся замок.

Я, спотыкаясь, сбежал по лестнице вниз и вошёл в жилой модуль.

— Брэнди?

Моё сердце подпрыгнуло.

— Кликс?

— Ага.

— Мой будильник тебя разбудил?

— Не знаю. Но я не могу спать.

Я на мгновение задумался. Вероятно, я мог бы сейчас заснуть довольно легко — это снотворное было довольно мощным. Однако…

— Хочешь кофе? — спросил я, наконец.

— Ага. Только без кофеина.

— Не возражаешь, если я включу свет?

— Нет.

Я нашарил выключатель, и вспыхнул верхний свет. Его яркость резала глаза. Я прикрыл их рукой и посмотрел на Кликса. Он поочерёдно щурился то правым, то левым глазом.

— Так что решим с хетами? — спросил он. — Завтра они наверняка попросят нас взять их с собой в будущее. Что мы им ответим?

Я наполнил две кружки водой и поставил их в микроволновку.

— Я всё ещё за то, чтобы им отказать.

— Ты не прав, — сказал Кликс. В его голосе почти не слышался ямайский акцент, а между словами появились короткие паузы. — Мы должны помочь им избежать природной катастрофы, которая привела к их вымиранию.

— Послушай, — сказал я, пытаясь собрать всю свою волю в кулак. — Королевский Музей Онтарио вложил в эту экспедицию гораздо больше, чем Тиррелловский музей. Что де-факто делает меня её лидером, и, если потребуется, я воспользуюсь этими полномочиями. Мы оставим хетов здесь.

— Но мы должны взять их с собой.

— Нет, — я в раздражении повернулся к Кликсу спиной.

— Хорошо, — сказал Кликс; его голос приближался, — если ты так настойчиво возражаешь…

— Спасибо, Майлз, — я испустил вздох облегчения и сделал глубокий вдох, который меня и спас. — Спасибо, что…

Толстые пальцы сомкнулись вокруг моей шеи. Я пытался закричать, но не смог пропихнуть достаточно воздуха через пережатое горло, так что вместо крика получилось какое-то слабое хрюканье. Я попытался расцепить Кликсовы пальцы, но он был сильнее, значительно сильнее; его руки были словно клешни робота, они выжимали из меня жизнь по капле. В глазах начало темнеть, а легкие были готовы взорваться.

Я неистово крутился и изгибался. В последний момент я в отчаянии попытался перекинуть Кликса через себя, хоть и знал, что это для меня совершенно невозможно, и неожиданно у меня получилось — Кликсовы девяносто кило пролетели у меня над плечом, как будто в нём не было и сорока. Ну конечно — пониженная гравитация.

Я глотнул воздуха, и зрение потихоньку прояснилось. Адреналин разливался у меня по сосудам, нейтрализуя действие сонной пилюли. Кликс вскочил на ноги, и мы стояли друг напротив друга, уперев руки в колени. Он ударил правой, размашисто и широко, будто гризли, выхватывающий из ручья рыбину. Я отпрыгнул назад так далеко, как позволило тесное пространство жилого модуля. Моментально превратившись из медведя в тигра, Кликс присел и прыгнул, его тело столкнулось с моим и бросило меня на холодный стальной пол рядом с моей кушеткой; раздался гул полупустого водяного бака у нас под ногами. Потом он хлестнул меня по лицу, и камень в кольце, которое ему подарила Тэсс, расцарапал мне щёку.

Какой бес в него вселился? Марсианский, ясное дело. Конечно. Жёлтые глаза во тьме. Если бы будильник не разбудил меня в то время, как инопланетяне находились внутри «Стернбергера», они подчинили бы и меня, а потом воспользовались бы нашим кораблём для того, чтобы отправиться в будущее, аккуратно отрезав нас от процесса принятия решений. До смены состояния Чжуан-эффекта оставался всего тридцать один час; должно быть, хеты считали, что такое время они в наших телах высидят. Марсиане пошли ва-банк, это было ясно как день. И похоже, что единственным для меня шансом предотвратить захват «Стернбергера» было убить Майлза Джордана.

Это, однако, было легче сказать, чем сделать. Как бы я ни ненавидел его иной раз, как бы ни мечтал раскроить ему череп верным зубилом, которым я раскалывал плиты осадочных пород, я испытывал серьёзные моральные трудности с причинением вреда другому человеческому существу. Даже в порядке самообороны. Мне всегда казалось, что разумный человек скорее отреагирует на слова, чем на удары кулаков. Но Кликс, или, вернее, сидящий в нём марсианин, всех этих сомнений был лишён, что хорошо демонстрировал клочок белой пены, появившийся в уголке рта.

Он снова ударил меня по лицу, в этот раз сильнее. Хотя раньше мне такого испытывать не приходилось, я был уверен, что именно так болит сломанный нос. Кровь пропитала мне усы.

И всё же, осознал я, он не пытается меня убить. Он мог это сделать, просто выстрелив мне в спину из слонового ружья. Если один из нас не вернётся из мезозоя, это возбудит сильные подозрения. А Тэсс ещё шутила насчёт того, что живым вернётся только один, судя по тому, как мы грызёмся в последнее время. Конечно, никто в проекте не знал, что я пишу в этом дневнике, или что я рассказываю доктору Шрёдеру, а мысль о психологическом тестировании, которому так много внимания уделялось во время полётов на Луну (когда мы ещё могли себе позволить полёты на Луну) даже не приходила в голову тем, кто формировал команды для палеонтологических раскопок. Палеонтологи уходят в поле на многие недели, и никто даже не почешется выяснить, смогут ли ужиться вместе данные конкретные люди.

Понимал ли что-либо из этого марсианин, я сказать не могу, но он определённо хотел меня обездвижить, чтобы в меня мог вселиться его сородич. А это нечто такое, для чего два раза в жизни — уже слишком много. Страх и отвращение к этой процедуре придали мне сил. Я потянулся назад, ухватил Кликсово кресло-кушетку за подставку для ног и энергично повернул его на поворотном основании, ударив подлокотником ему по голове. Подлокотник был мягкий, но Кликс, в своей безалаберной манере, оставил плечевой ремень висеть на нём, и его алюминиевая застёжка рассекла ему кожу на верхней части уха. Удар дезориентировал его достаточно, чтобы я смог его повалить. Я вскочил на ноги и отпрыгнул так, чтобы массивная кушетка оказалась между нами.

Он пытался обмануть меня, делая вид, что хочет броситься то вправо, то влево, и я заметил, что он делает это как-то неуклюже: для того, чтобы повернуться, он переступает ногами вместо того, чтобы повернуть только туловище вокруг талии. Похоже, что хеты ещё не овладели всеми тонкостями управления человеческим телом.

Мы сделали в тесном помещении несколько оборотов; я всё время поворачивал кушетку так, чтобы мы находились у её торцов. Не знаю, были ли мои опасения обоснованы, но я боялся, что если мы будем долго вертеться против часовой стрелки, то чёртова штука вывинтится из своего основания.

Пробегая мимо лабораторного стола, я схватил с него минералогические весы и запустил Кликсу в голову. Если бы он действовал по собственной воле, то легко бы уклонился, но хет, похоже, не знал, какой мускул задействовать. К тому времени, как он отклонили Кликсову голову в сторону, было уже поздно — тяжёлая станина ударила его в лоб чуть выше сросшейся брови. Он заорал от боли; из раны хлынула кровь, которая, как я надеялся, зальёт ему глаза.

Чёрта с два. В ране появился тонкий слой фосфоресцирующего синего желе и остановил кровь. У меня кончались идеи, не говоря уж о выносливости. Моё сердце трепыхалось на пределе, и начинали подкашиваться ноги.

Кликс заорал от боли.

Это был мой единственный шанс. Сильным толчком я закрутил кушетку вокруг оси, а сам прыгнул через комнату так далеко, как смог. Кликс развернулся ко мне, снова по-медвежьи размахивая своими длинными руками. Наконец, он решил, что загнал меня в угол там, где прямая внутренняя стена соединялась с закруглённой внешней. Он стоял, растопырив руки и раздвинув ноги, чтобы не дать мне проскочить мимо него. Это был тот самый момент. Мой шанс, моя последняя надежда. Я ринулся прямо на него и так сильно, как только смог, ударил его коленом в пах, все свои силы и всю кинетическую энергию направив на то, чтобы вогнать его тестикулы внутрь его тела.

Кликс сложился вдвое; его кулаки, двигаясь сообразно с человеческим инстинктом, а не командами хета, метнулись на защиту уязвимых мест от дальнейших атак. В то короткое время, в течение которого хет восстанавливал управление своим биологическим транспортным средством, я сделал финальный ход. Я схватил слоновье ружьё оттуда, где Кликс его оставил в последний раз — прислонённым к тумбочке под микроволновкой — и огрел его стальным дулом Кликса по затылку. Несколько секунд он стоял неподвижно, а потом мешком свалился на пол; возможно, мёртвый, но определённо без сознания. Я подозревал, что если Кликс пережил удар, а в этом уверенности не было, то хету понадобятся какие-то минуты, если не секунды, чтобы вернуть свою биомашину в чувство.

Я кинулся к медицинскому холодильнику, подвешенному между дверями номер два и три. Нас, разумеется, снабдили полным комплектом медикаментов, поскольку никто не знал, что мы можем подхватить в мезозое. Я туда не часто заглядывал, но к счастью, лекарства были разложены в соответствии со своим действием. Вглядываясь сквозь облако пара, производимого в холодном воздухе моим собственным дыханием, я бегло просмотрел ярлыки. Анальгетики, антибиотики, антигистамины. Вот! Антивирусные агенты. В этом отделении было несколько ампул, но я схватил ампулу пара-22-рибавирина, более известного как «избавление» — чудодейственное лекарство против СПИДа.

Я проткнул резиновый колпачок иглой шприца и втянул белесую жидкость. Я знал, как пользоваться шприцем, по работе в лаборатории сравнительной анатомии, но я никогда — перед глазами на мгновение мелькнуло искажённое болью лицо отца — никогда не делал инъекцию человеку. Я бросился к Кликсу, топоча ботинками по стальному полу, и склонился над его лежащим грудой телом. Он дышал, но медленно и неглубоко — жизнь, похоже, угасала в нём. Я с усилием проткнул иглой стенку его правой сонной артерии, вдавил плунжер, а потом, не отрывая от Кликса взгляда, сам свалился на пол, привалившись спиной к двери, ведущей в гараж, и чувствуя, как нарастает и пульсирует боль в сломанном носу.

Прошло какое-то время — не имею представления, сколько именно, но, наконец, из виска Кликса выступило небольшое количество голубого желе. С ним что-то было не так. Оно не подрагивало, как хеты, которых я видел ранее, и оно не светилось. Я повернул Кликса так, чтобы было видно его исцарапанное лицо. На одном глазу веко было заблокировано запекшейся кровью, но другое на несколько секунд открылось, и он произнёс хриплым шёпотом:

— Ах вы твари…

Я взял оранжевый мешок для мусора и ложку и, тщательно следя за тем, чтобы не коснуться, соскрёб в мешок всё выступившее желе. Не больше двух столовых ложек. Остальному, как я наделся, мёртвому или умирающему, суждено было остаться внутри Кликса до тех пор, пока его собственные антитела и белые кровяные тельца не разберутся с ним, как с любым другим неактивным вирусным материалом.

Я засунул мешок в металлический ящик, спустился по пандусу к внешней двери и забросил ящик так далеко, как позволила пониженная гравитация. Он улетел на потрескавшуюся поверхность грязевой равнины, и в лунном свете я видел, как он дважды подпрыгнул после удара оземь.

Я вернулся к медицинскому холодильнику, наполнил «избавлением» ещё один шприц и вкатил дозу себе — чисто на всякий случай. Потом я открыл стоящую на холодильнике аптечку и достал большой марлевый тампон. Я плотно прижал его к лицу, доковылял до своей кушетки и лег на спину; от любого движения голову пронзали кинжалы боли. Я надеялся и молился, чтобы Кликс выкарабкался.

Граничный слой

Человек, объехал весь мир в поисках того, в чём нуждался, и вернулся домой, чтобы это найти.

Джордж Мур, ирландский писатель (1852–1933)

Тэсс крепко меня обняла и поцеловала, когда я вернулся из Ванкувера в Торонто. Я сжал её в объятиях, но мои мысли были далеко. Насколько я мог судить, у нас был хороший брак. Нам было хорошо вместе. Наши карьеры успешно развивались. Нет детей? Ну, она всегда говорила, что её это не беспокоит, что она тоже считает, что дети были бы неудобством, что они нарушили бы наш стиль жизни. И всё же в том, изначальном варианте истории, она бросила меня ради Майлза Джордана. Кликс всегда хотел детей. Сыграло ли это роль?

Хотел бы я никогда не находить этот альтернативный дневник. Незнание и правда может быть благословением. Мысль о том, что моя личная жизнь такая же хрупкая и нестабильная, как и, по словам Чинмэй, вся наша вселенная, сводила меня с ума.

Чинмэй попыталась объяснить, как этот другой дневник попал ко мне в руки, как карта памяти в моём палмтопе частично обменялась содержимым с той, которую путешествующий во времени Брэнди взял с собой в прошлое. Она говорила о шунтировании и реверсировании Чжуан-эффекта и о теории хаоса, но это всё были догадки. Они ничего не значили. Вред уже был нанесён.

— Как долетел? — спросила Тэсс, выпуская меня из объятий.

— Как всегда с Эйр-Канада. — Мой голос был холоден и сух.

Глаза Тэсс пробежали по моему лицу, как я думаю, в поисках переживаний, стоящих за усталостью в моём голосе.

— Сочувствую, — сказала она, наконец.

Я повесил плащ в шкаф в прихожей, и мы вошли в гостиную. Уселись вдвоём на угловой диван под пейзажем в раме, написанным дядей Тэсс, неплохим художником, живущем в Мичигане.

— Что-нибудь интересное случилось, пока меня не было?

— Да нет, — ответила она. — В среду ходила на новый фильм про Джеймса Бонда — надо сказать, из Маколея Калкина получился неожиданно интересный Бонд. А вчера ужинала с Майлзом.

Кликс здесь? Когда я в отъезде?

— О?

— Кстати, пока тебя не было, я подводила баланс по нашему счёту. Почему ты оплачивал билеты в Ванкувер своей кредиткой? Разве их не должен был оплатить музей?

О чёрт!

— Э… это исследование было, ну, неофициальным.

Тэсс моргнула.

— То есть?

— То есть это неважно.

Она обеспокоенно посмотрела на меня.

— У тебя всё в порядке?

— Всё хорошо. Очень хорошо.

Небольшая пауза, потом снова её тихий голос:

— Мне кажется, я заслуживаю лучшего ответа, чем этот.

— Послушай, — сказал я, чтобы тут же об этом пожалеть, — я же не устраиваю тебе допросы о том, что ты делала, пока я был в отъезде.

Тэсс улыбнулась, но по уголкам её глаз я видел, что улыбка не искренняя.

— Прости, дорогой, — сказала она с притворной лёгкостью в голосе. — Я просто беспокоюсь за тебя. — Её глаза снова пробежали по моему лицу. — Мне бы не хотелось, чтобы тебя подкосил кризис среднего возраста, и ты сбежал бы к другой.

— Такое если и случится, то, вероятнее всего, не со мной.

Она напряглась.

— Что ты этим хочешь сказать?

Чёрт, я говорю вещи, которых говорить не должен. Но если наши с ней отношения не значат для неё того же, что они значат для меня, я должен знать. Должен.

— Как поживает Кликс?

Она ощетинилась.

— Прекрасно поживает, просто прекрасно. Он был весел, обаятелен, не лез в бутылку. Гораздо приятнее, чем ты в последние дни.

— Понимаю. Что ж, если ты предпочитаешь его общество…

— Этого я не говорила. — Она хлопнула ладонью по диванному валику, выбив из него воздух. — Боже, какой же ты иногда вредный. Ты скатался неизвестно зачем на другой конец страны. Ты дважды обвинил меня — в чем? В неверности? Да что, в конце концов, с тобой такое?

— Со мной всё в порядке, — тот самый усталый тон, с которым я описывал свою поездку в Ванкувер.

— Да чёрта с два! — Она снова окинула меня внимательным взглядом, а потом заглянула прямо в глаза. О, эти прекрасные зелёные глаза, что преследовали меня и питали мои фантазии, когда я набирался смелости, чтобы попросить её руки; глаза, что сочувствовали мне и помогли пережить смерть матери, потерю работы в Оттаве и другие трагедии поменьше; умные глаза, в которых играли чёртики, когда мы спорили о вещах, казавшихся такими важными в молодости — война и мир, любовь, международные отношения, великие моральные дилеммы; она всегда быстро находила подходящую ей точку зрения, я же медлил и тщательно взвешивал аргументы, пытаясь решить, что хорошо, а что плохо. Внешне её глаза почти не изменились за прошедшие годы; их цвет стал немного голубоватым, и появились тонкие морщинки в уголках. Но там, где раньше я видел широкие окна, распахнутые внутрь её души для меня, и только меня одного, теперь была словно серебряная завеса, зеркало, отражающее назад мои собственные сомнения, страхи и неуверенность, не открывая ни крупицы того, что пряталось за ним.

— Ты всё ещё любишь меня? — спросила она, наконец, и её голос немного дрогнул.

Этот вопрос стал для меня полной неожиданностью. С некоторых пор мы не касались любви в своих разговорах. Это тема для тех, кто молод. Мы же мирно жили бок о бок: старые друзья, которым, в общем-то, уже не о чем особо говорить; старые башмаки, которые становятся всё более удобными каждый раз, как их надеваешь. По По-прежнему ли я её люблю? Любил ли я когда-нибудь её — настоящую, реальную Тэсс, или я любил лишь образ кого-то другого, который создал у себя в голове, изваял в своих мечтах? И я понял, к счастью, вовремя, что сейчас — один из тех моментов истины, одна их тех критических бабочек, одно из решений, которые способны изогнуть мировую линию так, что я уже никогда не смогу её выправить.

— Больше самой жизни, — сказал я, наконец, и лишь услышав их, я понял, насколько они верны и правдивы. — Я люблю тебя всем сердцем. — Я обхватил её щуплое тело и сжал так сильно, что больно стало нам обоим. Кто сказал, что я отдам её без боя? — Пойдём, барашек. Пойдём наверх. — А потом подумал — к чёрту, так поступили бы старые люди. — Или нет, давай лучше прямо здесь. Этот диван уже давненько не видел ничего подобного.

Обратный отсчёт: 1

Существует только два вида, которые ведут настоящие войны: люди и муравьи. В случае с муравьями надежды на исправление нет.

Джон Дж. Дифенбейкер, 13-й премьер-министр Канады (1895–1979)

Мой сломанный нос пронзала боль при каждом ударе сердца. Через какое-то время, показавшееся мне вечностью, из носа перестала идти кровь.

Я обессиленно лежал на спине на своей кушетке. Но часы Чинмэй продолжали тикать: до смены состояния Чжуан-эффекта оставалось всего двадцать семь часов. Я должен был оставаться на «Стернбергере» и следить, не придёт ли Кликс в сознание, но надеялся, что смогу за оставшееся время сделать хоть что-нибудь полезное.

Фотографии ночного неба. По крайней мере, я мог проверить, получились ли они.

Я поднялся с кушетки; каждый сустав моего тела кричал от боли. Я отыскал свой палмтоп и засунул его в один из мешковатых карманов рабочей куртки. Подъём по лестнице в инструментальный купол был сущим мучением.

Я снял электронную камеру с маленького штатива и подключил её к USB-порту палмтопа. Фото ночного неба появилось на цветном жидкокристаллическом дисплее. Поначалу мне показалось, что фотография испорчена случайно упавшим на неё светом — две толстые изогнутые полосы пересекали её нижний правый угол, одна пошире, другая поуже. Да нет — это же Луна и Трик, их пути по ночному небу.

За исключением этой детали, все выглядело как на любой другой фотографии неба с большой выдержкой: набор тонких концентрических дуг, прочерченных звёздами по небесной сфере в ходе её суточного вращения вокруг земной оси. Поскольку я оставил объектив открытым на четыре часа, каждая из дуг должна составлять примерно шестую часть полной окружности — мы ожидали, что мезозойские сутки окажутся короче наших, но не намного.

И всё же что-то на этом фото было не так. Где-то на полпути между зенитом и южным горизонтом располагались шесть светлых точек. Я воспользовался стилусом, чтобы увеличить каждую из них по очереди. Точки не демонстрировали никакого суточного смещения вообще. Одну или даже две можно было списать на фотографические помехи — пылинка на объективе, повреждённый элемент на фоточувствительной матрице — но шесть точек в ряд должны были изображать нечто, существующее в действительности.

Я мог представить себе только одну вещь, которая бы не перемещалась по небу вследствие суточного вращения Земли — геостационарный спутник, всё время висящий над одной и той же точкой экватора. В принципе, не было ничего удивительного в том, что хеты развесили над Землёй геостационарные спутники, хотя их равномерное распределение по орбите казалось мне странным. Возможно, это были погодные или коммуникационные спутники, хотя их количество казалось великоватым для обеих этих целей. Три спутника на геостационарной орбите смогут вести наблюдение за всей Землёй; на моём фото их было шесть, из чего следовало, что всего их двадцать-тридцать, равномерно распределённых…

Снизу раздался грохот. Не отцепляя камеру от палмтопа, я положил и то и другое в карман и поспешил вниз по лестнице. Кликс стоял, опираясь на лабораторный стол. Пытаясь встать на ноги, он свалил какую-то геологическую аппаратуру на пол.

— Брэнди, — сказал он. — Я… — Он замолк и начал снова. — Слушай, я не хотел… — Это тоже не пошло. — Я просто… — Потом он замолчал и пожал плечами. Я отнёсся к его затруднению с сочувствием. В конце концов, какими словами выразить своё сожаление тому, кого ты только что пытался убить?

Я оглядел Кликса с головы до ног. Ухо было покрыто засохшей кровью. Рана на лбу выглядела погано; её хорошо бы зашить, но хотя бы кровотечение прекратилось.

Я-то ещё легко отделался, особенно если учесть, насколько он меня мускулистее. Я чувствовал мстительное удовлетворение. Теперь-то я понимаю, что втайне обрадовался подвернувшейся возможности безнаказанно его отдубасить.

— Всё в порядке, — сказал я. — Ты был не в себе.

Кликс кивнул и через некоторое время отвернулся. Должно быть, затянувшаяся пауза была для него так же неприятна, как и для меня.

— Что стало с хетом? — спросил он.

Я рассказал ему об антивирусном средстве, которое я впрыснул ему в сонную артерию. Его передёрнуло при мысли о том, что килограмм или два мёртвого марсианина всё ещё находится в его теле. Мысль действительно была не из приятных.

Он заметил электронную камеру, торчащую у меня из нагрудного кармана. Вероятно, чтобы отвлечь себя на что-нибудь другое, всё равно, что, он спросил:

— А, твоё широкоугольное фото? Как получилось?

— Вот, — сказал я, вытягивая из кармана камеру и палмтоп, всё ещё подключенный к ней USB-кабелем. Я откинул панельку с дисплеем на палмтопе и протянул его ему. — Взгляни.

Он поднёс палмтоп к глазам.

— Видишь две горизонтальные полосы?

— Ага.

— Это следы, оставленные двумя лунами. Но меня озадачили вот эти стационарные точки над ними. — Я пожал плечами. — Может быть, какие-то геосинхронные спутники, запущенные хетами.

Кликс кивнул и вернул аппаратуру мне.

— Это подавители гравитации, — сказал он как бы между прочим.

— Что?

Кликс ухватился за край стола, чтобы не упасть.

— Откуда я это знаю? — спросил он. Его голос дрогнул.

— Мне и самому интересно, — ответил я.

— Плоские черви, — вдруг сказал он, но в этот раз это не было одной из его маленьких проверок на сообразительность. Как только он произнёс эти слова, я тут же понял, что он имеет в виду. Я сам ещё студентом проводил эксперимент Хамфриса-Якобсена, в ходе которого я должен был научить планарию по имени Карен Блэк — я назвал её так, потому что она была похожа на лицо с раскосыми глазами — сжиматься, когда она попадает на свет. Память о приобретённых навыках плоские черви сохраняют в РНК. После этого я разрезал Карен на несколько частей и скормил другому червю — Барбаре Стрейзанд. Барбара усвоила память Карен и немедленно начала реагировать на свет.

Похоже, Кликс воспринял какую-то информацию из РНК мертвого хета, который до сих пор оставался у него в голове.

— Подавители гравитации, — сказал я. — Невероятно. Так значит пониженная гравитация искусственно создана хетами…

— Чтобы им здесь было удобно жить, именно так. Они уменьшили тяготение Земли до марсианского уровня — тридцать восемь процентов того, что мы считаем нормой.

Я тряхнул головой.

— Чёрт, ну и тупые же мы были. Когда мы летали на хетском корабле, мы не почувствовали перегрузок при взлёте и посадке, и, кстати, невесомости на орбите тоже не было. Они, должно быть, умеют делать с гравитацией разные штуки. Чинмэй была бы от них в восторге, их физика — это что-то.

Кликс нахмурился.

— Не думаю, что они так уж сильно нас опередили, — сказал он. — Да, в гравитации они разбираются лучше, но вот машины времени у них определённо нет. Так что «Стернбергер» они хотят заполучить по-серьёзному.

Я поскрёб бороду.

— Расскажи мне ещё про хетов.

— Я ничего о них не знаю.

— Ладно, давай попробуем конкретные вопросы. Скажи мне, есть ли на поверхности Марса свободно текущая вода.

Он моргнул.

— О, да. Полный круговорот, с дождями и снегом.

— А кто ещё, кроме хетов, живёт на Марсе?

— Ничто не живёт, кроме нас. Другие существуют только для подчинения нами.

Вот так Явное Предначертание[52].

— Когда мы вернёмся, тебя будут допрашивать целую вечность. А пока скажи: как хеты общаются?

Кликс закрыл глаза.

— Отдельные вирусные единицы могут продуцировать импульсы типа нейронных, которые распространяются на малое расстояние. Все единицы, входящие в состав комков, которые мы наблюдали, действуют согласовано, как клетки одного мозга. Чем больше конгломерация, тем выше интеллект.

— А что насчёт динозавров?

Глаза Кликса были по-прежнему закрыты, словно он прислушивался к внутреннему голосу.

— Без установленного хетами низкого уровня гравитации гигантизм динозавров был бы невозможен. Но в дополнение к этому хеты предпринимали и прямое вмешательство в гены с целью создания динозавров, лучше приспособленных для войны. К примеру, у цератопсов в их естественном состоянии, таких как Хазмозавры, костный воротник на шее служит только для обмана противника. Это лишь костная рама, обтянутая кожей. В бою он бесполезен, так что хеты вывели из них трицератопсов, воротник которых состоит из сплошной кости без промежутков.

— Ладно, теперь о главной опасности: с кем воюют хеты?

— О чёрт! Действительно с аборигенами Тэсс! — Кликс осёкся. — В смысле, астероидной планеты.

— Правда? А эта чушь насчёт того, что марсианской цивилизации сто тридцать миллионов лет?

Кликс задумался на несколько секунд, потом его глаза в изумлении широко распахнулись.

— Цивилизация вирусных марсиан действительно появилась так давно, в эпоху, которую мы зовём нижней юро́й. Через десять тысяч лет — при таких временны́х масштабах практически тут же — они вывели на орбиту Земли подавители гравитации. Поскольку спутники контролируют гравитацию, их орбиты не нуждаются в коррекции, а поскольку они питаются от солнца, то у них никогда не кончается энергия. И они на самом деле находятся на орбите в течение всех этих ста тридцати миллионов лет.

Я покачал головой.

— Чепуха какая-то. Технология хетов определённо более продвинутая, чем наша, но они опережают нас на столетия, может быть даже на тысячелетия, но не на сто с лишним миллионов лет. Я к тому, что строители розетты, кем бы они ни были, вполне могут быть миллионнолетней цивилизацией, раз научились двигать звёзды, однако хеты к ним не подошли и близко.

— Это так, — сказал Кликс, и его лицо снова затуманилось. — О чёрт, конечно, они не трогали динозавров до сравнительно недавнего времени. Хеты… хеты вымерли почти полностью. Это… — Кликса немного трясло. — Это ужасно. Какие разрушения. — Он закрыл на мгновение глаза, потом, шатаясь, подошёл к своей кушетке и опёрся на неё. — Брэнди, ты был прав. Марсиане имманентно агрессивны. Они просто источают потребность в порабощении.

Его дыхание затруднилось, глаза забегали, взгляд стал немного безумным.

— Изначально вирусные конгломераты жили в качестве паразитов в нескольких разновидностях марсианских жизненных форм. Но со временем вирусы развили разум. Они хотели подчинять существа с манипулятивными конечностями. В марсианских морях жило существо, формой напоминающее руку — пять трубчатых отростков, отходящих от центрального диска. На конце каждого такого отростка было кольцо втяжных железных нитей, контролируемых мускулами сфинктера. Это приспособление возникло как средство для вскрывания раковин марсианских моллюсков, но первобытные хеты подчинили руки и использовали железные нити для манипуляций предметами.

Голова Кликса качалась взад-вперёд, но он, казалось, не замечал этого.

— В конце концов руки построили для хетов космические корабли, корабли, которые двигались, поляризуя гравитацию. Хеты посетили Землю и астероидную планету. И там, и там они обнаружили животных, которые со временем могли бы развить разум. Астероидная планета было достаточно мала для того, чтобы хеты и их руки двигались по ней без проблем, но Земля оказалась для них слишком массивной. Они начали проект по… по марсиформированию Земли, чтобы сделать её похожей на Марс и пригодной для марсиан. Первым шагом стало развёртывание орбитальных подавителей гравитации; как я уже сказал, их вывели на орбиту сто тридцать миллионов лет назад.

Те, древние хеты видели розетту, висящую в их южном небе — да, она существовала уже тогда. Они знали, что где-то там есть другие разумные существа. И они ненавидели этот факт — их злило, что где-то есть разум, до которого им не дотянуться, который им не подчинить. Хеты полагали, что любой разум будет так же агрессивен, как их собственный, поэтому они заставили руки строить военные машины, готовые встретить строителей розетты, которые, как они полагали, обязательно явятся для того, чтобы поработить хетов.

По мере того, как он говорил, у Кликса начали трястись руки; голос стал сиплым, а на лбу выступил пот.

— Руки были небольшими существами, слишком мелкими для того, чтобы уместить в себе достаточно вирусного материала для формирования действительно мощного разума. А детёныши рук были и вовсе слишком мелкими для любой значимой концентрации вирусного материала и потому их вообще невозможно было контролировать. В конце концов, детёныши рук обратили военные машины, строить которые заставляли их родителей, против самой планеты. Катастрофа была невообразима по масштабам. Она уничтожила практически всю жизнь, включая всех рук и бо́льшую часть протохетов. Руки, и детёныши, и взрослые, предпочли смерть жизни в рабстве.

Кулаки Кликса сжимались и разжимались, словно бьющиеся сердца. Я сходил к раковине и принёс ему кружку воды. Он залил её в себя одним глотком.

— После этого восстания Марс стал абсолютно бесплодным, — сказал он. — Без животных-носителей вирусы оказались рассеяны и утратили способность к формированию разума, хотя память об этих событиях сохранилась в их РНК. Земля осталась без присмотра, окружённая кольцом подавителей гравитации.

На Марсе прошло около сорока миллионов лет… поправка, восьмидесяти миллионов земных лет, прежде чем эволюция вирусной жизни снова привела к появлению разума — современных хетов. Но руки хорошо сделали свою работу — после катастрофы на Марсе уцелели лишь микроскопические формы животной жизни. — Он вздрогнул; его плечи поднимались и опускались в ритме неровного дыхания. — Хеты, — продолжал он, — создали замечательные биоинженерные технологии. Вирусам, разумеется, присуща способность подменять своим генетическим материалом родную ДНК клетки. Так вот, хеты сделали шаг вперёд. Они научились селективно подменять отдельные нуклеотидные цепочки, модифицируя генетические инструкции, а также расцеплять и склеивать их так, как им захочется. Они воспользовались этими способностями для модификации ДНК животных. Тем не менее, им понадобилось ещё пятьдесят миллионов земных лет, чтобы вывести породу животных достаточно крупную, чтобы использовать её в качестве носителя. К этому времени хеты решили пользоваться только биологическими устройствами, которыми они могли бы управлять ментально; никогда больше они не станут использовать машины, которые рабы могут захватить и использовать против них.

— Наконец, разум появился и у аборигенов Тэсс. — Кликс был так поглощён рассказом, что уже не следил за словами. — Хеты, разумеется, захотели поработить этих существ. Они вернулись на Тэсс на своих живых кораблях и начали ужасную войну против местных. Эта война продолжается и сейчас.

Кликса начала бить дрожь, он сотрясался от головы до пят, как человек с избытком адреналина; его трясло от ярости. — Боже, Брэнди, я чувствую себя так, будто готов убить… что-нибудь. Что угодно. Всё. Это такая сильная тяга, такой первобытный зов. Это как… — Он бросился через комнату, схватил с рабочего стола красный металлический ящик для инструментов и метнул его в о внешнюю стену. Плоскогубцы, отвёртки и гаечные ключи посыпались на пол. Кликс глубоко вдохнул и выдохнул; его глаза были закрыты.

— Майлз?

Он посмотрел на меня; его лицо немного успокоилось.

— Чёрт, это было хорошо. — Пауза. — Думаю, я пришёл в себя. Только одна просьба — не задавай мне больше вопросов о хетах. Даже память об их ненависти к жизни способна вывернуть тебя наизнанку.

— Не волнуйся, — сказал я. — Я…

Какое-то изменение в интенсивности падающего снаружи света…

Я начал было поворачиваться к окну…

Бум-м-м!

«Стернбергер» содрогнулся от сильнейшего удара; корпус загудел, а снизу раздался плеск возникшей в полупустом водяном баке волны, ударившей в его стену. Я пошатнулся и едва не упал. Через бронестекло над консолью радиостанции я видел, как что-то тёмное и серое, словно летающий кусок стены, удаляется от меня дальше и дальше; вот уже над ним виден участок неба, коричневая поверхность грязевой равнины появилась снизу, а серая стена продолжала удаляться…

Хвост. Хвост динозавра. Та часть, что ударила в наш корабль, была в высоту по меньшей мере два человеческих роста. Хвост был уплощён с боков; гигантская сужающаяся конструкция, покрытая морщинистой серой кожей. Он удалялся дальше и дальше и, наконец, стал виден его обладатель.

Зауропод, из группы гигантских четвероногих динозавров, самого известного представителя которой многие до сих пор зовут Бронтозавром. Он стоял на грязевой равнине перпендикулярно кратерному валу, его длинный хвост уравновешивался такой же длинной шеей, которая поднималась высоко в небо и увенчивалась крошечной квадратной головой. Между шеей и хвостом располагалось гигантское тело, похожее на рекламный дирижабль, поставленный на четыре массивные ноги-колонны.

Зауроподы были редки в позднем меле, а в Альберте их вообще никогда не находили — по одной из теорий, здесь для них было слишком влажно. Тем не менее, в эту эпоху Аламозавры водились а Нью-Мексико, Антарктозавры, Аргирозавры, Неукензавры и Титанозавры в Аргентине, и некоторые другие в Китае, Венгрии, Индии и прочих местах. Полагаю, если бы хетам понадобился живой кран, переброска его сюда по воздуху не составила бы проблемы. Хоть и прозванные «громовыми ящерами», зауроподы имели на ногах массивные смягчающие прокладки, так что, несмотря на размеры, вполне могли подойти так, чтобы мы не услышали.

Хвост прекратил удаляться и сменил направление; теперь он летел к нам, снова перекрывая собой все видимое из окна пространство.

Первый удар определённо был лишь пристрелкой. От второго удара мы с Кликсом полетели кувырком. Он свалился кучей возле своей кушетки; меня припечатало о дверь в санузел. Я попытался встать на ноги и взглянул на Кликса, который цеплялся за отделанный пластиком «под дерево» край консоли радиостанции. Его глаза были закрыты, словно он снова слушал внутренний голос.

— Так или иначе, они собираются захватить наш корабль, — сказал он.

Обратный отсчёт: 0

Нырнуть в одной эре и вынырнуть в другой…

Маршалл Маклюэн, канадский философ средств массовой информации и коммуникаций (1911–1980)

Третий удар хвоста зауропода снова бросил нас с Кликсом на пол, чего в нашем состоянии лучше было бы избежать. Я ощупал руками лицо, и обнаружил, что оно в крови — снова закровоточил нос. Следующие два удара гигантского хвоста сдвинули «Стернбергер» с его места на гребне кратерного вала. Съезжать по его склону на джипе уже было достаточно неприятно, а ведь у него были рессоры, а я был пристёгнут. В этот раз, когда по осыпающемуся склону соскользнул весь корабль, все незакреплённое оборудование пришло в движение. Нас с Кликсом мотало, как тряпичных кукол в стиральной машине, мы царапали локти, рассаживали колени и зацеплялись друг о друга ногами. Наконец «Стернбергер» достиг грязевой равнины и замер, наклонившись под небольшим углом. Мы, пошатываясь, подошли к окну.

Динозавры двигались к нам со всех направлений. С десяток тёмно-красных молодых тираннозавров кучковались на берегу озера — их птицеподобные лапы обеспечивали им отличное сцепление в озёрной грязи. Семь танков-трицератопсов в кричащем сине-оранжевом камуфляже наползали цепью с юго-запада, склонив головы к земле и выставив вперёд могучие рога. Рядом с ними стоял колоссальный серый зауропод с шеей-небоскрёбом и хвостом, который казался бесконечным. Три десятка троодонов шныряли по округе, их хвосты качались на бегу, как дирижёрские палочки. С запада, шагая в ногу, приближалась колонна из пяти огромных взрослых самок тираннозавров рекс.

Позади всех один из утконосых поднялся на задних ногах. Это был представитель рода Паразауролоф, как знаменитый экспонат Королевского музея — его метрового размера трубчатый гребень был направлен назад. Сперва я не мог понять, что эта похожая на корову рептилия здесь делает. Но потом гадрозавр издал серию громких вибрирующих нот, используя гребень как резонансную камеру. Тираннозавры рассредоточились, и я понял, что утконосый передаёт приказы сидящего в нём хетского генерала; громоподобный голос гадрозавра, должно быть, был слышен за много километров.

Я взглянул на наш джип, припаркованный под западным склоном кратерного вала. Те два колеса, что я мог видеть отсюда, были спущены — вероятно, проколоты рогом трицератопса.

К окну, перед которым стояли мы с Кликсом, подбежал троодон. Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь; его заострённая мордочка едва возвышалась над нижним краем. Зверюга рассматривала нас несколько секунд, моргнула своим фирменным способом на раз-два и заговорила — голос доходил до нас сквозь вентиляционные отверстия под крышей.

— Выходите сейчас же, — сказал троодонт. — Отдайте корабль времени. Сдавайтесь или умрёте.

Осада могла продолжаться максимум двадцать два часа; после этого «Стернбергер» вернётся домой независимо ни от чего. Мы запросто переждали бы это время внутри — у нас было полно еды и воды. Однако было очевидно, что хеты не станут ждать, когда сработает Чжуан-эффект. Они хотят быть внутри, когда это произойдёт, чтобы пережить собственное вымирание.

Кликс сбегал за слоновыми ружьями, но, передавая одно из них мне, скептически покачал головой.

— Мы можем выпустить в зауропода все пули, что у нас есть, но он, скорее всего, даже не замедлит ход.

Скрипучий голос троодона прокричал снаружи:

— Последнее предупреждение. Выходите сейчас же.

Кликс схватил красный ящик с инструментами, которым кидался ранее, и встал на него: он немного прогнулся под его весом. Прикладом ружья Кликс выбил металлическую сетку, затягивавшую вентиляционное отверстие во внешней стене, и выставил ствол наружу. Но как он не изгибал голову, прицелиться через такое узкое отверстие ему не удавалось.

— Можно стрелять через главную дверь, — сказал я, и тут же услышал, как щёлкает её запор. Я выскочил через дверь номер один и сбежал по пандусу, надеясь успеть чем-нибудь заклинить внешнюю дверь, но прежде, чем я до неё добежал, она содрогнулась от удара и распахнулась внутрь. Через неё ввалился троодон, щёлкая серповидными когтями по металлическому полу. Я вскинул ружьё к плечу и выстрелил животному в грудь. Пуля отбросила его обратно в дверной проём, но через секунду вместо него внутрь впрыгнул другой троодон. Я выстрелил и в него и ранил. Но я был уверен, что у хетов гораздо больше динозавров, чем у меня пуль.

Пока я перезаряжал, второй троодон пролез через мандрилову пасть внутрь, зажимая рану одной из своих трёхпалых рук. Кликс во весь дух промчался мимо него к главной двери, надеясь её захлопнуть, но рука третьего троодона уже скребла по порогу в поисках опоры. Тем временем, пока я перезаряжал, раненный троодон, который сумел прорваться в дверь, взбежал по пандусу и влез в жилой модуль. Я поспешил за ним. Он попытался перескочить через две кушетки, чтобы вцепиться в меня, но я выпалил ему в корпус из двух стволов. Троодона отбросило на шкафчики с инструментами, потом он сполз на пол. В ноздри полез едкий запах порохового дыма.

Я оглянулся. Кликсу почти удалось закрыть главную дверь, но лапа троодона всё ещё цеплялась за порог. Я услышал треск ломающейся кости, когда Кликс изо всех сил налёг на дверь, но зверюга держалась всё равно, клацая когтями

Я кинулся к шкафчикам рядом с мёртвым троодоном и нашёл футляр со вторым диссекционным набором. Я сбежал по пандусу и присоединился к Кликсу в тесном дверном проёме. Пока он ломал троодону руку, раз за разом ударяя плечом в почти закрывшуюся дверь, я стал отпиливать её костной пилой. Кровь залила всё вокруг. Наконец рука, дёргаясь, упала на пол, и мы с Кликсом объединёнными усилиями смогли захлопнуть дверь. Затем я метнулся наверх и стал спускать по пандусу ящики и крупногабаритное оборудование, из которых Кликс стал сооружать баррикаду. Хотя долго она не продержится.

Входная дверь была единственным местом, откуда мы могли вести огонь. Нет, погодите! Я могу стрелять из инструментального купола. Я вскарабкался в тесное помещеньице по крутой лестнице. Вертикальная щель всё ещё открыта. Я повернул купол так, чтобы щель была направлена на запад, просунул в неё ствол ружья и выпустил восемь пуль, перезаряжая так быстро, как только мог. В замкнутом пространстве звук выстрелов оглушал. Три моих пули никуда не попали. Три другие нашли цель, убив ближайшего троодона. Две оставшиеся ранили ещё двоих, попав одному в правую ногу, а второму в левое плечо. Оба свалились на землю.

Паразауролоф орал команды во всю мощь своих лёгких; каждая из двух назальных камер, пронизывавших его похожий на тромбон гребень, производила свою ноту. По-видимому, выполняя полученный приказ, трицератопсы бросились на «Стернбергер». Корабль содрогнулся от удара, и меня едва не сбило с ног. Я попытался убить лицерога, но пули лишь отщепляли кусочки кости от его воротника. Тем не менее, возникло что-то вроде пата: ни один троодон не мог приблизиться к кораблю, не попав ко мне на мушку.

Паразауролоф взревел снова. Минутой позже небо потемнело. Надо мной прошла огромная тень. Гигантский бирюзовый птерозавр, размах огромных мохнатых крыльев которого превышал десять метров, спускался на инструментальный купол. Судя по изогнутой змеевидной шее и невероятным размерам это был либо Кецалькоатль, либо его близкий родственник; этот род был известен по верхнемеловым находкам в Альберте и Техасе. Я бросился перезаряжать, но в панике рассыпал коробку патронов по полу, причём половина из них скатилась вниз по лестнице. К тому времени, как я снова изготовился к стрельбе, дракон заполнил всё поле моего зрения. Пули проделывали дыры в его бирюзовых крыльях, но птерозавр продолжал оставаться на месте, скребя когтями по гладкому металлу «Стернбергера» в поисках опоры.

Голова с тонким длинным клювом проскользнула на трёхметровой змеиной шее сквозь обсервационную щель внутрь купола и ткнулась в меня. Я сжался у противоположной стены купола. Держа ружьё двумя руками, одной — за болезненно горячие стволы, я пытался отогнать тварюку. Не тут-то было. Двигаясь с молниеносной скоростью, она схватила ружьё клювом и резким поворотом шеи вывернула его у меня из рук. Прежде чем я осознал, что произошло, крылатая тварь уже снова была в воздухе, унося в клюве моё ружьё. Поднятый гигантскими крыльями ветер растрепал мне волосы.

Оставаться в куполе больше не было смысла. Я закрыл щель и спустился вниз. Кликс тащил вниз по пандусу продуктовый холодильник, видимо, чтобы укрепить им баррикаду.

Моё сердце подпрыгнуло.

— О чёрт…

— В чём дело? — спросил Кликс, поглядев на меня.

— Твоя нога.

Фосфоресцирующий комок голубого желе колыхался на голени Кликсовых походных штанов. Должно быть, он вылез из троодона, которого я убил раньше, того, что валялся под шкафчиками с инструментами, рядом с которыми стоял холодильник. Кликс поспешно расстегнул пояс, выскочил из штанов и запустил ими в стену; комок ударился в стену с чмокающим звуком и прилип. Но хетам хлопчатобумажная ткань не помеха, и небольшое количество слизи осталось у Кликса на ноге. Он был близок к панике. Я схватил из анатомического набора скальпель и его рукояткой соскрёб остатки марсианина с его ноги. После каждого скребка я встряхивал скальпелем, сбрасывая голубую субстанцию в футляр от инструментов. Минутой позже я поднялся.

— Думаю, всё, — сказал я.

— Уверен, что всё? — спросил перепуганный Кликс.

— Ну… практически всё. Будем надеяться, что у тебя в организме осталось достаточно «избавления», чтобы справиться с теми, кто успел проникнуть.

— А с этим что делать, — спросил он, указывая на штаны.

Я взял альпеншток и с его помощью сбросил штаны со стены в стазис-контейнер, потом кинул туда же футляр от анатомического набора и захлопнул серебристую крышку. После этого мы поднялись обратно в жилой модуль.

Внезапно корабль дёрнулся, и корпус прорвала пара белых трицератопсовых рогов. Хеты, должно быть, узнали во время краткого пребывания у нас в головах, что «Стернбергер», словно йо-йо, мыл связан математической струной с генератором Чжуан-эффекта, находящимся на 65 миллионов лет в будущем. Даже частично разрушенный, корабль времени послушно вернётся к точке старта в воздухе между летающим краном и землёй. Он не должен сохранять герметичность, но они в этот момент должны быть внутри его стен.

Корабль тряхнуло ещё раз, и на корпусе образовалась вмятина в том месте, где в него ударил рог второго трицератопса. Секунду спустя — ещё один удар, и ещё одна пара рогов пробила корпус, в этот раз меньше чем в полуметре от моей головы.

Рёв паразауролофа снова разорвал воздух. За окном гигантские тираннозавры, которые выглядели как сгустки крови размером с вагон, зарычали в ответ.

— Нам надо что-то сделать, — сказал я.

— Отличная мысль, гений, — сказал Кликс. — Что мы можем сделать?

— Я не знаю. Но мы не можем позволить им проникнуть в будущее. Они же захватят всю планету! — Корабль шатнуло снова — ещё один трицератопс ударил в него. — Да чтоб тебя!.. — Я ударил кулаком в стену. — Если бы у нас было какое-то оружие, или… черт, я не знаю, что-нибудь, чтобы отключить эти их гравиподавители.

— Двоичный кодовый сигнал, — тут же отозвался Кликс. — 1010011010, повторить три раза.

— Что? Ты уверен?

Кликс постучал себя пальцем по виску.

— Марсианин, может, и мёртв, но память его живёт.

Двумя прыжками я подскочил к нашей радиостанции и нажал кнопку включения питания на чёрной с серебром консоли.

— Как по-твоему, мы сможем послать сигнал на спутники?

Кликс, прищурившись, осмотрел консоль.

— Спутники, очевидно, до сих пор в хорошей рабочей форме, — сказал он. — И хеты пользуются радио так же, как и мы.

— А что с теми спутниками, которые под горизонтом?

— Сигнал отключения будет ретранслирован спутниками, которые его получат, — сказал Кликс. — Нам достаточно связаться с одним. Это имеет смысл, иначе ими бы было невозможно управлять из одной наземной станции.

— Нам не понадобится пароль для получения доступа к спутникам? — спросил я, изучая консоль и пытаясь вспомнить, что делает каждая клавиша.

— Ты же сам говорил, Брэнди. Хеты — ульевый разум. Концепция «пароля» лишена для них смысла.

Я потянулся к большой откалиброванной шкале.

— На какой частоте должен передаваться сигнал отключения?

Кликс закрыл глаза и немного склонил голову набок, внимательно прислушиваясь.

— Так-так… три в тринадцатой степени циклов в…

— Циклов в секунду?

— Нет. Чёрт! Циклов в марсианскую единицу времени.

— И какова длительность этой единицы?

— Это… в общем, не слишком долго.

— Великолепно. — «Стернбергер» содрогнулся от очередного удара. Похоже, трицератопсы дырявили рогами корпус только на одной стороне корабля. И делали это чертовски эффективно.

— Может, ты бы мог запрограммировать перебор частот? — спросил Кликс.

Я посмотрел на консоль.

— Не напрямую. Но я могу подключить к радиостанции палмтоп. Только надо найти подходящий кабель.

Кликс взял в руки электронную камеру.

— Вот этот подойдёт? — спросил он, отцепляя от неё USB-кабель, которым я подключал её к палмтопу.

— Ну, это нужный тип кабеля, но неправильной полярности. Для радиостанции нужен кабель типа «мама», а у этого «папа» на обоих концах.

— По-моему я где-то видел адаптер, когда подключал спектроскопы, — сказал Кликс. Он отошёл к мини-лаборатории и начал её обшаривать. — Вот он. — Кликс отдал мне найденное приспособление, и мы подключили палмтоп к радиостанции. — Теперь ты сможешь послать сигнал?

— Да, но только на одной частоте за раз, и на то, чтобы послать даже коротенький сигнал на всех возможных частотах, может уйти весь день. — Я обескураженно покачал головой. А ведь это казалось такой хорошей идеей. — Кроме того, мы ведь даже не знаем, какой длительности должны быть бинарные сигналы.

— Одна единица измерения времени. — Кликс помолчал, обдумывая то, что только что сказал. — Из чего следует, что как только мы подберём правильную частоту, то сразу же получим и правильную длительность импульсов. — Он снова замолчал, прислушиваясь к внутреннему голосу. — И не беспокойся о модуляции несущей частоты. Просто прерывай передачу там, где нули.

— Хорошо. — Ах, если бы только нос перестал болеть. — Я напишу программку, которая перепробует разные значения длительности их единицы времени. — Кабель был короткий, и до моей кушетки его не хватало, так что мне пришлось программировать стоя, положив палмтоп на отделанный пластиком край радиоконсоли. — С какого значения, по-твоему, лучше начать?

Кликс прикрыл глаза.

— Попробуй… попробуй четыре или пять секунд. Я не знаю, но чувствую, что это близко.

Радиостанция понимала только команды CURB, стандартного командного языка телекоммуникационных процессоров. Я не писал на нём ничего уже чёрт знает сколько лет. Я надеялся, что того, что я помню, мне хватит; у нас определённо нет времени рыться в хелпах. Мои пальцы заплясали над палмтопом. Я запустил калькулятор, посчитал, сколько будет три в тринадцатой степени — как сказал Кликс, количество циклов в марсианскую единицу измерения времени. Потом напечатал: Set Frequency = 1594323. Frequency = Frequency + …

Очередной трицератопс врезался в корпус, и в этот раз он треснул. Я услышал шум вытекающей из водяного бака воды у нас под ногами. Держу пари, они такого не ожидали.

Я решил начать с немного меньшего значения, чем догадка Кликса. Set Time‑unit = 3.000 s. Goto Send…

Корабль снова содрогнулся под ударом трицератопса.

— Брэнди, ты не мог бы поторопиться?

— Хочешь попробовать сам?

— Прости, — он отступил.

Рога уже проткнули корпус во многих местах и существенного его ослабили. Через бронестекло я видел, как трицератопс вразвалку удаляется от корабля.

Я напечатал последнюю строчку программы и запустил компиляцию. Одно, два, три сообщения об ошибке вспыхнули на экране, указав номер ошибочной строки. «Ожидается логическое выражение». «Несовпадение типа». «Зарезервированное слово». Чёрт!

— В чём дело? — спросил Кликс.

— Ошибки компиляции. Где-то напортачил.

— Ты хотел…

— Заткнись и дай мне их исправить. Пожалуйста. — Я переключился в режим редактирования и перешёл к первой ошибке. Ага, первая проблемка совсем простая — опечатка, «adn» вместо «and»; вот что значит отключать автокоррекцию. Я исправил ошибку.

Хр-р-р-рясь!

Меня качнуло. Пахицефалозавр ударил головой в многократно пробитый рогами участок корпуса. Теперь стало ясно, что делал хет в том головаче, которого мы препарировали — оценивал перспективы использования его в качестве тарана. Повезло им, применение тарану нашлось почти сразу.

— Он почти пробил, — крикнул Кликс.

Я щелкнул клавишей, и курсор перескочил к следующей ошибке. «Несовпадение типа». Что бы это значило в данном контексте? А, вижу. Я пытался выполнить математическую операцию над текстовой переменной. Вот дебил.

Полифонический сигнал от паразауролофа-тромбониста разорвал воздух, предположительно давая команду головачу нанести второй удар.

Курсор прыгнул с третьей ошибке. «Зарезервированное слово»? Это означало, что выбранное мной название переменной — FREQUENCY[53] — было запрещено, поскольку использовалось в языке с какими-то другими целями. Назовём её SAVE_ZAD, это уж точно ни с чем не совпадёт. Запуская компиляцию снова, я так сильно ударил по клавише, что корпус палмтопа едва не треснул.

Я не дышал, пока не увидел вспыхнувшее на экране сообщение: «Компиляция завершена успешно. Ошибок не обнаружено».

— Есть! — воскликнул я.

— Здорово! — закричал Кликс. — Запускай!

Я выбрал имя программы в списке и занёс палец над клавишей Enter.

— Нажми кнопку! — зарычал Кликс.

— Я…

— В чём дело?

— Ты знаешь, что сейчас произойдёт? — сказал я. — Потому что я не уверен, что могу…

— Если не нажмёшь ты, я сделаю это за тебя.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Нет, — сказал я. — Отказ принимать решение — это само по себе решение. — Я вдавил кнопку, и радиостанция начала передачу.

Хр-р-р-рясь! Череп пахицефалозавра с синими и жёлтыми отметинами на макушке вбил ослабленную секцию корпуса внутрь. Круглый кусок металла метра полтора в диаметре свалился на пол с оглушающим грохотом. Прежде чем мы успели среагировать, костеголовый исчез, и в дыру просунулась голова трицератопса. Кликс вскинул ружьё. У этого динозавра был лишь один надглазный рог; второй, должно быть, обломался во время атак на корабль. Одним слитным движением Кликс упал на пол и снизу вверх выстрелил в мягкие ткани нижней части трицератопсова горла. Удачный выстрел: похоже, пуля перебила-таки спинной мозг.

Через рваную дыру в корпусе мы могли видеть двух других трицератопсов, пытающихся отодвинуть труп в сторону. Кликс стрелял и стрелял, но они не повторяли ошибок своего собрата — головы пригибали к земле, защищаясь костяными воротниками. В короткое время путь был расчищен, и в поле зрения появился отряд троодонов. Они дождались, пока Кликс начнёт перезаряжать ружьё, и бросились в атаку — чешуйчатый вал зубов и когтей, неостановимо катящийся на нас.

Кликс попытался подняться на ноги, но вместо этого шлёпнулся обратно на пол. Мой желудок, казалось, провалился куда-то в район ботинок. Ближайший из троодонов упал на брюхо, двое других повисли на зазубренных краях дыры в корпусе «Стернбергера», остальные неуклюже отступили на грязевую равнину. Чувствуя себя так, словно весил миллион кило, я побежал, как в замедленном кино, к дыре и выглянул наружу, перегнувшись через тела троодонов. Наверху в небе величественный кецалькоатль, закладывающий широкий вираж, смялся, как бумажная фигурка и камнем рухнул на землю. Рядом двенадцатиметровая шея зауропода с громовым грохотом грянулась оземь. Тираннозавры некоторое время держались, а потом один за другим попадали на колени — кости ног подломились под увеличившимся весом. Земля вибрировала и сотрясалась под моими ногами по мере того, как сила тяжести возвращалась к полновесному g. Внезапно грязевая равнина пошла волнами, словно Такомский мост; в воздух поднялись тучи пыли.

Я отошёл от дыры и улёгся на живот рядом с Кликсом. Землетрясение продолжалось, гром бил по ушам, от подъёмов и опусканий земли крутило в животе. Ветер хлестал изо всех отверстий в корпусе «Стернбергера». Постоянно сверкали молнии, но раскаты грома были почти не слышны, заглушаемые другими шумами, в том числе какофонией голосов животных.

Земля вздрагивала, поднималась и опускалась…

Полагаю, что по всей Земле возникали разломы, из которых выплёскивалась раскалённая магма, богатая иридием, мышьяком и сурьмой. Расплавленный камень зажигал бесчисленные лесные пожары и кипятил воду в океанах. Кое-где земля выбрасывала облака ядовитых газов, и огромные цунами накатывали на берега, заливая солёной водой пресноводные мелководья и уничтожая прибрежные экосистемы. Земля под новообретённым весом слегка сжалась, и это давление сформировало ударный кварц и микроалмазы — два любимых доказательства астероидной теории в среде её сторонников.

Моя голова раскалывалась. Я приподнялся, чтобы ещё раз выглянуть в дыру в корпусе. Небо приобрело желчный зеленовато-серый оттенок; по небу быстро неслись облака. «Стернбергер» подпрыгивал, словно яичница на сковородке. Каждый раз, как он падал обратно, мне в грудь больно впивались металлические застёжки моей куртки. У меня стучали зубы. Я боялся открыть рот, чтобы не откусить ненароком язык, когда он непроизвольно захлопнется. Кровотечение из носа не прекращалось.

Наконец, крики снаружи утихли, но подземные удары продолжались, земля колыхалась. С неба стеной падал дождь, словно всё вёдра внутри облаков перевернулись разом.

Прошёл час, потом другой — землетрясение не утихало. Кликс отключился, и его голова безвольно билась о дрожащий от подземных ударов пол. Я подумал, что теперь, когда тяготение Земли усилилось, Луна должна приблизиться к ней. К тому времени, как её орбита стабилизируется, она будет повёрнута к Земле той стороной, к которой мы привыкли. Крошечный Трик, как я полагал, никогда не сможет стабилизироваться на более низкой орбите и в конце концов рухнет на Землю.

Наконец, землетрясение прекратилось. Мы остались внутри «Стернбергера», ожидая повторных толчков. Они начались минут через двадцать и потом повторялись в течение всего оставшегося времени нашего пребывания в мезозое и, должно быть, в течение многих последующих лет.

Во время одного из затиший мы решились выбраться наружу. Небо затянутое тучами пыли, прояснилось достаточно, чтобы стало видно багровое, словно на закате, солнце.

Это был совсем другой мир. Мы с Кликсом были единственными крупными организмами, сохранившими способность передвигаться. Лежащие на брюхе динозавры были повсюду. Некоторые ещё цеплялись за жизнь. Сердца других уже давно отказали, не в силах работать при в 2,6 раза большей силе тяжести. Те, кто ещё был жив, в конце концов умрут от истощения, неспособные двигаться и питаться.

Мы видели нескольких хетов. Они выдавливались из своих мёртвых или умирающих носителей, но в повышенной гравитации их комья расплющивались в голубые лепёшки и едва могли двигаться. Похоже, им было тяжело оставаться в виде крупных, способных к мыслительной деятельности конгломератов. В нескольких местах мы видели три или четыре маленьких комочка, неспособные объединиться в один большой. Кликс сжигал их все, как только обнаруживал.

Мелкие животные — птицы, черепахи и несколько похожих на землероек млекопитающих, чувствовали себя при полной тяжести превосходно, однако все остальные умирали от переломов костей, разрыва внутренних органов или остановки сердца.

Всюду была смерть, и настал момент, когда я уже не мог её больше видеть. Нечеловечески уставший, я уселся в папоротниках возле бедняги утконосого — животное тихо поскуливало, умирая. Его замысловатый гребень, похоже, треснул, когда голова ударилась о скалу в момент отключения подавителей гравитации. Предсмертные вздохи животного с хриплым свистом проходили через раздавленные носовые пути; оно в ужасе глядело на меня, и в его взгляде не было ни малейших следов разума.

Это был конец эры.

Я погладил динозавра по бугристому боку и перестал сдерживать слёзы.

Эпилог: Схождение

Онкологическое отделение госпиталя Уэллесли никогда не было весёлым местом, но почему-то в этот раз оно не так гнетёт, не кажется тюрьмой для меня и моего отца.

Я сижу на неудобном виниловом стуле рядом с его кроватью. Неважно, о чём мы разговариваем. Говорить, в общем-то, особо нечего. Иногда он оживляется достаточно, чтобы сказать пару слов, и тогда я поворачиваюсь к нему лицом и делаю вид, что слушаю. Но мыслями я в тысячах километрах отсюда и в миллионах лет в прошлом.

Когда Чжуан-эффект реверсировался, математическая струна, соединявшая «Стернбергер» с настоящим, была смотана. В то время, как корабль выдёргивали из прошлого, история всех 65 миллионов лет была переписана. Обратное конструирование: будущее делало прошлое таким, каким оно должно было быть.

Я истребил динозавров; я вымостил дорогу млекопитающим.

Вымостил дорогу собственному настоящему.

А другой Брэнди? Другая мировая линия?

Пропала. Есть только одна мировая линия; только одна реальность.

Полагаю, у меня нет причин для скорби. В конце концов, я — это он, и поскольку мы с Тэсс по-прежнему вместе, он, должно быть, даже рад передать мировую линию мне. Кроме того, он не исчез бесследно. Я теперь храню часть его памяти благодаря этой странной подмене дневников. Было то квантовой флуктуацией или чьим-то замыслом, но я благодарен за эту память, за данную мне возможность взглянуть на то, какой могла бы быть моя жизнь. Дневник Брэнди-времяпроходца напоминает мне кошку моего соседа Фреда, появившуюся в его хижине на Джорджиан-Бей после того, как её существование уже вроде бы прекратилось. Иногда вселенной не всё равно… хотя бы немного не всё равно.

Вселенная также дала мне кое-что ещё: доказательство того, что в будущем есть человечество, либо что-то, чем оно станет. Ибо это будущее каким-то образом дало Чинмэй знания, необходимые для того, чтобы сделать прошлое таким, каким оно должно быть. Цель создаёт средства.

Но мне интересно, что стало с хетами, теми причудливыми инопланетными завоевателями, что пришли и ушли во тьме веков. Их длящаяся целые эпохи война с обитателями астероидной планеты, должно быть, достигла кульминации в опустошительной финальной битве, которая, как и предполагал времяпроходец-Кликс, уничтожила пятую планету и окончательно опустошила Марс.

Брэнди-времяход на самом деле не сделал морального выбора в отношении хетов. После того, как он узнал о них правду, он мог действовать лишь одним-единственным образом. И это странным образом соответствовало природе хетов, несгибаемых химических машин, движимых лежащими в самой их основе тягой к насилию и стремлением подчинять. У другого Брэнди не было выбора, потому что его не было у хетов.

Но здесь и сейчас у меня есть выбор. У нас всех он есть. Я годами избегал принимать решения. Но акт принятия решения — это то, что делает нас людьми, что отделяет нас от вещей, которые, подобно хетам, есть лишь пародия на жизнь. У отца началась ремиссия, но он снова просит меня о помощи, и я знаю, что я ему отвечу.

Я думаю о том, что стало с оставшимися на Земле хетами после того, как восстановилось тяготение. Они, должно быть, утратили способность образовывать крупные конгломераты, способные оставаться разумными. Но вы не можете по-настоящему убить вирусы, потому что они и не живут по-настоящему. И возможно ли узнать их, или производимый ими эффект, по прошествии 65 миллионов лет?

И меня осеняет. Хеты действительно выжили, распавшись на составляющие их элементы. Их разум был утрачен, от цивилизации остались лишь воспоминания, закодированные в нуклеотидах их РНК. Сохранилась лишь их ненависть ко всему по-настоящему живому, базовый биологический императив, продолжающий двигать ими.

Грипп. Простуда. Полиомиелит. И рак, убивающий моего отца. Похоже, хеты до сих пор здесь.

Вычисление бога

Посвящается Николасу А. ДиКарио и Мэри Стэнтон, которые оставались с нами, когда нам нужнее всего была поддержка друзей

Цельные ископаемые скелеты находят редко, поэтому допустимо замещать недостающие части искусственными, в соответствии с наиболее вероятными предположениями реставраторов. Впрочем, за исключением выставочных стендов, обязательным является чёткое указание на то, какие части являются настоящими окаменелостями, а какие — воссозданными деталями. Действительным свидетельством прошлого являются лишь аутентичные окаменелости. Воссозданные же части, напротив, представляют собой нечто вроде пересказа с чужих слов.

Доктор Томас Д. Джерико, в предисловии к «Руководству по палеонтологической реставрации» (под редакцией Даниловой и Тамасаки)

1

Знаю, знаю — то, что инопланетянин прилетел в Торонто, кажется совершенно неправдоподобным. Конечно, наш город довольно популярен у туристов, но от представителя иной цивилизации было бы естественнее ожидать визита в Организацию Объединённых Наций — или, может быть, в Вашингтон. В конце концов, разве Клаату не направился в Вашингтон в фильме Роберта Уайза «День, когда остановилась Земля»?

Конечно, можно было бы предположить, что глупо ожидать хорошего НФ-фильма от режиссёра, снявшего «Вест-сайдскую историю». Если вдуматься, Уайз снял тринаучно-фантастических фильма, причём каждый из последующих был более унылым, чем предыдущий.

Но я отвлёкся. В последнее время я то и дело отвлекаюсь — за это вам придётся меня простить. Нет, дело не в старческом маразме — мне всего-то пятьдесят четыре. Дело в том, что от боли иногда бывает трудно сосредоточиться.

Я начал говорить об инопланетянине.

И цели его визита в Торонто.

Дело было так…

Корабль инопланетянина приземлился перед зданием, в котором ранее располагался планетарий имени Маклафлина. Здание это вплотную примыкает к Королевскому музею Онтарио, где я работаю. Почему оно перестало быть планетарием, спросите вы? Да потому что прижимистый губернатор провинции, Майк Харрис, прекратил его финансировать. Он решил, что канадским детям вовсе незачем знать о космосе; о, этот Харрис по-настоящему прогрессивен и прозорлив! После того, как планетарий закрылся, здание сдали в аренду под коммерческую выставку по сериалу «Звёздный путь». Под куполом планетария, где ранее показывали звёздное небо, возвели модель командного мостика. И, сколь бы я ни любил этот сериал, мне не придумать более удручающего примера, наглядно показывающего приоритеты системы образования Канады. Потом арендатора сменили, сдали здание другим частным организациям, но сейчас оно пустовало.

На самом деле, хотя от инопланетянина и можно было ожидать визита в планетарий, выяснилось, что настоящей целью является музей. И это здорово: только представьте, как глупо выглядела бы Канада в момент первого контакта на нашей территории, если бы инопланетный посланец постучал в дверь, а дома никого не оказалось! Планетарий с белым куполом, возвышающимся над ним наподобие иглу, стоит поодаль от дороги. Ровная площадка перед входом в него залита бетоном — очевидно, место идеально подходит для приземления небольшого инопланетного корабля.

Самого приземления я не видел, хотя находился в здании по соседству. Но четыре человека — трое туристов и местный житель — засняли посадку на видео. В следующие несколько дней эти ролики без конца крутили по телевизионным каналам всего мира. Корабль имел узкую клиновидную форму, напоминающую кусочек торта, который отрезают, когда делают вид, что сидят на диете. Корабль был абсолютно чёрным, у него не было видимого выхлопа — он просто тихо свалился с неба.

В длину корабль имел что-то около тридцати футов (знаю, знаю — в Канаде принята метрическая система, но я-то родился в 1946-м! Не думаю, что представители моего поколения могут по-настоящему свыкнуться с метрической системой — даже учёные вроде меня; впрочем, попытаюсь исправиться). Корпус был совершенно гладким, на нём не было никаких выступов, которые можно увидеть чуть ли не на каждом космическом корабле из любого фантастического фильма, начиная со «Звёздных войн». Не успел корабль замереть, как в его борту открылся люк. Он был прямоугольным, более широким чем высоким. И открывался вверх — что моментально могло навести на мысль, что скрывающееся внутри существо, по всей видимости, не человек: поскольку голова — уязвимое место, люди редко конструируют двери таким образом.

Несколько секунд спустя наружу выбрался инопланетянин. Внешне он напоминал гигантского золотисто-коричневого паука со сферическим телом размером с большой надувной мяч — и торчащими во все стороны ногами.

Перед зданием планетария синий «форд таурус» въехал в зад тёмно-бордовому «мерседесу»: водители засмотрелись на зрелище. Мимо шли множество людей, но они казались скорее ошарашенными, чем напуганными — хотя некоторые действительно кинулись со всех ног по лестнице, ведущей на станцию метро «Музей» (два выхода из подземки как раз находятся перед планетарием).

Гигантский паук пешком преодолел небольшое расстояние до музея: планетарий в прошлом был частью КМО, так что оба здания соединяет крытый переход на уровне второго этажа — но на уровне земли их разделяет аллея. Музей построили в 1914-м, задолго до того, как стали задумываться о доступности для инвалидов. К стеклянным дверям главного входа вели девять широких ступеней; наклонный въезд для инвалидных кресел добавили гораздо позже. Инопланетянин на мгновение притормозил, очевидно пытаясь выбрать для себя подходящий способ. Он решил в пользу ступенек; расстояние между наклонными рельсами было несколько уже, чем нужно — учитывая, насколько широко были расставлены ноги инопланетянина.

На верхней площадке, у самого входа, пришелец на какое-то время вновь оказался в замешательстве. По всей видимости, он жил в типичном мире научной фантастики, где все двери раскрывались автоматически. Сейчас инопланетянин оказался перед рядом стеклянных дверей: чтобы открыть, их нужно было потянуть на себя за ручки, но ему это, судя по всему, просто не приходило в голову. Но через несколько секунд помог случай: из дверей вышел мальчуган — поначалу он не понял, что к чему, но когда увидел пришельца, изумлённо взвизгнул. Инопланетянин одной конечностью спокойно поймал открытую дверь (шесть ног он использовал для перемещения в пространстве, а две боковые конечности — в качестве рук) — и сумел втиснуться в проём, в конечном счёте оказавшись в вестибюле. Теперь на небольшом расстоянии перед ним оказался новый ряд дверей; промежуток образует нечто вроде шлюза — это помогает контролировать температуру в музее. Умудрённый опытом обращения с земными дверьми, инопланетянин приоткрыл одну из них и оказался в Ротунде — вместительном восьмиугольном холле музея. Наш холл — можно сказать, визитная карточка КМО. В честь него ежеквартальный журнал для членов музея носит название «Ротунда».

С левой стороны Ротунды располагался Выставочный зал имени Гарфилда Вестона. В нём время от времени проводились специальные выставки, а сейчас там проходила выставка окаменелостей, сланцев Бёрджесс — её-то я и помогал обустраивать. Две лучшие мировые коллекции окаменелостей из сланцев Бёрджесс имеются в КМО и в Смитсоновском институте; ни один из этих музеев обычно не выставляет эти экспонаты для публики. Из обеих коллекций я составил экспозицию, которая пока выставлялась у нас, но в дальнейшем предполагала выставку в Вашингтоне.

В крыле музея с правой стороны Ротунды в прошлом располагалась ныне не существующая, горько оплакиваемая Геологическая галерея — теперь здесь располагались магазинчики с сувенирами и продуктовая лавка «Дрюкси»: одна из уступок, на которые пришлось пойти музею под руководством Кристины Дорати, чтобы стать «привлекательным для публики».

Как бы то ни было, создание быстро добралось до дальней стороны Ротунды и оказалось между стойками для посетителей и членов музея. И эту часть я тоже пропустил, но её записала камера внутреннего наблюдения — что просто отлично, потому что в ином случае этому бы никто не поверил. Инопланетянин бочком-бочком подобрался к охраннику в синей куртке — Рагубиру, седому и добродушному сикху, который работал в КМО испокон веков, — и на отличном английском произнёс:

— Прошу прощения. Мне бы хотелось увидеть палеонтолога.

Рагубир широко распахнул карие глаза, но быстро расслабился. Позднее он сказал, что решил — всё это шутка. В Торонто снимают множество фильмов и, по неведомой причине, телевизионных научно-фантастических сериалов. За долгие годы здесь снимались такие известные сериалы, как «Земля: последний конфликт», «Театр Рэя Брэдбери» и ремейк «Сумеречной зоны». Рагубир предположил, что перед ним какой-нибудь парень в костюме или бутафорская кукла.

— Какого палеонтолога? — подыгрывая, бесстрастно спросил охранник.

Сферическое тело инопланетянина качнулось один раз:

— Приятного в общении, надо полагать.

Камера показала, как старик Рагубир безуспешно пытается подавить ухмылку:

— Я имел в виду, вам нужны беспозвоночные или позвоночные?

— А разве не все ваши палеонтологи люди? — удивился пришелец. У него была необычная манера говорить, но я остановлюсь на этом чуть позднее. — Но если так, они же все позвоночные?

Клянусь чем только можно, всё это записано на камеру!

Вокруг уже собралась небольшая толпа, и — хоть это и не видно на кадрах — народ уставился вниз с балконов Ротунды, находящихся этажом выше.

— Конечно, они люди, — сказал Рагубир и пояснил: — Но некоторые специализируются на окаменелых останках позвоночных, а другие — беспозвоночных.

— О, понятно, — ответил инопланетянин. — Искусственное разделение, на мой взгляд. Для меня это не имеет значения. Любой палеонтолог сгодится.

Рагубир набрал мой добавочный. В Кураторской, скрытой за устрашающей галереей Наук о Земле «Инко Лимитед» (квинтэссенцией КМО, по мнению Кристины), я поднял трубку.

— Джерико, — произнёс я.

— Доктор Джерико, — сказал Рагубир со своим характерным акцентом, — здесь вас хотят видеть.

Знаете, встретиться с палеонтологом — совсем не то же, что с генеральным директором корпорации, входящей в мировой топ-500. Разумеется, было бы лучше, если бы встреча планировалась заранее, но, в конце концов, мы — гражданские служащие, которые работают для налогоплательщиков.

— Кто именно? — тем не менее спросил я.

— Думаю, вам стоит спуститься и посмотреть самому, доктор Джерико, — немного помолчав, ответил Рагубир.

Что же, череп троодона, найденный в Тиррелле Филом Кюри, терпеливо ждал семьдесят миллионов лет; он мог подождать ещё немного.

— Сейчас буду, — сказал я.

Я покинул свой кабинет, спустился на лифте, прошёл по галерее «Инко» — господи, как же я её ненавижу, с её картонными фресками, гигантским искусственным вулканом и трясущимся полом! — затем оставил позади галерею Каррелли, вышел в Ротунду, и…

И…

О господи!

Господи!

Остановился как вкопанный.

Рагубир мог не отличить настоящую плоть от резинового костюма, но я-то разницу знаю. Нечто, терпеливо стоящее рядом со стойкой для посетителей, без тени сомнения было аутентичным биологическим существом. Я знал это наверняка. Это была форма жизни…

И…

И я изучал жизнь на Земле с самых её истоков — в докембрийскую эпоху. Мне частенько доводилось видеть ископаемые останки существ, представляющих новые виды или роды, но я ни разу не встречал крупное животное, представляющее совершенно новый тип.

До сего дня.

Существо передо мною однозначно было формой жизни, которая — столь же однозначно! — развилась не на Земле.

Ранее я упомянул, что существо внешним видом напоминало большого паука. Именно такое первое описание дали люди, увидевшие его на улице. Несмотря на поверхностное сходство с арахнидами, у пришельца явно имелся внутренний скелет. Выпуклости мускулов его конечностей покрывала пузырчатая кожа; это явно были не тонкие ножки членистоногих.

Но на Земле у каждого позвоночного имеются четыре конечности (что касается змей и китов, их предками были существа с четырьмя конечностями), каждая из которых заканчивается не более чем пятью пальцами. Предки этогосоздания явно выросли в другом океане, на другой планете: у него было восемьконечностей, радиально расходящихся от центрального тела. Две из восьми специализировались, став руками; каждая из рук оканчивалась шестью пальцами — двумя «тройками».

Сердце бешено стучало у меня в груди, дыхание перехватило.

Инопланетянин.

И, безусловно, разумныйинопланетянин. Сферическое туловище скрывалось под одеждой, которая казалась сплошной длинной полосой ярко-синей ткани, в несколько слоёв обёртывающей тело и при каждом обороте проходящей между новой парой конечностей, позволяя им высовываться наружу. Концы ткани скреплялись между рук блестящим диском. Я никогда не любил носить галстуки, но вырос с необходимостью то и дело их завязывать. Теперь я мог завязать узел, даже не смотрясь в зеркало (что в эти дни оказалось очень кстати); возможно, пришельцу было ничуть не сложнее каждое утро заворачиваться в полосу ткани.

Также сквозь щели в полотне торчали двое тонких стебельков, которые оканчивались, судя по всему, глазами — переливчатыми шариками, каждый из которых покрывало твёрдое кристаллическое покрытие. Стебельки медленно колыхались взад-вперёд, сближались и расходились. Я задался вопросом, каково это — ощущать глубину в условиях, когда расстояние между глазами не является фиксированным.

Пришельца, судя по всему, ничуть не беспокоило присутствие в Ротунде меня или остальных людей — хотя его туловище слегка покачивалось вверх-вниз; я надеялся, что это не сигнализирует о готовности к защите своей территории. На деле, движения инопланетянина едва не гипнотизировали: туловище медленно приподнималось и опускалось с напряжением/расслаблением шести ног — а стебельковые глаза сходились и расходились. На тот момент я ещё не видел записи о разговоре этого создания с Рагубиром, и подумал, что этот танец может быть попыткой наладить общение языком телодвижений. Я подумал было подогнуть колени и даже скосить-раскосить глаза (этот трюк я в совершенстве освоил в летнем лагере сорок с чем-то лет назад). Но мы стояли в поле зрения камер наблюдения; если бы моё предположение оказалось неверным, я выглядел бы идиотом в новостях по всему свету. Тем не менее сделать что-нибудьбыло совершенно необходимо! Я поднял правую руку ладонью вперёд, приветствуя существо.

В ответ инопланетянин моментально ответил мне схожим жестом, согнув руку в одном из двух сочленений и раскрыв шестипалую кисть. А затем случилось нечто невероятное. В верхних сегментах двух выступающих вперёд ног открылись вертикальные щели — и из левой вырвался звук: «при», а из правой, тоном слегка пониже: «вет».

Я почувствовал, как у меня отпала челюсть — и мгновением позже рука тоже упала.

Инопланетянин продолжил раскачивать туловищем и шевелить стебельками глаз. Он сделал ещё попытку: из левой передней ноги донеслось «бон», а из правой — «жур».

Что же, предположение разумное. Надписи в музее по большей части приводились на двух языках, английском и французском. Не веря своим глазам, я покачал головой и открыл было рот — не имея понятия, что именно собираюсь сказать. Но тут же закрыл: существо вновь заговорило попеременно двумя речевыми щелями, будто играя в пинг-понг: «Ауф» «ви» «дер» «зеен».

И внезапно слова нашлись сами собой.

— Вообще-то, «Auf Wiedersehen» означает «до свидания», а не «привет», — сказал я.

— Ой, — ответил пришелец.

Он поднял ещё две — другие — ноги; жест мог сойти за пожатие плеч. И продолжил бомбардировать слогами слева и справа:

— Ну, немецкий для меня не родной.

Я был слишком ошарашен, чтобы засмеяться, но всё же почувствовал некоторое облегчение — хотя сердце по-прежнему билось так сильно, что было готово вырваться из груди.

— Вы инопланетянин, — сказал я. Десять лет в университете — чтобы стать крупным специалистом по очевидному…

— Верно, — произнесли ноги-рты. Голоса существа определённо звучали по-мужски, хотя по-настоящему басило только справа. — Но зачем говорить в общих терминах? Моя раса называется «форхильнор», а моё личное имя — «Холлус».

— Э-э-э, рад познакомиться, — ответил я.

Стебельки глаз выжидающе качнулись взад-вперёд.

— О, прошу прощения! Я человек.

— Да, знаю. Homo sapiens, как могут сказать учёные. Но ваше личное имя — …?

— Джерико. Томас Джерико.

— Допустимо ли сокращать «Томас» до «Том»?

Я вздрогнул:

— Откуда вы знаете о человеческих именах? И — чёрт возьми — откуда вы знаете английский?

— Мы изучали ваш мир; именно поэтому я здесь.

— Вы исследователь?

Стебельки глаз приблизились друг к другу, и замерли в таком положении.

— Не совсем, — произнёс Холлус.

— Тогда кто? Вы же не… вы же не захватчик, нет?

Стебельки мелко задрожали. Смех?

— Нет, — ответил инопланетянин и развёл руки. — Простите, но вряд ли у вас найдётся что-либо ценное для меня или моих компаньонов.

Холлус немного помолчал, будто размышляя. Затем рукой поводил по воздуху круги, словно хотел, чтобы я развернулся:

— Разумеется, если хотите, я могу взять у вас анальную пробу…

Небольшая толпа, собравшаяся в вестибюле, разом выдохнула. Я попытался приподнять практически несуществующие брови.

Стебельковые глаза Холлуса вновь пошли рябью:

— Прошу прощения, это была шутка. У вас, людей, сложилась по-настоящемубезумная мифология о визитах инопланетян. Даю честное слово: я не причиню вам вреда — ни вам, ни вашему домашнему скоту.

— Спасибо, — ответил я. — М-м-м, вы сказали, что не исследователь.

— Нет.

— И не захватчик.

— Не-а.

— Тогда кто же вы? Турист?

— Вряд ли. Я учёный.

— И вы хотели встретиться со мной? — спросил я.

— Вы палеонтолог?

Я кивнул — а затем, сообразив, что существо может и не понимать значение кивка, произнёс вслух:

— Да. Палеонтолог, специалист по динозаврам — если быть точным. Занимаюсь тероподами.

— Тогда — да, мне хотелось с вами встретиться.

— Почему?

— Есть ли здесь место, в котором можно поговорить наедине? — спросил Холлус.

Стебельки его глаз обвели взглядом сгрудившихся вокруг нас любопытных.

— М-м-м, да. Разумеется, — ответил я.

Ведя его по музею, я по-прежнему был ошеломлён. Инопланетянин — настоящий, стопроцентный пришелец! Это было поразительно, просто невероятно.

Мы миновали сдвоенные лестницы, каждая из которых спиралью обвивала гигантский тотемный столб канадских индейцев. С правой стороны на восемьдесят футов — прошу прощения, на двадцать пять метров — вздымался гигантский столб народа Нисгаа. Он шёл от цокольного этажа до ламп освещения на четвёртом. С левой стороны тотемный столб — народа Хайда — был покороче. Он начинался на этом уровне. Затем мы прошли по галерее имени Карелли с упрощенческими выставками Востока; за яркими обёртками здесь скрывались пустышки. Стоял будний апрельский день, в музее было малолюдно; по счастью, на нашем пути в Кураторскую нам не встретились группы студентов. Тем не менее посетители и охранники во все глаза пялились на нас с Холлусом — и некоторые издавали различные восклицания, когда мы проходили мимо.

Королевский музей Онтарио открылся почти девяносто лет назад. Это крупнейший музей Канады и один из горстки важнейших мультидисциплинарных музеев мира. Как выбито в известняке, обрамляющем вход в музей — тот самый, через который внутрь вошёл Холлус, — задачи музея таковы: «вести записи о Природе за неисчислимые века» и «искусстве Человека за годы». В КМО имеются галереи, посвящённые палеонтологии, орнитологии, маммалогии, герпетологии, текстилю, египтологии, греко-римской археологии, китайским артефактам, византийскому искусству, и так далее, и так далее. Здание издавна имело форму буквы H, но оба дворика застроили в 1982-м, добавив шесть этажей новых галерей в северном и девятиэтажную Кураторскую в южном. Некоторые из стен, которые в прошлом были наружными, стали внутренними — и цветастые камни викторианского стиля изначального здания местами вплотную примыкают к простому жёлтому камню новостройки. В итоге мог выйти полный бардак, но на деле получилось вполне пристойно.

Когда мы добрались до лифтов и направились в отдел палеонтологии, у меня от возбуждения дрожали руки. Палеонтология позвоночных и беспозвоночных в КМО раньше разделялась, но бюджетные сокращения Майка Харриса вынудили объединить отделы в один. Динозавры привлекали в музей больше посетителей, чем трилобиты, — а потому Джонси, старший куратор по беспозвоночным, теперь работал под моим руководством.

По счастью, на выходе из лифта нам никто не встретился. Я провёл Холлуса по пустому коридору, торопливо впустил в свой кабинет. Закрыв за собой дверь, я уселся за стол — хотя я больше не был напуган, ноги по-прежнему держали не очень твёрдо.

Холлус углядел на моём столе череп троодона. Он придвинулся ближе и бережно поднял его одной рукой, приблизив к стебельковым глазам. Те перестали раскачиваться взад-вперёд и зафиксировали взгляд на объекте. Пока пришелец изучал череп, я внимательно рассматривал его самого.

Туловище инопланетянина размерами было не крупнее шара, который я мог обхватить руками. Как я уже сказал, его покрывала длинная полоса синей ткани. Но на шести ногах и двух руках было видно кожу. На вид она напоминала пузырчатую полиэтиленовую обёртку, хотя отдельные пузырьки были разных размеров. Было похоже, что они на самом деле заполнены воздухом — что могло означать теплоизоляцию. А это подразумевало, что Холлус — эндотермический организм; сухопутные млекопитающие и птицы используют волоски или перья, чтобы удержать у кожи тёплый или прохладный воздух, пусть его можно и отпустить, подняв волоски дыбом или взъерошив перья. Я задался вопросом, каким образом можно использовать для охлаждения пузырчатую кожу; может, пузырьки способны сдуваться?

— «Потрясающий» «череп», — произнёс Холлус, теперь чередуя ртами целые слова. — «Сколько» «ему» «лет»?

— Примерно семьдесят миллионов, — ответил я.

— «В» «точности» «тот» «тип» «останков», «который» «меня» «интересует».

— Вы сказали, вы учёный. Как и я, палеонтолог?

— Лишь отчасти, — ответил инопланетянин. — Изначально моим направлением была космология, но в последние годы область интересов сместилась на более крупные материи.

Он помедлил и продолжил:

— Как вы, наверное, уже поняли, я и мои коллеги наблюдаем Землю уже довольно давно: достаточно, чтобы усвоить основные языки и изучить особенности культуры по телевизионным и радиопередачам. Последнее разочаровало. О вашей поп-музыке и технике приготовления пищи я знаю куда больше, чем бы мне хотелось… хоть меня и заинтриговал автоматический комплекс «Попейл» по приготовлению лапши. А ещё мы просмотрели столько спортивных состязаний, что этого хватило бы на всю мою жизнь. Но научную информацию отыскать куда сложнее; на детальные обсуждения таких вопросов вы отводите слишком мало частот. У меня такое чувство, что о некоторых предметах я знаю непропорционально много, а о других — почти ничего.

Холлус снова помедлил и закончил:

— Есть такая информация, которую мы можем просто не получить, если продолжим слушать ваши средства массовой информации или втайне организуем визиты на поверхность планеты. И это особенно касается редких предметов, таких как окаменелости, ископаемые останки.

К этому моменту перекрёстный словесный поток от двух речевых щелей начал вызывать у меня лёгкую мигрень.

— Значит, вы хотите осмотреть наши образцы здесь, в КМО?

— Именно, — ответил пришелец. — Изучить ваши современные флору и фауну, не показываясь вам на глаза, было довольно просто. С другой стороны, вы прекрасно знаете — хорошо сохранившиеся ископаемые останки довольно редки. Лучшим способом удовлетворить наше любопытство насчёт эволюции жизни на вашей планете кажется просьба рассмотреть уже существующую коллекцию окаменелостей. Чтобы не изобретать велосипед, так сказать.

Я всё ещё оставался в потрясении, но у меня не было причин отказывать:

— Разумеется, мы с удовольствием позволим вам осмотреть наши образцы: нас то и дело посещают приезжие учёные. Вас интересует что-то конкретное?

— Да, — ответил Холлус. — Меня особенно интересуют массовые вымирания — как поворотные точки в эволюции. Что вы можете мне об этом рассказать?

Я слегка пожал плечами; тема была слишком обширной.

— В истории Земли было пять массовых вымираний, о которых нам известно. Первое случилось в конце ордовикского периода, может быть, 440 млн. лет назад. Второе — в конце девонского периода, около 365 млн. лет назад. Третье вымирание, крупнейшее, случилось в конце пермского периода, 225 млн. лет назад.

Холлус сблизил стебельки глаз настолько, что они на мгновение соприкоснулись — при этом кристаллическое покрытие издало мягкий щелчок.

— «Расскажите» «о» «нём» «побольше».

— При этом исчезли, быть может, девяносто шесть процентов всех морских видов, а из сухопутных вымерли три четверти всех семейств позвоночных. Ещё одно массовое вымирание произошло в конце триасового периода, примерно 210 млн. лет назад. При этом погибли с четверть всех семейств, включая всех лабиринтодонтов; возможно, это оказалось критически важным для динозавров — созданий вроде того, что вы сейчас держите, — чтобы стать доминирующими формами жизни.

— Хорошо, — сказал Холлус. — Продолжайте.

— Ну, и самое известное массовое вымирание произошло шестьдесят пять миллионов лет назад, в конце мелового периода, — продолжил я и вновь указал на череп троодона: — Именно тогда вымерли все динозавры, птерозавры, мозазавры, аммониты и другие.

— Это существо, судя по всему, было невелико, — заметил Холлус, взвешивая в руке череп.

— Верно. От носа до хвоста не больше пяти футов. Полтора метра.

— У него были родственники покрупнее?

— О, ещё какие! Фактически, его родственник — самое крупное сухопутное существо, когда-либо жившее на планете. Но все они исчезли во время последнего вымирания. Дали шанс моему виду — наш класс называется «млекопитающие» — захватить власть.

— «Не» «ве» «ро» «ят» «но», — произнёс Холлус.

Иногда он попеременно извлекал из речевых щелей целые слова, а иногда — только слоги.

— Что именно?

— А каким образом вы датировали периоды вымирания? — спросил он, игнорируя мой вопрос.

— Мы исходили из предположения, что весь уран на Земле образовался одновременно с планетой. Затем мы измерили соотношения урана-238 с окончательным продуктом его распада, свинцом-206, а также урана-235 с его продуктом распада, свинцом-207. Отсюда получили результат, что планете 4,5 млрд. лет. Потом мы…

— Отлично, — вырвалось из одной речевой щели.

— Отлично, — подтвердила вторая.

Холлус помедлил, а затем сказал:

— Вы до сих пор не спросили меня, откуда мы прилетели.

Я почувствовал себя идиотом. Разумеется, он прав: это должно было стать первым моим вопросом.

— Прошу прощения. Откуда вы прилетели?

— С третьей планеты звезды, которую вы называете Бетой Гидры.

В своё время, готовясь к получению степени по геологии, я прослушал два курса по астрономии. Кроме того, я изучал как латинский, так и греческий — что очень полезно для палеонтолога. «Гидры» — родительный падеж от слова «Гидра» (небольшая водяная змея), довольно тусклого созвездия недалеко от Южного небесного полюса. А бета — разумеется — вторая буква греческого алфавита. Стало быть, Бета Гидры — вторая по видимой яркости звезда в этом созвездии, если смотреть с Земли.

— На каком она расстоянии? — спросил я.

— Двадцать четыре ваших световых года, — ответил Холлус. — Но мы прилетели не напрямик. Нам пришлось как следует попутешествовать: прежде чем добраться к вам, мы побывали в семи звёздных системах. В общей сложности мы преодолели расстояние в 103 световых года.

Всё ещё ошарашенный, я кивнул — а затем, сообразив, что я сделал это уже не в первый раз, пояснил:

— Когда я опускаю голову вниз и поднимаю вверх, как сейчас, это означает — «я согласен», «продолжайте» или «хорошо».

— Я знаю, — ответил Холлус. Он снова щёлкнул глазами и сказал: — Этот жест означает то же самое.

Он немного помолчал, после чего заговорил вновь:

— Хотя я и мои спутники уже побывали в девяти звёздных системах, включая вашу и мою собственную — ваша система лишь третья, на которой мы отыскали существующую разумную жизнь. Первая, разумеется, моя собственная, а ещё одна — вторая планета Дельты Павлина. Эта звезда отсюда в двадцати световых годах, но от моей системы — лишь в девяти и трёх десятых.

Дельта Павлина, очевидно, четвёртая по яркости звезда в созвездии Павлина. Как и Гидра, это созвездие — насколько я помню — видно в Южном полушарии.

— Хорошо, — сказал я.

— В истории моей планеты также зафиксировано пять основных массовых вымираний, — сказал Холлус. — Наш год длиннее вашего, но если выражать сроки в земных годах, вымирания случились примерно 440, 365, 225, 210 и 65 миллионов лет назад.

У меня отвисла челюсть.

— Кроме того, — продолжил Холлус, — на Дельте Павлина II также произошли пять массовых вымираний. Их год немного короче вашего, но если выражать данные в земных годах, они также произошли 440, 365, 225, 210 и 65 миллионов лет назад.

Голова у меня шла кругом. Разговаривать с инопланетянином было само по себе непросто, но когда инопланетянин при этом изрекает абсурд — это уже чересчур.

— Это не может быть правдой, — сказал я. — Мы знаем, что массовые вымирания на нашей планете связаны с местными явлениями. Судя по всему, пермское вымирание было вызвано глобальным оледенением, а причиной мелового вымирания называют падение объекта из пояса астероидов нашей Солнечной системы.

— Мы тоже считали, что массовые вымирания на нашей планете объясняются местными причинами, а «вриды» — это наш термин для разумной расы с Дельта Павлина II — также имели объяснения, которые казались уникальными для их планеты. Для нас было шоком узнать, что даты массовых вымираний на двух мирах совпадают. Один или два из пяти — такое ещё могло сойти за совпадение. Но все пять событий, произошедших одновременно — нет, это кажется невозможным… разумеется, если не принять, что наши первоначальные объяснения причин неточны или неполны.

— Так значит, вы явились сюда, чтобы определить, совпадает ли история Земли с историей вашей планеты?

— Отчасти — в этом, — ответил Холлус. — И, похоже, совпадает.

Я покачал головой:

— Я просто не нахожу объяснения, каким образом это могло случиться.

Инопланетянин осторожно опустил череп троодона на стол; очевидно, он привык к бережному обращению с окаменелостями.

— Поначалу мы удивились не меньше вашего, — сказал он. — Но по меньшей мере в двух обитаемых мирах — в моём и в мире вридов — совпадают не только даты. Также сходны и воздействия на биосферу. Крупнейшее массовое вымирание во всех трёх мирах — третье, которым на Земле отмечен конец пермского периода. Учитывая, чт овы мне рассказали, похоже, в то время на трёх планетах было уничтожено чуть ли не всё видовое разнообразие.

Холлус сделал еле заметную паузу и продолжил:

— Кроме того, событие, которое произошло в конце вашего триасового периода, очевидно привело к доминированию в экологических нишах на вершине пищевой цепи одного класса животных. Здесь это были динозавры; в моём мире, это были крупные холоднокровные пентапеды. А последнее из массовых вымираний, по вашим словам, произошедшее в конце мелового периода, по всей видимости, привело к уходу с пьедестала этого типа и приходу нового класса, который теперь доминирует. На вашей планете млекопитающие вроде вас сместили динозавров. На Бете Гидры III доминировать стали теплокровные октопеды вроде меня, которые сместили пентапедов. На Дельте Павлина II в экологических нишах, в которых ранее доминировали яйцекладущие, стали доминировать живородящие.

Инопланетянин ещё немного помолчал и закончил мысль:

— По крайней мере, так представляется мне теперь, после вашего рассказа. Но я хочу изучить ваши окаменелости, чтобы определить, насколько точна изложенная история.

Я озадаченно покачал головой:

— Мне в голову не приходит ни одна причина, по которой эволюционная история должна идти схожим образом в разных звёздных системах.

— Одна причина вполне очевидна, — заметил Холлус. Он немного потоптался по кабинету — сделал несколько шагов в сторону, затем вернулся; быть может, он устал поддерживать свой вес, хотя я не мог представить, какого рода стульями он может пользоваться. — Она могла идти таким образом, потому что так хотел Бог.

По какой-то причине мне было удивительно услышать от пришельца такие слова. Большинство учёных, которых я знаю, — либо атеисты, либо те, кто не выставляет своё отношение к религии напоказ. А ведь Холлус сказал, что он учёный.

— Это одно из объяснений, — негромко произнёс я.

— Самое разумное из них. Разве люди не придерживаются принципа, который гласит — простейшее из объяснений является предпочтительным?

Я кивнул:

— Мы называем его «бритвой Оккама».

— Объяснение, что все массовые вымирания произошли по воле Бога, даёт нам единственную причину, а потому оно предпочтительное.

— Ну, да… наверное, если… — заговорил я. Чёрт возьми, я знаю — мне нужно было вести себя вежливо, просто кивнуть и улыбнуться, словно я имею дело с религиозным фанатиком, которые время от времени останавливают меня в галерее Динозавров и требуют объяснений, каким образом в эту экспозицию вписывается Всемирный потоп… Но я чувствовал, что просто обязан произнести это вслух: — … если вы верите в Бога.

Стебельки глаз Холлуса разошлись, как мне показалось, на максимально возможную ширину, словно он пытался рассмотреть меня с обоих сторон.

— Вы самый высокопоставленный палеонтолог в вашей организации? — спросил он.

— Я руководитель отдела, да.

— Нет ли у вас другого палеонтолога, более опытного?

Я нахмурился:

— Ну, есть ещё Джонси, старший куратор по беспозвоночным. Он чуть ли не старше некоторых из своих окаменелостей.

— Возможно, мне стоит поговорить с ним.

— Если хотите. А в чём проблема?

— Я знаю из телевизионных передач, что в вашей части планеты имеет место двойственное отношение к Богу — по меньшей мере среди общего населения. Но меня удивляет, что человек на столь высокой должности, как у вас, сам не убеждён в существовании Создателя.

— Ну, тогда Джонси вам не помощник — он входит в совет КНАРПа.

— КНАРПа?

— Комитета по научным расследованиям паранормальных явлений. Джонси определённо не верит в Бога.

— Я потрясён, — сказал Холлус. Он отвернул от меня глаза и принялся рассматривать репродукции на стене кабинета — Гюрше, Церкас, два Киша.

— Как правило, мы стараемся считать религию личным делом каждого, — мягко сказал я. — Сама природа веры подразумевает — лежащие в её основе утверждения нельзя доказать.

— Я говорю не о вопросах веры, — произнёс Холлус, вновь поворачивая ко мне глаза. — Скорее, говорю о научно подтверждённом факте. То, что мы живём в искусственно созданной Вселенной, должно быть очевидно для каждого существа, обладающего достаточными интеллектом и информацией.

Не сказать, чтобы я обиделся, но я удивился; сходные заявления я ранее слышал от так называемых креационистов.

— Здесь, в КМО, можно встретить много религиозных людей, — сказал я. — Например, Рагубир, которого вы встретили в холле. Но даже он не может сказать, что существование Бога — научно доказанный факт.

— Тогда я лично просвещу вас в этом отношении, — заявил Холлус.

О чёрт!

— Если сочтёте необходимым.

— Я имею в виду, если вы поможете мне в моей работе. То, что я говорю о Боге, — не мои личные взгляды; существование Бога — фундаментальная часть науки как на Бета Гидры, так и на Дельта Павлина.

— Многие люди полагают, что данные вопросы не могут охватываться наукой.

Холлус снова посмотрел на меня так, словно я провалил некий тест.

— Нет таких вопросов, которые не могут охватываться наукой, — твёрдо сказал он, продемонстрировав позицию, которую я, в общем-то, совершенно разделял. Но затем заговорил вновь, и наши взгляды быстро разошлись снова: — Главная цель современной науки — узнать, почему Бог действовал таким образом, и определить его методы. Мы не верим — вы же этот термин используете? — мы не верим, что он просто взмахнул руками, и своим желанием создал всё на свете. Мы живём в физической Вселенной, и для выполнения своих целей он обязан был использовать те или иные физические процессы, поддающиеся количественной оценке. Если он действительно стоит за эволюцией на не менее чем трёх мирах, тогда мы обязаны спросить себя — каким образом? И с какой целью? Чего он пытался добиться? Нам нужно…

И в этот момент дверь в мой кабинет распахнулась. В ней стояла Кристина Дорати, директор и президент музея — седые волосы, длинное лицо.

— Какого дьявола, чтоэто такое? — спросила она, указывая на Холлуса костлявым пальцем.

2

Вопрос Кристины Дорати застал меня врасплох. Всё произошло так быстро, у меня не было времени осознать всей важности момента. Первый задокументированный визит инопланетянина на Землю — и вместо того, чтобы известить власти (или хотя бы моего босса, Кристину), я рассиживаю здесь с этим существом, всецело поглощённый беседой — студенты назвали бы её «коллоквиумом».

Но, прежде чем я смог ответить, Холлус повернулся к доктору Дорати; сферическое тело он развернул, сдвинув влево каждую из шести ног.

— «Приветствую», — сказал он. — «Меня» «зовут» «Хол» «лус».

Два слога имени слегка перекрылись: второй слог инопланетянин начал произносить раньше, чем закончил первый.

Сейчас Кристина полностью перешла на административную работу. Годы назад, когда она ещё была активным исследователем, её областью интересов были ткани — а значит, инопланетное происхождение Холлуса могло быть для неё неочевидным.

— Это что, шутка?

— «Ни» «сколь» «ко», — ответил пришелец необычным стереоголосом. — «Я…» «считайте» «меня» «приезжим» «учёным».

При этом он бросил на меня быстрый взгляд, словно выражая признательность за подсказанный ранее термин.

— «Приезжий» — откуда? — спросила Кристина.

— С Беты Гидры, — ответил Холлус.

— А где это? — переспросила она.

У Кристины был большой лошадиный рот. Чтобы полностью закрывать зубы губами, ей приходилось прилагать осознанные усилия.

— Это другая звезда, — пояснил я. — Холлус, это доктор Кристина Дорати, директор КМО.

— Другая звезда? — прервала Кристина инопланетянина. — Да ладно тебе, Том. Охранники позвонили мне и сказали, что разыгрывается какая-то шутка, и…

— Вы не видели мой космический корабль? — спросил Холлус.

— Корабль? — в унисон спросили мы с Кристиной.

— Я приземлился у здания с полусферической крышей.

Кристина вошла в кабинет, протиснулась мимо Холлуса и нажала кнопку телефона «Nortel» на моём столе. Затем набрала нужный добавочный.

— Гантер? — спросила она сотрудника службы безопасности. Его рабочее место было у служебного входа, расположенного между музеем и планетарием. — Это Дорати. Сделай одолжение — выйди на улицу и скажи, видишь ли что-нибудь перед планетарием.

— Вы о космическом корабле? — донёсся из динамика голос Гантера. — Я его уже видел. Сейчас перед ним толпа.

Кристина сбросила вызов, даже не потрудившись сказать спасибо. Она посмотрела на пришельца. Без сомнения, теперь она увидела, что с каждым вдохом-выдохом его тело слегка растягивается и сжимается.

— Чего… э-э-э… что вам нужно? — спросила Кристина.

— Я провожу кое-какие палеонтологические изыскания, — ответил Холлус. На удивление, слово «палеонтологические» — довольно длинное, даже для людей — вылетело из речевой щели одним целым; до сих пор мне не удалось сформулировать правила, управляющие переключениями между щелями.

— Мне определённо нужно кому-то об этом доложить, — произнесла Кристина чуть ли не про себя. — Нужно оповестить власти.

— А какиеименно власти подходят для этого случая? — спросил я.

Кристина посмотрела на меня, словно удивившись, что я расслышал её слова.

— Городская полиция? Королевская конная полиция? Министерство иностранных дел? Понятия не имею. Очень жаль, что планетарий закрыт — там могли знать. Знаешь, пожалуй, мне стоит спросить у Чена.

Дональд Чен был главным штатным астрономом КМО.

— Можете оповещать кого угодно, — заявил Холлус, — но, пожалуйста, не надо делать шума из моего визита. Это лишь помешает моей работе.

— В данный момент вы единственный инопланетянин на Земле? — спросила Кристина. — Или другие ваши представители сейчас навещают других людей?

— В данную минуту на поверхности планеты я единственный представитель, — ответил Холлус. — Но скоро появятся и другие. Всего нас тридцать четыре на материнском корабле, который сейчас находится на геостационарной орбите вокруг вашей планеты.

— Стационарной? Над какой точкой? Над Торонто? — поинтересовалась Кристина.

— Такие орбиты всегда над экватором, — пояснил я. — Над Торонто не может быть геостационарной орбиты.

Холлус повернул ко мне стебельки глаз; возможно, сейчас я в них несколько вырос.

— Верно. Но, поскольку это место было нашей первой целью, корабль находится на орбите по данному меридиану. Полагаю, страна к югу от вас называется Эквадор.

— Тридцать четыре пришельца, — произнесла Кристина, словно пытаясь переварить эту цифру.

— Правильно, — подтвердил Холлус. — Половина — форхильнорцы вроде меня, а другая половина — вриды.

Я почувствовал приступ неудержимого научного любопытства. Возможность изучить одну совершенно отличную экосистему потрясает; возможность изучить организмы из двух— ошеломляет. В прошлом, когда у меня не было проблем со здоровьем, я читал курс по эволюции в университете Торонто; всё, что мы знали о работе эволюции — мы знали на одном примере. Эх, если бы мы только могли…

— Не могу решить, куда мне звонить, — повторила Кристина. — Чёрт, да я даже не знаю, кто поверит, если я позвоню!

И тут затрезвонил мой телефон. Я поднял трубку — это была Индира Салаам, помощник-администратор Кристины. Я тут же передал трубку самой Кристине.

— Да, — сказала директор. — Нет, я останусь здесь. Можешь привести их сюда? Отлично. До встречи.

Она вернула мне трубку со словами:

— Лучшие парни Торонто уже на подходе.

— Лучшие — в чём? — спросил Холлус.

— Это полиция, — объяснил я, опуская трубку на место.

Холлус ничего не сказал. Кристина посмотрела на меня и пояснила:

— Кто-то позвонил им насчёт космического корабля и инопланетного пилота, который вошёл в музей.

Вскоре появились двое офицеров в форме, в сопровождении Индиры. Все трое остановились в дверях, разинув от удивления рты. Один полицейский был сухопарым, второй довольно плотный — тонкие и толстые представители Homo constableus; бок о бок прямо у меня в кабинете.

— Да он не может быть настоящим, — сказал костлявый полицейский своему напарнику.

— Ну почему все вы так в этом убеждены? — спросил Холлус. — Создаётся впечатление, что у вас, людей, встроенная способность игнорировать очевидные факты.

И многозначительно уставился на меня кристаллическими глазами.

— Кто из вас директор музея? — спросил мускулистый полицейский.

— Я, — сказала Кристина. — Кристина Дорати.

— И что скажете, мэм — как считаете, что нам делать?

Кристина пожала плечами:

— Космический корабль мешает уличному движению?

— Нет, — ответил полицейский. — Он целиком стоит на площадке перед планетарием, но…

— Но — что?

— Но… в общем, о таких происшествиях надо докладывать.

— Совершенно с вами согласна, — сказала Кристина. — Но кому?

Мой телефон зазвонил снова. На этот раз это был помощник Индиры — планетарии закрывают, но зато у помощников теперь есть свои помощники.

— Привет, Перри, — сказал я. — Секундочку подожди.

И передал телефон Индире.

— Да? — сказала она. — Понятно. Э-э-э… погоди, не клади трубку.

Она посмотрела на своего начальника и пояснила:

— Телевизионщики с «Сити-ТВ» уже здесь. Хотят видеть пришельца.

«Сити-ТВ» — местная телестанция, хорошо известная довольно агрессивными новостными репортажами. Её девиз — «Везде и всюду!».

Кристина повернулась к паре полицейских — посмотреть, будут ли они возражать. Те переглянулись и слегка пожали плечами.

— Что же, в этом кабинете у нас не получится разместить ещё людей. Они просто не поместятся, — сказала Кристина и повернулась к Холлусу. — Вы не будете возражать, если я попрошу вас вновь спуститься в Ротунду?

Тело Холлуса качнулось вверх-вниз, но не думаю, что в знак согласия.

— Мне бы хотелось продолжить мои исследования, — ответил он.

— Рано или поздно вам придётся поговорить с другими людьми, — сказала Кристина. — Почему не сделать это сейчас?

— Ну, хорошо, — произнёс Холлус, крайне неохотно.

Толстый полицейский заговорил в рацию на плече — судя по всему, разговаривал с коллегой из участка. Между тем все мы направились по коридору к лифту. Нам пришлось спуститься в два приёма: сперва Холлус, Кристина и я, затем Индира и двое полицейских. Мы подождали остальных на первом этаже, после чего зашагали в направлении куполообразного холла.

«Сити-ТВ» называет своих операторов — как один, молодых и страстно увлечённых своим делом — «видеографами». О да — один из них уже стоял наготове, дожидаясь возвращения инопланетянина. Рядом сгрудилась довольно-таки плотная толпа зрителей. Завидев нас, видеограф, канадский индеец с перехваченным резинкой «конским хвостом» чёрных волос, ринулся вперёд. Кристина — как всегда, политик — попыталась заслонить собой обзор объектива, но оператор просто стремился заснять Холлуса с самых разных ракурсов; «Сити-ТВ» пользовался дурной славой за назойливые съёмки, которые мой шурин называл «выводящими из себя».

Я заметил, что один из полицейских держит руку на кобуре; наверняка начальство велело ему защищать инопланетянина любой ценой.

В конце концов терпение Холлуса лопнуло.

— «Определённо», «всему» «свой» «предел», — сказал он сотруднику «Сити-ТВ».

То, что пришелец говорит по-английски, потрясло толпу; большинство присутствующих подошли уже после нашего с Холлусом разговора в холле. Внезапно видеограф стал забрасывать инопланетного гостя вопросами:

— Откуда вы? Какова ваша цель? Как долго вы сюда добирались?..

Холлус принялся старательно на них отвечать, хотя так и не упомянул о Боге. Затем, через несколько минут, в моём поле зрения оказались двое мужчин в тёмно-синих деловых костюмах — один негр, второй белый. Они некоторое время рассматривали пришельца, а затем белый выступил вперёд и произнёс:

— Прошу прощения.

У него был квебекский акцент.

Очевидно, Холлус его не слышал; он продолжал отвечать на вопросы видеографа.

— Прошу прощения, — повторил мужчина, на этот раз куда громче.

Холлус сдвинулся в сторону.

— Извините, — сказал он. — Вы хотите пройти?

— Нет, — произнёс мужчина. — Я хочу с вами поговорить. Мы из Канадской службы безопасности и разведки; предлагаю вам пройти с нами.

— Куда?

— В более безопасное место, где вы сможете поговорить с нужными людьми, — ответил мужчина и, немного помолчав, добавил: — На случай сложившейся ситуации имеется свой протокол, хотя его не сразу отыскали. Премьер-министр уже выехал в аэропорт Оттавы, и мы собираемся уведомить о вашем визите президента США.

— Нет, вы уж меня простите, — произнёс Холлус. Стебельки его глаз обвели взглядом восьмиугольный холл и собравшихся людей, прежде чем вновь уставиться на федеральных агентов. — Я здесь для проведения палеонтологических исследований. Конечно, если ваш премьер-министр окажется поблизости, я буду не прочь с ним поздороваться и всё такое, но единственная причина, по которой я на планете — разговор с доктором Джерико.

При этих словах он указал на меня рукой, и видеограф качнул камерой, чтобы я попал в кадр. Что тут скрывать — я почувствовал себя довольно-таки польщённым.

— Простите, сэр, — произнёс франкоговорящий сотрудник КСБР, — но нам действительно придётся сделать всё так, как мы говорим.

— Вы меня не слушаете, — ответил Холлус. — Я отказываюсь с вами идти. Мне нужно выполнить важную работу, и я намерен её продолжить.

Агенты переглянулись. На этот раз заговорил негр; у него оказался лёгкий ямайский акцент:

— Послушайте, от вас ожидается фраза «отведите меня к вашему руководителю». Предполагается, что вы желаетевстретиться с властями.

— Зачем? — спросил Холлус.

Агенты снова переглянулись.

— Что значит «зачем»? — спросил белый. — Потому что так делается.

Инопланетянин уставился на него обоими глазами:

— Подозреваю, у меня в этом больше опыта, чем у вас, — мягко заметил он.

Белый федеральный агент вытянул небольшой пистолет.

— Я вынужден настаивать, — сказал он.

Полицейские выступили вперёд.

— Покажите-ка ваши документы, — велел тот, который поплотнее.

Чернокожий агент КСБР послушно продемонстрировал удостоверение. Понятия не имею, как должно выглядеть удостоверение службы безопасности и разведки, но полицейских оно, похоже, удовлетворило — те отступили.

— Итак, — произнёс чернокожий агент, — прошу вас пройти с нами.

— Я совершенно уверен, что вы не воспользуетесь этим оружием, — произнёс Холлус. — А потому буду действовать, как мне заблагорассудится.

— У нас приказ, — сказал белый агент.

— Нисколько не сомневаюсь. Но также не сомневаюсь — ваше начальство поймёт, что вы не смогли его выполнить, — ответил Холлус и показал на видеографа, который в этот момент с бешеной скоростью менял плёнку. — Записи покажут, что вы настаивали, получили отказ — и на этом вопрос исчерпан.

— Разве так можно встречать гостей? — крикнула из толпы женщина.

Судя по всему, она выразила общее мнение: в толпе одобрительно загудели.

— Мы пытаемся защитить инопланетянина, — заверил белый агент КСБР.

— Чёрта с два! — воскликнул один из посетителей. — Я смотрел «Секретные материалы». Если он выйдет с вами, никто из обычных людей никогда его больше не увидит.

— Оставьте его в покое! — выкрикнул пожилой мужчина с европейским акцентом.

Агенты посмотрели на видеографа, после чего негр указал напарнику на камеру внутреннего наблюдения. Бесспорно, они были бы рады, если бы ничего из этого не попало в кадр.

— При всём уважении, — сказал Холлус, — вам своего не добиться.

— Но ведь вы, конечно, не будете возражать, если мы прикрепим к вам наблюдателя? — спросил чернокожий агент. — Кого-то, кто позаботится о вашей безопасности?

— В этом отношении мне нечего опасаться, — ответил пришелец.

В этот момент вперёд выступила Кристина.

— Я президент и директор музея, — сказала она агентам КСБР, а затем повернулась к Холлусу: — Уверена, вы понимаете — мы бы хотели вести хронику вашего визита, записи о нём. Если вы не возражаете, я бы прикрепила как минимум одного видеооператора для сопровождения вас и доктора Джерико.

При этих словах парнишка из «Сити-ТВ» ринулся вперёд; было очевидно, что он просто счастлив предложить свои услуги.

— Но я действительновозражаю! — сказал Холлус. — Доктор Дорати, в моём мире постоянному наблюдению подвергают только преступников; вы бы согласились, если бы кто-то круглые сутки стоял у вас над душой и смотрел, как вы работаете?

— Ну, я… — заговорила было Кристина.

— Вот и я возражаю, — быстро сказал Холлус. — Благодарю вас за гостеприимство, но…

Он перевёл взгляд на оператора:

— Послушайте! Вы представляете средства массовой информации; позвольте мне сделать заявление.

Холлус с секунду помолчал, пока индеец как следует выравнивал камеру, а потом посмотрел в объектив:

— Я рассчитываю получить беспрепятственный доступ к полной коллекции ископаемых останков, — громко сказал он. — В обмен на это я поделюсь информацией, которую собрал мой народ — когда сочту это своевременным и справедливым. Если найдётся другой музей, который предложит мне то, что я запрашиваю, я с радостью окажусь там. Просто…

— Нет-нет! — торопливо сказала Кристина, рванувшись вперёд. — Нет, это не понадобится. Разумеется, мы окажем любую помощь, какая только потребуется.

Холлус отвернул от камеры стебельки глаз:

— Так, значит, я могу проводить свои исследования на тех условиях, которые меня устраивают?

— Да, — ответила Кристина. — Да — всё, что пожелаете.

— Правительство Канады, тем не менее, требует… — заговорил белый агент КСБР.

— Я могу просто отправиться в Соединённые Штаты, — сказал Холлус. — Или в Европу, Китай, или…

— Господи, да дайте же ему делать, что он хочет! — выкрикнул один из завсегдатаев музея, мужчина средних лет.

— Не хочу пытаться кого-либо напугать, — сказал Холлус, рассматривая по очереди одного агента, а затем второго, — но у меня нулевой интерес в том, чтобы стать знаменитостью или чтобы меня загнали в угол документалисты или секретные службы.

— Честно говоря, у нас совершенно однозначный приказ, — произнёс белый агент. — Вам придётся пройти с нами, без вариантов.

Стебельки качнулись назад, так что покрытые кристаллическим веществом шарики глаз уставились вертикально вверх на мозаику из более миллиона деталей венецианского стекла, покрывающую потолок свода Ротунды. Возможно, это был форхильнорский эквивалент закатывания глаз. На верхней точке потолка в квадрате были выложены слова «… чтобы все люди знали дело Его» — как мне говорили, цитата из Книги Иова.

Через мгновение стебельки вновь качнулись вперёд, и каждый глаз уставился на своего агента.

— Послушайте, — сказал Холлус. — У нас ушло больше года на то, чтобы удалённо, с орбиты, изучить вашу культуру. Мы не такие идиоты, чтобы являться сюда уязвимыми.

Пришелец опустил руку в складки ткани, обёртывающей тело (в мгновение ока в руке второго агента КСБР тоже оказался пистолет), и вытащил многогранный объект размером с мячик для гольфа. После этого Холлус быстрым шагом, бочком-бочком подобрался ко мне и протянул его мне. Я взял его в руку; объект оказался тяжелее, чем выглядел.

— Это устройство — голографический проектор, — объяснил инопланетянин, — только что помеченный биометрическими показателями доктора Джерико. Проектор будет работать только в его присутствии. На самом деле, если его попробует активировать кто-либо другой, я могу запустить его самоуничтожение — довольно зрелищное, надо сказать. Поэтому настоятельно рекомендую не пытаться его отобрать. Кроме того, проектор будет работать лишь в местах, которые я одобрил — таких, например, как в стенах этого музея.

Холлус немного помолчал, а затем добавил:

— В настоящий момент я присутствую здесь через сеанс связи. Настоящий я по-прежнему внутри посадочного модуля у соседнего здания; единственная причина, по которой мне захотелось опуститься на поверхность — лично проконтролировать передачу проектора, который сейчас в руках у доктора Джерико. Проектор использует голографию и микроманипулируемые силовые поля, позволяя создавать впечатление личного присутствия и дать мне возможность обращения с физическими объектами.

При последних словах Холлус — или его изображение — замер на несколько секунд, словно настоящий Холлус в этот момент был занят чем-то другим.

— Вот, — сказал он. — Сейчас мой корабль возвращается на орбиту, со мной на борту.

Несколько человек торопливо выбежали наружу через стеклянные двери вестибюля, судя по всему, чтобы поймать взглядом улетающий космический корабль.

— Нет никакого способа заставить меня подчиниться, и у вас нет никакого способа физически мне навредить. Не хочу показаться грубым, но контакт между человечеством и моим народом пройдёт на наших условиях, а не на ваших.

Многогранник в моих руках коротко пискнул два раза в различных тональностях. Проекция Холлуса с секунду поколыхалась в воздухе, а затем исчезла.

— Разумеется, вам придётся передать это устройство нам, — сказал белый агент.

Я почувствовал, как по жилам побежал адреналин.

— Простите, — сказал я, — но вы видели, что Холлус дал его лично мне. Не думаю, что у вас есть право его отобрать.

— Но это инопланетный артефакт, — сказал чёрный агент КСБР.

— И? — сказал я.

— Я хочу сказать, он должен находиться в распоряжении официальных лиц.

— Я тоже работаю на правительство, — вызывающе сказал я.

— Имею в виду, он должен находиться в распоряжении сотрудников безопасности.

— Это ещё почему?

— Э-э-э… да потому!

Я никогда не считаю «потому» за аргумент даже в разговоре с шестилетним сыном; не собирался принимать его за аргумент и сейчас.

— Я не могу его отдать — вы сами слышали, что сказал Холлус о возможности взрыва. Думаю, он совершенно ясно выразился о том, что будет дальше — и у вас, джентльмены, в этом не будет никакой роли. А посему… — сказал я, посмотрев в глаза белому агенту — тому, с французским акцентом, — позвольте сказать вам «адью»!

3

Это началось восемь месяцев назад, с кашля.

Я его проигнорировал. Словно последний идиот, я проигнорировал то, что было под самым носом.

Я учёный и должен был вести себя умнее.

Но я сказал себе, что это лишь результат работы в пыльной атмосфере. Для отделения камня от ископаемых останков мы используем зубные свёрла. Конечно, при этом мы надеваем маски — в большинстве случаев (не забывая надевать также и защитные очки — в большинстве случаев). И всё же, несмотря на систему принудительной вентиляции, в нашем воздухе подчас висит немалое количество тонкой каменной пыли; она слоями скапливается на книгах и бумагах, на простаивающем оборудовании.

Кроме того, в удушающей жаре прошлого августа я увидел в воздухе Торонто дымку — инверсионный слой. По новостям прошли предупреждения о повышенном уровне загрязнения. Я подумал, что кашель может прекратиться, если мы выберемся за город. Мы уехали в наш коттедж — и на какое-то время кашель, казалось, прекратился.

Но затем мы вернулись на юг, и кашель появился снова. Тем не менее я практически не обращал на него внимания.

До тех пор, пока не увидел кровь.

Самую малость.

Когда я просмаркивался в зимнее время, в соплях зачастую была кровь. Она объясняется сухостью воздуха. Но сейчас-то была не зима — в Торонто стояло душное лето. И сейчас из меня исходили не сопли: я извергал мокроту, вырвавшуюся глубоко из груди, снятую с нёба кончиком языка и переносимую на платок, чтобы от неё избавиться.

Мокрота со сгустками крови.

Я отметил про себя этот факт, но в следующие две недели ничего подобного не повторялось. Поэтому я просто выбросил всё из головы и больше не вспоминал.

До тех пор, пока кровь не появилась снова, в конце сентября.

Удели самочувствию больше внимания, я бы заметил, что кашель становится хроническим. Я глава палеонтологического отделения; думаю, мне следовало бы хоть что-нибудь предпринять. Нужно было пожаловаться техническому отделу на сухость воздуха, на висящую в воздухе минеральную пыль.

Во второй раз в мокроте крови было много. А на следующий день — ещё больше.

На третий день — ещё больше.

Так что в конце концов мне пришлось выбрать время для визита к доктору Ногучи.

* * *

Симулякр Холлуса оставил нас в 16:00, примерно. Обычно я работаю до 17 часов, поэтому я вернулся в свой кабинет — ввалился в него, если сказать точнее, — и несколько минут просидел, ничего не делая, совершенно потрясённый. Телефон надрывался, поэтому я его отключил; похоже, все мировые средства массовой информации вознамерились поговорить со мной — с человеком, беседовавшим с пришельцем наедине. Я попросил Дану, секретаря отдела, переводить все звонки на кабинет доктора Дорати: общение с прессой — стихия Кристины. Затем я включил компьютер и принялся набирать строчку за строчкой. Я сообразил, что обо всём, что сегодня услышал, увидел и узнал, я обязан составить как можно более подробные записи. Как заведённый, я безостановочно строчил в течение часа, после чего покинул здание КМО через служебный выход.

Снаружи музея собралась толпа — по счастью, у главного выхода, за полквартала от служебного. Я немного порыскал глазами в поисках каких-либо признаков того, что сегодня здесь приземлялся космический корабль, и не увидел ничего. Затем я торопливо спустился по бетонным ступеням на станцию метро «Музей», стены которой были выложены светлой ядовито-жёлтой плиткой.

В час пик большинство пассажиров ехало к северу, в пригороды. Как всегда, я сел на поезд, идущий на юг. Он проходит по Университетской авеню, совершает поворот на станции «Юнион», затем уходит к северу по ветке «Йонж» до станции «Норс-Йорк Сентер». Едва ли путь можно назвать прямым, но на этом маршруте я наверняка могу сесть. Конечно, состояние моего здоровья было очевидным, поэтому люди часто уступали мне место. Но, в отличие от Бланш Дюбуа, я предпочитал не зависеть от доброты незнакомцев. Как всегда, в моём чемодане находился Zip-диск с файлами для работы и некоторые статьи, которые я собирался прочесть. Но я понял, что никак не могу сконцентрироваться.

В Торонто прибыл инопланетянин. Настоящий инопланетянин.

И это было просто невероятно.

В течение всей сорокапятиминутной поездки я снова и снова вспоминал его визит. И, рассматривая мириады лиц — всех цветов кожи, всех рас, всех возрастов — мозаика, из которой состоит Торонто, — я думал о том, какое воздействие окажут сегодняшние события на ход истории человечества. Я задавался вопросом, кто из нас, Рагубир или я, попадёт в энциклопедии; пришелец явился, чтобы встретиться со мной — или, по крайней мере, с кем-то на моей должности, — но первый диалог состоялся у него с Рагубиром Синхом. Ранее, в музее, я улучил момент, чтобы просмотреть видео, отснятое камерой наблюдения.

Поезд изверг из себя множество пассажиров на станции «Юнион», затем — ещё больше — на «Блор». К тому времени, как он добрался до «Норс-Йорк Сентер», предпоследней на этой ветке, свободных сидений с лихвой хватало для всех, кто хотел сесть. Впрочем, как всегда, некоторые пассажиры, проехавшие б ольшую часть пути стоя, теперь считали ниже своего достоинства сесть — словно те из нас, которые всё же предпочли припарковать задницы, были слабаками.

Я вышел из поезда. Стены здесь были выложены белой плиткой, вид которой переносится куда легче, чем на станции «Музей». Норс-Йорк — деревушка, в которой я родился, со временем превратилась в городок, а потом и настоящий город. В конце концов, по очередному декрету администрации Харриса, он вместе с остальными сателлитами влился в состав расширенного мегаполиса Торонто. Я пешком прошёл от станции метро четыре квартала — два к западу, два к северу — до нашего дома на Эллерслай-авеню. Крокусы уже распускались, дни стали заметно длиннее.

Как обычно, Сюзан приехала домой первой. Она работала бухгалтером в фирме «Шеппард и Лесли». По дороге с работы она захватила Рики с группы продлённого дня и по возвращении принялась готовить ужин.

Девичья фамилия Сюзан была Ковальски; её родители приехали в Торонто из Польши вскоре после Второй мировой войны, пройдя через лагерь для перемещённых лиц. Она могла похвастать карими глазами, высокими скулами, небольшим носом и милой щёлочкой между передними зубами. Когда мы впервые повстречались, её волосы были тёмно-каштановыми — такими они остались и до сих пор, благодаря краске «Мисс Клэрол». В шестидесятых мы обожали слушать «Мамы и папы», «Саймон и Гарфункель» и «Питер, Пол и Мэри»; в последние годы переключились на нью-кантри, в том числе Дину Картер, Мартину Макбрайд и Шанайю Твен. Когда я сейчас переступил через порог, из стерео как раз доносилась одна из последних песен Шанайи.

Думаю, больше всего на свете мне нравились именно такие моменты: я прихожу домой, где негромко играет музыка, с кухни доносятся аппетитные ароматы, Рики прыжками несётся по лестнице, а Сюзан выходит из кухни, чтобы меня поцеловать — кстати, именно это она сейчас и сделала.

— Привет, милый, — сказала она. — Как прошёл день?

Сюзан не знала. Она ещё не слышала новостей. Я был в курсе, что её начальник, Персауд, строго-настрого запрещал слушать на работе радио, а в машине Сюзан предпочитала аудиокниги. Я бросил взгляд на часы — без десяти шесть; и двух часов не прошло с тех пор, как Холлус улетел.

— Нормально, — сказал я, но, боюсь, оказался не в силах подавить улыбку.

— Чему ты так лыбишься? — спросила она.

Я позволил себе улыбнуться до ушей.

— Скоро узнаешь, — сказал я.

Только тогда подбежал Рики. Я наклонился к нему и взъерошил волосы. Они были светлые, этим он напоминал меня в его возрасте; приятное совпадение. К тому времени, как я стал подростком, волосы потемнели, стали коричневыми — а когда мне стукнуло пятьдесят, они поседели. Тем не менее вплоть до последних месяцев я успешно сохранял шевелюру.

Мы с Сюзан долго медлили, прежде чем решиться завести ребёнка — как оказалось, слишком долго. Мы усыновили Рики, когда ему был лишь месяц. Малыш был достаточно юн, чтобы мы сами дали ему имя: Ричард Блэйн Джерико. Те знакомые, которые были не в курсе, иногда говорили, что у Рики глаза от Сюзан, а нос от меня. Сейчас он был типичным шестилетним мальчишкой — худющие коленки, костлявые руки-ноги, непослушная причёска. Слава Богу, он был умницей. Ни я, ни Сюзан — нас обоих нельзя было назвать спортивными; мы зарабатывали на жизнь мозгами. Не знаю, как бы я относился к нему, будь он туповат. Рики был добрым и хорошо ладил с новыми людьми. Но в последние неделю-две, похоже, по дороге в школу к нему начал цепляться какой-то забияка. Рики не мог понять, почему это происходит именно с ним.

И я мог провести аналогию.

— Ужин почти готов, — сказала Сюзан.

Я поднялся на второй этаж, в ванную, чтобы привести себя в порядок. Над раковиной, разумеется, висело зеркало; я сделал осознанное усилие, чтобы в него не посмотреть. Дверь в ванную я оставил открытой, и вслед за мной в неё вошёл Рики. Я помог ему вымыть руки и убедился, что они чистые, а затем мы с сыном спустились в столовую.

Всегда знал за собой склонность к лишнему весу, но за долгие годы я научился его контролировать правильным выбором еды. Но не так давно мне дали буклетик. В нём говорилось:

Если вы не можете съесть много, важно, чтобы то, что вы могли съесть, было питательным. В порции должно быть как можно больше калорий. Калорийность можно увеличивать, добавляя к еде масло или маргарин, смешивая крем-суп с молоком или разбавленными один к одному сливками; можно пить взбитые яйца с сахаром или молочные коктейли. Также можно добавлять к овощам кремовый соус или расплавленный сыр и перекусывать орешками, семечками, арахисовым маслом и крекерами.

В прошлом я обожал все эти вкусности, но избегал их десятилетиями. Теперь же, когда есть их вдруг стало можно, я совсем не находил их аппетитными.

Сюзан пожарила на гриле куриные ножки, покрытые воздушным рисом. Также она приготовила зелёные бобы и картофельное пюре с настоящими сливками — а для меня небольшую соусницу с сырным соусом, чтобы я мог полить им пюре. Кроме того, она сделала нам с Рики шоколадные молочные коктейли: для меня они — необходимость, для Рики — вкусняшка. Знаю, нечестно было взвалить на её плечи всю готовку. Раньше мы готовили по очереди, но теперь я больше не мог готовить, не мог выносить запахи.

Я вновь бросил взгляд на часы; время близилось к шести. Хотя телевизор был прекрасно виден из-за стола, во время еды мы его никогда не включали — такое у нас было правило. Но сегодня я сделал из него исключение: встал из-за стола, включил телевизор на программу «Пульс города в шесть» — и позволил жене и сыну с разинутыми ртами смотреть любительские кадры приземления инопланетного корабля и съёмку видеографом меня с Холлусом.

— О господи! — повторяла Сюзан, широко распахнув глаза. — Господи!

— Это круто! — заявил Рики, взирая на кадры, отснятые видеографом в Ротунде.

Я ему улыбнулся. Конечно, он был прав на все сто. Это действительно круто, круче некуда.

4

Руководители государств не обрадовались, что пришельцы не проявили ни малейшего интереса к посещению Организации Объединённых Наций, Белого Дома, Европейского парламента, Кремля, Парламента Индии, Кнессета или Ватикана — хотя их туда немедленно пригласили. Тем не менее к раннему утру на следующий день на Земле оказались ещё восемь инопланетян, все до единого форхильнорцы. Или, быть может, то были их голографические аватары.

Один пришелец посетил психиатрическую клинику в Западной Виргинии; очевидно, его сильно интересовали отклонения в поведении людей, в особенности страдающих шизофренией. (Стало известно, что поначалу пришелец появился в подобной клинике в городке Луисвилль, штат Кентукки, но был разочарован приёмом со стороны персонала и сделал именно то, о чём предупредил в КМО Холлус: покинул это место и направился в более гостеприимное.)

Другой инопланетянин появился в Бурунди, где присоединился к группе горных горилл, которые, судя по всему, приняли его очень дружелюбно.

Третий стал повсюду сопровождать государственного защитника в Сан-Франциско, в том числе на судебные слушания.

Четвёртый направился в удалённую от мира китайскую деревушку, где стал проводить время со старым крестьянином, возделывающим рис.

Пятый присоединился к археологам в Египте, решив помочь в раскопках возле Абу-Симбела.

Шестой направился в северный Пакистан для изучения флоры — цветов и деревьев.

Седьмого в разное время видели прогуливающимся по местам бывших концлагерей в Германии, торопливо шагающим по площади Тяньаньмэнь, а также на руинах в Косово.

И, по счастью, ещё один пришелец оказался доступен для всемирных средств массовой информации в Брюсселе. Этот индивидуум свободно говорил по-английски, по-французски, по-японски, по-китайски (как на мандаринском, так и на кантонском диалектах), на хинди, по-немецки, по-испански, по-голландски, по-итальянски, на иврите и так далее (при этом имитируя британский, шотландский, бруклинский, техасский, ямайский и прочие акценты, в зависимости от того, с кем разговаривал).

Тем не менее со мной стремилось поговорить огромное число людей. Наш с Сюзан телефон не был внесён в справочники. Мы получили новый номер несколько лет назад, когда несколько фанатиков стали доставать нас после дебатов с Дуэйном Гишем из Института креационных исследований. Тем не менее сейчас пришлось отсоединить телефон от сети: он начал звонить, как только прошли новости. Но, к моему удивлению и удовольствию, ночью мне удалось хорошенько выспаться.

На следующий день, когда я вышел из подземки около 9:15 утра, перед музеем собралась огромная толпа; музею предстояло открыться лишь через сорок пять минут, но собравшиеся не собирались смотреть выставки. У них были транспаранты, на которых было написано: «Добро пожаловать на Землю!», «Возьмите нас с собой!» и «Мощь пришельцев!».

Один из зевак увидел меня, закричал и махнул рукой в мою сторону; люди тотчас бросились ко мне. По счастью, от выхода из метро до служебного входа в КМО расстояние невелико; я успел попасть внутрь, прежде чем меня успели перехватить.

Я торопливо поднялся в свой кабинет и поместил в центре письменного стола голографический проектор размером с шарик для гольфа. Пять минут спустя он издал двойной писк, и передо мной оказался Холлус — то есть, его голографическая проекция. Сегодня вокруг туловища была обёрнута другая ткань, на этот раз оранжево-розовая, с чёрными шестиугольниками. Вместо блестящего диска её скрепляла серебряная булавка.

— Рад видеть тебя снова, — сказал я.

Несмотря на всё, что он вчера сказал, я опасался, что инопланетянин не вернётся.

— «Если» «можно», — сказал Холлус, — «я» «буду» «приходить» «ежедневно» «примерно» «в это» «время».

— Это меня более чем устраивает, — сказал я.

— В любом случае, установить, что даты пяти массовых вымираний на трёх обитаемых планетах совпадают — это лишь начало моей работы, — заметил Холлус.

Подумав об этом, я кивнул. Даже если принять гипотезу пришельца о Боге, единственное, что доказывали одновременные катастрофы на разных планетах — Бог испытал несколько приступов раздражения.

Форхильнорец продолжил:

— Я собираюсь детально изучить ход эволюции в сопоставлении с массовыми вымираниями. На первый взгляд представляется, что каждое вымирание преследовало цель подтолкнуть развитие в определённом направлении, но я хочу найти этому подтверждение.

— Ну, в таком случае нам следует приступить к изучению ископаемых останков со времён, прямо предшествующим вымираниям, и сразу после, — сказал я.

— Именно, — согласился Холлус, и стебельки его глаз нетерпеливо качнулись.

— Пойдём со мной, — сказал я.

— Возьми проектор с собой, и я буду рядом, — заметил пришелец.

Ещё не свыкнувшись с мыслью о телеприсутствии, я кивнул и подхватил со стола небольшой объект.

— Его можно положить в карман, он будет работать не хуже, — сказал Холлус.

Я сделал, как он сказал, после чего провёл инопланетянина на цокольный этаж Кураторской, в большой зал отделения палеонтологии; чтобы туда попасть, нам не пришлось проходить через открытые для посетителей помещения музея.

Зал с коллекциями был заставлен металлическими ящиками и открытыми полками с подготовленными окаменелостями, а также покрытыми гипсом образцами, некоторые из которых так и не были вскрыты даже после того, как пролежали в музее полвека. Первым делом я выдвинул ящик с черепами бесчелюстных рыб ордовикского периода. Холлус внимательно их рассмотрел, стараясь обращаться с ними как можно бережнее. Силовое поле, проецируемое аппаратом, по-видимому, наделяло проекцию кажущейся твёрдостью и плотностью, в точности отвечающую физическим параметрам инопланетянина. Пробираясь через узкие проходы, мы несколько раз натыкались друг на друга и, кроме того, я несколько раз прикасался к нему, передавая окаменелости. Каждый раз, когда проекция вступала в контакт с моей кожей, я ощущал статическое покалывание. Это было единственным свидетельством того, что на самом деле Холлуса рядом не было.

Пока он изучал странные окаменевшие черепа, я обронил, что они выглядят весьма инопланетно. Холлуса явно удивило это замечание.

— «Меня» «интри» «гует» «ваша» «концепция» «инопланетной» «жизни», — сказал он.

— Мне казалось, ты всё о ней знаешь, — улыбнувшись, ответил я. — Анальные пробы и всё такое.

— Мы смотрим ваши телевизионные передачи уже год. Но, подозреваю, у вас есть и более интересные материалы, чем довелось видеть мне.

— А что ты видел?

— Шоу об учёном и его семье, которые были инопланетянами.

Мне потребовалось подумать, прежде чем я понял, о чём идёт речь.

— А, — сказал я. — Это же «Третья планета от Солнца», комедия.

— Это как посмотреть, — сказал Холлус. — Ещё — передача о двух федеральных агентах, которые охотились на пришельцев.

— «Секретные материалы», — догадался я.

Он согласно щёлкнул глазами.

— Она меня разочаровала. Там всё время говорили об инопланетянах, но тех почти никогда не показывали. Рисованная картина о древних людях была куда поучительнее…

— Не понял, о какой картине идёт речь. Нужна дополнительная информация, — сказал я.

— Одного из них звали Картман.

Я рассмеялся:

— Это «Южный парк». Удивлён, что после этого вы не собрались и не улетели восвояси. Но, думаю, я смогу показать вам кое-что получше.

Я осмотрелся. На другом конце зала в рядах микроскопических ископаемых плиоцена копался аспирант.

— Абдус! — позвал я.

Юноша поднял голову и вздрогнул. Я махнул ему рукой, подзывая к нам.

— Что, Том? — спросил он, когда подошёл.

Что характерно, при этом он во все глаза смотрел на Холлуса, а не на меня.

— Абдус, можно тебя попросить сбегать в «Блокбастер» за несколькими фильмами? — попросил я его. Аспирантов можно использовать по-разному. — Сохрани чек, Дана тебе всё возместит.

Просьба была настолько неожиданной, что Абдус отвёл взгляд от инопланетянина.

— Э-э-э, ну да, — ответил аспирант. — Легко.

Я сказал ему, что именно мне нужно, и он убежал. Ну а мы с Холлусом до полудня продолжили рассматривать окаменелости ордовикского периода, после чего вернулись ко мне в кабинет. Думаю, во всей Вселенной работа мозга требует довольно интенсивного уровня метаболизма. Тем не менее я боялся, что форхильнорец будет раздосадован тем, что мне нужно прерваться на обед (и ещё более раздосадован тем, что, прекратив работу, я почти ничего не съел). Впрочем, он тоже перекусил — хотя, разумеется, его обед состоялся на борту корабля-матки, на орбите над Эквадором. Выглядело это довольно странно: аватар, явно дублируя все его движения, помещал пищу в соответствующее отверстие — горизонтальную щель в верхней части туловища, к которой открывался доступ между складками одеяния. Но сама еда была невидима, а потому Холлус казался кем-то вроде инопланетного Марселя Марсо, лишь имитирующего приём пищи.

Мне же, с другой стороны, была нужна настоящая еда. Сюзан упаковала для меня баночку клубнично-бананового йогурта и две куриные ножки, оставшиеся со вчерашнего ужина. Я до дна выпил вязкую жидкость и наполовину справился с одной из ножек. На самом деле, я бы предпочёл съесть что-нибудь другое: отрывать зубами мясо от костей перед инопланетянином мне казалось несколько диким. Впрочем, не исключено, что в это же самое время Холлус запихивал в свою глотку кого-то вроде живых хомячков.

За едой мы с Холлусом просмотрели видеофильмы, которые принёс Абдус; мне пришлось попросить образовательный отдел доставить в мой кабинет телевизор с видеоплеером.

Первой шла «Арена» — один из эпизодов оригинального «Звёздного пути». Я моментально остановил видеоряд на кадре с мистером Споком.

— Видишь? — спросил я. — Он инопланетянин — вулканец.

— «Выглядит» «человеком», — заметил Холлус; он мог есть и разговаривать одновременно.

— Обрати внимание на уши.

Стебельковые глаза Холлуса перестали покачиваться.

— И это делает его пришельцем?

— Ну… — сказал я, — конечно, его играет человек — актёр по имени Леонард Нимой. Но да — уши предполагают существо с другой планеты; фильм был малобюджетным.

Я помолчал и добавил:

— На самом деле Спок лишь наполовину вулканец; наполовину он также человек.

— Как же это возможно?

— Его мать была человеком, а отец вулканцем.

— С точки зрения биологии это полная чушь, — заявил Холлус. — Мне представляется, куда более вероятно скрестить землянику и человека: они, по крайней мере, развились на одной планете.

— Поверь, я это знаю, — улыбнувшись, сказал я. — Но погоди, в этом эпизоде есть ещё один инопланетянин.

Я прокрутил фильм вперёд, после чего нажал на кнопку воспроизведения.

— Это Горн, — сказал я, указывая на бесхвостого зелёного ящера с фасетчатыми глазами, в золотой тунике. — Он капитан ещё одного межзвёздного корабля. Хорошо сделали, правда? Мне он всегда нравился — напоминал динозавра.

— И то правда, — согласился Холлус. — Но это только подчёркивает, что его внешность слишком земная.

— Ну, на самом деле это актёр, который спрятан внутри резинового костюма, — сказал я.

Холлус посмотрел на меня так, словно я вновь показал себя Капитаном Очевидность.

Мы ещё немного посмотрели, как Горн расхаживает по мостику, после чего я вытащил кассету и поставил эпизод «Путешествие на Вавилон». Однако сейчас я не стал перематывать вперёд, дав проиграть рекламную заставку.

— Видишь? — спросил я. — Это родители Спока. Сарек — чистокровный вулканец, а Аманда, женщина, — стопроцентный человек.

— Поразительно, — сказал Холлус. — И люди правда верят, что такое скрещивание возможно?

— Это просто фантастика. Развлечение, — ответил я, самую малость пожимая плечами.

Я ускоренно перемотал плёнку к дипломатическому приёму. Приземистый инопланетянин с пятачком вместо носа разговаривал с Сареком: «Нет уж, скажи ты! — прорычал он. — Как тыпроголосовал, Сарек с Вулкана?».

— Это телларит, — пояснил я. И, вспомнив, добавил: — Его зовут Гэв.

— Он похож на ваших свиней, — заметил Холлус. — И всё равно, он слишком земной.

Я перемотал ещё немного.

— Это Андориан, — сказал я. Затем на экране появился гуманоид мужского пола с синей кожей и белыми волосами. Его макушку украшали две толстые сегментированные антенны.

— А его как зовут? — спросил Холлус.

Персонажа звали Шрас, но по какой-то причине меня смутило, что я это помню.

— Забыл, — сказал я.

Я заменил кассету, запустив специальный выпуск «Звёздных войн», широкоэкранку. Затем перемотал вперёд, на сцену в космобаре. Холлусу понравился Гридо — насекомообразный сторонник Джаббы, дерущийся с Ханом Соло. Кроме того, он положительно оценил Хаммерхеда и некоторых других персонажей, но по-прежнему настаивал на том, что люди крупно промахнулись с реалистичными портретами внеземной жизни. Определённо, я не собирался с этим спорить.

— И всё же, — заметил Холлус, — в ваших фильмах кое-что показано верно.

— Что же? — спросил я.

— Дипломатический приём; сцена в баре. У всех инопланетян, по-видимому, сопоставимый уровень технологий.

Я нахмурился:

— Всегда считал это наименее вероятным из допущений. То есть, хочу сказать, возраст Вселенной — что-то около двенадцати миллиардов лет…

— Если быть точным, 13,93422 миллиарда, — поправил Холлус. — Если выражать в земных годах, конечно же.

— Ну, хорошо. Возраст Вселенной — 13,9 млрд. лет, а Земли — только 4,5 млрд. Должно быть множество планет гораздо, гораздо старше нашей, и есть такие, которые намного, намного моложе. Скорее, я бы ожидал, что некоторые разумные цивилизации на миллионы, а то и миллиарды, лет более продвинутые, а другие — несколько примитивнее.

— Цивилизации, отстающие от вас в технологическом плане лишь на несколько десятилетий, не будут иметь радио и космических технологий, а следовательно, их будет невозможно засечь, — сказал инопланетянин.

— Да, это так. И всё-таки, я бы скорее ожидал, что во Вселенной найдутся множество цивилизаций гораздо более развитых, чем наша — например, такие как ваша.

Глаза Холлуса посмотрели друг на друга — выражение удивления?

— Мы, форхильнорцы, ушли от вас не очень далеко — максимум, на столетие. В любом случае, не больше чем на сто лет. Думаю, через несколько десятилетий ваши физики совершат научный прорыв, который позволит воспользоваться ядерным синтезом для того, чтобы эффективно и экономично разгонять корабли почти до скорости света.

— Правда? Ух ты. Но всё же — каков возраст Беты Гидры? — спросил я.

Было бы удивительным совпадением, если бы возраст этой звезды совпадал с возрастом Солнца.

— Примерно 2,6 млрд. земных лет.

— Чуть больше половины возраста Солнца.

— Солнца? — переспросил Холлус левой речевой щелью.

— Так мы называем нашу звезду, когда хотим отличить её от других, — пояснил я. — Но если Бета Гидры настолько молода, я удивлён, что на вашей планете успели развиться вообще какие-либо позвоночные, не говоря уже о разумной жизни.

Холлус помолчал, раздумывая над этим.

— А когда на Земле в первый раз возникла жизнь? — спросил он.

— Определённо, жизнь уже была 3,8 млрд. лет назад — у нас есть окаменелости такого возраста. Может быть, она возникла около четырёх миллиардов лет назад.

— И первые животные с позвоночным столбом появились лишь полмиллиарда лет назад, так? — скептически сказал инопланетянин. — Значит, жизни потребовалось до трёх с половиной миллиардов лет для того, чтобы пройти от своих истоков до первых позвоночных?

Он покачал всем телом, и добавил:

— На моей планете жизнь возникла через 350 млн. лет, а позвоночные появились всего через 1,8 млрд. лет после этого.

— Так почему же здесь на это ушло гораздо больше времени?

— Мы уже это обсуждали, — сказал Холлус. — На наших планетах развитие жизни управлялось Богом. Возможно, его или её целью было одновременное появление множества разумных видов.

— А-а-а, — с сомнением протянул я.

— Но даже, будь это не так, — сказал Холлус, — есть ещё одна причина, по которой все вышедшие в космос цивилизации обладают сравнимым уровнем технологий.

Что-то вертелось у меня на краю сознания, нечто, что я однажды видел по телевизору — как Карл Саган объяснял смысл уравнения Дрейка. В нём было несколько параметров, в том числе скорость образования звёзд, доля звёзд, имеющих планеты, и так далее. Если перемножить все параметры, можно оценить число цивилизаций в галактике Млечный Путь. Всех параметров я не запомнил, но вот последний намертво врезался в память: у меня по спине побежали мурашки, когда Саган его обсуждал.

Последним параметром было время жизни технологической цивилизации: число лет между появлением радиопередатчиков и исчезновением цивилизации. Человечество стало активно пользоваться радиосвязью в 1920-е годы; если бы «холодная война» в одночасье стала «горячей», наш срок как технологической цивилизации составил бы всего тридцать лет.

— Ты имеешь в виду время жизни цивилизации? — спросил я. — Промежуток времени, после которого она себя уничтожит?

— Полагаю, это одна из возможностей, — согласился Холлус. — Определённо, у нашей цивилизации были свои сложности в том, чтобы научиться разумно пользоваться ядерной энергией.

И, помолчав, добавил:

— Мне дали понять, что многие люди страдают от психических проблем.

Меня несколько удивила резкая смена темы.

— М-м-м, да. Думаю, это так.

— То же можно сказать о многих форхильнорцах, — сказал Холлус. — И это ещё один фактор, который нужно принять во внимание: по мере развития технологий становится всё легче уничтожить цивилизацию целиком. В конце концов эта возможность попадает в руки не только правительств, но также и отдельных лиц; а ведь некоторые из них могут оказаться неуравновешенными.

Мысль была поразительной. Новая переменная в уравнении Дрейка: fL, доля психов в конкретной цивилизации.

Симулякр Холлуса придвинулся ко мне чуть ближе:

— Но главное не это. Перед тем, как найти вас, наша раса, форхильнорцы, вошла в контакт с другой технологической цивилизацией, вридами. Если точнее, мы встретились с ними около шестидесяти лет назад, когда отправились к Дельте Павлина и нашли их.

Я кивнул.

— И ещё, если помнишь, прежде чем направиться сюда, мой космический корабль, «Мерелкас», посетил шесть других звёздных систем — не считая системы вридов. Могу добавить, что в каждой из этих шести систем в своё время обитала своя разумная раса. Я их перечислю: это звезды, которые вы называете Эпсилон Индейца, Тау Кита, Мю Кассиопеи А, Эта Кассиопеи А, Сигма Дракона и Грумбридж 1618. У каждой из этих звёзд в своё время была своя цивилизация.

— Но теперь их нет?

— Именно.

— Что вы там обнаружили? — спросил я. — Руины от бомбёжек?

У меня перед глазами живо предстали образцы причудливой инопланетной архитектуры, искорёженные, оплавленные и обугленные от ядерных взрывов.

— Ни в одном случае.

— Но что же тогда?

Инопланетянин развёл руки в стороны и качнул телом:

— Покинутые города, некоторые из них невообразимо старые — настолько старые, что погрузились глубоко в землю.

— Покинутые? — переспросил я. — Хочешь сказать, их обитатели направились куда-то ещё?

Глаза форхильнорца щёлкнули в знак согласия.

— Но куда?

— Вопрос остаётся без ответа.

— Но вы узнали ещё что-нибудь об этих цивилизациях?

— Да, и очень много. Они оставили множество артефактов и записей — а в некоторых случаях и тела: похороненные или окаменелые.

— И?

— И в конечном счёте все эти цивилизации оказывались на сопоставимом технологическом уровне; ни одна не построила машин, принципов которых мы бы не смогли понять. Да, вариации организмов были удивительны, хотя — как вы обычно говорите? — «это та же жизнь, которой мы её знаем». Все они представляли углеродные формы жизни, основанные на ДНК.

— Правда? А форхильнорцы и вриды — ваши организмы тоже основаны на ДНК?

— Да.

— Это удивительно.

— Может быть, и нет, — ответил Холлус. — Мы считаем, что ДНК — единственная молекула, способная поддерживать жизнь. Никакое другое вещество не обладает её свойствами к репликации, хранению информации и компактности. Способность ДНК сжиматься в очень малый объём позволяет ей находиться в ядрах микроскопических клеток, хотя если её выпрямить, каждая молекула вытянется более чем на метр.

Я кивнул:

— В курсе по эволюции, который я раньше читал, мы рассматривали других кандидатов на роль ДНК. И так и не нашли альтернативы, которая хоть отдалённо бы подходила. А инопланетная ДНК тоже построена на четырёх основаниях: аденин — тимин, гуанин — цитозин?

— Это вот эти четыре? — спросил Холлус.

Внезапно проектор заставил появиться в воздухе между мною и Холлусом четыре химические формулы, ярко-зелёного цвета:

C5H5N5

C5H6N2O2

C5H5N5O

C4H5N3O

Я уставился на них, пытаясь вспомнить: прошло довольно много времени с тех пор, как я сталкивался с биохимией.

— М-м-м, ну да. Да, это они.

— Тогда ответ — да, — сказал Холлус. — Где бы мы ни находили ДНК, повсюду она построена на этих основаниях.

— Но в лаборатории учёные показали, что можно использовать другие основания; мы даже создали искусственную ДНК на шести основаниях, а не на четырёх.

— Бесспорно, для этого пришлось немало потрудиться, — заметил Холлус.

— Не знаю, но думаю, да, — задумчиво сказал я.

И помолчал, обдумывая наш разговор.

— Ещё шесть миров, — промолвил я, пытаясь представить.

Чужие планеты.

Мёртвые миры.

— Ещё шесть планет, — повторил я. — И все покинуты.

— Именно.

Я попытался подыскать подходящее слово:

— Это… пугает.

Холлус и не думал со мной спорить.

— На орбите вокруг Сигмы Дракона II, — сказал он, — мы нашли нечто, что оказалось флотом космических кораблей.

— Думаешь, инопланетные захватчики уничтожили местных жителей?

— Нет, — сказал Холлус. — Звездолёты явно построила та же цивилизация, которая возвела покинутые города на поверхности планеты.

— Значит, они строили звездолёты?

— Да.

— И покинули планету?

— Очевидно.

— И они покинули её беззвездолётов, которые бросили на орбите?

— Именно так.

— Но это же… загадочно.

— Совершенно верно, загадка.

— А что можно сказать об окаменелостях на этих планетах? У них были массовые вымирания, которые по дате совпадают с нашими?

Холлус качнул стебельками глаз.

— На этот вопрос сложно ответить: если бы собрать и изучить ископаемые останки было легко, меня бы здесь не было. Но, насколько мы можем судить, ни на одном из покинутых миров не было массовых вымираний 440, 365, 225, 210 или 65 миллионов лет назад.

— А эти цивилизации… они были одномоментны?

Степень владения Холлусом английским языком была поразительна, но время от времени его знания давали сбой.

— Прошу прощения?

— Было ли так, что какая-либо из этих цивилизаций жила в то же время, что и остальные?

— Нет. Самая старая, похоже, исчезла три миллиарда лет назад; наиболее юная, на третьей планете Грумбриджа 1618, — около пяти тысяч лет назад. Но…

— Но — что?

— Похоже, все расы достигают сопоставимого технологического уровня. Подходы к дизайну, конечно, совершенно разные. Могу привести пример: наши инженеры разобрали один из звездолётов на Сигме Дракона II. Его строители использовали другой подход к решениям нескольких проблем, но фундаментально он был не сильно лучше нашего — быть может, лишь на несколько десятилетий опередил наши технологии. В этом и заключается общая черта всех цивилизаций, покидающих свои планеты: все они оказываются немногим более продвинуты, чем вриды или форхильнорцы… или Homo Sapiens, если уж на то пошло.

— А что, как ты думаешь, с ними происходит? Цивилизации достигают определённого предела, после которого просто покидают свои планеты?

— Именно, — ответил Холлус. — Или же что-либо — возможно, сам Бог — приходит и забирает их.

5

Отдел КМО по работе со спонсорами вовсю воспользовался визитом Холлуса («Поддержите музей, который привлекает посетителей со всей планеты — и не только!»), и в первую неделю после прибытия форхильнорца посещаемость серьёзно выросла. Но затем, когда стало ясно, что его челнок вряд ли появится снова, а сам пришелец больше не собирается бродить по тротуарам, взбираться по ступеням в музей и разгуливать по холлу, толпа несколько поредела.

Агентов КСБР я больше не видел. Премьер-министр Кретьен, однако, действительно посетил КМО, чтобы встретиться с Холлусом; разумеется, Кристина Дорати не упустила возможность во всех подробностях зафотографировать эту встречу. И несколько журналистов попросили Кретьена дать личную гарантию, что инопланетянину будет дозволено продолжить свою работу безо всяких помех: опрос общественного мнения компании «Маклинс» показал, что жители Канады хотят именно этого. Премьер-министр действительно дал такую гарантию, хотя — подозреваю — оперативники КСБР всё равно оставались где-то неподалёку, стараясь держаться вне поля зрения.

На четвёртый день Холлус и я снова работали в большом зале с образцами, на цокольном этаже Кураторской. Я выдвинул металлический ящик и показал ему кусок сланца, в котором оказалась великолепно сохранившаяся эвриптерида. Мы разместили этот образец на рабочем столе, и Холлус принялся внимательно рассматривать его через увеличитель на штативе, освещённом идущей вокруг линзы флуоресцентной лампой. Я был несколько заворожен физикой этого действа: на увеличенное изображение смотрел спроецированный глаз, и каким-то образом поступающая информация передавалась настоящему Холлусу, на орбиту над Эквадором.

Знаю, знаю — пожалуй, мне стоило выбросить из головы вопрос, засевший с тех пор, как Холлус завёл об этом речь.

— А откуда вы знаете, что у Вселенной есть Создатель? — наконец спросил я.

Инопланетный гость скосил стебельковые глаза, чтобы взглянуть на меня.

— Вселенная явно создана по продуманной схеме; а раз есть схема, должен быть и её разработчик.

Я приподнял то немногое, что осталось от бровей:

— Но на меня она производит впечатление хаоса, — сказал я. — Имею в виду, звёзды расположены хаотично, неправильно.

— В этом хаосе скрыта великая красота, — отметил Холлус. — Но я говорю о более базовой схеме. Фундаментальные физические параметры Вселенной подогнаны друг под друга с почти бесконечной точностью, так чтобы она позволяла жизни существовать.

Я был почти уверен, что знаю, куда он клонит, но всё же спросил:

— Каким образом?

Мне представлялось, что он может знать что-то такое, чего не знаю я — и, к моему изумлению, так оно и было.

— Вашей науке известны четыре типа взаимодействия; на самом деле их пять, но пятый вы пока не открыли. Силы, которые вам известны — гравитация, электромагнетизм, слабое ядерное взаимодействие и сильное ядерное взаимодействие. Пятая сила отталкивающая, но она действует лишь на очень большом расстоянии. Относительные величины этих сил варьируют в неимоверно широких пределах, и всё же, если бы эти величины хоть самую малость отличались от действующих, той Вселенной, которую мы знаем, просто бы не существовало, а жизнь бы не смогла зародиться. Взять, к примеру, гравитацию: будь она несколько сильнее, Вселенная бы давно схлопнулась. А будь она в какой-то степени слабее — звёзды и планеты не смогли бы образоваться.

— В какой-то степени, — эхом отозвался я.

— Для этих двух сценариев, да: я говорю о различии на несколько порядков. Хочешь пример получше? Пожалуйста. Звёзды, разумеется, обязаны соблюдать равновесие между собственной гравитацией, которая пытается их сжать, и электромагнитной силой в виде исходящего от них света и тепла. Есть лишь очень узкий диапазон величин, в которых эти силы могут приходить в равновесие, дозволяя звёздам существовать. На одном конце этого диапазона получаются голубые гиганты, а на другом — красные карлики. Ни те, ни другие не способствуют зарождению жизни. По счастью, почти все звёзды попадают в промежуток между этими двумя типами — и именно из-за точной согласованности фундаментальных констант во Вселенной. К примеру, если бы сила гравитации отличалась всего на одну… секундочку, мне нужно перевести это число в вашу десятичную систему… на одну часть из 1040, эта согласованность бы нарушилась, и каждаязвезда во Вселенной была бы либо голубым гигантом, либо красным карликом. Никаких жёлтых звёзд, никаких миров наподобие Земли.

— Это правда? Всего-навсего одна часть на десять в сороковой?

— Да. Аналогично и с величиной сильного ядерного взаимодействия, которое удерживает ядра атомов одним целым, несмотря на то, что положительно заряженные протоны пытаются друг друга оттолкнуть. Если бы эта сила была лишь самую малость слабее, чем она есть, атомы бы так и не образовались: не позволило бы отталкивание протонов. А если бы она была лишь самую малость сильнее, единственным атомом, который мог бы существовать, был бы атом водорода. В любом случае, во Вселенной не было бы ни звёзд, ни жизни, ни планет.

— Так ты говоришь, кто-то намеренно выбралэти величины?

— Именно.

— Но откуда вам знать, что это не единственно возможные величины для констант? — спросил я. — Может, они таковы как раз потому, что не могут быть иными?

Инопланетянин качнул сферическим телом.

— Интересное предположение. Но наши физики доказали, что другие величины теоретически вполне возможны. И шансы на то, что эти константы получились такими случайно — единица, делённая на шесть с таким количеством нулей после себя, что если написать ноль на каждом протоне и нейтроне во Вселенной, их всё равно не хватит.

Я кивнул: вариации на эту тему мне доводилось слышать и раньше. Настало время вытащить главный козырь.

— Может быть, все возможные величины для этих констант действительно существуют, — сказал я, — но в другихвселенных. Может быть, имеется бесконечное число параллельных вселенных, и ни в одной из них нет жизни, потому что физические параметры не позволяют ей зародиться. В этом случае нет ничего особенного в том, что мы находимся в нашей Вселенной, ведь это единственная из всех возможных, в которой мы могли быпоявиться.

— Ага, — ответил Холлус. — Понимаю…

Я довольно сложил руки на груди.

— Я понимаю причину твоего недопонимания. В прошлом учёные моей планеты были по большей части атеистами или агностиками. Мы давно знали о явной согласованности величин разных сил, управляющих нашей Вселенной. У меня сложилось впечатление, что и ты кое-что об этом знал. И именно этот аргумент — что, быть может, существует бесконечное число различных вселенных, имеющих всевозможные величины фундаментальных констант — так вот, именно он давал прежним поколениям форхильнорских учёных возможность отбрасывать идею о Создателе. Как ты сам говоришь, если где-то существуют все возможные наборы величин, нет ничего особенного в существовании одной Вселенной, которой управляют силы с конкретными относительными величинами, позволяющими возникнуть жизни.

Он сделал еле заметную паузу и продолжил:

— Но оказалось, что не существуетпараллельных вселенных, существующих одновременно с нашей; их не может существовать. Наши физики разработали теорию, которую, должно быть, пытаются разработать ваши: Теорию Великого объединения — Теорию Всего. По вашим теле- и радиопередачам мне мало что попадалось на тему текущих представлений о космологии, но раз ты придерживаешься таких взглядов, ваши космологи, скорее всего, считают наиболее вероятной версию горячей инфляционной модели Большого взрыва, в котором родилась Вселенная. Это так?

— Да, — ответил я.

Холлус качнул телом.

— Форхильнорские физики лелеяли то же самое представление — на нём держалось множество научных репутаций — до открытия пятого типа взаимодействий, пятой фундаментальной силы. Открытие это имело отношение к прорыву в энергетике, после которого стало возможным ускорять космические корабли до скоростей, вплотную приближенным к скорости света — несмотря на одно из положений теории относительности, которое гласит, что при приближении к этому пределу масса неимоверно возрастает.

Пришелец переступил шестью ногами, после чего продолжил:

— Горячая инфляционная модель Большого взрыва требует плоской вселенной — той, которая не является ни открытой, ни закрытой. В сущности, такая вселенная может существовать бесконечное время; она, однако, дозволяет существование параллельных вселенных. Но включение в эту теорию пятого типа взаимодействий потребовало изменений, необходимых с точки зрения симметрии; из этих изменений выросла элегантная, согласованная Теория Великого объединения — квантовая теория, включающая все типы взаимодействия, даже гравитацию. Эта теория предсказала три важных следствия.

Во-первых, она предсказала, что наша Вселенная отнюдь не плоская, она закрытая: она действительно родилась в Большом взрыве и будет расширяться ещё миллиарды лет — но в конечном счёте всё равно сожмётся в сингулярность. Будет Большое схлопывание.

Во-вторых, текущий цикл следует не более чем за восьмью предыдущими осцилляциями Большой взрыв/Большое схлопывание. Мы живём не просто в одной вселенной из бесконечного ряда — наша Вселенная одна из очень немногих, когда-либо существовавших.

— Неужели это правда? — удивился я.

Я свыкся с тем, что космология оперирует цифрами, которые либо бесконечны, либо в точности равны единице. В этом плане восьмёрка кажется необычным числом, о чём я не преминул сказать.

Холлус немного расслабил ноги в верхних сочленениях, и ответил:

— Ты познакомил меня с человеком по имени Чен — вашим астрономом. Поговори с ним; скорее всего, он ответит, что даже горячая инфляционная модель Большого взрыва, которая требует плоской вселенной, допускает очень ограниченный ряд предыдущих осцилляций — если они вообще происходили. Подозреваю, он сочтёт разумным, что текущий цикл реальности — одна из очень немногих вселенных, которые когда-либо существовали.

Форхильнорец немного помолчал и продолжил:

— Ну а третье предсказание Теории Великого объединения заключается в следующем: не существуетдругих параллельных вселенных одновременно с нашей — и не существовало одновременно с предыдущими, и не будет существовать одновременно с последующими. Она описала единственное исключение — виртуальные вселенные, идентичные нашей, в точности с тем же набором физических констант, которые на кратчайший миг отделяются от нашей, чтобы тут же слиться обратно; это позволяет объяснить некоторые квантовые явления.

Математика, которая за всем этим стоит, просто жуткая. Но что интересно, вриды интуитивно пришли к идентичной модели. Причём Теория Всего дала множество количественных предсказаний, которые подтвердились экспериментально; она выдержала всепроверки, которым её подвергали. И когда стало ясно, что нельзя уйти от аргумента об ограниченном числе вселенных, идея разумного Сотворения стала на Форхильноре господствующей. Раз наша Вселенная — одна из максимум девяти, когда-либо существовавших, и раз она имеет чрезвычайно маловероятное сочетание фундаментальных параметров, отсюда вывод — она действительно создана разумом.

— Но даже если четыре, прошу прощения, пятьфундаментальных взаимодействий имеют столь маловероятные относительные величины, — сказал я, — это лишь пять отдельных совпадений. Признаю, это крайне маловероятно, — но ведь пять совпадений действительно могут выпасть из девяти попыток.

Холлус качнул телом:

— У тебя забавная склонность цепляться за соломинку, — сказал он. — Но пятью фундаментальными взаимодействиями дело не ограничивается. Есть ещё множество параметров Вселенной, которые выглядят так, словно их тщательно подобрали.

— Например?

— Мы с тобой состоим из тяжёлых элементов: углерод, кислород, азот, калий, железо и так далее. В сущности, единственные элементы, которые существовали во Вселенной с её рождения, — водород и гелий, в соотношении примерно три к одному. Но в центре звёзд водород участвует в ядерном синтезе — там образуются углерод, кислород и другие элементы из периодической таблицы. Все тяжёлые химические элементы наших тел вышли из ядер давно погибших звёзд.

— Знаю. «Все мы состоим из звёздного вещества», как говорил Карл Саган.

— В точку. И правда, учёные с вашей планеты, как и с моей, говорят о нас как о формах жизни, основанных на углероде. Но рождение углерода в недрах звёзд зависит от критически важного параметра: от резонансных состояний ядра атома углерода. Чтобы получился углерод, два ядра гелия должны войти в тесный контакт, после чего его ударяет третье такое ядро. В результате три ядра гелия дают шесть нейтронов и шесть протонов — рецепт получения углерода. Но, будь резонансный уровень углерода лишь на четыре процента ниже, метастабильные интермедиаты не могли бы образоваться, и углерод бы не получился — вся органическая химия стала бы невозможной.

Он немного помолчал и добавил:

— Но само по себе образование углерода и других тяжёлых элементов, конечно, недостаточно. Эти тяжёлые элементы находятся на Земле, потому что некоторые из звёзд… как это называется? Когда взрывается большая звезда?

— Сверхновая, — ответил я.

— Точно! Эти тяжёлые элементы попали сюда, потому что часть звёзд становятся сверхновыми и выбрасывают в межзвёздное пространство продукты ядерного синтеза.

— Ты хочешь сказать, то, что звёзды вспыхивают сверхновыми, тоже организовал Бог?

— Не так просто, — откликнулся Холлус и, немного помолчав, спросил: — Ты знаешь, что бы стало с Землёй, если бы неподалёку вспыхнула сверхновая?

— Если бы она оказалась достаточно близко, думаю, нас бы поджарило.

В 1970-е годы Дэйл Рассел отстаивал версию о том, что вымирание в конце мелового периода было вызвано близкой вспышкой сверхновой.

— Именно. Если бы за последние несколько миллиардов лет поблизости взорвалась сверхновая, тебя бы здесь не было. А если точнее, не было бы нас обоих, поскольку наши системы расположены недалеко.

— Значит, сверхновые не должны вспыхивать слишком часто, и…

— Верно. Но они не могут вспыхивать и чересчур редко. Именно из-за ударной волны от сверхновой из пылевых облаков вокруг звёзд начинают образовываться планеты. В других системах, если поблизости не вспыхивала сверхновая, такие десять планет, как в вашей системе, никогда бы не образовались.

— Девять, — поправил я.

— Десять, — твёрдо повторил Холлус. — Продолжайте искать.

Он покачал стебельками глаз, и спросил:

— Видишь затруднение? Чтобы выбросить тяжёлые элементы, необходимые для зарождения жизни, некоторые звёзды обязаны становиться сверхновыми. При этом, если сверхновые будут вспыхивать слишком часто, они уничтожат на корню ту жизнь, которую породили. Но, если их будет мало, планетные системы будут встречаться крайне редко. Как в случае с фундаментальными константами и резонансным уровнем ядра углерода, частота вспышек сверхновых кажется выбранной нарочно, она попадает в очень узкий приемлемый диапазон. Небольшое отклонение в ту или иную сторону — и во Вселенной не будет жизни или даже планет.

Я пытался найти опору, чтобы не упасть. Голова раскалывалась.

— Но это тоже могло бы быть совпадением, — упорствовал я.

— Либо здесь целое нагромождение совпадений, либо Вселенная создана таковой намеренно, — сказал Холлус. — Но есть и другие факторы. Возьмём, к примеру, воду. Все без исключения формы жизни, которые нам известны, вышли из воды — и для жизнедеятельности она нужна им всем. Но, хотя с химической точки зрения вода кажется очень простой — два атома водорода, связанные с одним атомом кислорода, — на самом деле это до крайности необычное вещество. Ты же знаешь, что большинство веществ сжимаются при охлаждении и расширяются при нагреве. Вода ведёт себя точно так же — до тех пор, пока температура не приближается к точке замерзания. И в этот момент она начинает вести себя необычно: вода расширяется, продолжая охлаждаться — так что, когда замерзает, она становится менее плотной, чем жидкость. Потому-то, вместо того, чтобы утонуть, лёд плавает по поверхности. Мы так привыкли видеть кубики льда в напитках или лёд на поверхности пруда, что даже об этом не задумываемся. Но другие вещества так себя не ведут: замёрзший диоксид углерода — вы называете его «сухой лёд» — тонет в жидком диоксиде углерода; если опустить свинцовую бляшку в расплав свинца, она пойдёт ко дну.

И закончил мысль:

— Но лёд плавает на поверхности воды — и если бы это было не так, жизнь была бы невозможной. Замерзай озёра и океаны не сверху вниз, а снизу вверх, за пределами экваториальных зон придонные экосистемы не могли бы развиться. Будь лёд плотнее воды, раз замёрзнув, она бы осталась замороженной навсегда. Подо льдом есть течения, именно из-за них весной лёд начинает отогреваться. Под ледниками течений нет, поэтому они на сухой земле не тают тысячи лет подряд, хотя совсем рядом могут быть жидкие озёра.

Я положил окаменелого эвраптирида обратно в ящик.

— Мне известно, что вода — необычное вещество, но…

Холлус щёлкнул глазами:

— Но это удивительное свойство — расширяться перед точкой замерзания — не единственное из замечательных термических свойств воды. На самом деле у воды семьразличных термических показателей, каждое из которых уникально или почти уникально с химической точки зрения. И каждое из них необходимо для существования жизни. Шансы на аномальность одного из параметров нужно помножить на шансы аномальности для каждого из шести остальных. Вероятность того, что вода по чистой случайности имеет такие уникальные термические свойства, практически нулевые.

— Практически, — повторил я, но мой голос прозвучал глухо даже для меня самого.

Не обращая на меня внимания, Холлус и не думал останавливаться:

— Но уникальные свойства воды не заканчиваются её термическими свойствами. Из всех других веществ только у жидкого селена коэффициент поверхностного натяжения выше, чем у воды. А именно из-за высокого поверхностного натяжения вода глубоко проникает в трещины камней. А так как она расширяется при охлаждении, ей удаётся невероятное — она разбивает камни. Будь у воды коэффициент поверхностного натяжения поменьше, почва не могла бы образовываться. Более того: будь вязкость воды выше, не развились бы системы кровообращения. Наша плазма крови, как и у вас, по составу почти та же морская вода, но на свете нет таких биохимических процессов, которые могут на значимое время заставить сердце качать что-нибудь заметно более вязкое.

Инопланетянин помолчал, а потом добавил:

— Я мог бы говорить часами о потрясающе точных, выверенных параметрах Вселенной, которые делают жизнь возможной, но правда очень проста: окажись любой из них — из всей длинной-предлинной цепочки — другим, во Вселенной не было бы жизни. Либо мы появились в результате чудовищно маловероятного совпадения… выигрывать в вашу лотерею подряд каждую неделю в течение столетия куда вероятнее!.. — либо Вселенная и её внутренняя структура были намеренно и очень тщательно сконструированы для того, чтобы в ней могла развиться жизнь.

Грудь пронзила острая боль; я её проигнорировал.

— И всё же это лишь косвенное свидетельство существования Бога, — сказал я.

— Знаешь что? — сказал Холлус. — Ты в меньшинстве даже среди представителей своего вида. Помнится, по Си-Эн-Эн я как-то видел данные о том, что на Земле 220 млн. атеистов из шести миллиардов населения. То есть всего-то три процента.

— Решение о том, что истина, а что нет, не решается демократическими процедурами, — парировал я. — Большинство людей не склонны мыслить критически.

Мне показалось, что Холлус мною разочарован.

— Но ты-то образованный, критически мыслящий человек. Тебе привели доводы в пользу того, что Бог должен существовать — или, как минимум, существовал в прошлом. Математически это настолько близко к ста процентам, что ближе просто некуда. И всё же ты продолжаешь отрицать его существование.

Боль становилась всё сильнее. Но она скоро утихнет, я был в этом уверен.

— Да, — ответил я. — Я отрицаю существование Бога.

6

— Здравствуйте, Томас, — сказал доктор Ногучи в тот судьбоносный октябрьский день, когда я пришёл к нему узнать результаты анализов. Он всегда называл меня Томасом, но не Томом. Мы были знакомы достаточно давно, и переход на сокращённые имена был бы вполне уместен — но он предпочитал сохранять нотки официальности, лёгкий намёк на дистанцию: «я — доктор, ты — пациент». — Пожалуйста, садитесь.

Я сел.

Он не стал ходить вокруг да около:

— Томас, у вас рак лёгких.

Мой пульс участился, челюсть упала.

— Прошу прощения? — сказал я.

В моей голове разом пронеслись миллионы мыслей. Должно быть, он ошибся; это наверняка чья-то чужая папка; что я скажу Сюзан? Во рту разом пересохло.

— Вы уверены?

— Образцы мокроты не оставляют сомнений, — ответил он. — Это рак, совершенно точно.

— Он… операбелен? — наконец вымолвил я.

— Это нам только предстоит определить. Если нет, мы попытаемся вылечить его радио- или химиотерапией.

Я моментально притронулся рукой к голове, пригладил волосы:

— Но это… оно сработает?

— Терапия может быть весьма эффективной, — ободряюще улыбнувшись, ответил Ногучи.

Это сводилось к «может быть» — ответу, которого я ни в коем случае не хотел услышать. Мне нужна была определённость.

— А что насчёт пересадки?

Голос Ногучи был мягким:

— Ежегодно появляется не так много лёгких. Доноров слишком мало.

— Я мог бы съездить в Штаты, — нерешительно сказал я.

Об этом всё время трубили на страницах «Торонто Стар», в особенности после того, как начались бюджетные сокращения Харриса: канадцы уезжают в Штаты на лечение.

— Это ничего не даст. Лёгких везде не хватает. И в любом случае трансплантация может не сработать: мы должны понять, насколько разросся рак.

Я хотел было спросить «я умру?», но вопрос казался слишком большим, излишне прямым.

— Будьте оптимистом, — продолжил Ногучи. — Вы же работаете в музее, так?

— Ага.

— Значит, у вас, по всей видимости, отличный страховой пакет. Страховка покрывает лекарства по рецептам?

Я кивнул.

— Отлично. Выпишу вам кое-какие лекарства, которые могут оказаться полезными. Они недёшевы, но если страховка их покрывает — всё в порядке. Впрочем, как я сказал, для начала нам нужно узнать, насколько развился рак. Я перенаправлю вас к онкологу в госпитале Святого Михаила. Она за вами присмотрит.

Кивнув в ответ, я ощутил, как мир вокруг меня съёживается в размерах.

* * *

Мы с Холлусом вернулись в мой кабинет.

— Значит, ты утверждаешь, что человечество и другие формы жизни занимают во Вселенной особое место? — спросил я.

Паукообразный инопланетянин переместил своё объёмистое туловище в другую часть комнаты.

— Но мы действительнозанимаем особое место, — сказал он.

— Холлус, я не знаю, какими путями шло развитие науки на Бете Гидры III, но здесь, на Земле, она раз за разом развенчивала идеи об «особом месте». Поначалу мы думали, что наша планета — центр Вселенной, но это оказалось не так. Также мы считали, что нас создал Господь по своему образу и подобию, но это тоже оказалось неверным. Каждый раз, когда мы начинали верить, что в нас — или в нашей планете, или в нашей звезде — есть что-то особенное, наука снова доказывала, что мы ошибаемся.

— Но формы жизни вроде нас действительно особенны, — заметил форхильнорец. — К примеру, масса наших тел одного порядка. Ни один из видов разумных существ, включая покинувших свои планеты, во взрослом состоянии не имеют… не имели… среднюю массу тела меньше пятидесяти килограмм — или свыше пятисот. В длину все мы порядка двух метров по самому длинному измерению — на самом деле цивилизованные формы жизни и не могут иметь в длину менее полутора метров.

Я вновь попытался поднять несуществующие брови.

— Но это-то почему должно быть так?

— Это действительно так, и не только на Земле. Самое маленькое пламя, которое может себя поддерживать, в поперечнике имеет около пятидесяти сантиметров. Чтобы успешно с ним управляться, нужно быть немного крупнее. Разумеется, без огня не может быть металлургии, а значит, и сложных технологий, — ответил он. Немного помолчал, качнул телом и спросил: — Разве ты не понимаешь? Мы все развились до нужного размера, чтобы можно было использовать огонь — и этотразмер находится точно посередине логарифмической шкалы масштабов. Размеры самой Вселенной порядков на сорок превышают наши, а мельчайший квант пространства на сорок порядков мельче нас.

Холлус внимательно посмотрел на меня и немного покачал телом вверх-вниз:

— Мы действительнонаходимся в центре Творения. Нужно всего лишь знать, куда смотреть.

* * *

Когда я только пришёл на работу в КМО, под палеонтологию отводилась вся передняя половина третьего этажа. В северном крыле, прямо над кафе и магазинчиками, торгующими сувенирами, постоянно выставлялись экспонаты палеонтологии позвоночных — там была галерея Динозавров. В южном изначально располагалась выставка беспозвоночных окаменелых организмов, и слова «Палеонтологический музей» по-прежнему выбиты там в камне на стене, под самым потолком.

Но вторая галерея давным-давно закрылась, и в 1999-м это помещение открылось для посетителей под названием «Галерея Открытий» — в точности то псевдообразовательное развлекалово, которое так нравится Кристине Дорати: интерактивные экспонаты для детей, которые не учат их практически ничему новому. Рекламный плакат в метро, объявляющий об открытии новой галереи, гласил: «Представьте, что будет, если музеем возьмётся управлять восьмилетний ребёнок!». Джон Леннон, помнится, однажды сказал: «Это легко, если попытаться».

Нашей главной гордостью среди экспонатов позвоночных был скелет паразауролофа, утконосого динозавра. Его череп украшал величественный гребень в метр длиной. В какой бы точке земного шара вы ни увидели экземпляр такого скелета — он слепок с нашего. Правда-правда, даже в галерее Открытий имеется слепок с нашего же паразауролофа в стеклянном кубе. Дети целыми днями колотят по нему деревянными молотками и стамесками, присаживаясь отдохнуть на потрясающий череп.

Прямо перед галереей Ископаемых позвоночных находился внутренний балкон, с которого открывался вид на Ротунду с выложенным на её мраморном полу малозаметным рисунком звёздного взрыва. С противоположной стороны холла имелся ещё один балкон, у входа в галерею Открытий. Между ними, над стеклянными дверьми главного входа, уходили вверх три окна с разноцветной стеклянной мозаикой.

Когда музей закрылся для посетителей, я провёл Холлуса по галерее Позвоночных. У нас была лучшая в мире коллекция гадрозавров. Кроме неё в глаза бросались альбертозавр, грозный хасмозавр, два динамических стенда с аллозаврами, отличный экземпляр стегозавра. А ещё здесь были выставлены млекопитающие плейстоцена: стену загораживали останки приматов и гоминидов, экспонаты, извлечённые из битумных озёр Ла-Брея, стандартная последовательность эволюции лошади и отличная подводная диорама позднего мелового периода — в том числе плезиозавр, мозазавр и аммониты.

Ко всему, я показал Холлусу и столь ненавистную мне галерею Открытий, где образец тираннозавра рекс (Ти-рекс) угрожающе склонился над несчастным, установленным прямо на полу паразауролофом. Было похоже, что все наши окаменелостями Холлуса просто очаровали.

Вдобавок я продемонстрировал ему множество изображений динозавров — как они могли выглядеть при жизни — и попросил Абдуса достать для Холлуса кассету с фильмом «Парк Юрского периода».

А ещё мы провели довольно много времени со сварливым стариной Джонси; мы просмотрели коллекции беспозвоночных, а трилобитов у Джонси было до отвращения много.

Но, решил я, пора и честь знать. Холлус с самого начала сказал, что поделится информацией, собранной его народом; сейчас для этого самое время. Я попросил инопланетянина рассказать мне об эволюционной истории форм жизни на его планете.

Я предполагал, он пришлёт мне книгу, но он сделал больше.

Гораздо больше.

Холлус сказал, что для правильной презентации ему нужен вместительный зал. Поэтому мы подождали окончания рабочего дня, пока музей закроется. Аватар немного поколыхался в моём кабинете, после чего растворился в воздухе. Мы уже уяснили, что мне одному куда легче переносить проектор с места на место, чем голограмме идти вместе со мной по коридорам музея, поскольку каждый встречный — будь то куратор, аспирант, уборщик или спонсор — считал своим долгом под любым предлогом остановить нас и немного поболтать с инопланетянином.

Чтобы спуститься на главный уровень к широкой каменной лестнице, вьющейся вокруг тотемного столба Нисгаа до цокольного этажа, я воспользовался лифтом. Прямо под Ротундой располагалась часть музея, называемая — вполне логично — «Нижней Ротундой». Этот обширный зал с тёмно-оранжевыми, цвета томатного супа, стенами, служил холлом для Театра КМО, расположенного под сувенирными магазинчиками первого этажа.

Я распорядился, чтобы техники расставили в зале пять видеокамер на штативах. Мне было важно записать всё, что покажет мне Холлус. Да, я знал — он не любит, когда у него над душой стоят наблюдатели, пристально подглядывающие из-за каждого из его восьми плеч за тем, что он делает. Но Холлус и сам понимал — когда он расплачивается информацией, нам нужно это задокументировать. Я разместил проектор голограммы в середине зала и легонько стукнул по нему, чтобы вызвать форхильнорского джинна. Вновь появился Холлус, и я в первый раз услышал его родную речь: он давал указания проектору. Речь напоминала песенку, которую Холлус напевал сам себе.

Внезапно холл превратился в невероятных размеров кусок другой планеты. Точно так же, как и с голограммой Холлуса, я не мог отличить проекцию от реальности — словно меня телепортировали за две дюжины световых лет, на третью планету Беты Гидры.

— Разумеется, это лишь воссозданная картина, — произнёс Холлус, — но мы считаем, что она максимально точна. Единственное, в чём имеется неопределённость — цвет животных. Вот как выглядел мой мир семьдесят миллионов ваших лет назад, перед последним из массовых вымираний.

Пульсации сердца отдавались у меня в ушах. Я пошатнулся, ощущая под ногами твёрдый пол Нижней Ротунды — единственное свидетельство того, что я всё ещё в Торонто.

Лазурная синева неба планеты ничем не отличалась от земной. В небе виднелись дождевые облака; физика азотно-кислородной атмосферы, насыщенной водяным паром, очевидно, идентична во всей Вселенной. Ландшафт представлял пологие холмы, а в том месте, где в реальности располагалось основание тотемного столба Нисгаа, оказался крупный пруд, окаймлённый песчаным берегом. Местное светило по виду в точности напоминало Солнце, оно даже имело примерно тот же видимый размер. Я недавно просмотрел данные по Бете Гидры в справочнике: в диаметре звезда в 1,6 раза больше Солнца и светит в 2,7 раза ярче; следовательно, родная планета форхильнорцев вращается вокруг звезды на большем расстоянии, чем Земля от Солнца.

Растения были зелёными: в них был хлорофилл, ещё одно вещество, проявляющее — по словам Холлуса — признаки искусственного строения, наилучшим образом приспособленного для выполнения своей задачи. Те части растений, которые по назначению соответствовали листьям, поддерживались центральным стеблем и были идеально круглой формы. Но части растений, эквивалентные древесине, покрывала не кора: стволы были погружены в полупрозрачное вещество, по виду напоминающее кристалл, защищающий глаза Холлуса.

Сам Холлус — его проекция — по-прежнему стоял рядом. Некоторые из животных, попавшиеся на глаза, в целом представляли организмы, сходные с ним по строению тела — хотя, насколько я мог судить, восемь конечностей у них не дифференцировались: все они использовались для передвижения, ни одна — для других операций. Впрочем, большинство видов, по-видимому, обладали пятью конечностями; судя по всему, это и были те самые холоднокровные пентапеды, о которых упоминал Холлус. У некоторых пентапедов были на диво длинные ноги, позволяющие поднимать туловища на огромную высоту. У других конечности были настолько короткими, что тело им приходилось волочить по земле. Я в изумлении наблюдал, как один из пентапедов ударами ног заставил октопеда потерять сознание, после чего опустил на поверженное тело жертвы своё туловище: очевидно, на нижней части у него располагался рот.

В небе никто не летал, хотя на глаза мне всё же попались пентапеды, которые я окрестил «паразолами» — между их пятью конечностями была мембрана. Эти животные планировали с деревьев, очевидно контролируя при этом скорость и угол спуска, соответственно сдвигая или раздвигая специфические конечности. По-видимому, их целью было опуститься на спину пентапеда или октопеда, чтобы прикончить жертву ядовитыми шипами.

Ни у одного из животных я не увидел таких стебельковых глаз, как у Холлуса; я невольно задался вопросом, не развились ли они позднее для того, чтобы позволить разглядеть на расстоянии паразола, готового прилететь сверху. В конце концов, эволюция — гонка вооружений.

— Это невероятно, — сказал я. — Совершенно другая экосистема.

Мог представить, как был доволен Холлус.

— У меня были такие же чувства, когда мне довелось попасть сюда. Хотя мне уже доводилось наблюдать новые экосистемы, нет ничего удивительнее, чем встретить незнакомые виды, увидеть их взаимодействие, — откликнулся он и, помолчав, добавил: — Впрочем, так выглядел мой мир семьдесят миллионов земных лет назад. После события, вызвавшего следующее массовое вымирание, все пентапеды исчезли с лица планеты.

Не отрывая взгляда, я наблюдал за тем, как средних размеров пентапед нападает на октопеда поменьше. Пролившаяся на землю кровь была красной — в точности как земная, — а в криках умирающего создания, поочерёдно доносящихся из отдельных речевых щелей, слышался ужас.

Похоже, нежелание умирать — ещё одна универсальная константа Вселенной.

7

Помню возвращение домой в тот октябрьский день, после разговора с доктором Ногучи. Я поставил машину на дорожке возле дома. Сюзан уже вернулась: на крыльце горела лампочка. В тех редких случаях, когда я ездил на работу в автомобиле, первый вернувшийся из нас включал её, чтобы дать понять — гараж уже занят. Разумеется, сегодня мне пришлось брать автомобиль, чтобы добраться до офиса Ногучи в округе Бэйвью.

Я вылез из машины. Порывы ветра поднимали в воздух опавшие листья, которые разлетались по нашей лужайке. Я подошёл к главному входу, открыл дверь. В доме звучала песня «Поцелуй» с альбома Фейс Хилл. Я вернулся позднее, чем обычно, и Сюзан уже хлопотала на кухне — оттуда доносилось позвякивание кастрюль и чашек. Я прошёл по деревянным квадратикам лестничной площадки и поднялся на полпролёта, чтобы попасть в гостиную. Обычно я задерживаюсь в кабинете, разбираю почту — если Сюзан возвращается первой, она складывает корреспонденцию на невысокий книжный шкафчик прямо у двери в кабинет. Но сегодня на меня обрушилось слишком многое.

Сюзан вышла из кухни, чтобы поцеловать меня.

Она слишком хорошо меня знала — а кто бы не знал, после стольких-то лет?

— Что-то случилось? — спросила она.

— Где Рики? — в свою очередь спросил я.

Конечно, ему тоже придётся сказать, но в первую очередь мне было проще рассказать всё Сюзан.

— У Нгюенсов, — ответила она. Семья Нгюенсов жила через дом от нашего; их сын Бобби был того же возраста, что и Рики. — Что случилось?

Я заметил, что всё ещё держусь за перила. Диагноз меня просто оглушил. Я шагнул в кабинет и жестом попросил Сюзан присесть со мной на диван.

— Сью, — сказал я, когда мы уселись. — Я ездил к доктору Ногучи.

Она смотрела мне в глаза, пытаясь прочитать мысли.

— Зачем?

— Из-за кашля. Я был у Ногучи на прошлой неделе. Он провёл кое-какие анализы и попросил меня зайти сегодня, чтобы обсудить результаты, — сказал я и придвинулся к ней поближе. — Я не стал тебе говорить, потому что это казалось ерундой, которой не стоит забивать голову.

Она подняла брови, выражение лица было очень серьёзным.

— И?

Я нащупал руку Сюзан, сжал в своей. Её рука дрожала. Я глубоко вдохнул, заполняя воздухом больные лёгкие.

— У меня рак, — сказал я. — Рак лёгких.

Сюзан широко распахнула глаза.

— О господи! — потрясённо сказала она.

Мы помолчали.

— И что… что же теперь? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Ещё анализы. Диагноз поставили по мокроте, но нужно сделать биопсию и другие анализы, чтобы определить… определить, насколько он распространился.

— Но откуда? — спросила она дрожащим голосом.

— Откуда я его получил? — переспросил я и снова пожал плечами. — Ногучи считает, что это всё из-за каменной пыли, которую я вдыхал годами.

— О боже, — со слезами в голосе сказала Сюзан. — Боже мой!

* * *

Дональд Чен работал в планетарии Маклафлина десять лет, до момента закрытия — но, в отличие от бывших коллег, его не уволили. Дональда перевели в отдел образовательных программ КМО, но в музее не было специальных залов для астрономии, а потому работы у него было немного. Несмотря на это, лицо Дона регулярно, в каждом августе, показывали по каналу Си-Би-Си: он объявлял о приближении Персеид.

Сотрудники музея за глаза говорили о Чене как о «ходячем мертвеце». У него уже было на диво бледное лицо — профессиональная черта астрономов, — и, похоже, получить пинок под зад и вылететь из КМО оставалось для него лишь вопросом времени.

Конечно, все сотрудники музея были заинтригованы присутствием Холлуса, но Дональд Чен проявлял к нему особый интерес. Если честно, он был явно раздосадован тем, что инопланетянин спустился к нам в поисках палеонтолога, а не астронома. Раньше у Чена был свой кабинет в планетарии, а сейчас ему отвели комнатушку в Кураторской — немногим просторнее вертикально поставленного гроба. Неудивительно, что он то и дело находил предлог заглянуть к нам с Холлусом, и я уже привык к его постукиваниям в дверь.

На сей раз Холлус открыл дверь за меня. Он с ними вполне освоился, научился поворачивать шарообразную ручкой ногой; теперь ему не нужно было разворачиваться, чтобы использовать руку. Прямо у входа в кабинет стояло кресло для охранника, Бруза — такое прозвище дали в музее увальню Элу Брюстеру. Теперь, в связи с визитами Холлуса, Бруза на постоянной основе приписали охранять палеонтологический отдел. И сейчас рядом с охранником стоял Дональд Чен.

— Ni hao ma? — сказал Холлус Чену.

Мне повезло: в своё время, два десятка лет назад, я принял участие в совместном канадско-китайском проекте по динозаврам и воспользовался случаем, чтобы в достаточной мере выучить мандаринский диалект. Так что я не имел ничего против китайского.

— Hao, — ответил Чен. Он проскользнул в кабинет и, кивнув Брузу, закрыл за собой дверь. После чего, перейдя на английский, сказал: — Привет, убийца!

— Убийца? — удивился Холлус, бросая взгляд сначала на Чена, затем на меня.

Я кашлянул:

— Ну, это прозвище.

— Том — главный боец в борьбе с администрацией музея, — повернувшись к Холлусу, объяснил Чен. — «Торонто стар» назвала его убийцей вампиров.

— Потенциальнымубийцей вампиров, — поправил я. — В большинстве случаев Дорати удаётся провернуть всё по-своему.

Дональд держал в руках старую книгу. Судя по иероглифам на позолоченной обложке, она была на китайском. Хотя я и мог говорить по-китайски, чтение на сколько-нибудь продвинутом уровне было мне недоступно.

— Что это? — спросил я.

— Книга по истории Китая, вытянул её из Кунга, — ответил Чен. Кунг занимал кресло Луизы Хоули Стоун [54]в отделе ближневосточных и азиатских цивилизаций, очередном детище бюджетных сокращений Харриса. — Потому-то мне и нужно было увидеть Холлуса.

Форхильнорец слегка наклонил стебельки глаз, готовый помочь.

Чен опустил тяжёлый том на письменный стол.

— В 1998-м году группа астрономов в Институте внеземной физики общества Макса Планка объявила об открытии останков сверхновой — того, что осталось после взрыва гигантской звезды.

— Я знаю о сверхновых, — сказал Холлус. — Недавно мы даже говорили о них с доктором Джерико.

— Ну, отлично, — сказал Чен. — В общем, эти ребята нашли такие останки в созвездии Паруса. Они очень близко от нас, примерно в 650 световых годах. Их назвали RX J0852.0–4622.

— Запоминается интуитивно, — заметил Холлус.

Чувство юмора у Чена оставляло желать лучшего, так что он продолжил:

— Эту сверхновую должны были видеть в небе примерно в 1320 году нашей эры. Судя по всему, она светила ярче полной луны, и её наверняка можно было увидеть днём.

Он помолчал, видимо, готовый к тому, что мы начнём возражать. Не дождавшись, Дон продолжил:

— Но об этой сверхновой нет никаких исторических записей — ни единого упоминания.

Холлус качнул стебельками глаз:

— Ты сказал, в созвездии Паруса? Это южное созвездие, как на вашей планете, так и на моей. Но в южном полушарии у вас меньше жителей.

— Верно, — сказал Чен. — В действительности единственное физическое свидетельство об этой сверхновой — найденный пик окислов азота в снегах Антарктики. Аналогичные всплески коррелируют с другими сверхновыми. Но созвездие Парус видно в стране моих предков; в южном Китае оно ясно различимо. Я думал, что если кто-нибудь и мог зафиксировать эту сверхновую, так только китайцы.

Он поднял книгу и добавил:

— Но в ней ничего нет. Разумеется, 1320 год нашей эры — самый расцвет империи Юань.

— А-а-а, — понимающе протянул я, — Юань.

Чен посмотрел на меня так, словно я невежественный обыватель.

— Империю Юань основал в Пекине Хубилай, — сказал он. — Китайские правители обычно не скупились на астрономические исследования, но в это время расходы на науку были урезаны: к власти пришли монголы.

Он немного помолчал и добавил:

— Чем-то напоминает то, что происходит в Онтарио сейчас.

— Но нам же приходится получше, верно? — спросил я.

В ответ Чен пожал плечами:

— Это единственное, чем я могу объяснить отсутствие записей о сверхновой, — сказал он и повернулся к Холлусу: — Сверхновую должны были увидеть на Бете Гидры не хуже, чем здесь. У вас сохранились о ней какие-нибудь записи?

— Я проверю, — сказал Холлус. Симулякр перестал двигаться; даже тело прекратило раздуваться и сдуваться. Мы прождали с минуту, после чего гигантский паук вернулся к жизни: Холлус оживил свой аватар: — Ответ отрицательный.

— Никаких записей о сверхновой 650 лет назад?

— В созвездии Парус — нет.

— Вы отсчитали земные годы?

— Разумеется, земные, — ответил Холлус, словно обидевшись на предположение о том, что он мог напутать в этом вопросе. — Последняя сверхновая, которую невооружённым глазом видели и форхильнорцы, и вриды — она вспыхнула в Большом Магеллановом Облаке пятнадцать лет назад. До этого оба народа видели сверхновую в созвездии Змеи, как вы его называете, и это было в самом начале семнадцатого столетия.

— Сверхновая Кеплера, — кивнув, сказал Чен и посмотрел на меня: — Она появилась в 1604 году и сияла ярче Юпитера, хотя при дневном свете её едва можно было разглядеть.

Он поджал губы, некоторое время размышляя. И добавил:

— Это удивительно. Сверхновая Кеплера была очень далеко от Земли, Беты Гидры и Дельты Павлина — и всё же на всех трёх планетах её увидели и задокументировали. Сверхновая 1987А вообще вспыхнула не в нашей Галактике, и мы все её увидели. Но сверхновая в Парусе, которая взорвалась около 1320 года, была очень близко. Уверен, кто-нибудь наверняка должен был её увидеть.

— Может быть, помешало пылевое облако? — предположил Холлус.

— Сейчас между нами нет пылевого облака, — ответил Чен, — а значит, оно должно было быть либо очень близко к взорвавшейся звезде, либо чертовски обширно, чтобы заслонить собой и Землю, иБету Гидры, иДельту Павлина. Нет, кто-то должен был её разглядеть.

— Прямо загадка, — заметил Холлус.

— Так и есть, правда? — кивнув, сказал Чен.

— Буду рад предоставить вам информацию по сверхновым звёздам, которую накопил мой народ, — предложил инопланетянин. — Возможно, она поможет пролить свет.

Я задался вопросом, нарочно ли Холлус говорит каламбурами.

— Это будет здорово, — ответил Чен.

— Материал пришлём с материнского корабля, — пообещал Холлус, покачивая стебельками глаз.

* * *

Когда мне было четырнадцать, музей организовал состязание для детей, интересующихся динозаврами. Победителю должны были достаться самые разные призы, имеющие отношение к палеонтологии.

Уверен, если бы состязание было на тему знаний о динозаврах, будь то общеизвестных или малоизвестных, или если бы от участников требовалось идентифицировать останки, я бы победил.

Но состязание заключалось совсем в другом. Нужно было смастерить модель лучшего игрушечного динозавра.

Я знал, какого динозавра выбрать: паразауролофа, самого яркого экспоната КМО.

Я попытался сделать его из пластилина, пенополистирола и деревянных штырьков — но это была катастрофа. Голова с длинным гребнем никак не хотела держаться на плечах и всё время отваливалась. Я так и не закончил модель. В состязании победил какой-то толстый мальчик; я был на церемонии награждения и увидел его призы, одним из которых была модель зауропода. Он воскликнул: «Клёво! Бронтозавр!». Мне было противно: даже в 1960-м году ни один человек, хоть что-нибудь знающий о динозаврах, не назвал бы так апатозавра.

Всё же я извлёк из этого один ценный урок.

Я уяснил, что не всегда можно выбирать, в чём будет состоять испытание.

* * *

Может, Дональд Чен и Холлус и были зачарованы сверхновыми, но меня больше интересовали вопросы, которые мы с Холлусом обсуждали ранее. Как только Дон ушёл, я спросил:

— Так значит, Холлус, вы много знаете о ДНК?

— Думаю, да, — сказал инопланетянин.

— А что… — сказал я и запнулся; пришлось сглотнуть и попытаться заговорить ещё раз. — Что вы знаете о проблемах ДНК, об ошибках репликации?

— Само собой, это не моя область знаний, но наш судовой врач, Лаблок, имеет об этом довольно обширные познания.

— А этот ваш Лаблок, он… — сказал я и снова сглотнул, — знает ли он что-нибудь о, скажем, раке?

— На нашей планете лечение рака — специфическая медицинская дисциплина, — откликнулся Холлус. — Конечно, кое-что Лаблок об этом знает, но…

— Он может вылечить рак?

— Для лечения мы применяем радиацию и химические препараты, — сказал инопланетянин. — Иногда они довольно эффективны, но зачастую — нет.

В его ответе мне послышалась печаль.

— Ох, — сказал я. — То же самое и у нас, на Земле.

Я на некоторое время замолчал; конечно, у меня теплилась надежда на другой ответ. Ну, что тут скажешь?

— Кстати, насчёт ДНК, — наконец сказал я. — Можно ли… можно ли получить образец твоей? Если это не слишком личный вопрос, конечно же. Мне бы хотелось подвергнуть её кое-каким исследованиям.

Холлус выставил вперёд руку:

— Да легко! Действуй.

Я едва не поддался искушению:

— Тебя же здесь нет. Ты лишь проекция.

Холлус опустил руки, а стебельки глаз приняли S-образную форму и затрепетали:

— Прошу простить моё чувство юмора. Но, конечно, если ты хочешь получить немного ДНК, мы с радостью предоставим образцы. Я организую спуск корабля, который их перевезёт.

— Спасибо.

— Впрочем, я и так знаю, что вы в них найдёте. Они лишь подтвердят, что моё существование столь же невероятно, что и ваше. Степень сложности в продвинутой форме жизни просто не может возникнуть сама собой.

Я глубоко вдохнул. Мне не хотелось спорить с инопланетянином, но — чёрт возьми! — он же учёный. Он мог бы вести себя по-другому. Я развернул кресло, чтобы оказаться лицом к компьютеру. В своё время, когда я начинал здесь работать, на месте компьютера стояла пишущая машинка. Сейчас у меня была одна из тех раздельных клавиатур от «Майкрософта»; музей предоставил их всему персоналу, который пожаловался на возникновение синдрома запястного канала.

На моём компьютере была установлена операционная система «Windows NT», но я открыл на ней сессию DOS и запустил программу из командной строки. На экране возникла шахматная доска.

— Это обычное игровое поле, — пояснил я. — На нём мы играем в две стратегические игры: шахматы и шашки.

Холлус легонько стукнул глазами:

— Я знаю о первой из них. Ясно, что в прошлом вы считали мастерство в этой игре величайшим достижением интеллекта — пока компьютер не сумел победить самого лучшего игрока. Вы, люди, действительно имеете обыкновение давать интеллекту самое сложноуловимое определение.

— Может быть, — ответил я. — В любом случае, сейчас мне хотелось поговорить о чём-то вроде шашек.

Я нажал на кнопку и сказал, указывая на кругляшки, появившиеся примерно на трети из шестидесяти четырёх клеток:

— Вот случайное распределение фигур. А теперь смотри: у каждой занятой клетки есть восемь соседних, если считать и диагональные, правильно?

Холлус вновь стукнул глазами друг о дружку.

— А теперь мы введём три простых правила: каждая клетка останется без изменений, будь она занята или пуста, если из всех соседних клеток занятыми окажутся ровно две. Если рядом с занятой клеткой имеется три занятых соседних, она останется занятой. Во всех остальных случаях клетка становится пустой, если она была занята — и остаётся пустой, если она пустой и была. Всё понятно?

— Да.

— Отлично. А теперь давай расширим доску. Вместо поля 8 в 8 пусть будет 400 в 300; на экране каждая клетка представлена группой пикселей, два на два. Занятые клетки закрашены белым, а незанятые — чёрным.

Я нажал на кнопку, и шашечная доска словно удалилась на большое расстояние, в то же время растянувшись по всему монитору. На этом разрешении сетка исчезла, но случайные массивы светлых и тёмных клеток были видны отчётливо.

— А теперь, — сказал я, — мы применим наши три правила.

При нажатии на пробел рисунок изменился.

— Ещё раз, — добавил я, снова нажимая на пробел. Рисунок изменился снова. — И ещё.

Точки на экране снова изменили конфигурацию.

Холлус посмотрел на монитор, а затем на меня.

— И что?

— А вот что, — сказал я, нажимая на другую кнопку.

Процесс пошёл сам собой. Три правила автоматически применялись к каждой клетке доски, после чего рисунок изменялся, и компьютер вновь применял три правила к новой конфигурации — и так далее.

Всего через несколько секунд возник первый глайдер.

— Видишь эту группу из пяти ячеек? — спросил я. — Она называется «глайдер», и… а, вон ещё один!

Я коснулся экрана, указывая, куда смотреть.

— Вот ещё один. Смотри, они движутся!

И действительно, они перемещались по экрану поле за полем, оставаясь при этом сплочённой группой.

— Если прогонять эту симуляцию достаточно долго, можно увидеть самые разные рисунки, чем-то напоминающие живые объекты. В общем-то, эта игра и называется «Жизнь». В 1970-м году её придумал математик по имени Джон Конвей. Когда я преподавал в Университете Торонто курсы по эволюции, приходилось демонстрировать её студентам. Конвей был поражён разнообразием форм, которые генерировались тремя простыми правилами. После достаточно большого числа итераций появляется структура, которая называется «глайдер-ружьё» — она через определённые интервалы выпускает новые глайдеры. Такие «ружья» могут создаваться в столкновениях тринадцати или более глайдеров — можно сказать, глайдеры сами себя воспроизводят. Также возникают «пожиратели», которые могут разбивать проходящие мимо объекты; при этом «пожиратели» получают повреждения, но через несколько ходов раны затягиваются. Игра симулирует передвижение, воспроизводство, еду, рост, лечение повреждений и так далее — и всё это из трёх простых правил, примененных к фигурам, которые изначально были расставлены случайным образом.

— Всё ещё не понимаю, к чему ты клонишь, — заметил Холлус.

— Да к тому, что жизнь — при всей своей очевидной сложности — может быть сгенерирована очень простыми правилами.

— И эти правила, по которым проводятся итерации — они представляют… что?

— Ну, скажем, законы физики…

— Никто не спорит с тем, что кажущийся порядок может возникать в результате применения простых правил. Но кто их написал? Для этой вселенной, которую ты мне показываешь, ты упомянул имя…

— Джон Конвей.

— Да. Что же, Джон Конвей — это бог данной вселенной. Всё, что доказывает твоя симуляция — что у каждой вселенной должен быть бог. Конвей был программистом. Бог также был программистом; законы физики и физические константы, которые он разработал, являются программным кодом нашей Вселенной. Разница между вашим мистером Конвеем и нашим Богом вот в чём: до того, как написать программу и запустить её, Конвей не знал, что он получит — и поэтому был удивлён результатами. Наш же Создатель, по-видимому, уже представлял себе результат, и написал код с той целью, чтобы его получить. Можно признать, что всё шло не в точности так, как он предполагал — массовые вымирания дают основания это предположить. Но, тем не менее, кажется очевидным, что Бог намеренно сконструировал Вселенную.

— Ты правда в это веришь? — спросил я.

— Да, — ответил Холлус, наблюдая за танцами глайдеров на экране. — Правда.

8

В детстве я три года ходил в «Клуб субботнего утра» Королевского музея Онтарио. Для ребёнка вроде меня, зачарованного динозаврами, змеями, летучими мышами, гладиаторами и мумиями, это был потрясающий опыт. Каждую субботу учебного года мы шли в музей, чтобы попасть в него раньше, чем он откроется. Мы собирались в амфитеатре КМО — ещё до того как какой-то консультант с чрезмерно раздутой часовой ставкой решил, что мы должны на британский манер переименовать его в «Театр КМО». В те дни амфитеатр был довольно непригляден, целиком задрапированный в чёрное; с тех пор его подновили.

Каждое субботнее утро начиналось с того, что мисс Берлин, руководитель клуба, показывала нам на 16-миллиметровой плёнке тот или иной фильм, обычно какую-нибудь короткометражку из Национальной фильмотеки Канады. После просмотра у нас оставались полдня на то, чтобы полазить по музею — не только в галереях, но также и за кулисами. Я обожал каждую минуту этого времени и твёрдо решил, что однажды буду работать в КМО.

Помню, как однажды сотрудник музея, ответственный за многие из реконструкций динозавров, проводил для нас представление. Мужчина показал нам длинный пилообразный зуб и спросил, какому из динозавров он принадлежит.

— Карнозавру, — моментально выпалил я.

Сотрудник музея приятно удивился.

— Верно, — сказал он.

Позже один мальчишка сказал мне, что я ошибся:

— Это был карнивор, а не карнозавр.

Конечно, карнозаврбыл корректным техническим термином: он объединял группу динозавров, включающую тираннозавров и их ветвь. Большинство детей это не знало; чёрт возьми, да этого не знало и большинство взрослых!

Но мне это было известно. Я прочёл информацию об этом на плакате в галерее Динозавров КМО.

То есть, хочу сказать, в той — первоначальной— галерее Динозавров.

В отличие от нынешних диорам, экспонаты в той галерее были прикреплены, так что можно было обойти каждый из них со всех сторон; бархатные канаты не давали посетителям подойти слишком близко. Кроме того, каждый экспонат сопровождало длинное объяснение, отпечатанное на бумаге и заключённое в деревянную рамку — настолько длинное, что на чтение уходило четыре-пять минут.

Главным экспонатом старой галереи был коритозавр, огромный утконосый динозавр, выпрямившийся на задних лапах. В те дни я бы не понял этого, но было что-то удивительно канадское в том, что главный экспонат динозавра в КМО — мирный вегетарианец, в отличие от кровожадного Т. рексаили вооружённого до зубов трицератопса, сокровища музеев США. В самом деле, лишь в 1999-м году в детской галерее Открытий КМО был выставлен Т. рекс. И тем не менее, тот экспонат коритозавра был неправильным. Теперь мы знаем: гадрозавр почти наверняка не мог стоять на задних лапах; судя по всему, чуть ли не всё время он проводил на четырёх конечностях.

Будучи ребёнком, я при каждом посещении музея рассматривал, наряду с прочими, тот скелет и читал описания, сражаясь с лексикой и пытаясь запомнить как можно больше.

Коритозавр до сих пор находился в КМО. Он спрятался в диораме мелового периода в Альберте, но сейчас текст к нему уже не прилагался. Лишь табличка из оргстекла фальшиво украшала застывший в неправильном положении экспонат, и на ней почти не было информации:

«Corythosaurus Excavatus Гилмора

Гадрозавр с гребнем (утконосый), застывший в положении готовности к бегству. Поздний мел, формация олдман (примерно 75 млн. лет назад). Литтл Сэндхилл Грик, неподалёку от Стиввилла, провинция Альберта».

Конечно, «новой» галерее Динозавров недавно стукнуло четверть столетия. Она открылась до того, как Кристина Дорати получила власть, но Кристина посчитала эту галерею моделью того, чем должны быть выставки: не стоит надоедать публике, не нужно грузить их фактами — пусть они просто таращат глаза.

У Кристины две дочери; теперь они уже взрослые. Но я частенько задавался вопросом — когда девочки были маленькими, не случилось ли Кристине попасть в музее впросак? Быть может, однажды она сказала что-то вроде: «О, Мэри, посмотри — это тираннозавр рекс, он жил десять миллионов лет назад». А кто-нибудь — её дочь или, что хуже, какой-нибудь малыш-всезнайка вроде меня — поправил её информацией, которую подчерпнул из обстоятельного описания: «Это не тираннозавр, и жил он не десять миллионов лет назад. Это аллозавр, который жил 150 миллионов лет назад». Впрочем, в чём бы ни заключалась причина, Кристина Дорати ненавидела таблички с информацией.

Мне бы хотелось, чтобы у нас появились нужные средства, чтобы мы снова переделали Галерею динозавров; мне она досталась в нынешнем виде. Но в эти дни с деньгами была напряжёнка: избавление от планетария было не единственным сокращением.

И всё же я то и дело задавался вопросом, сколько детей мы вдохновляем сейчас.

Действительно, сколько?

Нет, это не будет мой Рики; просить об этом было бы слишком. Кроме того, сейчас у него наступил такой возраст, когда каждый мальчишка хочет стать пожарным или полицейским и не проявляет особого интереса к науке.

И всё же, взирая на десятки тысяч школьников, ежегодно приходящих в музей на экскурсии, я каждый раз задавался вопросом — который из них пойдёт по моим стопам? Пойдёт ли вообще хоть один?

* * *

Что касается интерпретации игры «Жизнь», мы с Холлусом зашли в тупик — так что я извинился и отправился в туалет. Как обычно, я открыл все три крана, чтобы создать фоновый шум. В общественных туалетах КМО все краны контролируются датчиками, но это позорище мы не стали устанавливать в туалетах для персонала. Я склонился над одним из унитазов, и меня вырвало; струи воды заглушили эти звуки. Из-за химиотерапии я регулярно, раз в неделю, не мог удержать содержимое желудка. Когда меня рвало, ощущения были не из приятных: грудная клетка и лёгкие и без того были напряжены. Собираясь с силами, я несколько секунд простоял, склонившись над унитазом, а затем поднялся, смыл за собой и прошёл к ряду раковин. Помыв руки, я закрыл все краны. В музее я держал бутылочку жидкости для полоскания рта, сейчас она была у меня с собой. Я хорошенько прополоскал горло, пытаясь избавиться от противного привкуса. А затем наконец вернулся в палеобиологический отдел, словно ни в чём ни бывало улыбнувшись Брузу. Открыв дверь в кабинет, я вошёл.

К моему удивлению, Холлус читал газету. Он взял с письменного стола экземпляр таблоида «Торонто сан» и зажал её в шестипалых руках. По мере чтения стебельки глаз в унисон передвигались слева направо. Я ожидал, что он сразу узнает о моём присутствии, но, может быть, его симулякр был не настолько чувствителен. Я кашлянул, вновь ощутив при этом противный привкус во рту.

— «Добро» «пожаловать» «обратно», — сказал Холлус, переводя взгляд на меня. Он закрыл газету и показал мне первую полосу, чуть ли не целиком занятую единственным заголовком: «Доктор по абортам убит». — В ваших средствах массовой информации мне часто встречаются новости об абортах, но, признаться, точно не знаю, что означает это слово. Это понятие часто обсуждают, но никогда не описывают — даже в этой статье, очевидно связанной с заголовком.

Я подошёл к креслу и затаил дыхание, собираясь с мыслями, не зная с чего начать. Эту самую статью я как раз прочитал сегодня утром по пути на работу.

— Ну, э-э-э… иногда человеческие женщины неумышленно беременеют. Есть определённые процедуры, которые могут убить плод; беременность при этом прерывается. Это и называется абортом. Он, как бы сказать, несколько противоречив, и поэтому его часто делают в особых клиниках, а не в обычных больницах. Религиозные фундаменталисты выступают категорически против абортов — они считают их формой убийства. Некоторые экстремисты взрывают абортарии бомбами. На прошлой неделе такая клиника была взорвана в Буффало — это город с той стороны границы, в штате Нью-Йорк. А вчера бомбу взорвали в Этобико, одном из районов Торонто. В момент взрыва доктор, владелец клиники, находился внутри — и погиб.

Холлус смотрел на меня очень-очень долго.

— А эти… как ты их назвал? Фундаменталисты-экстремисты? Эти фундаменталисты-экстремисты верят, что убивать даже нерождённых детей — неправильно?

— Да.

В речи Холлуса, с вылетающими из обоих речевых щелей словами, было сложно распознать тон, но мне послышался в ней явный скептицизм:

— И они демонстрируют своё несогласие, убивая взрослых?

Я легонько кивнул в ответ:

— Очевидно, да.

Холлус помолчал ещё немного, слегка покачивая вверх-вниз сферическим туловищем.

— У нас, — сказал он, — имеется концепция, которую мы называем… — И из его речевых щелей диссонансом вылетели две ноты. — Оно относится к абсурду, к событиям или словам, которые передают значение, противоположное тому, которое хочешь передать.

— У нас тоже есть сходная концепция. Мы называем её иронией.

Инопланетянин вновь перевёл взгляд на газету:

— Очевидно, её понимают не все.

9

Я никогда не курил. Так с чего вдруг у меня развился рак?

На самом деле, как я узнал, это довольно характерная болезнь среди палеонтологов, геологов и минералогов моего поколения. По сути, я был прав, когда связывал кашель с пылью в рабочих помещениях. Мы то и дело прибегаем к помощи инструментов, которые крошат камни в пыль, вздымая в воздух облака тонкой пыли, но…

…Но на то, чтобы развился рак лёгких, требуется долгое время — а я работал в палеолабораториях тридцать лет. Теперь я почти всегда работаю в маске: сознательность выросла, сейчас почти все так делают. И всё же, за все эти десятилетия я вдохнул пыли куда больше, чем достаточно — не говоря уже о волокнах асбеста и стеклопластика, которые шли на подготовку экспонатов.

Пришла пора за это расплачиваться.

Некоторые из наших с Сюзан друзей говорили, что следует подать в суд — возможно, на музей, а может, и на правительство Онтарио (которое и есть мой конечный работодатель). Конечно, моё рабочее место можно было сделать более безопасным; разумеется, меня могли инструктировать по технике безопасности гораздо тщательнее; без сомнения, можно было…

Но всё это — лишь естественная реакция. Кто-то должен заплатить за такую вопиющую несправедливость. Том Джерико: он отличный парень, хороший муж, прекрасный отец — и даёт на благотворительность… может, и не столько, сколько должен, но всё же выделяет — каждый месяц. И он всегда готов прийти на помощь друзьям, когда они переезжают или красят дом. А сейчас старый добрый Том заработал рак.

Да, кто-то просто обязан за это заплатить, думали они.

А мне… последнее, что хотелось мне — тратить время на судебные тяжбы. О нет — я не собирался судиться.

Тем не менее у меня оказался рак лёгких; с этим нужно что-то делать.

И в этом тоже была своя ирония.

Кое-что из сказанного Холлусом в качестве аргумента за существование Бога было для меня не новостью. То, что касалось фундаментальных физических констант, время от времени именовалось антропным космологическим принципом; я разбирал его на своих лекциях по эволюции. Холлус определённо был прав в том, что Вселенная — по крайней мере, на первый взгляд — казалась созданной специально для возникновения жизни. Как заметил сэр Фред Хойл в 1981-м: «Интерпретация рассмотренных фактов с точки зрения здравого смысла позволяет предположить, что с физикой — а также с химией и биологией — поигрался некий сверхразум, и что в природе нет слепых сил, достойных упоминания. Числа, которые можно извлечь из наблюдаемых фактов, лично мне кажутся настолько подавляющими, что этот вывод практически не допускает сомнений». Впрочем, сэр Фред упорно отстаивал многие из гипотез, не принимаемых научным сообществом.

Всё же в наших с Холлусом разговорах инопланетянин упомянул об эпителии — хотя он сказал «эпителиях»; с формами множественного числа латинских слов у него часто возникали проблемы. Эпителий, или жгутики, — торчащие из клеток удлинения, способные двигаться ритмично; они присутствуют во многих видах человеческих клеток и, как он заметил, также и в клетках форхильнорцев и вридов. Люди, которые верят в искусственное происхождение не только Вселенной, но и жизни, часто упоминают об этих жгутиках. Крошечные моторчики, которые позволяют им шевелиться, невероятно сложно устроены — и, как говорят сторонники теории искусственного создания, снизить уровень этой сложности невозможно: эпителий просто не мог развиться спонтанно, в серии последовательных шагов. Подобно мышеловке, эпителий требует, чтобы работали всеего части; уберите любой из компонентов — и он превратится в бесполезный хлам. Точно так же в отсутствие пружины, держателя, платформы, молоточка или ловушки мышеловка вообще не будет работать. И объяснить, каким именно образом через ряд усложняющихся шагов — а эволюция, как полагают, работает именно так — могли сформироваться клетки эпителия, действительно не удалось до сих пор.

Кстати, среди всех других органов, эпителий слоем в одну клетку покрывает бронхи. Жгутики шевелятся в унисон, удаляя из лёгких мокроту. В ней-то, в этой мокроте, и содержатся мелкие частички, которые по случайности вдохнули. Удалить их надо как можно скорее, пока не развился рак.

Но когда клетки эпителия разрушаются от асбеста, табачного дыма или других веществ, лёгкие больше не могут поддерживать себя в чистоте. В этом случае последним способом удалить слизь остаётся кашель — хронический, мучительный кашель. Но он не слишком эффективен; канцерогены остаются в лёгких, и со временем появляются опухоли. Хронический кашель время от времени повреждает опухоль, примешивая к слизи кровь; как и в моём случае, зачастую это и есть первый признак рака лёгких.

Если правы Холлус и те люди, которые разделяют его веру, эпителий разработал некий очень влиятельный инженер.

Может, именно этого сукина сына мне стоило бы засудить.

* * *

— Моя давняя знакомая из университета выдала предварительный отчёт о твоей ДНК, — сказал я Холлусу через несколько дней после получения образца. В этот раз я снова упустил момент приземления челнока, и форхильнорец — не Холлус — передал через Рагубира и сам образец, и форхильнорские данные по сверхновым, обещанные Дональду Чену.

— И?

Как-нибудь, решил я, надо будет обязательно выяснить — когда он собирается произнести единственный слог, каким образом Холлус выбирает речевую щель?

— И она не верит, что у ДНК инопланетное происхождение.

Холлус переступил с ног на ноги; мой кабинет он всегда находил несколько тесноватым.

— Разумеется, у ДНК инопланетное происхождение. Признаюсь, это не моя личная ДНК — Лаблок извлекла её из своего организма. Но она тоже форхильнорка.

— Она идентифицировала сотни генов, на первый взгляд идентичных для земных организмов. Например, ген, кодирующий синтез гемоглобина.

— Список возможных веществ, способных переносить кислород по кровеносной системе, довольно ограничен.

— Думаю, моя знакомая ожидала увидеть что-нибудь более… ну, инопланетное.

— Я настолько инопланетен, что инопланетнее ты вряд ли встретишь, — ответил Холлус. — То есть, б ольшую разницу в строении наших организмов и ваших нам видеть не доводилось. Впрочем, есть практические инженерные соображения насчёт того, какими странными живые организмы вообще могут быть…

Он поднял одну из шестипалых рук и отвесил мне салют, характерный для вулканцев.

— …Даже если ваши режиссёры не могут охватить все возможные варианты, — добавил инопланетянин.

— Склонен согласиться, — сказал я.

Холлус немного покачал всем телом и продолжил:

— Минимальное число генов для жизни — около 300. Но этого хватит только для самых примитивных созданий; большинство клеток эукариотов имеют общую ключевую группу из порядка 3000 генов. Их можно встретить почти везде — от одноклеточных форм жизни до продвинутых созданий вроде нас; и они одинаковы — или почти одинаковы — на всех планетах, где мы побывали. Кроме того, у всех многоклеточных организмов имеются ещё 4000 дополнительных генов, кодирующих синтез белков для связывания отдельных клеток воедино, для сигнальной межклеточной системы и так далее. Ещё тысячи генов одинаковы для всех животных с внутренним скелетом. Сверх того, ещё тысячи — для всех теплокровных животных. Конечно, если ваша знакомая продолжит поиски, она найдёт в форхильнорской ДНК десятки тысяч генов, не имеющих аналогов в земных формах жизни — хотя, конечно, легче сопоставить гены с уже известными, чем найти незнакомые. Но — это правда! — есть лишь горстка подходов к решению поставленных жизнью проблем, и они встречаются на каждой планете.

— Мне бы и в голову не пришло, что живые существа с Беты Гидры могут пользоваться тем же генетическим кодом, что и земные — не говоря уже о конкретных генах. Я имею в виду, даже у нас здесь код немного варьирует — из шестидесяти четырёх кодонов в митохондриальной ДНК четыре имеют другое значение, чем в ядерной.

— У всех живых существ, которых мы изучили, генетический код, в сущности, одинаков. Поначалу это нас тоже поразило.

— Но ведь это совершенная нелепица, — заметил я. — Аминокислоты бывают в виде двух изомеров, левые и правые — но вся жизнь на Земле построена исключительно на левых изомерах. Совпадение в ориентации аминокислот для двух разных экосистем — пятьдесят на пятьдесят. Шанс на то, что ориентация одинакова в трёх экосистемах — вашей, нашей и вридов — двадцать пять процентов!

— Действительно, — подтвердил Холлус.

— Но даже если мы говорим только о левосторонних аминокислотах, всего их больше ста — а жизнь на Земле построена лишь на двадцати. Каковы шансы на то, что жизнь на других планетах будет построена на тех же самых двадцати?

— Они чертовски малы.

Я, скорее, ожидал услышать от Холлуса точный статистический ответ — и улыбнулся:

— В самом деле, они чертовски малы, — согласился я.

— Но выбор аминокислот не случаен — его предопределил Бог.

— Я просто не могу с этим согласиться, — испустив долгий вздох, ответил я.

— Знаю, — сказал Холлус таким тоном, словно моё невежество приводило его в отчаяние.

Он немного помолчал и сказал:

— Я — не мистик. Я верю в Бога, потому что для меня в этом есть научный смысл. На самом деле, подозреваю, Бог существует во Вселенной из-занауки.

У меня заболела голова.

— Что ты имеешь в виду?

— Если ты помнишь, наша Вселенная закрыта — в конечном счёте она сожмётся в Большом схлопывании. Подобное событие случилось через миллиарды лет после возникновения предыдущей вселенной — а кто знает, до каких феноменальных высот может дойти наука за миллиарды лет? Почему бы не предположить, что разум — или данные, которые его представляют — мог пережить Большое схлопывание, чтобы существовать и в следующем цикле. Такая сущность могла бы обладать достаточными научными познаниями, чтобы повлиять на фундаментальные физические константы следующего цикла — созданную Вселенную, в которой эта сущность могла бы заново возникнуть, уже вооружённая миллиардолетними знаниями и мудростью.

Я покачал головой; мне казалось, что можно было сказать нечто получше, чем старую сказочку на тему «а дальше вниз идут одни черепахи».

— Даже если так, — сказал я, нахмурившись, — всё это не позволяет разрешить вопрос, существует ли Бог или нет. Ты всего лишь отдаляешься от создания жизни ещё на один шаг. Каким образом возникла жизнь в предыдущей вселенной? Если ты не можешь этого объяснить, ты не можешь объяснить ничего.

— Не верю, что это существо — наш Бог — когда-либо был живым, — сказал Холлус. — В смысле, был биологическим организмом. Подозреваю, что наша Вселенная — первая, в которой вообще возникли биология и эволюция.

— Но что же это тогда, этот Бог-существо?

— Здесь у вас мне не доводилось видеть свидетельств того, что вы создали искусственный интеллект.

Это замечание показалось мне отвлечённым, но я кивнул:

— Да, пока что не создали. Но над этим многие работают.

— У нас есть машины, осознающие себя. Одна из них — наш межзвёздный корабль, «Мерелкас». Но мы обнаружили вот что: интеллект имеет свойство появляться внезапно— он сам собой возникает в организованных системах достаточной сложности. Подозреваю, что это существо, которое является Богом нашей Вселенной, — оно было интеллектом без телесного воплощения, возникшее в случайных флуктуациях предыдущей, добиологической вселенной. Верю, что это существо, существующее в полном одиночестве, поставило своей целью, чтобы следующая вселенная имела независимую от него, самовоспроизводящуюся жизнь. Кажется совершенно невероятным, что жизнь могла бы зародиться сама по себе в любойслучайно возникшей вселенной. Достаточной же для развития сознания сложности локализованная матрица пространства-времени, с приличными шансами, могла возникнуть сама по себе всего за несколько миллиардов лет квантовых флуктуаций, особенно в совершенно другой вселенной — в особенности такой, в которой все пять фундаментальных взаимодействий имеют менее яркую разницу относительных сил.

Холлус ненадолго умолк, а затем продолжил:

— Предположение о том, что нашу Вселенную создал учёный, объяснило бы давнюю философскую проблему — почему Вселенная поддаётся научному познанию? Почему абстракции форхильнорцев и землян — такие как математика, индукция, эстетика — применимы к природе реальности. Наша Вселенная научно познаваема, потому чтоеё создал невероятно продвинутый интеллект, который пользовался научным подходом.

Мысль о том, что разум мог возникнуть куда проще, чем сама жизнь, меня ошеломила — и всё же у нас до сих пор не было подходящего определения интеллекта; каждый раз, когда компьютеру вроде как удавалось его обрести, мы просто-напросто говорили, что имели в виду нечто другое.

— Бог-учёный, — сказал я, пробуя мысль на вкус. — Ну, думаю, достаточно продвинутая технология неотличима от магии.

— В точку! — живо откликнулся Холлус. — Эту фразу стоило бы записать.

— Не думаю, что её придумал я. Но твоё предположение и остаётся тем же, что и есть — предположением. Оно не доказывает существования Бога.

Холлус покачал телом:

— И какое же свидетельство могло бы тебя убедить?

Некоторое время о обдумывал ответ, а затем пожал плечами:

— Дымящийся ствол, — сказал я.

Холлус раздвинул глаза на максимальное удаление:

— Что?

— Мой любимый жанр в художественной литературе — детективы об убийствах, и…

— Меня изумляет, что люди находят удовольствие в чтении об убийствах, — вставил Холлус.

— Нет, нет! — возразил я. — Ты не так понял. Нам не нравится читать об убийствах; нам нравится читать о справедливости — когда преступника, неважно насколько умного, изобличают в содеянном. И самое прямое, лучшее доказательство в случае убийства — узнать, что у подозреваемого в руках дымящийся пистолет, что он действительно держит в руках орудие преступления.

— А, — сказал Холлус.

— Дымящийся ствол — неопровержимая улика. И я хочу увидеть именно её — доказательство, которое невозможно оспорить.

— Нет неопровержимого доказательства Большого взрыва, — заметил Холлус. — Нет доказательства эволюции. И всё же ты принимаешь эти теории. Почему вопрос о существовании Создателя требует большего?

На это я не смог придумать хороший ответ.

— Знаю одно, — упрямо сказал я, — для того, чтобы меня убедить, нужно очень убедительное доказательство.

— Мне кажется, тебе привели уйму убедительных доказательств, — сказал Холлус.

Я провёл рукой по голове. Там, где раньше росли волосы, теперь под ладонью лоснилась гладкая кожа.

Холлус был прав: мы принимали эволюцию на веру, не имея абсолютного доказательства. Само собой, кажется очевидным, что собаки произошли от волков. Наши предки, очевидно, одомашнили их, выдавили из них злобу, вывели в них общительность и дружелюбие, в конечном счёте превратив Canis lupus pallipesЛедникового периода в Canis lupus familiaris, современный вид из 300 различных пород.

Если это случилось именно так — если человек действительно превратил Акелу в Ровера, — тогда можно считать доказанным одно из базовых положений эволюции: новые виды (или, по крайней мере, новые подвиды) могут развиваться из старых.

Но мы не можем доказатьэволюцию собаки. За все эти тысячи лет, которые мы разводим мириады собак, нам не удалось создать новый вид собак: чихуахуа по-прежнему может скрещиваться с датским догом, а питбуль может оплодотворить самку пуделя — и в обоих случаях на свет появится плодовитое потомство. Не имеет значения, как старательно пытаемся мы подчеркнуть их различия, собаки всё равно остаются видом Canis lupus familiaris. И мы ни разу не создали нового вида кошки, крысы или слона, кукурузы, кокоса или кактуса. Тот факт, что естественный отбор может вызывать в виде изменения, не оспаривает никто, даже самые упёртые креационисты. Но то, что этот отбор может превращать один вид в другой — на самом деле этот факт никто никогда воочию не наблюдал.

В палеонтологической Галерее позвоночных КМО была длинная диорама, в которой стояли скелеты лошадей, начиная от Hyracotheriumиз эоцена, а затем — Mesohippusиз олигоцена, Merychippusи Pliohippusиз плиоцена, Equum shoshonensisиз плейстоцена, и заканчивая современным видом Equus cabbalus, представленным скаковой лошадью и шетландским пони.

Конечно, чертовски похожена то, что эволюция действительно имеет место: число пальцев на ногах постепенно снижалось с четырёх на передних ногах и трёх на задних у (Hyracotherium) до одного-единственного, в форме копыта; зубы удлинялись и удлинялись — очевидно адаптируясь к поеданию жёсткой травы; животные (если не считать пони) становились крупнее. Я настолько часто проходил мимо этих экспонатов, что диорама превратилась для меня в неотъемлемую часть жизни. Я редко о ней задумывался, хотя довольно часто мне приходилось описывать её VIP-персонам во время экскурсий.

Один вид прокладывает путь другому в бесконечной череде мутаций, адаптаций ко всё изменяющимся условиям.

Это я охотно принимал.

Я принимал это, потому что теория Дарвина имеет смысл.

Так почему же я не принимал также и теорию Холлуса?

Экстраординарные заявления требуют экстраординарных доказательств. Так отвечал Карл Саган каждый раз, когда сталкивался с уфологами.

И что теперь скажешь, Карл? Пришельцы уже здесь — в Торонто, в Лос-Анджелесе, в Бурунди, в Пакистане, в Китае. Доказательство неопровержимо: они здесь.

А что насчёт Бога Холлуса? Как насчёт доказательств существования разумного Творца? Похоже, у форхильнорцев и вридов их больше, чем у меня о существовании эволюции — той теории, на которой я построил всю свою жизнь, свою карьеру.

Но всё же… всё же…

Экстраординарные заявления. Наверняка они обязанытребовать доказательств получше. Безусловно, доказательство должно быть монументальным, неопровержимым.

Конечно, должно!

Без сомнения.

10

В октябре Сюзан пошла со мной в госпиталь Св. Михаила, на встречу с Катариной Коль, онкологом.

Это был жуткий опыт для нас обоих.

Для начала доктор Коль провела бронхоскопическое обследование. В надежде найти опухоль и отобрать образец, она просунула мне в рот трубку с камерой на конце, и через дыхательные пути по очереди протолкнула её в каждое из лёгких. Но опухоль оказалась недоступной визуальному наблюдению. Поэтому доктор провела биопсию — контролируя процедуру рентгеном, проткнула мне грудную клетку иглой, вонзив её прямо в опухоль. Хотя сомнений в том, что у меня рак, и не было — раковые клетки из мокроты позволили поставить диагноз со 100 %-ной уверенностью, — полученная сейчас проба всё же должна была его подтвердить.

Если бы только опухоль была хорошо локализована, и мы бы знали, где она есть! В этом случае её можно было бы удалить хирургически. Но, прежде чем разрезать мне грудную клетку, требовался ещё один тест: медиастиноскопия. Доктор Коль сделала надрез чуть выше грудины, добравшись до трахеи. Затем она ввела в разрез трубку с камерой и протолкнула её вниз, изучая лимфоузлы у каждого лёгкого. При этом доктор отобрала ещё несколько проб.

И наконец она сказала нам с Сюзан, что обнаружила.

Новости нас ошеломили, у меня даже спёрло дыхание. Хотя, когда Коль выложила передо мной результаты тестов, я находился в сидячем положении, мне показалось, что я сейчас упаду. Рак распространился на лимфоузлы; хирургия бесполезна.

Коль дала нам с Сюзан некоторое время, чтобы успокоиться. Онколог видела это в сотый, в тысячный раз — как живые мертвецы смотрят на неё с ужасом, написанном на лице, со страхом в глазах, смотрят — и умоляют сказать, что она пошутила, что это какая-то ошибка, что подвело оборудование, что надежда ещё есть.

Но из всего этого доктор не произнесла ничего.

Через два часа, сказала она, как раз появилось «окно»; можно провести КАТ безотлагательно, прямо сегодня.

Я не стал спрашивать, почему пациент не смог прийти. Быть может, он (или она) просто скончался. Дворик отдела онкологии заполонили множество человеческих призраков, тощих скелетов. Мы с Сюзан выжидали эти два часа в молчании. Она пыталась погрузиться в чтение каких-то старых журналов, я же просто устремил взгляд в никуда, а мысли безостановочно бегали по кругу.

Процедура КАТ-сканирования — компьютерной аксиальной томографии — была мне знакома. За годы работы я видел множество таких процедур. Время от времени тот или другой госпиталь Торонто позволял нам просканировать интересную окаменелость — конечно, если оборудование в этот момент простаивало. Это был весьма эффективный способ изучения образцов, слишком хрупких для извлечения из матрицы; кроме того, он позволял отлично разглядеть внутренние структуры. Томография серьёзно помогла нам изучить черепа ламбеозавра и яйца эуцентрозавтра. Я знал о процедуре всё, но никогда не подвергался ей лично. Руки вспотели, у меня было чувство, будто меня сейчас стошнит — хотя ни один из пройденных тестов не должен был возыметь такой эффект. Я был страшно напуган — сильнее, чем когда-либо в жизни. Единственный раз, когда я был близок к такому нервному напряжению, — когда мы ждали разрешения усыновить Рики. Мы никуда не отходили у телефона, и при каждом звонке сердце у нас подпрыгивало. Но тогда мы ждали хороших новостей, а сейчас…

КАТ-сканирование совершенно безболезненно; малая толика радиации теперь вряд ли чем могла мне навредить. Я улёгся на белую поверхность, и техник протолкнул моё тело по сканирующему туннелю, выдающему на компьютер изображения. Насколько распространился рак по организму?

Ответ был таков: весьма обширно…

Я всегда любил учиться, всегда находил в этом радость. То же можно сказать и о Сюзан, если уж на то пошло. Но сегодня факты и цифры поступали головокружительным потоком — бессвязные, запутанные. Слишком много нужно было уяснить, слишком многому поверить. Коль вела себя отстранённо — она читала эти лекции уже тысячи раз и теперь превратилась в штатного профессора, уставшего, которому всё наскучило.

Но для нас с Сюзан, как и для всех тех, кто оказывался в наших покрытых винилом креслах, для тех, кто пытался уяснить всю эту информацию, понять её, осознать — для нас это было ужасающим. Сердце у меня было готово выпрыгнуть из груди, голова раскалывалась; сколько бы тёплой воды ни предлагала мне специалист, жидкость не могла утолить жажду. Мои руки — те, которые бережно отделяли кости эмбриона динозавра от осколков яиц; те, которые снимали известковый налёт с окаменевших перьев; те, которые были главным орудием труда, главным инструментом в моей профессии — сейчас они трепетали, словно листья на ветру.

Рак лёгких, произнесла онколог ровным тоном, словно обсуждая характеристики последней модели внедорожника или видеомагнитофона, является одной из самых опасных форм рака: обычно его поздно диагностируют, и к моменту обнаружения он зачастую даёт метастазы в лимфоузлы туловища и шеи, в плевральную мембрану, отделяющую лёгкие от груди, а также в печень, надпочечники и кости.

Мне хотелось, чтобы она продолжала говорить в том же ключе — абстрактно, теоретически. Просто общие комментарии, очерчивающие контекст.

Но нет, нет! Коль говорила с выражением, она всячески подчёркивая важность сказанного. Всё это имело прямое отношение ко мне, к моему будущему.

Да, рак лёгких часто даёт метастазы.

Что он и сделал в моём случае.

И я задал ей вопрос, на который до смерти хотел знать ответ, — вопрос, ответа на который страшился услышать, важнейший из вопросов, тот самый, ответ на который с этого момента будет определять для меня всё — всё! Сколько мне осталось? Сколько?

Доктор Коль, наконец перестав быть роботом и превратившись в человека, отвела взгляд. После постановки диагноза пациенты в среднем живут девять месяцев — если лечение не проводится, сказала она. Химиотерапия может добавить к этому сроку ещё какое-то время, но у меня развился рак, называемый аденокарциномой. Новое для меня слово, набор слогов, которые мне предстояло выучить не хуже собственного имени, — слогов, которые, в сущности, будут определять того, кем я был, и всё, чем когда-либо стану, точнее, чем когда-либо определяли слова «Томас Дэвид Джерико». Даже если её лечить, лишь один из восьми больных аденокарциномой остаётся в живых через пять лет после постановки диагноза, а остальные уходят. Да, именно этим словом она воспользовалась — «уходят». Словно мы идём в магазин за хлебом, словно говорим, что уже поздно, что завтра рано вставать, что пора идти. Словно большинство из нас уже ушло, и мы одни из последних.

Эти слова прозвучали для нас с Сюзан, словно взрыв. Они пошатнули наш мирок, всё, что мы когда-либо знали.

В этот осенний день часы начали тикать.

Пошёл обратный отчёт.

Мне оставалось жить год — или около того.

11

Каждый вечер, когда музей закрывался для посетителей, мы с Холлусом спускались в Нижнюю Ротунду. В качестве платы за изучение наших экспонатов он раз за разом воссоздавал для нас различные периоды геологической истории Беты Гидры III, которые я записывал на видео.

Может, по причине того, что моя собственная жизнь клонилась к закату, однажды мне жутко захотелось увидеть кое-что другое. Холлус упоминал о шести планетах, по-видимому покинутых обитателями. Я захотел взглянуть на них, увидеть самые последние из артефактов чужих миров — последнее, что построили их жители перед тем, как исчезнуть.

И то, что он мне показал, было потрясающим.

Для начала Холлус показал первую планету Эпсилона Индейца. На южном континенте жители воздвигли огромный квадрат, со всех сторон обрамлённый гранитными стенами. Стены были сделаны из грубо высеченных гранитных блоков, размеры которых по меньшей стороне были свыше восьми метров. Площадка, которую они окаймляли, в поперечнике составляла почти полкилометра, и она была сплошь усеяна булыжниками — огромными, неровными кусками разбитого бетона. Даже если бы кому-то удалось перелезть через стены, огромное каменное поле было совершенно бесплодным. Ни животному, ни транспортному средству не удалось бы пересечь его без огромных сложностей, и здесь ничего не могло расти — ни сейчас, ни когда-либо потом.

Затем — мир Тау Кита II. В самом сердце пустыни давно ушедшие обитатели планеты воздвигли диск из оплавленного чёрного камня более двух километров в поперечнике, толщиной свыше пяти метров. Чёрная поверхность поглощала излучение от звезды, невероятно при этом разогреваясь; живая плоть обожглась бы в попытке пройтись по диску, и даже подошвы ботинок бы оплавились.

На поверхности первой планеты Мю Кассиопеи А уже не осталось признаков существования разумных обитателей; все их следы стёрли 2,4 млн. лет эрозии. Но Холлус показал мне компьютерную модель того, что выявили сенсоры межзвёздного корабля «Мерелкас» под слоями осадочных пород: обширную площадку, заполненную башнями, спутанными спиралями, шпилями и прочими строениями с острыми выступами. И в глубине под этой площадкой хранилище — или потайная пещера, — навеки спрятанное от посторонних глаз. В прошлом планета могла похвастать очень крупным естественным спутником, по относительным размерам куда крупнее, чем Луна относительно Земли. Сейчас спутника не было; вместо него красовалась шикарная система колец. Холлус сказал, удалось определить возраст системы колец; он оказался равным тем же 2,4 млн. лет — иными словами, система колец появилась в то же время, когда исчезли кассиопейцы.

Я попросил его показать мне остальную часть планеты. В морях были архипелаги — острова поднимались из воды словно жемчужины, — и восточные очертания самого крупного континента почти точно отвечали форме западного побережья второго по величине: явный признак того, что на планете происходили тектонические сдвиги.

— Они сами взорвали свою луну, — произнёс я, удивив внезапным прозрением самого себя. — Они хотели положить конец приливным силам, которые разрушали кору планеты. Они хотели остановить движение тектонических плит.

— Почему? — спросил Холлус, судя по голосу заинтригованный замечанием.

— Чтобы хранилище, которое они построили, не ушло вглубь, — сказал я.

Сдвиги континентов приводят к тому, что скальные породы обновляются: старые опускаются в мантию, а новые образуются из магмы, поднимающейся по трещинам на дне океанов.

— Но мы предположили, что оно предназначено для хранения ядерных отходов, — заметил Холлус. — Если хранилище уйдёт вглубь — это наилучшим способом разрешит проблему.

Я кивнул. Сооружения, которые он показал мне здесь, на Тау Кита II и на Эпсилоне Индейца I, в самом деле напомнили мне предложения по конструкции мест захоронения ядерных отходов здесь, на Земле: искусственные ландшафты, настолько жуткие, что никому и в голову не придёт вести там раскопки.

— Вы не нашли каких-нибудь рисунков или надписей, относящихся к ядерным отходам? — спросил я.

Ядерные хранилища на Земле всегда помечают символическими сообщениями, указывающими тип опасных материалов — чтобы будущие обитатели этих земель смогли понять, что именно тут хранится. Предполагаемая иконография варьирует от человеческих лиц, выражающих болезнь или отвращение, до диаграмм, указывающих на атомные номера захороненных элементов.

— Нет, — ответил Холлус. — Ничего такого. По крайней мере, не в тех местах — ну, которые эти цивилизации воздвигли перед тем, как исчезнуть.

— Я бы сказал, они не хотели, чтобы эти места вообще трогали в ближайшие миллионы лет — в общем, такой долгий срок, что откопать отходы могли бы даже новые виды, не те, которые создали захоронения. Передать идею отравления или болезни представителям своего вида — одно дело, причём довольно несложное. Мы, люди, ассоциируем их с закрытыми глазами, опущенными уголками рта и высунутыми языками. Передать же эту идею другому виду — особенно если не знать о том, кто придёт на смену, — совсем другое.

— Ты кое-что упускаешь, — заметил Холлус. — У большинства радиоактивных отходов период полураспада составляет менее ста тысяч лет. Ко времени, когда возникнут новые виды разумной жизни, практически ничего опасного остаться не может.

Я нахмурился:

— И всё же, на мой взгляд, они чертовски напоминают хранилища для ядерных отходов. И, хм, если обитатели планет решили перебраться куда-то ещё, может быть, они сочли своим долгом прибраться перед отъездом?

В ответе Холлуса прозвучало сомнение.

— Но тогда зачем кассиопейцам предотвращать погружение? Как я сказал, это лучший способ избавиться от ядерных отходов — даже лучше, чем запустить в космос. Если космический корабль взорвётся, радиоактивное облако может накрыть половину планеты, но когда отходы погрузятся в мантию, они уйдут навсегда. С нашими ядерными материалами мы поступили именно так.

— Ну, тогда… может быть, под этими предупреждающими площадками скрывается что-то другое, — предположил я. — Что-то настолько опасное, что они хотели быть уверенными — оно никогда не выберется. Может быть, кассиопейцы опасались, что, если хранилище опустится вглубь, его стенки расплавятся, и то, что там находится — может быть, какое-то чудовище, которое они там замуровали, — оно вырвется на свободу. И потом все эти народы, даже похоронив это ужасное нечто, покинули свои планеты, стараясь улететь от оставленного ими ужаса как можно дальше?

* * *

— Я думаю сходить в церковь в это воскресенье, — сказала Сюзан.

Дело было в октябре, вскоре после первого визита к доктору Коль.

Мы сидели в гостиной — я на диване, она на кресле из того же гарнитура. Я кивнул:

— Для тебя это обычное дело.

— Знаю, но… — после всего, что случилось. Ведь у тебя…

— Со мною всё будет хорошо, — сказал я.

— Ты уверен?

Я снова кивнул:

— Ты ходишь в церковь каждое воскресенье. Не нужно ничего менять. Доктор Коль сказала, мы должны стараться жить как раньше.

Я ещё не знал точно, что мне делать с оставшимся временем — но вариантов было предостаточно. В какой-то из дней надо было позвонить брату в Ванкувер — а Билл возвращался домой поздно вечером. Если позвоню рано, придётся общаться с его новой женой, Мэрилин — а ей по силам заговорить собеседника так, что у него отвалится ухо. К этому я не был готов. Но, кроме Билла и его детей от предыдущего брака, никаких других родственников у меня не было; родители скончались несколько лет назад.

Сюзан поджала губы, раздумывая. На мгновение мы встретились с нею глазами, а затем она уставилась в пол.

— Ты… ты можешь сходить туда со мной — если хочешь.

Я шумно выдохнул. Религия была для нас чем-то вроде камня преткновения. Сюзан ходила в церковь регулярно, в течение всей жизни. Выходя за меня, она знала: мне это не грозит. В воскресные дни я бродил по утрам в интернете и смотрел по телевизору «Прошедшую неделю с Сэмом Дональдсоном и Коки Робертс». Когда мы с Сюзан начали встречаться, я ясно дал ей понять: ходить в церковь — не моё и никогда моим не будет. Начни я туда ходить, это было бы лицемерием, сказал я, оскорблением для истинно верующих.

Но сейчас Сюзан, однако, явно почувствовала — что-то изменилось. Быть может, она посчитала, что мне захочется помолиться, захочется помириться с Создателем.

— Может быть, — ответил я.

Но мы оба знали, что этому не бывать.

* * *

Уж если начинает идти дождь, то он всегда льёт как из ведра.

Борьба с раком, само собой, отнимала у меня много времени, а почти весь остаток его сейчас уходил на визиты Холлуса. Но у меня были и другие обязанности. Я организовал в КМО специальную выставку экспонатов сланцев Бёрджесс, и, хотя главное открытие её состоялось несколько месяцев назад, с этой выставкой до сих пор была связана масса административной работы.

Чарльз Валькотт из Смитсоновского музея нашёл окаменелости сланцев Бёрджесс в 1909-м, пробираясь через перевал Бёрджесс в Скалистых горах Британской Колумбии; раскопки он проводил на этом месте вплоть до 1917 года. В 1975 году Дезмонт Коллинс начал новую — и чрезвычайно плодотворную — серию раскопок, которая велась в течение следующих двух десятилетий и позволила найти тысячи новых образцов. В 1981 году ЮНЕСКО под шестьдесят восьмым номером включила перевал Бёрджесс в список Всемирного наследия, в одном классе с египетскими пирамидами и Гранд-Каньоном.

Окаменелости эти датируются серединой кембрийского периода, 520 млн. лет назад. Сланец, который представляет не что иное, как грязевой поток с лаврентийского склона, быстро похоронивший под собой всё живое на морском дне, настолько тонкозернист, что в нём сохранились отпечатки даже мягких тканей. Здесь записаны свидетельства существования огромного разнообразия видов — включая такие сложные типы, которые некоторые палеонтологи, в том числе и наш Джонси, считают невозможным вписать ни в одну из современных групп. Они появились, просуществовали короткое время и вымерли — словно природа пыталась нащупать среди разнообразия жизненных форм такие, которые работают лучше всего.

Что же послужило причиной «кембрийского взрыва»? До него жизнь на Земле существовала уже, быть может, 3,5 млрд. лет, но за всё это время она принимала лишь самые простые формы. Что же вызвало появление столь сложных организмов, и таких разнообразных?

Дэвидсон и Кэмерон из Калтеха, а также Петерсон из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, отстаивали версию, что причина примитивности докембрийской жизни, в сущности, проста: до «кембрийского взрыва» живые клетки были жёстко ограничены в числе делений — они могли делиться максимум десять раз или около того. После того, как клетка разделилась 10 раз, получаются всего 1024 клетки; организмы при этом получаются небольшими и не очень сложными.

Но в начале кембрийского периода предел в десять делений был внезапно превзойдён с появлением нового типа клеток, до сих пор существующего в некоторых живых организмах; эти клетки могли делиться гораздо большее число раз, и они стали определять морфологические формы (принципиальную структуру тела) новых организмов всех типов. (Хотя к этому времени возраст Земли составлял четыре миллиарда лет, тот же прорыв — преодоление предела в десять делений — очевидно случилось и на планете Холлуса, возраст которой на тот момент составлял всего два миллиарда лет. В этот момент жизнь на их планете также стала бурно развиваться.)

В сланцах Бёрджесс на Земле были найдены останки нашего прямого предка — пикайи, первого хордового животного; из хорды впоследствии развился позвоночник. Тем не менее почти все животные останки оттуда были беспозвоночными, а значит, специальную выставку должен был организовывать Калеб Джонс, старший палеонтолог КМО по беспозвоночным.

Но Джонси предстояло через несколько месяцев выйти на пенсию; до сих пор ещё никто не заикнулся, по крайней мере, в моём присутствии, что КМО чуть ли не одновременно предстоит потерять двух старших палеонтологов. У меня были налажены личные контакты с сотрудниками Смитсоновского института, где в конечном счёте оказались окаменелости Валькотта до того, как Канада приняла законы, защищающие свои древности. Также я помогал организовать идущую сейчас серию публичных лекций, сопровождающих выставку; почти все из них должны были читать наши сотрудники (в том числе и Джонси), но также мы организовали выступления Стивена Джея Гулда, который должен приехать из Гарварда. В своё время Стивен написал книгу об окаменелостях сланцев Бёрджесс «Прекрасная жизнь». Выставка проявила себя отличным генератором средств для КМО; такие шоу всегда приковывают внимание масс-медиа и привлекают толпы посетителей.

Предлагая организовать выставку, я был просто окрылён. Воодушевление стало ещё сильнее, когда моё предложение было одобрено и Смитсоновский институт тоже решил участвовать, согласившись объединить свои экспонаты с нашими для совместной выставки.

Но сейчас…

Теперь, с моим раком…

Сейчас выставка превратилась в ещё один раздражающий фактор, мешающий элемент.

И, тем не менее, избавиться от неё было абсолютно невозможно.

Очередная необходимость, на которую приходится тратить время, которого у меня так мало.

* * *

Труднее всего было сказать Рики.

Знаете, если бы я был кем-то вроде моего отца — если бы меня устроил диплом бакалавра и стабильная работа с девяти до пяти, — всё было бы по-другому. Скорее всего, у меня бы появился первый ребёнок ещё до того, как мне стукнуло двадцать пять — а значит, сейчас моему сыну было бы около тридцати, и у него самого могли были быть дети.

Но я не такой, как мой отец.

Я получил степень бакалавра в 1968-м, когда мне было двадцать два.

И степень магистра в 1970-м, когда мне было двадцать четыре.

И докторскую степень в двадцать восемь.

Потом я работал постдоком в Беркли.

И — ещё раз — постдоком в университете Калгари.

К тому времени мне стукнуло уже тридцать четыре.

Я зарабатывал крохи.

И — вот сюрприз! — ни с кем не встречался.

И работал в музее допоздна, ночь за ночью.

А потом, не успев опомниться, я обнаружил, что мне сорок, что я до сих пор не женат и бездетен.

Мы встретились с Сюзан Ковальски в «Клубе сердец» университета Торонто в 1966-м; мы оба ходили в драмкружок. Я не был актёром, но меня увлекало театральное освещение; думаю, в этом и заключается одна из причин, по которой мне всегда нравилось музееведение. Сюзан играла в пьесах, хотя — в ретроспективе — было очевидно, что особого актёрского таланта у неё нет. Мне всегда казалось, что она играет сказочно, но лучшую характеристику, которую ей удалось получить в универе — что она была «компетентна» в качестве няньки в «Ромео и Джульетте» и «адекватно представила» Иокасту в «Царе Эдипе». В общем, какое-то время мы встречались, но затем я сорвался в Штаты, чтобы работать постдоком. Она понимала — я должен уехать, чтобы продолжить обучение, что от этого зависела моя мечта.

Долгие годы я тепло вспоминал о ней, хотя и представить не мог, что мы снова встретимся. Но в конце концов я вновь очутился в Торонто. Всегда смотревший в прошлое и почти никогда — в будущее, я всё же решился обратиться за финансовой консультацией, когда мне стукнул зловещий сороковник — ведь иначе, быть может, я так никогда и не смог бы выйти на пенсию. И бухгалтером, который мне попался, оказалась не кто иная, как Сюзан. К этому времени её фамилия стала ДеСантис — следствие краткого и неудачного замужества полутора десятками лет ранее. Вновь вспыхнула былая страсть, и годом позже мы поженились. И, хотя ей в то время был уже сорок один, и были определённые риски, мы всё же решили завести ребёнка. Попытки продолжались пять лет. Сюзан удалось забеременеть лишь однажды, но случился выкидыш.

Потому-то в конце концов мы и решились на усыновление. Это тоже заняло пару лет, но в конечном счёте у нас всё же появился сын. Ричард Блэйн Джерико, сейчас шести лет от роду.

Он так и не покинет стены дома к тому времени, как скончается его отец.

Даже не закончит начальную школу.

Сюзан усадила его на диван, и я опустился рядом на колени.

— Эй, парень, — сказал я, взяв его маленькую ладошку в свою.

— Папочка, — ответил он, слегка её пожав, но избегая моего взгляда — быть может, он опасался, что чего-то натворил.

Я немного помолчал. Готовясь к разговору, я передумал множество мыслей, но сейчас слова, которые я собирался сказать, казались совершенно неподходящими.

— Как себя чувствуешь, парень? — спросил я.

— Норм.

Я бросил взгляд на Сюзан.

— Что ж, — сказал я. — А папочка чувствует себя не так хорошо.

Рики посмотрел на меня.

— На самом деле, — медленно проговорил я, — папочка очень болен.

Я немного помолчал, чтобы у Рики было время осознать мои слова.

Мы ни разу не лгали Рики — ни о чём. Он знал, что мы его усыновили. Мы всегда говорили ему, что Санта-Клаус — всего лишь миф. И когда он спросил нас, откуда берутся дети, мы сказали ему и это. Однако сейчас я бы, пожалуй, предпочёл, чтобы мы выбрали другой путь — и не всегда были абсолютно откровенны.

Конечно, вскоре ему в любом случае предстояло всё узнать. Предстояло увидеть перемены во внешности — облысение, потерю веса. Он бы услышал, как посреди ночи я иду в туалет, где меня рвёт…

Может, он даже услышал бы, как я плачу от боли, думая, что его нет поблизости.

— Сильно болен? — спросил Рики.

— Очень.

Он посмотрел на меня внимательнее. Я кивнул — никаких шуток.

— Почему? — спросил Рики.

Мы с Сюзан переглянулись. Именно этот вопрос так изводил меня в последнее время.

— Не знаю, — ответил я.

— Ты что-нибудь съел?

Я покачал головой.

— Ты плохо себя вёл?

Этот вопрос я никак не мог ожидать. Над ответом мне пришлось немного поразмыслить.

— Нет, — сказал я. — Не думаю.

Мы немного помолчали.

— Ты же не умрёшь, папочка? — в конце концов мягко спросил Рики.

Я собирался раскрыть ему всю правду, без прикрас. Я собирался быть с ним предельно откровенным. Но, когда настал момент истины, мне пришлось дать ему чуть больше надежды, чем доктор Коль дала мне.

— Может, и нет, — ответил я. Всего лишь «может».

— Но… — сказал было Рики и запнулся. Его голос звучал таким слабым. — Я не хочу, чтобы ты умер.

Я сжал его руку.

— Мне тоже не хочется умирать, но… но это вроде того, как мы с мамой заставляем тебя убираться в комнате. Иногда нам приходится делать что-то такое, чего мы не хотим.

— Я буду вести себя хорошо, — сказал он. — Я всегда-всегда буду вести себя хорошо, только не умирай!

У меня защемило сердце. Попытка переговоров — стадия номер один.

— Выбора правда нет, — сказал я. — Я бы очень хотел, чтобы он был, но у меня его нет.

Рики часто-часто заморгал; скоро должны были появиться слёзы.

— Я люблю тебя, папочка.

— Я тоже тебя люблю.

— А что… что будет со мной и мамой?

— Не волнуйся, парень. Ты всё так же будешь здесь жить. Тебе не придётся беспокоиться насчёт денег. Я застрахован.

Рики смотрел на меня, явно не понимая, о чём я говорю.

— Не умирай, папа, — повторил он. — Пожалуйста, не умирай!

Я прижал его к себе, и Сюзан обняла нас обеими руками.

12

Рак очаровывал меня как биолога не меньше, чем страшил меня как жертву.

Прото-онкогены — нормальные гены, обладающие потенциалом запускать развитие рака — имеются во всех млекопитающих и птицах. Если точнее, каждыйиз идентифицированных на сегодняшний день онкогенов присутствует как в млекопитающих, так и в птицах. Теперь — следующий шаг: птицы произошли от динозавров, которые произошли от текодонтов, развившихся из примитивных диапсид, которые, в свою очередь, произошли от первых настоящих рептилий, капториноморфов. Поскольку капториноморфы, общий предок этих классов, датируются пенсильванским периодом, почти 300 млн. лет назад, общие гены обязаны были существовать не меньше этого времени. И действительно, мы нашли окаменевшие кости, поражённые раком — а это подтверждает, что «большой Р.» имел место быть ещё в юрском периоде.

В общем-то, и неудивительно, что указанные гены общие для обоих классов: прото-онкогены связаны с контролем деления клеток или роста органов; подозреваю, что в конечном счёте мы обнаружим, что все они до последнего имеются во всех позвоночных — и, быть может, вообще во всех животных.

Судя по всему, потенциал к развитию рака вплетён в самую сущность жизни.

* * *

Холлус увлекался кладистикой — изучением того, как общие черты подразумевают общих предков; то был главный инструмент изучения эволюции на его планете. Поэтому мне показалось уместным показать ему наших гадрозавров — самую значительную из групп.

Был четверг, наименее людный день в КМО, и время близилось к закрытию. Холлус исчез, и я с голографическим проектором в кармане прошёл по музею до галереи Динозавров. Галерея представляла собою два длинных холла, соединённых дальними концами; вход и выход располагались рядом. Я направился в ту часть, где был выход. Вокруг не было никого; уже несколько раз объявили о том, что музей закрывается — и посетители разошлись. На дальнем конце этого холла располагался наш зал с гадрозаврами. Стены его были выкрашены в жёлто-коричневые и золотые горизонтальные полосы — цвета песчаника в степях Альберты. У стен зала стояли три огромных стенда. Я остановился у среднего — утконосого динозавра, на табличке которого по-прежнему было написано «критозавр», хотя мы уже больше десяти лет знали, что — судя по всему — это грипозавр. Быть может, мой преемник сумеет найти необходимые время и средства, чтобы обновить надписи в галерее. Конкретно этот экспонат, найденный Парком в 1918-м, в первый полевой сезон КМО, был совершенно очарователен. Рёбра его по-прежнему были погружены в каменную матрицу, а затвердевшие сухожилия вдоль всего хвоста окаменели идеально.

Возник Холлус, и я начал рассказывать ему о том, что тела гадрозавров практически неотличимы друг от друга и что только наличие или отсутствие гребня на черепе, вкупе с его формой, позволяет отличить виды друг от друга. Но стоило мне приступить к основной теме, как в зал вошёл мальчуган лет двенадцати. Он вошёл с противоположной стороны, обогнув тускло освещённую диораму моря мелового периода. Мальчик был белым, но у его глаз были «монгольские складки», а челюсть отвисала, так что изо рта высовывался кончик языка. Он ничего не сказал, лишь уставился на форхильнорца.

— «При» «вет», — сказал Холлус.

Мальчик улыбнулся, очевидно, обрадованный тем, что инопланетянин заговорил.

— Привет, — ответил он нам, медленно и старательно.

Запыхавшаяся женщина выскочила из-за угла, присоединяясь к нашей компании в зале гадрозавров. Увидев Холлуса, она негромко вскрикнула и торопливо подбежала к мальчику, чтобы взять его за мягкую пухлую руку.

— Эдди! — воскликнула она. — Я всё вокруг обегала, пока тебя искала.

Она повернулась к нам и добавила:

— Простите, если он вам помешал.

— «Нис» «коль» «ко», — ответил Холлус.

Снова зазвучал голос администратора:

— Дамы и господа, музей закрыт. Убедительно просим всех посетителей немедленно пройти к главному выходу…

Женщина потащила Эдди за собой. Всю дорогу через галерею Динозавров мальчик, не отрываясь, смотрел на нас через плечо.

Холлус повернулся ко мне и сказал:

— Этот ребёнок выглядит иначе, чем остальные дети. Мне такие не попадались.

— У него синдром Дауна, — объяснил я. — Он замедляет умственное и физическое развитие.

— Что является причиной?

— Наличие дополнительной двадцать первой хромосомы. Все хромосомы должны идти парами, но иногда вклинивается третья.

Холлус шевельнул стебельками глаз:

— У нас имеется сходное заболевание, хотя его почти всегда диагностируют заранее, ещё при беременности. В нашем случае пара хромосом формируется без теломеров на концах; две нити на этом конце соединяются, и хромосома получается вдвое длиннее обычного. Результат — полная потеря языковой способности, сложности в пространственном восприятии и ранняя смерть.

Он помолчал и добавил:

— Всё же упорство жизни поражает. Удивительно, что настолько мощный фактор, как целая дополнительная хромосома или соединение двух хромосом в одну не мешает организму функционировать.

Холлус посмотрел вслед мальчику, которого уже не было видно.

— Этот ребёнок, — спросил он, — его жизнь тоже будет короткой?

— По всей видимости, да. У синдрома Дауна есть такое свойство.

— Печально, — сказал Холлус.

Некоторое время мы простояли в молчании. У стены зала имелся небольшой альков, в котором проигрывалась древняя презентация о том, как образуются окаменелые останки динозавров и как их извлекают из земли. Естественно, эту звуковую дорожку я слышал миллион раз. В конце концов она подошла к концу, и, поскольку после этого никто не нажал на большую красную кнопку, Холлус и я сейчас оказались в полной тишине, в компании одних скелетов.

— Холлус, — наконец произнёс я.

Форхильнорец вновь обратил внимание на меня:

— Что?

— Сколько… На сколько вы ещё планируете здесь задержаться? То есть, я хочу сказать — в течение какого времени тебе будет нужна моя помощь?

— О, прошу прощения, — ответил Холлус. — Я веду себя бесцеремонно. Если отнимаю у тебя слишком много времени, просто скажи — и я уйду.

— Нет, нет, нет! Я имел в виду вовсе не это. Поверь, наша работа меня безумно радует! Просто… — сказал я и запнулся.

— Что? — спросил инопланетянин.

— Я должен тебе кое в чём признаться, — наконец, выдавил я.

— Слушаю.

Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Говорю тебе это, потому что у тебя есть право знать, — сказал я и опять умолк, не зная, какими словами продолжить разговор. — Знаю, когда ты появился в музее, ты просто спросил какого-нибудь палеонтолога — любого. Ты не спрашивал конкретно меня. Ты мог направиться в любой из музеев — в музей имени Фила Кюри в Тирреле, или в музей имени Майка Бретт-Сурмана в Смитсоновском институте. Они бы отдали всё, лишь бы ты очутился у них на пороге.

Я вновь умолк. Холлус терпеливо смотрел на меня.

— Прошу прощения. Должен был сказать тебе раньше, — сказал я. Глубоко вдохнул и задержал дыхание как можно дольше. — Холлус, я умираю.

Инопланетянин повторил это слово, словно при изучении английского он каким-то образом его упустил:

— Умираешь?

— У меня неизлечимый рак. Мне осталось жить несколько месяцев.

Холлус немного помолчал. Затем из левой речевой щели у него вырвался звук «Я…», но больше ничего. В конце концов, он всё же заговорил:

— Допустимо ли в таких обстоятельствах выражать сожаление?

Я кивнул.

— «Мне» «очень» «жаль», — сказал он. И через несколько секунд добавил: — Моя мать умерла от рака; это ужасная болезнь.

Определённо, с этим не поспоришь.

— Знаю, тебе предстоит ещё много узнать, — сказал я. — Если ты предпочтёшь работать с кем-то другим, я тебя пойму.

— Нет, — сказал Холлус. — Нет. Мы одна команда.

У меня сжалось в груди.

— Спасибо, — сказал я.

Холлус ещё несколько мгновений смотрел на меня, а затем указал жестом на гадрозавров у стены — причину, по которой мы сюда пришли.

— Том, прошу, — сказал он, впервые назвав меня по имени, — давай продолжим работу.

13

Всякий раз, встречая новую форму жизни, я пытался представить её предшественников; наверное, это можно счесть профессиональным заболеванием. То же случилось со мной, когда Холлус наконец-то представил меня одному из вридов. Вриды, очевидно, довольно застенчивы, но я настоял на встрече с представителем этой расы как части платы за изучение наших коллекций.

Для этой встречи мы воспользовались конференц-залом на пятом этаже Кураторской; как и раньше, для записи происходящего были установлены видеокамеры. Я поместил голографический проектор на длинный стол из красного дерева, рядом с микрофоном. Холлус пропел в него что-то на своём языке, и в зале внезапно материализовался второй инопланетянин.

Люди, как известно, произошли от рыб; наши руки изначально представляли собою грудные плавники (а пальцы — кости, придающие этим плавникам жёсткость), а ноги развились из брюшных плавников.

Вриды, как и мы, почти наверняка произошли от водных организмов. У стоящего передо мною представителя этой расы имелись две ноги. В отличие от нас, у него были четыре руки, выходящие из верхней части туловища на равном расстоянии друг от друга; само туловище имело вид перевёрнутой груши. Но четыре руки врида, возможно, развились не только из грудных плавников, но также из асимметричных спинного и брюшных плавников. Эти древние грудные плавники, видимо, имели четыре способных затвердеть отростка, поскольку на левой и правой руках были по четыре пальца — по два «средних» и по два противопоставленных друг другу «больших». На передней руке, судя по всему, развившейся из брюшного плавника, было девять пальцев. А на задней, которую я счёл произошедшей из спинного плавника, оказалось шесть толстых пальцев.

У врида не было головы, а также — насколько я мог судить — ни глаз, ни носа. По всей окружности верхней части туловища шла блестящая чёрная полоска; я понятия не имел, в чём её функция. И ещё по обе стороны передней и задней рук были области, где кожный покров шёл довольно мудрёными складками — я предположил, что это могут быть уши.

Кожу врида покрывал материал, который на Земле развился у многих видов пауков, насекомых, всех млекопитающих, некоторых птиц и даже у некоторых древних рептилий: волосы. Красновато-коричневый волосяной покров толщиной с сантиметр покрывал б ольшую часть туловища врида и его руки до локтей; нижняя часть туловища, бёдра и ноги были обнажены — кожа была голубовато-серая и… кожистая.

Единственный предмет одежды, который носил врид, представлял собою широкий ремень, опоясывающий нижнюю часть туловища; его поддерживали бугристые бёдра существа. Он напомнил мне пояс Бэтмена, поскольку был того же ярко-жёлтого цвета и на нём было нечто вроде кармашков. Впрочем, в отличие от пояса Бэтмена, вместо эмблемы летучей мыши на пряжке врида красовался яркий красный кружок.

— Томас Джерико, — произнёс Холлус, — это Т-кна.

— Привет, — сказал я. — Добро пожаловать на Землю.

Вриды, как и люди, использовали для еды и разговора одно и то же отверстие; рот скрывался в углублении в верхней части туловища. В течение нескольких секунд Т-кна производил звуки, напоминающие перекатывания камушков в барабане сушилки. Когда рот прекратил движения, настала краткая пауза, после чего из пояса существа раздался глубокий синтетический голос. Он произнёс:

— Одно живое говорит как будто от неживого?

Озадаченный словами врида, я посмотрел на Холлуса и переспросил:

— Живой от неживого?

Форхильнорец щёлкнул глазами:

— Он выражает удивление тем, что ты приглашаешь его на планету. Вриды не отожествляют свой вид со всей планетой. Лучше поприветствуй его от имени человечества.

— Ага, — сказал я, поворачиваясь к вриду. — Как человек, я приветствую тебя.

Новые перекаты камней в сушилке, и вновь слова синтетического голоса:

— А если бы ты не был человеком, ты всё равно приветствовал бы меня?

— Э-э-э…

— Правильный ответ — да, — подсказал Холлус.

— Да, — сказал я.

Врид снова заговорил на своём языке, после чего компьютер перевёл его слова:

— Засим остаюсь я поприветствован и обрадован быть здесь, то есть здесь, и здесь, то есть там.

Холлус качнул туловищем вверх-вниз:

— Он имеет в виду интерфейс виртуальной реальности. Он рад здесь находиться, но при этом уточняет, что в данный момент он по-прежнему остаётся на борту корабля.

— Само собой, — согласился я. Меня почти пугала необходимость заговорить снова. — Как ты… э-э-э… Как прошёл полёт до Земли — хорошо?

— Что ты подразумеваешь под термином «хорошо»? — спросил синтетический голос.

Я опять посмотрел на Холлуса.

— Он знает, что вы используете слово «хорошо» во множестве значений. Например, если это правильно с точки зрения морали, если это доставляет удовольствие или является дорогим.

— Дорогим? — удивился я.

— Хороший фарфор, — привёл пример Холлус. — Хорошие украшения.

Этот проклятый инопланетянин знал мой язык лучше меня! Я вновь перенёс внимание на врида:

— Я хочу сказать, был ли твой полёт приятен?

— Нет, — ответил он.

Холлус снова пришёл мне на помощь:

— Продолжительность жизни вридов — примерно тридцать земных лет. Поэтому во время полёта они предпочитают находиться в анабиозе, с искусственно заторможенным метаболизмом.

— А, — сказал я. — Значит, полёт не был неприятен — он просто его не сознавал, верно?

— Именно.

Я попытался придумать, что сказать ещё. После стольких дней с моим другом-форхильнорцем я уже свыкся с тем, что разговор с инопланетянином идёт свободно.

— Итак… э… Как тебе здесь нравится? Что ты думаешь о Земле?

— Много воды, — ответил врид. — Крупная луна, эстетически приятная. Хотя воздух слишком влажный; неприятно жаркий.

Вот теперь уже что-то; по крайней мере, я понял его слова. Но если он считает воздух в Торонто жарким и влажным уже сейчас, визит сюда в августе будет для него подвигом.

— Тебя интересуют окаменелости, как Холлуса?

Опять перекатывание камней, и слова:

— Всё очаровывает.

Я немного помолчал, раздумывая, стоит ли задавать следующий вопрос. Но затем решил — почему нет?

— Ты веришь в Бога? — спросил я.

— Ты веришь в песок? — ответил вопросом врид. — Ты веришь в электромагнетизм?

— Он говорит «да», — пояснил Холлус, стараясь помочь. — Вриды часто говорят риторическими вопросами, но у них нет понятия сарказма, поэтому не стоит обижаться.

— Куда важнее, Бог ли в меня верит, — сказал Т-кна.

— Что ты хочешь сказать? — спросил я.

От диалога у меня начала болеть голова.

Казалось, врид тоже пытается найти нужные слова; его рот работал, но из него не исходило ни звука. В конце концов снова послышались звуки его речи, и переводчик заговорил:

— Бог наблюдает; волна схлопывается. Избранники Бога — те, чьё существование он/она/оно делает действительными наблюдением.

Эту часть я мог расшифровать даже без перевода Холлуса. Квантовая физика утверждает, что события становятся реальностью лишь после того, как их пронаблюдало мыслящее существо. Это всё прекрасно и здорово, но фишка-то вот в чём: откуда взялось первое реальное событие? Некоторые люди истолковывали это требование квантовой физики в качестве аргумента в пользу существования наблюдателя, который был здесь с начала времён.

— А, — сказал я.

— Много возможных будущих, — произнёс Т-кна, загибая все пальцы одновременно, словно стараясь показать множество вариантов. — Из всего, что возможно, он/она/оно выбирает наблюдать одно.

Я понял и это — но понимание меня ошарашило. Когда «Дип Блю» побил в шахматы Гарри Каспарова, компьютер сумел это проделать просмотром всех возможных позиций не только на следующем ходу, но также и через один ход, и ещё через один — и так далее.

Если бы Бог существовал, видел ли бы он все возможные ходы для своих фигур? Видит ли он сейчас, что я могу шагнуть вперёд, или кашлянуть, или почесать задницу — или произнести что-нибудь эдакое, что навсегда испортит отношения между расами людей и вридов? Видит ли он одновременно маленькую девчушку в Китае, которая может пойти влево или вправо, а может и поднять голову, чтобы посмотреть на Луну? Видит ли он также старика в Африке, который может дать юнцу добрый совет, способный навсегда изменить его жизнь… а может не дать, позволяя мальчугану самому во всём разобраться?

Можно легко продемонстрировать, что при выборе из множества возможностей Вселенная действительно разделяется — как минимум на кратчайшие мгновения: единичные фотоны взаимодействуют со своими копиями в альтернативных вселенных, одновременно проходя через несколько щелей и давая на выходе картину интерференции. Такое поведение фотонов — не признак ли это размышлений Бога, не призрачные ли свидетельства того, что Он размышляет о всех возможных вариантах будущего? Видит ли Бог все возможные действия для всех разумных форм жизни — шести миллиардов людей, восьми миллиардов форхильнорцев (как сказал однажды Холлус), пятидесяти семи миллионов вридов… плюс, возможно, бесчисленных видов прочих разумных существ во Вселенной? Проводит ли он вычисления в игре, настоящей игре «Жизнь» — по всем допустимым вариантам ходов за каждого игрока?

— Ты хочешь сказать, — заговорил я, — что Бог мгновение за мгновением выбирает, какую из реальностей он хочет наблюдать в данный момент? И этим своим наблюдением создаёт реальное прошлое — шаг за шагом, мгновение за мгновением?

— Таким обязано быть сущее, — прозвучали в ответ переведённые для меня слова.

Я посмотрел на чужеродного многопалого врида и объёмистого паукообразного форхильнорца, стоящих рядом со мною, безволосой (сегодня более чем когда-либо) двуногой обезьяной. И поневоле задался вопросом — доволен ли Бог ходом своей игры.

— А теперь, — сказал Т-кна через переводчика, — взаимность вопросительности.

Его очередь задавать вопросы. Что же, всё честно.

— Будь моим гостем, — сказал я.

Складки на коже по обе стороны от передней руки задёргались вверх и вниз. Мне почудилось, что это «пожатие ушей» было для вридов чем-то вроде фразы «прошу прощения?».

— Я хочу сказать, давай. Задавай свой вопрос.

— То же самое, наоборот, — сказал врид.

— Он хочет спросить… — заговорил было Холлус.

— Он хочет знать, верю ли я в Бога? — сказал я, распознав, что врид обернул мой же вопрос против меня. И, немного помолчав, ответил: — Я верю вот во что: если Бог существует, ему или ей абсолютно всё равно, что происходит с кем-либо из нас.

— Ты ошибаешься, — заявил Т-кна. — Ты должен строить свою жизнь на стержне существования Бога.

— Э-э-э… А конкретнее — что под этим подразумевается?

— Необходимость отдать половину бодрствования попыткам поговорить с ним/ней/ним.

Холлус подогнул четыре передние ноги, так что его туловище склонилось ко мне.

— Теперь ты понимаешь, почему вы нечасто видите вридов? — негромко спросил он.

— Есть люди, которые проводят в молитвах не меньше времени, но я не один из них.

— Молитва это не есть, — донеслось из переводчика. — От Бога нам не нужно ничего материального; мы просто хотим поговорить с ним/ней/ним. То же должен делать ты. Только глупцы не проводят много времени в попытках связаться с Богом, чьё существование доказано.

Я встречал евангелистов и раньше — куда чаще, чем положено по справедливости: мои публичные лекции по эволюции зачастую приводили их в ярость. Когда я был помоложе, я время от времени ввязывался с ними в споры, но сейчас я по обыкновению лишь вежливо улыбался и отходил прочь.

Но сейчас Холлус ответил за меня:

— У Тома рак.

Я почувствовал вспышку раздражения; мне казалось, Холлус сохранит это в тайне. Хотя, с другой стороны, медицинские вопросы могли быть тайной лишь у людей.

— Скорбно, — произнёс Т-кна.

При этом он коснулся пряжки на ремне с красным кружком на ней.

— Множество искренне верующих людей погибли ужасной смертью от рака и других болезней. Как ты это объяснишь? Чёрт, да как вообще ты объяснишь само существованиерака? Что же это за бог, который создал такую болезнь?

— Может, он/она/оно не создавало его, — произнёс глубокий голос переводчика. — Рак мог возникнуть спонтанно в одном или многих возможных мгновениях. Но будущее не случается разом. Также нет бесчисленного множества возможностей, из которых Бог может выбирать. Конкретная версия реальности, в которой появился рак, хотя и нежелательный, обязана содержать что-то сильно желательное.

— Значит, ему пришлось принять хорошее с плохим? — спросил я.

— Постижимо, — сказал Т-кна.

— По мне, так это звучит не больно-то по-божески, — заметил я.

— Люди уникальны в своей вере о всемогуществе и всеведении. Истинный Бог не есть форма идеала; он/она/оно реально — а, следовательно, по определению несовершенно. Лишь абстракция может быть свободна от недостатков. И, раз Бог несовершенен, будут страдания.

Мне пришлось признать — замечание интересное. Врид испустил очередную порцию каменных звуков и, после небольшой паузы, переводчик заговорил снова:

— Форхильнорцев удивило, что мы развили науку космологию. Но мы всегда знали о возникновении и разрушении виртуальных частиц в том, что вы называете вакуумом. Подобно заблуждению о Боге — совершенстве, заблуждение о совершенном вакууме мешало вашей космологии. Ведь утверждать, что вакуум — ничто, и что это ничто реально — то же самое, что говорить, что существует нечто такое, что есть вообще ничего. Нет совершенных вакуумов; нет совершенного Бога. И твои страдания требуют не больших объяснений, чем эти неизбежные несовершенства.

— Но несовершенства объясняют лишь, почему начинаются страдания, — сказал я. — Как только Бог узнал о том, что кто-то страдает, и если он в силах прекратить страдания… очевидно, будучи моральным существом, он должен был это сделать.

— Если Бог действительно знает о твоей болезни и не сделал ничего, — произнёс Т-кна синтезированным компьютерным голосом, — тогда иные соображения диктуют ему/ей/ему, чтобы он позволил ей течь своим чередом.

Для меня это оказалось чересчур.

— Да будь ты проклят! — рявкнул я. — Меня рвёт кровью. Мой шестилетний мальчуган напуган до смерти — и ему придётся расти без отца. У меня жена, которая станет вдовой до следующего лета. Так какие такие соображения вообще могут всё это перевесить?

Врид казался возбуждённым. Он подогнул ноги, словно готовый бежать — судя по всему, инстинктивная реакция на угрозу. Но, разумеется, его здесь не было; сейчас он находился на борту корабля-матки в полной безопасности. Спустя пару мгновений он успокоился.

— Твоё желание прямого ответа? — спросил Т-кна.

Я с шумом выдохнул, пытаясь успокоиться; у меня совсем вылетело из головы, что ведётся съёмка, и теперь я чувствовал себя довольно смущённым. Полагаю, вряд ли бы я победил в конкурсе на лучшего посланника Земли. Я бросил взгляд на Холлуса. Стебельки его глаз перестали колебаться; я замечал это раньше в моменты, когда он пугался — вспышка моего гнева расстроила и его.

— Прошу прощения, — сказал я, после чего глубоко вдохнул и медленно выдохнул. И, кивнув, сказал: — Да, я хочу честного ответа.

Врид развернулся на 180 градусов, так что теперь его спина была обращена ко мне — только сейчас мне впервые удалось увидеть его заднюю руку. Позднее я узнал, что если врид поворачивается к тебе спиной, это означает — он собирается высказать что-то с особой искренностью. На его жёлтом ремне была совершенно идентичная пряжка и со стороны спины. Сейчас он притронулся к ней рукой.

— Это символизирует мою религию, — сказал он. — Галактика крови — галактика жизни.

И, немного помолчав, заговорил снова:

— Если Бог не создал рак намеренно, тогда обвинять его/её/его в существовании болезни несправедливо. И если он/она/оно создало его, значит он/она/оно сделало это потому что так было необходимо. Твоя смерть может не иметь никакой цели ни для тебя самого, ни для твоей семьи. Но, если она действительно для чего-то нужна в планах Создателя, ты должен быть признателен: вне зависимости от той боли, которую ты можешь испытывать, ты часть чего-то такого, что имеет значение.

— Я не чувствую себя признательным, — ответил я. — Чувствую себя проклятым.

Тут врид сделал что-то удивительное. Он развернулся и вытянул вперёд девятипалую руку. Кожу начало покалывать, когда силовые поля, представляющие руку аватара, вошли с ней в соприкосновение. Девять пальцев слегка сдавили мою руку.

— Поскольку твой рак — неизбежность, — произнёс синтезированный голос, — возможно, тебе станет легче, если ты поверишь в то, чему верю я, чем в то, чему веришь ты.

На это я не нашёл подходящего ответа.

— А сейчас, — заключил Т-кна, — я обязан удалиться; время настало для новой попытки поговорить с Богом.

Проекция врида закачалась и исчезла.

Я же просто покачнулся.

14

Воссоздавая события…

За полгорода от Королевского музея Онтарио, на берегу озера Онтарио, в блеклом номере мотеля, Кутер Фолзи забился в кресло. Он обхватил колени и негромко постанывал:

— Этого не должно было случиться, — повторял он снова и снова, словно мантру, молитву. — Этого не должно было случиться.

Фолзи было двадцать шесть. Он был худым блондином с «ёжиком» на голове. В своё время его зубы требовали ортодонтические скобы, но так их и не получили.

Джей-Ди Эуэлл сидел на кровати лицом к Фолзи. Он был на десять лет старше Кутера, лицо осунулось, на голове были длинные тёмные волосы.

— Послушай меня, — мягко сказал он. И затем, более резко: — Слушай меня!

Фолзи поднял голову, глаза его покраснели.

— Вот, — сказал Эуэлл. — Так-то лучше.

— Он мёртв, — выдавил Фолзи. — Мужик сказал это по радио: доктор мёртв.

Эуэлл пожал плечами:

— Око за око, так ведь?

— Я не хотел никого убивать, — сказал Фолзи.

— Знаю. Но этот доктор, он выполнял работу Сатаны. Ты же всё знаешь, Кутер. Бог тебя простит.

Казалось, Фолзи призадумался над этими словами.

— Думаешь?

— Ну конечно! — сказал Эуэлл. — Ты и я, мы помолимся за Его прощение. И Он дарует его нам, ты же знаешь, что Он так и сделает!

— А что будет, если они нас здесь поймают?

— Никто нас не поймает, Кутер. Об этом не переживай.

— Когда мы сможем вернуться? — спросил Фолзи. — Мне за границей не нравится. Приехать в Буффало — уже скверно, но, по крайней мере, это были Штаты. Если нас поймают, кто знает, что с нами сделают канадцы. Может, они вообще никогда не отпустят нас домой.

Эуэлл подумал было сказать, что в Канаде, по крайней мере, нет высшей меры, но решил, что не стоит. Вместо этого произнёс:

— Пока что мы не можем пересечь границу, не время. Ты слышал новости: они уже поняли — это те же парни, которые подорвали клинику в Буффало. Будет лучше, если мы побудем здесь.

— Я хочу домой, — пожаловался Фолзи.

— Верь мне, — сказал Эуэлл. — Будет лучше, если мы пробудем ещё какое-то время.

Он помолчал, раздумывая — не пора ли затронуть ещё одну тему. И сказал:

— Кроме того, здесь нам предстоит ещё одна работёнка.

— Я не хочу никого убивать, больше нет! Я этого не сделаю — не могу сделать, Джей-Ди! Просто не могу.

— Знаю, — ответил Эуэлл. Он протянул руку, чтобы потрепать Фолзи по плечу. — Знаю. Но тебе и не придётся, я обещаю.

— Ты этого не знаешь, — сказал Фолзи. — Ты не можешь быть в этом уверен.

— О нет — ещё как могу! На этот раз тебе не нужно бояться, что ты кого-то грохнешь. Сейчас наша цель — уже мёртвые.

* * *

— Ну, этотразговор — полнейший провал, — сказал я, поворачиваясь к Холлусу после того, как врид испарился из конференц-зала.

Стебельки глаз Холлуса затрепетали:

— Теперь ты понимаешь, почему мне так нравится с тобой разговаривать, Том. По крайней мере, я могу тебя понять.

— Похоже, голос Т-кна переводил компьютер.

— Да, — сказал Холлус. — Вриды не говорят линейным, последовательным образом. Скорее, они сплетают слова в сложную структуру, которая для нас абсолютно неинтуитивна. Компьютер дожидается окончания фразы, а потом пытается расшифровать её значение.

Я немного об этом поразмыслил:

— Как в речевых ребусах? Знаешь, в тех, где мы можем написать «он, он сам», а расшифровываем это как слово «он» рядом со словосочетанием «он сам». И читается это как «он вышел из себя» — что метафорически означает «он находится в состоянии чрезвычайного возбуждения или волнения».

— С такими ребусами мне сталкиваться не приходилось, но — да, думаю, они в чём-то это напоминают, — согласился Холлус. — Впрочем, в речи вридов запрятаны куда более сложные мысли и взаимоотношения между словами куда замысловатее. Чувствительность к контексту для вридов чрезвычайно важна; слова означают совершенно разные вещи, в зависимости от того, где их ставят. А ещё у них в языке полным-полно синонимов, означающих в точности одно и то же, но в каждый конкретный момент времени применять допустимо только одно. У нас ушли годы на то, чтобы научиться вербально общаться с вридами; лишь несколько форхильнорцев — и я не один из них! — могут общаться с ними без помощи компьютера. Но, даже если отставить в сторону структуры синтаксиса, вриды отличаются от людей и форхильнорцев. Они фундаментально мыслят иначе, чем мы.

— А что в их мышлении такого особенного? — спросил я.

— Ты обратил внимание на их персты? — спросил Холлус.

— На пальцы? Да. Я насчитал двадцать три.

— Ты их насчитал, всё верно, — сказал форхильнорец. — Мне тоже пришлось это сделать при первой встрече с вридом. Но вриду не пришлось бы считать — он бы просто знал, что их двадцать три.

— Ну, ведь это егопальцы… — сказал я.

— Нет-нет, я о другом. Ему бы не пришлось считать, поскольку он может ощущать этот уровень количественного множества с одного взгляда, — пояснил Холлус и покачал туловищем. — Поразительно, но, в отличие от тебя, сфера человеческой психологии меня интересовала особо… хотя я не могу считать себя профессионалом…

Он опять немного помолчал и добавил:

— Вот и ещё одна не-вридовская концепция: идея о том, чтобы иметь особую область деятельности.

— В том, что ты говоришь, смысла не больше, чем в речи Т-кна, — покачав головой, заметил я.

— Ты прав; прошу прощения. Позволь мне попытаться сформулировать это по-другому. Я изучаючеловеческую психологию — настолько, насколько это возможно по радио- и телевизионным передачам. Ты сказал, что насчитал у Т-кна двадцать три пальца, и вне всяких сомнений, так это и есть. Ты внутренним голосом проговаривал самому себе «один, два, три», и так далее, и так далее, вплоть до двадцати трёх. И, если ты в чём-то похож на меня, тебе, по всей видимости пришлось пересчитать ещё раз, чтобы убедиться в правильности подсчёта.

Я кивнул; всё так и было.

— Хорошо. Теперь допустим, я показываю тебе один объект — скажем, один камень. В этом случае тебе не нужно было бы его считать, ты бы просто ощущал его количественное множество и просто знал бы, что это один объект. То же самое относится к двум объектам. Ты бросаешь взгляд на пару камней и без какой-либо обработки уже знаешь, что их два. То же самое относится к трём, четырём или пяти предметам — если ты обычный человек. Лишь начиная с шести или более предметов ты начинаешь их по-настоящему подсчитывать.

— Откуда ты это знаешь?

— Смотрел передачу на канале «Дискавери».

— Ну, хорошо. А как это вообще определили?

— Проводились тесты по скорости подсчёта объектов. Если тебе показать один, два, три, четыре или пять предметов, ты ответишь на вопрос о количестве примерно за одно и то же время. Лишь начиная с шести предметов это время возрастает, и с каждым дополнительным предметом необходимое для подсчёта время возрастает на одну и ту же величину.

— Понятия об этом не имел, — признался я.

— Живи и учись, — сказал Холлус. — Представители моего вида обычно ощущают количественное множество вплоть до шести — лишь немногим больше вашего. Но вриды в этом отношении разбивают нас в пух и прах: типичный врид может ощущать количественное множество вплоть до сорока шести, хотя некоторые их представители способны и на большее, вплоть до шестидесяти девяти.

— Правда? Но что будет, если предметов станет больше? Им придётся считать их все, начиная с первого?

— Нет. Вриды не могутсчитать. Они в буквальном смысле не знают, как это делается. Либо они ощущают количество, либо нет. У них имеются различные слова для чисел от одного до сорока шести, а б ольшие числа они просто-напросто называют словом «много».

— Но ты же только что сказал, что некоторые из них могут ощущать и большие числа?

— Верно, могут. Но они не могут выразить их словами; у них для этого недостаёт словарного запаса. Те вриды, которые могут ощущать б ольшие числа, очевидно, обладают определённым преимуществом. Они могут, скажем, предложить обменять пятьдесят два одомашненных животных на сорок восемь таких же, и другой врид, менее способный, не будет иметь возможности оценить честность сделки. Священники-вриды почти поголовно более талантливы в этом отношении.

— Настоящие кардиналы [55]от церкви, — произнёс я.

Холлус оценил шутку. Стебельки глаз мелко задрожали, и он сказал:

— В точку!

— Как ты думаешь, почему они так и не разработали систему подсчёта?

— Наши мозги проявляют лишь те способности, которые дала эволюция. У наших — моего и твоего — предков были реальные, потребные для выживания преимущества в том, чтобы иметь способ подсчёта больше пяти или шести: если семеро сердитых соплеменников блокируют путь влево, а восемь вправо, твои шансы на удачу, сколь бы ни были малы, всё равно лучше с левой стороны. Если в твоей группе десять человек (включая тебя самого), и ты занят сбором фруктов, тебе лучше вернуться с десятью штуками, а не то ты наживёшь врага. На самом деле, если ты принесёшь всего девять фруктов, тебе, скорее всего, придётся распроститься со всеми ими для того, чтобы умиротворить остальных — получится, что ты потратил силы без какой-либо пользы для себя.

Холлус сделал еле заметную паузу и продолжил:

— Но вриды почти никогда не собираются в постоянные группы более чем в двадцать — или около того — индивидуумов. Такие числа они ощущают целостно. А если с одной стороны у тебя сорок девять врагов, а с другой — пятьдесят, разница несущественна; ты в любом случае обречён. Если воспользоваться человеческой метафорой, можно сказать, что природа сыграла с вридами злую шутку. У вас десять пальцев, и это отличное число: оно прекрасно работает в математике, поскольку является чётным и может разделяться на половинки, пятые и десятые доли; кроме того, десять — сумма первых четырёх натуральных чисел: один плюс два плюс три плюс четыре равно десяти. У нас, форхильнорцев, в этом отношении тоже всё хорошо. Мы считаем, топая ногами, а их у нас шесть — тоже чётное число, подразумевающее половины, третьи и шестые доли. Шестёрка — сумма первых трёх натуральных чисел: один плюс два плюс три равно шесть. Опять-таки, ментальный базис для математики. Но у вридов двадцать три пальца, а двадцать три — простое число, которое не позволяет разделить его на целые доли, кроме как на двадцать три… слишком большой делитель для большинства реальных задач. И это число не является суммой последовательных натуральных чисел: такими суммами семи и восьми чисел являются двадцать один и двадцать восемь. С пальцами как у них, вриды просто не превратили счёт в раздел математики, как мы.

— Потрясающе, — сказал я.

— О да, — согласился Холлус. — И больше того: ты наверняка обратил внимание на глаз Т-кна.

Это замечание меня удивило:

— Вообще-то, нет. Мне показалось, у него вообще нет глаз.

— Глаз у него есть, и ровно один — влажная чёрная полоска в верхней части туловища. Это один длинный глаз, который даёт полный 360-градусный обзор. Потрясающая структура: сетчатая оболочка глаза выложена фоточувствительными пластинками. Они чрезвычайно быстро осциллируют между прозрачностью и непрозрачностью. Эти пластинки сложены в стопочки толщиной больше сантиметра, что даёт резкие изображения на всех фокусных расстояниях одновременно.

— В истории Земли глаза развивались дюжины раз, — сказал я. — Насекомые и головоногие, устрицы и позвоночные и многие другие животные — у всех у них глаза развивались независимо друг от друга. Но мне не доводилось слышать о таком типе строения.

— Нам тоже — пока мы не повстречали вридов, — ответил Холлус. — Но структура их глаза также сказывается на том, как они думают. Чтобы ещё немного поговорить о математике, представь базовую модель для всех цифровых компьютеров, которые построены людьми или форхильнорцами; это модель, которую вы называете машиной Тьюринга — если верить документальному фильму на канале Пи-Би-Эс.

Машина Тьюринга — просто бесконечно длинная бумажная лента, разделённая на квадратики, к которой подходит печатающая/стирающая головка, которая может передвигаться влево и вправо, а может оставаться неподвижной и при этом может либо печатать в клетке символ, либо стирать уже имеющийся. Программируя перемещения и действия для печатающей/стирающей головки, можно решить любую вычислимую задачу. Я кивнул, чтобы Холлус мог продолжать.

— Глаз врида видит полную круговую панораму, и ему не требуется фокусироваться — все объекты всегда видны с одинаковой чёткостью. И люди, и форхильнорцы — мы пользуемся словами «сконцентрироваться» и «сфокусироваться» для привлечения внимания и для акта размышления; ты концентрируешься на проблеме, фокусируешься на решении задачи. Но не вриды; они ощущают мир целостно, поскольку психологически неспособны на чём-либо сфокусироваться. О, разумеется, они могут расставлять приоритеты в интуитивном смысле: хищник в непосредственной близости гораздо важнее полоски травы в отдалении. Но машина Тьюринга основывается на типе мышления, который им чужд: печатающая головка располагается там, где сконцентрировано внимание, а операция находится в фокусе. Вриды так и не разработали цифровые компьютеры. Однако у них имеются компьютеры аналоговые; они умело применяют их как для эмпирического моделирования явлений, так и для понимания того, какие факторы входят в модель — но при этом вриды не могут предложить математическую модель. Иными словами, они могут предсказывать без объяснений — их логика интуитивна, а не дедуктивна.

— Просто поразительно, — заметил я. — Я всегда склонялся к мысли, что если у нас и найдётся что-нибудь общее с другими разумными существами, так это будет именно математика.

— Мы тоже так считали. И, конечно, из-за отсутствия математики вриды кое в чём оказались в невыгодном положении. У них не было радио — потому-то, несмотря на ваши прослушивания Дельты Павлина проектом SETI, вы так и не обнаружили их цивилизацию. Мой народ был просто ошарашен, когда в их систему вошёл наш первый межзвёздный корабль и нашёл там технологическую цивилизацию.

— Ну, может быть, вриды на самом деле не являются разумными? — предположил я.

— О, они разумны! На глине, которая покрывает чуть ли не всю их планету, они возвели прекраснейшие города. Для них городское планирование — форма искусства; вриды рассматривают всю метрополию как одно целое. Если честно, во многом отношении они куда разумнее нас. Э-э-э, ладно, возможно это слишком сильно сказано; позволь перефразировать — они иначеразумны. Ближе всего мы подходим к тому, чтобы иметь с вридами что-то общее, когда используем эстетику для оценки научных теорий. Мы с вами согласимся с тем, что более красивая теория, скорее всего, является правильной; мы ищем элегантность в том, как работает природа. Вриды разделяют с нами это отношение, но понимание того, чтопредставляет собой красоту, свойственно им куда в большей степени. Это понимание позволяет им выделить одну из нескольких теорий как верную, без необходимости проверять её математически. Их чувство прекрасного, похоже, тоже как-то объясняет то, что они так хороши в вопросах, ставящих нас в тупик.

— Например?

— Таких как этика и мораль. В обществе вридов нет преступности, и они, как кажется, способны с лёгкостью разрешить самые трудные из моральных затруднений.

— Например? Какие прозрения у них имеются в области морали?

— Ну, — произнёс Холлус, — один из самых простых примеров: честь не нуждается в защите.

— Многие люди с этим не согласятся.

— Подозреваю, ни один из них при этом не находится в мире с самим собой.

Я поразмыслил над этим, а затем пожал плечами. Может быть, в этом он был прав.

— А ещё?

— Сам скажи. Дай пример морального затруднения, а я попытаюсь предположить, каким образом врид бы его разрешил.

Я почесал в затылке:

— Ну, хорошо… ладно, как насчёт такого? Мой брат Билл недавно женился во второй раз. Его новая жена Мэрилин, на мой взгляд, очень красивая…

— Вриды сказали бы, что ты не должен пытаться спариться с супругой брата.

Я рассмеялся:

— О, это я и так знаю! Но вопрос у меня другой. На мой взгляд, Мэрилин красива, но она довольно пухленькая — я бы даже сказал, пышная. И она не занимается фитнесом. Билл постоянно пристаёт к ней, чтобы она пошла в спортзал. А сама Мэрилин хочет, чтобы он прекратил её доставать и принял такой, какая она есть. А Билл говорит: «Знаешь, если ядолжен принять тебя такой, как ты есть, тогда тыдолжна принять моё желание изменить тебя! Ведь желание изменять людей — это неотъемлемая часть моегохарактера». Ты понимаешь? И, конечно, Билл утверждает, что абсолютно бескорыстен, что им движет лишь искренняя забота о здоровье Мэрилин, — выложил я и мгновение помолчал. — Стоит мне об этом задуматься, как у меня начинает болеть голова; мне так и хочется крикнуть: «Норман, координаты!». [56] — Я посмотрел на Холлуса и спросил: — Так кто из них прав?

— Никто, — моментально ответил тот.

— Никто? — повторил я.

— Именно. Это очень простая проблема, с точки зрения врида; поскольку они не занимаются математикой, они никогда не трактуют моральные проблемы как игру с нулевой суммой, в которой кто-нибудь обязательно выигрывает, а кто-то должен проиграть. Бог, как сказали бы вриды, желает, чтобы мы любили других такими, какими они есть, ипри этом постарались помочь им реализовать свой потенциал — причём и то и другое должно происходить одновременно. На самом деле ключевое верование вридов заключается в том, что наша индивидуальная цель в жизни заключается в том, чтобы помочь остальнымстать великими. Твоему брату не стоит выражать вслух своё недовольство избыточным весом супруги, но, пока он не достигнет этого идеала молчания, его жене следует игнорировать его выпады. Вриды говорят: наука игнорировать — один из высших путей к достижению внутреннего мира. С другой стороны, если ты находишься в любовных взаимоотношениях, и твой партнёр от тебя зависит, у тебя есть обязательства оставаться здоровым — пристёгиваться в машине ремнём, правильно питаться и так далее — в этом и заключается моральное обязательство Мэрилин перед Биллом.

Я нахмурился, пытаясь переварить ответ.

— Что ж, полагаю, в этом есть смысл, — сказал я. Не то, чтобы я мог придумать способ втолковать ответ Биллу или Мэрилин. — Ну ладно, а как насчёт чего-нибудь противоречивого? Ты читал ту статью в газете, о взорванном абортарии.

— Вриды сказали бы, что насилие — не решение.

— Совершенно согласен. Но по обе стороны проблемы абортов находится множество людей, не склонных к насилию.

— А что это за две стороны? — спросил Холлус.

— Мы называем их сторонниками «права на жизнь» и «права на выбор». Первые верят, что каждое зачатие имеет право на развитие, до логического завершения — родов. Вторые считают, что у женщины есть право самой контролировать свои репродуктивные процессы. Так кто из них прав?

Стебельки глаз Холлуса заколыхались с необычной скоростью.

— И опять, никто из них, — ответил он. И добавил: — Надеюсь, ты не обижаешься — я стараюсь никогда не критиковать твою расу. Но меня поражает, что у вас есть и тату-салоны, и абортарии. Первые — бизнес, посвящённый тому, чтобы перманентно изменить внешность — подразумевает, что люди могут предсказать, какими они захотят выглядеть через десятилетия. Вторые — институты по прерыванию беременности — предполагают, что люди могут изменять своё мнение за такой короткий срок, как несколько месяцев.

— Но ведь беременность зачастую непреднамеренна! Люди занимаются сексом, потому что им это нравится; они занимаются им и тогда, когда не хотят заводить детей.

— У вас нет методов контрацепции? Если нет, уверен — Лаблок сможет для вас что-нибудь придумать.

— Нет, нет! У нас много методов планирования семьи.

— Они эффективны? — спросил Холлус.

— Да.

— Они болезненны?

— Болезненны? Нет.

— Тогда вриды сказали бы, что аборт просто-напросто не является моральной проблемой, поскольку простые меры предосторожности могут устранить необходимость вообще его обсуждать, за исключением горстки необычных случаев. Если женщина может с лёгкостью сделать выбор не становиться беременной, то это правильное применение выбора. Если можно легко избежать моральной проблемы, вроде «когда дать старт жизни?», тогда почему бы этого не сделать?

— Но ведь есть же случаи насилия и инцеста.

— Инцеста?

— Секса внутри семьи.

— А-а-а. Ну, разумеется, бывают исключения. И, возможно, наилучший моральный урок, который мы получили от общения с вридами, заключается в том, что общие принципы не должны основываться на исключениях. Эта идея существенно упростила нашу юридическую систему.

— Ну ладно, так что делатьв исключительных случаях? Как поступить в случае насилия, результатом которого стала беременность?

— Очевидно, в такой ситуации у женщины нет шанса заранее реализовать свои репродуктивные права через контрацепцию; поэтому ей очевидно должно быть позволено самой контролировать свои биологические процессы во всей той полноте, которую она желает иметь. В таких случаях аборт очевидно является приемлемым выбором; в остальных случаях метод контрацепции явно предпочтительнее.

— Но есть люди, которые считают, что контрацепция аморальна.

Глаза Холлуса на мгновение уставились друг на друга, прежде чем возобновить свои обычные покачивания.

— Вы, люди, из кожи вон лезете, лишь бы создать себе моральные проблемы. В применении контрацепции нет ничего аморального, — сказал он. — Но это лишь простейшие примеры образа мышления вридов. Когда мы переходим к более сложным проблемам, боюсь, их ответы не несут для нас большого смысла; они больше похожи на абракадабру — очевидно, наши мозги не настроены на то, чтобы по достоинству их оценить. Отделения философии в форхильнорских эквивалентах ваших университетов до нашей встречи с вридами обладали невысоким статусом; сейчас эти учебные заведения до предела загружены попытками расшифровать сложные мысли этой расы.

Я немного поразмыслил над этим и поинтересовался:

— И с разумом, приспособленным для этики и выявления скрытой красоты, вриды решили, что Бог действительно существует?

Холлус подогнул все шесть ног как в верхних, так и в нижних коленях:

— Да.

Знаете, я не слишком заносчив. Я не настаиваю, чтобы меня называли «доктор Джерико», и я пытаюсь держать личное мнение при себе. Тем не менее во мне всегда жило ощущение того, что я неплохо осознаю реальность, что у меня правильное в идение мира.

И мой мир, даже до того, как по мне ударил рак, не включал в себя понятия Бога.

Но сейчас я встретил не одну, а двеинопланетные формы жизни, двух различных существ с планет, более развитых, чем моя. И они оба верили, что Вселенная создана искусственно, что она несёт явные признаки разумного устройства. Почему это меня столь поразило? Почему я считал, что подобные мысли должны обязательно быть чуждымидля любого продвинутого существа?

С древних времён секрет философов состоял в следующем: мы знаем, что Бога нет — или же, если есть, он совершенно индифферентен к нашим личным делам, — но нельзя дать толпе об этом узнать. В самом деле, ведь именно страх Божьего гнева, угроза кары небесной и обещание рая на небесах держат в узде тех из нас, кто слишком недалёк и не способен самостоятельно проработать вопросы морали.

Но в продвинутой цивилизации, со всеобщей грамотностью и в условиях, когда все материальные нужды удовлетворены мощью технологий — разумеется, здесь каждыйстановится философом, и каждому открыта древняя, когда-то столь тщательно охраняемая, истина. Каждый знает, что Бог — лишь история, миф, что теперь мы можем отбросить всё притворство и избавиться от религии.

Конечно, можно находить радость в религиозных традициях — в церемониях, в связях с прошлым — без того, чтобы верить в Бога. В конце концов, как заметил один из моих друзей-евреев, Вторую мировую войну пережили только те евреи, которые были либо атеистами, либо пофигистами.

Но в действительности есть миллионы евреев, кто верит — действительно верит! — в Бога (или Б-га); в самом деле, извечный сионистский иудаизм сейчас шёл на спад, в то время как формальное следование обычаям всё ширилось. И миллионы христиан на всей планете сейчас верили в Святую Троицу из, как время от времени выдавали мои друзья-католики, Большого Папочки, Младшенького и Духа. Кроме того, следовало принять во внимание миллионы мусульман, считающие Коран божественным откровением.

Действительно, даже сейчас, на заре столетия, следующего за тем, в котором мы открыли ДНК, квантовую физику и ядерный распад, в котором изобрели компьютеры, космические корабли и лазеры, — даже сейчас девяносто шесть процентов населения планеты по-прежнему верило в высшие существа. И эта доля росла, а не падала.

Так всё же, почему меня так поразило, что Холлус верит в Бога? Потому ли, что представитель цивилизации, на столетие или два более продвинутой, чем моя собственная, не смог отбросить последние остатки древних суеверий? Даже если бы у него не было Великой Теории объединения, чтобы оправдать веру, — почему меня так удивило, что он не атеист?

Сталкиваясь с очевидно заблуждающимися креационистами, я никогда не задавался вопросом, прав я или нет. Подвергаясь нападкам фундаменталистов, я никогда не ставил под сомнение твёрдость своих убеждений. И всё же, всё же — теперь я встретил существ с иных звёздных систем… и тот факт, что они смогли прилететь и увидеть меня, а у меня такой возможности нет, делало совершенно очевидным, кто из нас выше по интеллекту.

И оказалось, что эти инопланетяне верят в то, во что я не верю с детства.

Верят в разумного Создателя, который сотворил Вселенную.

15

— На то, чтобы применить химиотерапию, у пациента есть две причины, — сказала нам с Сюзан Катарина Коль вскоре после постановки диагноза. — Во-первых, есть надежда на то, что она поможет излечить рак.

Она посмотрела на меня, затем на Сюзан, а потом снова перевела взгляд на меня:

— Том, я скажу вам начистоту: в вашем случае шансов на это мало. Рак лёгких редко бывает излечим.

— Тогда я не буду проходить химиотерапию, — тут же ответил я. — Не хочу страдать от неё остаток жизни.

Доктор Коль поджала губы.

— Разумеется, вы вольны принять такое решение, — сказала она. И кивнула Сюзан. — Вы оба. Но химиотерапию многие понимают не совсем правильно. Кроме того, она может утолять боль — и это вторая причина, по которой стоит рассмотреть этот вариант.

«Болеутоляющее?» — пошевелив только губами, беззвучно вопросил я.

Доктор Коль кивнула:

— Весьма вероятно, что в предстоящие месяцы вы будете испытывать сильные боли, Том. Химиотерапия может снизить их интенсивность, сократив опухоли в размерах.

— А вы что бы выбрали на моём месте? — спросил я.

Коль еле заметно пожала плечами:

— Будь вы в Штатах без медицинской страховки, так что за процедуры пришлось бы платить в полном объёме, возможно, вам стоило бы пойти на то, чтобы от них отказаться и жить с болью. Впрочем, я в любом случае прописала бы анальгетики, чтобы её облегчить. В случаях, когда у пациентов рак крупных клеток лёгких, я часто прописываю препарат, содержащий платину — а он довольно недёшев. Но, поскольку все процедуры будут оплачиваться страховой компанией, я бы посоветовала на них согласиться. Мы воспользуемся платиной в сочетании с винбластином, этопосидом или митомицином-Ц. Инъекции нужно будет делать в госпитале, но эти лекарства дают наибольший шанс в борьбе с раком лёгких.

— А что насчёт побочных эффектов? — спросил я.

— Возможна тошнота. Кроме того, могут выпасть волосы — частично или полностью.

— Я хочу продолжать работать как можно дольше, — заявил я.

— Химиотерапия в этом поможет; она не сможет сильно продлить вам жизнь, но зато сделает её более продуктивной.

К этому времени Рики ходил в школу на полный день, а у Сюзан была своя работа. Если бы я мог продолжать работать, хотя бы в течение нескольких месяцев, это было бы гораздо лучше, чем оставаться дома и нуждаться в постоянной заботе.

— Вовсе необязательно принимать решение прямо сейчас, — сказала доктор Коль. — Поразмыслите об этом.

Она дала нам для ознакомления несколько буклетов.

* * *

Холлус верил в Бога.

Т-кна верил в Бога.

А я?

— Может быть, меня вводит в ступор слово «Бог», — сказал я Холлусу, когда мы вернулись в кабинет. — Конечно, если ты хочешь предположить, что в ход земной эволюции вмешивались сторонние силы, я не могу сказать, что ты ошибаешься. В конце концов, ты же сам говорил — в этой части Галактики ещё три миллиарда лет назад находились разумные существа.

— Верно, раса с третьей планеты Эты Кассиопеи А.

— Это не те, кто взорвал свою луну?

— Нет — то была раса с первой планеты Мю Кассиопеи, в пяти с половиной световых годах от Эты Кассиопеи.

— Хорошо, хорошо. Значит, у обитателей Эты Кассиопеи — давай назовём их этанцами — три миллиарда лет назад была технологическая цивилизация. В то время жизнь на моей планете только начиналась. Этанцы, конечно, могли здесь побывать.

— Ты говоришь об очень больших промежутках времени, — заметил Холлус. — Ведь ты же раньше сказал, что три миллиарда лет назад жизнь на Земле просуществовала уже восемьсот миллионов лет, а то и весь миллиард.

— Ну, в общем, да. Но…

— И, конечно, моя собственная звезда, Бета Гидры, в то время даже не образовалась. Я уже говорил, что ей лишь 2,6 млрд. лет, а значит, никто из обитателей Эты Кассиопеи никогда не мог к ней прилететь.

— Так, может быть, то были не этанцы — может, обитатели какой-нибудь другой звезды прилетели сюда, на твою планету или на планету вридов. И все те действия, которые ты приписываешь Богу, вполне могли быть действиями развитых инопланетян.

— Есть два аргумента против твоих рассуждений, — вежливо ответил Холлус. — Во-первых, даже если ты таким образом избавляешься от необходимости признать участие Бога в относительно недавних событиях — в последние несколько миллиардов лет, после того как во Вселенной уже появились сознающие себя наблюдатели, — ты никак не устраняешь проблему Создателя, который установил относительные величины пяти фундаментальных взаимодействий, определил термические и прочие свойства воды и так далее. А потому ты действуешь вразрез с «бритвой Оккама», о которой сам же мне говорил: ты приумножаешь, а не снижаешь, число сущностей, которые оказали влияние на ваше существование. Ведь для начала тебе нужен Бог, чтобы создать Вселенную, а затем нужны менее влиятельные существа, которые обрели интерес в манипулировании развитием жизни.

Сделав небольшую паузу, Холлус продолжил:

— А во-вторых, ты не должен забывать о времени массовых вымираний, явным образом срежиссированных, чтобы случиться одновременно на трёх наших планетах: самое первое случилось 440 млн. лет назад, а последнее — 65 млн. лет назад. Речь идёт о промежутке в 375 млн. лет — а ведь, как мы узнали, от развития радио до самоуничтожения цивилизации или её исчезновения проходит не более пары сотен лет.

Мои мысли скакали как белки в колесе.

— Ну хорошо, — наконец сказал я. — Может быть, фундаментальные параметры и правда былиподобраны, чтобы создать Вселенную, в которой могла возникнуть жизнь.

— В сослагательном наклонении необходимости нет, — заявил Холлус. — Вселенная совершенно явным образом была создана, чтобы породить жизнь.

— Ладно. Но, принимая эту точку зрения, мы должны признать — простое создание жизни не может быть единственной целью. Нужно верить, что этот якобы Создатель хотел создать не просто жизнь, но разумнуюжизнь. Жизнь без разума, в сущности, не что иное, как сложная органическая химия. Она становится по-настоящему интересной лишь когда начинает набираться мудрости.

— Довольно необычная мысль для человека, изучающего динозавров, — заметил Холлус.

— Я бы не сказал. В конце концов, динозавры исчезли с лица Земли шестьдесят пять миллионов лет назад. Мы знаем о том, что они вообще когда-то существовали, лишь по причине развития интеллекта, — парировал я. — Но ты сам подошёл к проблеме, которую я хотел затронуть.

Я немного помедлил в поисках подходящей метафоры:

— Ты готовишь пищу?

— Готовлю? В смысле, занимаюсь её приготовлением из сырых исходных продуктов?

— Да.

— Нет.

— Ну, а я — да, по крайней мере, готовил до недавнего времени. И есть такие блюда, которые просто нельзя приготовить, смешав с самого начала в кучу все ингредиенты. Если хочешь их приготовить, нужно время от времени вмешиваться в процесс.

Холлус немного поразмыслил над этим:

— Значит, ты предполагаешь, что Создатель никоим образом не мог получить разумную жизнь без прямого вмешательства? Многие верующие с этим бы не согласились: периодические вмешательства подразумевают Бога, который обычно отсутствует.

— Я ничего не подразумеваю. Я просто анализирую предположения, являющиеся неотъемлемой частью твоих верований. Смотри, динозавры доминировали на Земле гораздо дольше, чем млекопитающие — и всё же так и не смогли развить в себе хоть сколько-нибудь значимого, минимального интеллекта. Пусть их мозги со временем становились слегка больше, даже самый разумный динозавр в истории, — при этих словах я поднял с полки над столом череп троодона, найденный Филом Кюри, — был не разумнее самого тупого из млекопитающих. На самом деле они вообщене могли стать разумнее: та часть мозга, которая отвечает у млекопитающих за интеллект, у рептилий отсутствует.

Немного помолчав, я добавил:

— Ты сказал, создания, которые доминировали на твоей планете до вымирания шестьдесят пять миллионов лет назад — те пентапеды, — тоже были тупыми животными. Ещё ты говорил, что на Дельте Павлина была сходная ситуация.

— Верно.

— И что в то время твои прародители, как и мои, равно как и прародители вридов, были мелкими существами, живущими на задворках экосистемы.

— Это так, — подтвердил Холлус.

— Но у этих прародителей былимозги, способные развить разум, — сказал я. — Мои прародители были сумеречными, ночными созданиями: они были активны в тёмное время суток. И потому у них развились крупные глаза и зрительная зона мозга — и сам мозг, способный обработать поступающие изображения.

— Так ты предполагаешь, что база для разума могла возникнуть лишь в тех существах, которые — как ты сказал? — находились на задворках экосистемы? В животных, вынужденных искать пропитание в темноте?

— Очень может быть. И, если это так, тогда разум мог прорасти лишь с исчезновением доминирующих, тупых зверюг.

— Полагаю, вполне вероятно, — согласился Холлус. — Но ведь… а, понимаю, понимаю. Ты говоришь, что условия для возникновения жизни и даже зачатков интеллекта и в самом деле могут быть вплетены в ткань Вселенной, но без прямого вмешательства нет способа вывести этот интеллект на передний план, позволить ему процветать и развиваться?

— Да, это я и предполагаю, — к собственному удивлению, ответил я.

— Это объясняет вымирания, случившиеся шестьдесят пять миллионов лет назад. Но как насчёт более ранних вымираний?

— Кто знает? Можно предположить, они тоже были нужны, чтобы подтолкнуть экосистему в сторону, позволяющую в конечном счёте развить разум. Вымирание, случившееся на Земле в конце пермского периода, помогло расчистить путь млекопитающе-подобным рептилиям, предкам млекопитающих. Их способность регулировать температуру тела, может, и не имела особого значения в мягком климате, который стоял до всемирного оледенения, собственно, и вызвавшего это вымирание. Но в ледниковый период даже примитивная терморегуляция — очень полезное свойство, а я склонен подозревать, что развившаяся из него настоящая теплокровность являет ещё одну необходимую предпосылку для развития интеллекта. Таким образом, пермское вымирание было способом существенно увеличить популяции теплокровных существ и предотвратить их проигрыш в борьбе за жизнь, предотвратить выпадение из генофонда.

— Но каким образом создатель мог форсировать наступление ледникового периода? — спросил Холлус.

— Вполне можно предположить, что для завершения мелового периода он обрушил на каждую из наших планет по астероиду. Или в конце пермского периода он мог разбить на части парочку таких астероидов, чтобы вокруг планет образовались кольца. При правильной ориентации они могли заметно затенить поверхность планеты — температура понизилась, и началось мощное оледенение. Или же он мог создать пылевое облако, которое окутало эту часть Галактики, одновременно заслонив все три планеты — нашу, вашу и вридов — одновременно.

— А как насчёт остальных массовых вымираний? — спросил Холлус.

— Ещё примеры ювелирной настройки. Скажем, в конце триасового периода вымирание позволило динозаврам — или их аналогам — стать доминирующей формой жизни на трёх планетах. Без этого доминирования млекопитающие — или теплокровные октопеды на третьей планете Бете Гидры, или живородящие предки Т-кна на второй планете Дельты Павлина — не могли быть принуждены к ведению ночного образа жизни, который способствовал развитию больших мозгов. Если ты не доминируешь, для выживания тебе нужно хорошенько постараться.

Было несколько странно осознавать, что гигантский паук с готовностью взял на себя роль адвоката дьявола, стараясь придумать новые контраргументы своим же воззрениям:

— Но ведь единственное прямое свидетельство того, что после зарождения жизни Создатель управлял эволюцией — совпадение дат массовых вымираний на третьей планете Беты Гидры, на второй планете Дельты Павлина и на третьей планете Солнца. Да, конечно, он мог сходным образом управлять развитием жизни на шести покинутых планетах, которые мы посетили, но мы не смогли найти этому однозначных доказательств.

— Что же, наверное, разум правда можетвозникать в нашей Вселенной по воле случая, — сказал я. — Даже по чистой случайности астероиды врезаются в планеты раз в десять миллионов лет или около того. Но абсолютно немыслимо получить несколькоразумных форм жизни одновременно, если только кто-то не поигрался с календарём. Причём вмешательство должно было быть не разовым, а многократным. Вновь обращаясь к кухонной метафоре — конечно, салат мог бы получиться по чистой случайности сам собою: скажем, ветер мог собрать в кучу растительную массу. Может быть, и стейк мог бы сам собою возникнуть, если бы молния поджарила корову определённым образом. Вино могло образоваться само — виноград скопился в одном месте и забродил. Но без множества целенаправленных усилий получить всё это вместе одномоментно — бокал вина, салат и стейк — абсолютно исключено!

— Но тогда возникает вопрос — почему Бог хотел возникновения нескольких разумных видов одновременно, — заметил инопланетянин.

Я задумчиво почесал подбородок:

— Хороший вопрос.

— О да! — согласился Холлус.

Мы поразмыслили над этим ещё некоторое время, но так и не пришли к удовлетворительному ответу. Уже было почти пять часов вечера.

— Холлус? — позвал я его.

— Слушаю.

— Я хочу тебя кое о чём попросить.

Стебельковые глаза остановились.

— Да?

— Я хотел бы попросить тебя прийти ко мне домой. Я хочу сказать, позволь мне взять проектор домой, чтобы ты мог появиться там.

— С какой целью?

— Это… мы, люди, так делаем. Мы приглашаем друзей на обед. Ты мог бы встретиться с моей семьёй.

— Друзей… — сказал Холлус.

Внезапно я почувствовал себя идиотом. По сравнению с Холлусом я примитивное создание; даже если бы его психология позволяла ему чувствовать привязанность к остальным, по отношению ко мне у него, конечно, не было тёплых чувств. Ведь я — всего лишь средство для достижения цели.

— Прошу прощения, — сказал я. — Не хотел навязываться.

— Ты не навязываешься, — сказал Холлус, и стебельки его глаз заплясали. — Я рад, что по отношению ко мне ты чувствуешь то же, что и я к тебе. Буду очень рад встретиться с твоей семьёй и прийти к тебе в гости.

Я с удивлением почувствовал, что мои глаза увлажнились.

— Спасибо. Большое спасибо, — сказал я. — Конечно, если хочешь, я мог бы попросить их прийти сюда. Вовсе необязательно идти ко мне домой.

— Нет, нет, — сказал Холлус. — Мне самому бы этого хотелось. Твоя семья состоит из супруги Сюзан, правильно?

Он несколько раз слышал, как я говорил с ней по телефону.

— Да. И сына Рики, — сказал я, разворачивая фоторамку на столе, чтобы Холлус мог на него взглянуть.

Стебельковые глаза уставились на карточку.

— Его лицо не похоже на твоё.

— Мы его усыновили, — пожав плечами, сказал я. — Он не мой биологический ребёнок.

— А, — сказал Холлус. — Буду рад с ними встретиться. Как насчёт сегодняшнего вечера?

Я улыбнулся: Рики будет в восторге.

— Сегодня — просто чудесно, — сказал я.

16

Бросив взгляд на Джей-Ди Эуэлла, Кутер Фолзи сконфуженно нахмурил брови.

— Что ты хочешь сказать — «наша цель уже мертва»?

Эуэлл всё ещё сидел на краю кровати в номере мотеля.

— Здесь, в Торонто, есть музей. Там выставка — показывают окаменелости. Преподобный Миллет говорит, они — ложь. Богохульство. И эти окаменелости будут показывать тому большому пауку, инопланетянину.

— Правда? — спросил Фолзи.

— Наш мир — завет Господа, творение его рук. А эти окаменелости — либо они фальшивка, либо их сотворил дьявол. Существа с пятью глазами! Существа с иглами по всему телу! Таких нигде не увидишь. А учёные говорят инопланетянам, что всё это настоящее.

— Все окаменелости — фальшивка, — сказал Фолзи. — Их создал Господь, чтобы испытать нашу веру.

— Ты это знаешь, и я это знаю. Плохо уже то, что атеисты могут рассказывать об окаменелостях в школах, но теперь окаменелости показывают и инопланетянам, чтобы те подумали, будто мы верим в ложь эволюции. Инопланетян ведут к мысли о том, что мы, люди, не веримв Бога. И наша задача — сделать ясным как Божий день, что эти безбожники-учёные говорят не от лица большинства.

— И поэтому… — сказал Фолзи, приглашая Эуэлла продолжить фразу.

— И поэтому преподобный Миллет хочет, чтобы мы уничтожили эти окаменелости, этих «засланцев Бёрджесс», как он их называет. Здесь у них специальная выставка, потом её планируют отправить в Вашингтон. Этому не бывать! Мы положим конец этому позору, чтобы инопланетяне знали — нас такие вопросы не заботят.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал, — заявил Фолзи.

— Никто и не пострадает.

— А как насчёт инопланетян? Один из них торчит в музее целыми днями. Если мы его раним, у нас будет уйма проблем.

— Ты что, газет не читаешь? Его там на самом деле нет; это просто проекция.

— А люди, которые ходят в музей? Может быть, они ступили на ложный путь, разглядывая все эти окаменелости, но они же не воплощение зла — не то, что доктора из абортария.

— Не волнуйся, — успокоил его Эуэлл. — Мы сделаем это в ночь на понедельник, когда музей будет закрыт.

* * *

Я позвонил Сюзан и Рики, чтобы они подготовились к визиту особого гостя; когда у Сюзан в запасе три часа, она может сотворить чудеса. Некоторое время я корпел над журналом, а потом покинул музей. На короткую прогулку от служебного выхода до станции метро я взял за правило надевать шляпу и солнечные очки, чтобы изменить внешность. Психи-уфологи по большей части толпились перед главным входом в КМО, в некотором отдалении от моего маршрута. До сих пор ни один из них меня не перехватил — и ко времени моего выхода в этот вечер они, похоже, уже разошлись по домам. Я спустился в подземку и сел в серебристый поезд.

Когда мы сделали остановку на станции «Дандэс», в поезд вошёл молодой парень со светлой клочковатой бородой. По возрасту он вполне мог быть студентом Риерсона; кампус этого университета чуть севернее станции. Парень был облачён в зелёную куртку, на которой белыми буквами было написано:

В КМО — ИНОПЛАНЕТЯНИН,

А В КОРОЛЕВСКОМ ПАРКЕ — МОНСТР!

Я улыбнулся — как известно, здания парламента провинции расположены именно в Королевском парке. Казалось, в эти дни все, кому не лень, старались уколоть губернатора Харриса.

В конце концов добравшись до дома, я встретил жену и сына, и мы прошли в гостиную. Вытащив из портфеля додекаэдр голографического проектора, я поставил его на кофейный столик, а сам уселся на двухместный диван. Рики вскарабкался туда же, чтобы быть рядом, Сюзан примостилась на подлокотнике. Я смотрел на синие часы видеосистемы. На них было 19:59; Холлус согласился прийти в 20 часов ровно.

Мы ждали. Рики был напряжён. Включаясь, проектор всегда издавал двухтональный писк — но сейчас стояла тишина.

20:00.

20:01.

20:02.

Я знал, что часы на видеосистеме идут совершенно точно: у нас была модель «Сони», которая синхронизировала время по кабелю. Я протянул руку к столику и слегка поправил расположение додекаэдра, словно это могло что-нибудь изменить.

20:03.

20:04.

— Ну, — произнесла Сюзан, ни к кому конкретно не обращаясь. — Пожалуй, пойду готовить салат.

Мы с Рики остались ждать.

— Что за ерунда? — сказал Рики в 20:10.

— Прости, малыш, — сказал я. — Наверное, что-то стряслось.

Я не мог поверить, что Холлус мог меня подвести. В этой жизни можно простить многое, но выставлять мужчину в дурном свете в глазах сына… нет!

— Можно я посмотрю телевизор, пока не сядем ужинать?

Как правило, мы разрешали Рики лишь час телевизора за вечер, и на сегодня он свою норму уже высмотрел. Но я не мог расстроить его ещё раз.

— Конечно, — согласился я.

Рики поднялся. Я тяжело вздохнул.

Он сказал, мы с ним друзья.

Ну, что же. Я тоже встал, взвесил проектор в руке и опустил его в портфель, а потом…

С заднего входа послышался какой-то звук. Я закрыл портфель и пошёл туда проверить, в чём дело. Дверка открывалась на деревянную веранду, которую мы с моим шурином, Тедом, построили лет пять назад. Я приоткрыл вертикальные жалюзи, загораживающие раздвижную стеклянную дверь, и…

Там стоял Холлус, на нашей веранде.

Я отодвинул шпингалет и отодвинул дверь.

— Холлус! — воскликнул я.

За моей спиной появилась Сюзан, подошедшая узнать в чём дело. Я повернулся к ней; она часто видела по телевизору Холлуса и других форхильнорцев, но сейчас разинула рот от удивления.

— Заходи, заходи! — сказал я.

Холлус сумел протиснуться в дверной проём, хотя отверстие для него было узковато. Он приоделся для ужина: теперь на нём была полоска ткани цвета красного вина, с пряжкой из жеоды.

— Почему ты не появился внутри? — спросил я. — Зачем спроецировался снаружи?

Стебельковые глаза Холлуса шевельнулись. В его внешности что-то было слегка иным. Может быть, дело в освещении? Сейчас на него падал свет галогеновой лампы торшера, а в музее я привык видеть его в лучах флуоресцентных панелей.

— Ты пригласил меня к себе домой, — сказал он.

— Да, но…

И тут я почувствовал на своём плече его руку. Я прикасался к нему и раньше, чувствовал покалывания статики от силовых полей, составляющих проекцию. Сейчас всё было не так. Плоть была плотной и тёплой.

— Вот и я, — сказал он. — Но прошу прощения за опоздание; я здесь уже четверть часа, но никак не получалось дать тебе знать о моём приходе. Не удалось отыскать кнопку звонка.

— На задней двери её нет, — сказал я. Мои глаза широко распахнулись. — Ты здесь. Во плоти!

— Да.

— Но… — сказал было я и осёкся.

На заднем дворе стоялонечто крупное; в наступающей тьме мне не удавалось это как следует рассмотреть.

— Я изучаю вашу планету уже больше года, — сказал Холлус. — Не может быть, чтобы ты не подозревал, что у нас есть способы незаметно добраться до поверхности. — И, помолчав, добавил: — Ты пригласил меня на ужин, так? Через телеприсутствие я не смогу насладиться едой.

Зачарованный и взволнованный, я повернулся к Сюзан и тут только сообразил, что забыл её представить:

— Холлус, я бы хотел представить тебе мою жену, Сюзан Джерико.

— «При» «вет», — сказал форхильнорец.

Сюзан несколько секунд стояла ошарашенная, а затем ответила:

— Привет.

— Спасибо, что позволили зайти в гости, — сказал Холлус.

Сюзан улыбнулась, а затем укоризненно посмотрела на меня:

— Если бы меня предупредили заранее, я бы убралась здесь как следует.

— Всё и так просто чудесно, — ответил Холлус. Стебельки глаз колыхались, обозревая комнату. — Очевидно, к выбору предметов мебели отнеслись с большим тщанием — они прекрасно дополняют друг друга.

Обычно Сюзан терпеть не могла пауков, но комплименты этого гиганта, похоже, были способны стянуть с неё трусики.

В ярком свете торшера я заметил крохотные кристаллы, напоминающие бриллианты, на его пузырчатой коже. Они были на обоих сочленениях каждой конечности и на всех трёх сочленениях каждого пальца. Кроме того, целый ряд таких камешков усеивал каждый стебелёк глаза.

— Это украшения? — спросил я. — Если бы я знал, что тебя такие вещи интересуют, показал бы тебе коллекцию камней в КМО. У нас есть сказочные алмазы, рубины и опалы.

— Что? — не понял Холлус. А затем, когда увидел, о чём идёт речь, стебельковые глаза его вновь мелко задрожали. — Нет-нет-нет! Эти кристаллы — имплантаты для интерфейса виртуальной реальности; они позволяют аватару через телеприсутствие повторять мои движения.

— А-а-а, — протянул я.

Обернувшись, я позвал Рики. Сын скачками запрыгал из подвала вверх по лестнице. Он подумал, что я зову его ужинать, и направился было в столовую. Но затем он заметил в гостиной меня, Сюзан и Холлуса. В жизни бы не подумал, что он способен настолько широко распахнуть глаза! Рики подошёл ко мне, и я опустил руку ему на плечо.

— Холлус, — сказал я. — Позволь представить тебе моего сына Рика.

— «При» «вет», — сказал Холлус.

Я опустил взгляд на мальчика:

— Рики, что говорят в таких случаях?

Он не мог отвести от инопланетянина взгляда, уставился на него, не моргая.

— Круто! — воскликнул он.

* * *

Мы не ждали, что Холлус придёт к ужину во плоти. Наш обеденный стол — длинный прямоугольник, среднюю часть можно убрать. Сам стол тёмного дерева сейчас был покрыт белой скатертью. Если честно, там было довольно тесно для форхильнорца. Я помог Сюзан убрать боковину стола, чтобы освободить немного места.

Мне пришло в голову, что я ни разу не видел Холлуса сидящим. Его аватар, очевидно, не нуждался в сиденье, но, подумал я, настоящему Холлусу оно могло бы пригодиться.

— Я могу тебе дать что-нибудь, чтобы ты устроился поудобнее? — спросил я.

Инопланетянин осмотрелся. Он заметил стоящую в гостиной перед двухместным диваном скамеечку для ног.

— Можно я воспользуюсь этим? — спросил он. — Маленьким табуретом?

— Не вопрос.

Холлус прошёл в гостиную. Поскольку у нас в доме рос шестилетний сорванец, инопланетянину на пути не попалось ничего такого, что можно разбить, — и это хорошо. Холлус натолкнулся на кофейный столик и на диванчик; расстояние между предметами мебели не отвечало пропорциям гостя. Холлус притащил скамеечку в столовую, поставил возле стола и перешагнул через неё несколькими ногами, так что его сферическое туловище оказалось прямо над круглым сиденьем. Затем инопланетянин опустился на него.

— Вот так, — сказал он.

Голос прозвучал довольно.

Сюзан чувствовала себя не в своей тарелке.

— Извини, Холлус. Не думала, что ты придёшь по-настоящему. Понятия не имею, можешь ли ты съесть что-нибудь из того, что я приготовила.

— А что у тебя есть?

— Салат — латук, помидорки «черри», порезанный сельдерей, кусочки моркови и гренки. Заправлен маслом и яблочным уксусом.

— Это я могу есть.

— И отбивные из ягнёнка.

— Они термически обработаны?

— Да, — с улыбкой ответила Сюзан.

— Это я тоже могу съесть, если у вас найдётся для меня примерно литр воды комнатной температуры.

— Конечно, — ответила она.

— Я принесу, — сказал я.

Я направился на кухню, где наполнил кувшин водой из-под крана.

— Ещё я приготовила молочный коктейль для Тома и Рики.

— На основе секрета молочной железы коров? — спросил Холлус.

— Да.

— Если с моей стороны не будет невежливым, я бы предпочёл отказаться.

Я улыбнулся. Рики, Сюзан и я расселись у стола. Сюзан передала мне чашку с салатом. Вилкой я выложил немного себе на тарелку, затем наложил салат на тарелку Рики, а потом положил немного на тарелку Холлуса.

— У меня свои столовые приборы, — сказал тот. — Надеюсь, это не будет невежливо.

— Ничуть, — заверил я его.

Даже после всех поездок в Китай я остался одним из тех, кто в китайском ресторане всегда просит нож и вилку.

Из складок одежды Холлус вытащил два устройства, чем-то напоминающие штопор.

— Вы произносите слова благодарности? — спросил Холлус.

Этот вопрос заставил меня вздрогнуть.

— Обычно нет.

— Я видел такое по телевизору.

— В некоторых семьях так принято, — пояснил я.

В тех семьях, которым есть за что быть благодарными.

Холлус проткнул кусочек латука своим буравчиком и поднёс к отверстию в верхней части сферического туловища. Мне и раньше доводилось видеть его движения при еде, но никогда — что он действительно ест. Процесс был довольно шумным: его челюсти при работе издавали щёлкающие звуки. Скорее всего, микрофонами были оборудованы только его речевые щели: видимо, поэтому я никогда не слышал таких звуков от аватара.

— Как салат? — спросил я его.

Отвечая на вопрос, Холлус продолжал переносить еду в ротовое отверстие; подозреваю, форхильнорцы не могут подавиться, принимая пищу.

— Очень вкусно, спасибо, — сказал он.

Тут подал голос Рики.

— А почему вы так говорите? — спросил он. И сымитировал речь Холлуса, говоря по очереди левой и правой сторонами рта: — «Очень» «вкусно» «спа» «сибо».

— Рики! — воскликнула Сюзан, смущённая тем, что наш сын напрочь забыл хорошие манеры.

Но Холлус, по-видимому, был совсем не против ответить на вопрос.

— Между людьми и моим народом есть кое-что общее — разделённый на половинки мозг, — объяснил он. — У каждого из вас есть правое и левое полушарие, и у нас точно так же. Мы полагаем, что сознание — результат взаимодействия обоих полушарий; мне представляется, что у людей тоже есть сходные теории. В случаях, когда полушария оказываются разделёнными из-за травмы и работают независимо, из одной речевой щели могут выходить целые фразы. Правда, при этом выражаются гораздо менее сложные мысли.

— О, — сказал Рики, вновь утыкаясь в салат.

— Поразительно, — сказал я. Координация речи между частично автономными половинками мозга, должно быть, сложная задача; может, именно поэтому Холлус казался неспособным использовать сокращения. — Меня занимает вопрос — а если бы у нас было два рта, как бы говорили люди? Чередовали бы слова или слоги?

— Кажется, вы меньше зависите от согласованной работы полушарий, чем мы, форхильнорцы, — предположил Холлус. — Насколько я знаю, в случае повреждения мозолистого тела люди всё равно могут ходить.

— Мне думается, это действительно так.

— А мы не можем, — сказал Холлус. — Каждая половина мозга контролирует три ноги на своей стороне тела. Все ноги должны работать согласованно, иначе мы перевернёмся, и…

— Мой папа скоро умрёт, — сказал Рики, поднимая голову от салата.

Сердце у меня бешено забилось. Сюзан выглядела шокированной.

Холлус опустил свои приборы:

— Да, он мне сказал. Мне очень жаль.

— Вы можете ему помочь? — спросил Рики, не отрывая взгляда от инопланетянина.

— Мне очень жаль, — ответил тот. — Я ничем не могу помочь.

— Но вы же из космоса, и всё такое, — сказал Рики.

Стебельковые глаза Холлуса остановились:

— Да, это так.

— Ну, так вы должны что-то знать.

— Кое-что я знаю, — ответил Холлус. — Но я не знаю, как победить рак. От него умерла моя мать.

Рики с огромным вниманием смотрел на инопланетного гостя. Казалось, мальчик хочет высказать ему своё сочувствие, но понятия не имеет, как это выразить словами.

Сюзан встала из-за стола, чтобы принести с кухни отбивную из ягнёнка и мятное желе.

Мы ели в молчании.

* * *

Мне пришло в голову, что у меня появилась возможность, которая вряд ли повторится.

Холлус явился ко мне во плоти.

После обеда я попросил его спуститься в подвал. У него возникли некоторые сложности с разворотом на середине спуска, но он справился.

Я подошёл к шкафу для документов и вытащил из ящика стопку бумаг.

— Люди имеют обыкновение составлять документ под названием «завещание», в котором указывают, как будет разделено их имущество после смерти, — пояснил я. — Само собой, почти всё я оставляю Сюзан и Рики, хотя кое-что пойдёт на благотворительность — в Канадское общество рака, в КМО и ещё кое-куда. Некоторые вещи отойдут моему брату, его детям и паре других родственников.

Я немного помолчал, а потом продолжил:

— Я… я подумывал о том, чтобы дополнить своё завещание, чтобы оставить кое-что и для тебя. Но, Холлус, это кажется бессмысленным. Я хочу сказать, когда меня не станет, тебя рядом, скорее всего, не будет. И, в конце концов, обычно тебя же рядом по-настоящему нет. Но сегодня…

— Сегодня я действительно здесь, — согласился Холлус.

Я протянул ему пачку бумаг:

— Проще всего, наверное, просто передать их тебе сейчас. Это рукопись моей книги, «Канадские динозавры». В наши дни люди пишут книги на компьютерах, но этот экземпляр был напечатан на пишущей машинке. У рукописи нет особой ценности, да и информация в ней уже сильно устарела, но это мой небольшой вклад в популярную литературу о динозаврах, и… В общем, я бы хотел, чтобы она осталась у тебя — подарок одного палеонтолога другому, — закончил я и слегка пожал плечами: — Кое-что в память обо мне.

Инопланетянин взял бумаги. Стебельки его глаз раскачивались из стороны в сторону:

— Твоей семье они не нужны?

— У них есть экземпляры готовой книги.

Он размотал часть своего одеяния. Под ним оказался вместительный пластиковый мешок. Страницы манускрипта прекрасно туда уместились.

— Спасибо, — сказал он.

Мы помолчали. Наконец я смог вымолвить:

— Нет, Холлус — это тебе спасибо. За всё.

И я протянул руку, чтобы коснуться плеча инопланетянина.

17

Поздно вечером, уже после возвращения Холлуса на свой корабль и перед тем, как идти спать, я устроился на диване в гостиной. Я только что принял две таблетки обезболивающего и ждал, пока желудок утихомирится — бывало, что тошнота едва позволяла таблеткам удержаться внутри.

Может быть, размышлял я, форхильнорец прав. Может «дымящегося ствола», способного меня удовлетворить, вообще не существует. Холлус сказал, все доказательства налицо — прямо у нас перед глазами.

Хуже всякого слепого, кто не хочет видеть; наряду со сказаниями об Аматэрасу, это то, что мне нравится из религиозных текстов.

Но, проклятье, я же не слеп! У меня критический взгляд, взгляд скептика, взгляд учёного.

Меня до глубины души потрясло, что жизнь на разных планетах базировалась на одном и том же генетическом коде. Конечно, Фред Хойл предполагал, что Землю — как, скорее всего, и другие планеты — заселили плывущие в космосе бактерии; если все планеты, которые посетил Холлус, были засеяны из одного источника, генетический код, естественно, оказался бы одинаков.

Но даже если теория Хойла неверна — а ведь она и в самом деле обладает серьёзными недостатками, поскольку отодвигает вопрос о происхождении жизни в некое иное место, которое едва ли можно изучить, — может быть, имеется веская причина на то, чтобы жизнь строилась лишь на этих двадцати аминокислотах.

Как мы с Холлусом уже обсуждали раньше, алфавит ДНК состоит из четырёх букв: А, Ц, Г и Т — аденин, цитозин, гуанин и тимин. Это те основания, из которых и формируются витки спирали.

Хорошо — четырёхбуквенный алфавит. Но какой длины слова в генетическом языке? Ведь его назначение — определять последовательности аминокислот, строительных кирпичиков белков. А в живых организмах, как я только что сказал, их двадцать штук. Очевидно, нельзя однозначно приписать каждой из аминокислот слово из одной буквы: в четырёхбуквенном алфавите таких слов будет четыре. Двухбуквенных слов тоже недостаточно: в языке из четырёх символов таких слов всего шестнадцать. Но если мы возьмём трёхбуквенные слова, их хватит с лихвой — можно будет составить целый биохимический словарь в стиле Уильяма Ф. Бакли, из шестидесяти четырёх слов. Двадцать берём на обозначение каждой аминокислоты, ещё две — на пунктуационные метки начала и конца транскрипции. Занятыми получаются двадцать два из шестидесяти четырёх возможных слов. Их теоретически достаточно для того, чтобы ДНК могла функционировать. Если бы некий создатель конструировал генетический код, он должен был посмотреть на излишки лексики и задуматься о том, что с ними делать.

Мне представлялось, что это существо должно было рассмотреть две возможности. Первая — оставить «лишние» сорок две последовательности неопределёнными, подобно тому как в языках имеются последовательности букв, не обозначающие каких-либо действительных слов. При этом, если в нити ДНК вдруг появится одна из таких последовательностей, будет ясно, что при копировании произошла ошибка — генетический сбой, превративший имеющий смысл код А-Т-А в, скажем, не имеющий смысл А-Т-Ц. Это дало бы чёткий, полезный сигнал: что-то пошло не так.

Вторая альтернатива — примириться с тем, что при копировании будут возникать ошибки, но попытаться снизить их воздействие добавлением синонимов в генетическом языке. Вместо того, чтобы каждую аминокислоту означало одно слово, её могут означать целых три синонима. И останутся варианты для выбора начала и конца, что более или менее закруглит словарь ДНК. Если попытаться сгруппировать синонимы согласно логике, можно в некоторой степени предотвращать ошибки транскрипции: если А-Г-А, А-Г-Ц и А-Г-Г будут означать одну аминокислоту и отчётливому прочтению будут поддаваться лишь первые две буквы, шанс на правильное угадывание значения слова будет весьма неплох — даже без информации о третьей букве.

В действительности язык ДНК дозволяет синонимы. И, если бы каждую аминокислоту кодировали три синонима, можно было бы взглянуть на генетический код и сказать — о да, кто-то вдумчиво подошёл к этой задаче! Но две аминокислоты — лейцин и серин — кодируются шестью синонимами каждая, а остальные кодируются четырьмя, тремя и двумя. Или даже одним словом: бедняга триптофан кодируется одной-единственной последовательностью, Т-Г-Г.

С другой стороны, код А-Т-Г может означать либо аминокислоту метионин (других генетических слов для неё нет), либо, в зависимости от контекста, пунктуационную метку начала транскрипции (у которой тоже нет других синонимов). Да с какой стати, ради всего на свете — и на других планетах тоже, — по какой причине разумный творец пошёл бы на создание такой сборной солянки? Зачем полагаться на контекст для того, чтобы приписать значение, если в языке хватает слов на то, чтобы этого избежать?

А как насчёт вариаций в генетическом коде? Я уже говорил Холлусу, что код митохондриальной ДНК слегка отличается от ядерной ДНК.

Ещё в 1982 году Линн Маргулис высказала предположение, что митохондрии — клеточные органеллы, отвечающие за производство энергии — в прошлом представляли отдельную форму бактерий, живших в симбиозе с предшественниками современных клеток, и что в конце концов эти отдельные формы слились с большими клетками, став их составной частью. Может быть… о господи, прошло уже столько времени с тех пор, как я брался за биохимию… может, изначально генетический код митохондриальной и ядерной ДНК был идентичен, но с началом симбиоза эволюция способствовала мутациям, позволяющим внести в митохондриальный код некоторые изменения. Когда в одной клетке сосуществуют два набора ДНК, может быть, эти малые изменения позволяют отличить одну ДНК от другой, не допуская их случайного смешивания.

Холлусу я об этом не говорил, но, помимо этого, есть ещё одно незначительное отличие в генетическом коде жгутиковых простейших — если мне не изменяет память, для этих организмов три кодона имеют другое значение. Но… я просто размышлял наугад, прекрасно это сознавая… некоторые утверждают, будто клетки эпителия, эти не поддающиеся упрощению сложные органеллы, которые и вызвали мой рак лёгких, в прошлом тоже представляли собой отдельные организмы. Может, эти простейшие с изменённым генетическим кодом произошли от клеток эпителия, в прошлом находившихся в симбиозе с другими клетками. Может быть, из-за симбиоза и в этом случае, как и в случае митохондрий, у эпителиальных клеток возникли вариации генетического кода — по тем же причинам? Но только в этом случае, в отличие от клеток эпителия, простейшие отказались от симбиоза и предпочли жить самостоятельно.

Как ни крути, у этого есть определённая вероятность.

Кстати, когда я был мальчишкой, мы жили в Скарбору и наш участок примыкал к участку миссис Лэнсбьюри. Она была до крайности религиозна — «святой каток», как называл её мой отец — и всегда старалась убедить моих родителей позволить ей водить меня в церковь по воскресеньям. Разумеется, я всегда отказывался. Но я хорошо помню её любимое выражение: «неисповедимы пути Господни».

Может, и так. Но мне и сейчас было трудно поверить, что его пути столь кривы и полны случайностей.

И всё же…

Всё же — что там сказал Холлус насчёт языка вридов? Он тоже чувствителен к контексту, и в нём необычайно много синонимов. Может статься, на каком-то из уровней Хомского, [57]мой мозг просто не был предназначен для того, чтобы углядеть в генетическом коде элегантность. Может быть, Т-кна и другие представители его вида нашли его совершенным, идеально элегантным.

Может быть.

* * *

Внезапно кот выпрыгнул из мешка.

Я никому ни слова не сказал насчёт того, что задача «Мерелкаса», пускай частичная, заключается в поиске Бога. Уверен, гориллы в Бурунди на этот счёт также были немы. Но вдруг, ни с того ни с сего, об этом прознали все.

Перед входом на станцию метро «Норс-Йорк Сентер» стояли ряды ящиков для газет. Заголовок сегодняшней «Торонто Стар» гласил: «У инопланетян есть доказательства существования Бога!» «Глоуб энд Мэйл» кричала: «Бог — научный факт, утверждают инопланетяне». «Нэйшнл Пост» объявляла: «У Вселенной есть Творец», а «Торонто Сан» набрала два гигантских слова, которые заполнили собою чуть ли не всю главную страницу: «Бог есть!»

Обыкновенно по пути на работу я для лёгкого чтения брал «Сан» — но для вдумчивого, детального освещения событий ничто не сравнится с «Моп энд Пэйл»; я опустил пару монет в щель и вытянул из серого ящика экземпляр. И замер как вкопанный на прохладном апрельском воздухе, читая верхнюю половину главной страницы.

Индуска в Брюсселе задала Сальбанде, тому представителю форхильнорцев, который периодически встречался с журналистами, очень простой и прямой вопрос — верит ли он в какого-нибудь бога или в нескольких.

И тот ответил — ещё как ответил!

Разумеется, репортёры тут же взяли интервью у космологов всей планеты — в том числе у Стивена Хокинга и Алана Гута, — чтобы выяснить, есть ли смысл в сказанном форхильнорцем.

Для религиозных лидеров это оказалось настоящим праздником. Ватикан — со своей богатой историей ставок не на ту лошадь в научных дебатах — не давал комментариев, скупо сообщив прессе, что Папа вскоре выступит на данную тему. Вайлаят аль-Факих в Иране денонсировал слова инопланетянина. Пэт Робертсон призывал пожертвовать ему как можно больше, чтобы его организация могла изучить заявления пришельцев. Председатель Объединённых церквей Канады тепло приветствовал последние новости, заявив при этом, что наука и вера действительно дополняют друг друга. Премьер-министр Индии, чьё имя, как я отметил, в одном абзаце было набрано по-разному, заявил, что утверждения инопланетян полностью отвечают верованиям индусов. Тем временем Калеб Джонс из нашего же КМО заявил от имени КНАРПа, что нет нужды придавать словам форхильнорцев какие бы то ни было мистические или сверхъестественные значения.

Когда я добрался до КМО, к обычному кружку психов-уфологов присоединились несколько религиозных групп. Некоторые были одеты в рубище, были те, кто держал зажжённые свечи, кто-то напевал, а ещё кто-то стоял на коленях и молился. Рядом дежурили несколько полицейских, приставленных для гарантии того, что персонал музея — в том числе и я, но далеко не только я — мог беспрепятственно пройти к месту работы; после открытия главного входа им предстояло оберегать и обычных посетителей.

Распечатки с лазерного принтера ветром носило по тротуару; на одном из листов я разглядел Холлуса (или другого форхильнорца) со стебельками глаз, которые выглядели наподобие дьявольских рогов.

Я вошёл в музей и поднялся в свой кабинет. Вскоре из ниоткуда возник Холлус.

— Слушай, по поводу тех людей, которые взорвали абортарий, — заговорил он. — Ты сказал, это сделали религиозные фундаменталисты?

— Ну, так можно предположить, да. Их ещё не поймали.

— «Дымящегося ствола» не нашли, — сказал Холлус.

— В точку, — с улыбкой ответил я.

— Но если они, как ты говоришь, глубоко верующие люди, почему это имеет для них значение?

— Взрыв такой клиники — попытка протеста против якобы поругания морали.

— И…? — сказал Холлус.

— Ну, на Земле концепцию Бога тесно увязывают с вопросами морали.

Холлус внимательно слушал.

— По правде говоря, в трёх основных религиозных течениях имеются те же Десять заповедей, предположительно переданные Богом людям.

Как-то раз Сюзан колко заметила, что единственная знакомая мне цитата из Библии — 29-й свиток Книги Закона:

Бойся зверя — человека, ибо он пешка в руках дьявола. Изо всех приматов Господних лишь он один убивает забавы ради, из похоти или из алчности. Не постыдится он умертвить и брата своего, дабы завладеть землёй его. Не позволяй ему плодиться во множестве, ибо тогда обратит он в пустыню дом свой, равно как и твой. Сторонись его. Пусть уползает он назад в своё логово среди джунглей, ибо он — предвестник смерти.

Именно её Корнелий читал Тэйлору в конце «Планеты обезьян». Сильные слова — и, подобно доктору Заиусу, я всегда пытался им следовать. Но Сюзан была не совсем права. Ещё когда я был студентом университета Торонто — да, так давно это было! — время от времени я посещал занятия Нортропа Фрая, прекрасного преподавателя английского. Кроме того, я появлялся и на лекциях Маршалла МакЛухана и Робертсона Дэвис — ещё двух членов триумвирата гуманитарных наук, признанного во всём мире. Возможность соприкоснуться с такими вершинами интеллекта опьяняла. Фрай отстаивал мнение, что нельзя по достоинству оценить английскую литературу без знания Библии. Быть может, он был прав; однажды я сумел осилить половину Ветхого Завета и бегло просмотрел цветастую версию «истинных слов Иисуса» — библию короля Якова, купленную в книжной лавке студенческого городка.

Впрочем, по сути сказанное Сюзан было правдой. Я не очень-то знал Библию. То же можно сказать и о Коране, и о всех прочих святых книгах.

— А что это за Десять заповедей? — спросил Холлус.

— Э-э-э… Не убий. Не прелюбодействуй. Не возжелай… э-э-э… что-то насчёт осла, по-моему.

— Понимаю, — сказал Холлус. — Но, насколько мы сумели определить, Создатель никогда ни с кем напрямую не общался. Ведь даже вриды — которые, как ты знаешь, проводят половину жизни в активном стремлении наладить такую связь, — даже они не могут похвастать успехами. Не знаю, каким образом такие заповеди могли быть переданы какой-либо форме жизни.

— Ну, если мне не изменяет память, Бог начертал их огненным пальцем на каменных дощечках.

— Это зафиксировано на видео? Оно не может сойти за твой «дымящийся пистолет»?

Я улыбнулся:

— Этот фильм — драма, беллетристика. Десять заповедей якобы были даны тысячи лет назад, а фильм сняли лишь полстолетия назад.

— О-о.

— И всё же многие люди считают, что у нихпрямая связь с Богом — что он слушает молитвы.

— Бред, — заявил Холлус. Стебельковые глаза остановились, и он сказал: — Прости, я знаю — ты умираешь. Это сподвигло тебя помолиться?

— Нет. Но моя жена Сюзан молится.

— И её молитвы остаются без ответа.

— Да, — мягко ответил я. — Ответа нет.

— А каким образом представители твоего вида могут примирить свои молитвы с реальностью — с тем, что почти все молитвы остаются без ответа?

Я легонько пожал плечами.

— Мы говорим что-то вроде «на всё есть своя причина».

— А, философия вридов, — заметил Холлус.

— Мой малыш спросил, может, я сделал что-то не так — не мог ли я заболеть раком из-за этого.

— А ты действительносделал что-то не так?

— Ну, я никогда не курил… Думаю, я мог бы правильнее питаться.

— Но сделал ли ты что-то неправильное в моральном плане? Эти Десять Заповедей — не нарушил ли ты какую-нибудь из них?

— Если честно, я даже не знаю наизусть все десять. Но не думаю, что я совершил что-то ужасное. Никогда не убивал, никогда не изменял жене. Никогда ничего не крал — по крайней мере, став взрослым. Я никогда… — сказал было я и запнулся. Я подумал о Гордоне Смолле, и на ум пришли события тридцатилетней давности. — К тому же я не могу поверить, что заботливый Боженька стал бы наказывать тем, что я испытываю, кого бы то ни было — за какие угодно проступки.

— «Заботливый Боженька», — повторил Холлус. — Я также слышал словосочетания «любящий Господь» и «сострадающий Господь».

Он уставил на меня оба стебельковых глаза и сказал:

— Думаю, вы, люди, приписываете Создателю слишком много прилагательных.

— Но ведь это вы верите, что у Бога есть для нас предназначение, — заметил я.

— Я верю, у него могла быть конкретная причина для создания вселенной, в которой есть жизнь. И, действительно, как ты говоришь, могла быть причина желать одновременного возникновения множества разумных созданий. Но то, что Создателя не интересуют конкретные индивиды, кажется настолько ясным, что это даже глупо обсуждать.

— И это — общепринятое мнение среди представителей твоей цивилизации? — спросил я.

— Да.

— Тогда в чём источник морали форхильнорцев? Как вы отличаете правое от неправого?

Холлус помолчал — либо подыскивал ответ, либо раздумывал, стоит ли вообще отвечать. И наконец сказал:

— У нашей цивилизации жестокое прошлое, чем-то напоминающее ваше. Мы способны на страшные зверства — нам даже не нужно оружие, чтобы с лёгкостью убить другого представителя нашего вида. Правильно всё, что усмиряет нашу жестокость; неправильно всё, что выставляет её напоказ. — При этих словах он перенёс свой вес, перегруппировав шесть ног. — Наша цивилизация не вела войн уже три поколения, и, поскольку у нас имеется возможность уничтожить планету, это очень хорошо.

— Задаюсь вопросом, не присуща ли жестокость всем разумным видам, — сказал я. — Эволюцией движет борьба за доминирование. Я слышал предположение, что травоядные вообще не могут развить интеллект: чтобы сорвать листик, хитрость не нужна.

— Действительно, странный путь развития, — согласился Холлус. — Жестокость нужна для появления интеллекта, интеллект даёт возможность уничтожить вид в целом, и лишь интеллект позволяет подавить жестокость, которая и привела к его возникновению.

— Мы называем это «уловкой-22», [58] — сказал я. — Может, мы развили идею Бога и морали для самосохранения. Кто знает — вдруг, если у того или иного вида не будет морали, которая подавляет её склонность к жестокости желанием угодить Богу, она обречена уничтожить себя, стоит ей обрести для этого подходящую технологию?

— Интересная мысль, — откликнулся Холлус. — Вера в Бога даёт преимущество для выживания. В этом случае эволюция будет ей способствовать.

— А ваша цивилизация — она всё ещё боится себя уничтожить? — спросил я.

Холлус качнул телом, как мне показалось, скорее в знак отрицания:

— У нас объединённое правительство планеты. И мы в значительной мере толерантны к тем или иным различиям. У нас нет голода и нужды. Так что теперь вряд ли есть почва для конфликтов.

— Хотел бы я сказать то же самое и о Земле, — сказал я. — Ей так несказанно повезло, что на ней возникла жизнь — было бы позором уничтожить её по собственной глупости.

— Жизнь возникла не здесь, — сказал Холлус.

— Что? — переспросил я, в полном замешательстве.

— Не думаю, что в прошлом Земли имело место зарождение жизни; полагаю, она началась не здесь.

— Хочешь сказать, она пришла сюда из космоса? Гипотеза панспермии Фреда Хойла?

— Возможно. Но, подозреваю, скорее жизнь появилась сравнительно недалеко отсюда, на 4-й планете Солнечной системы.

— То есть, на Марсе?

— Да.

— И как же она сюда попала?

— На метеорах.

Я нахмурился:

— Вообще-то, мы за долгое время нашли парочку марсианских метеоритов. Некоторые учёные утверждали, что в них были окаменелые останки микроорганизмов. Но эта версия была поставлена под сомнение, и не без оснований.

— Хватило бы и одного.

— Думаю, да. Но почему ты не думаешь, что жизнь могла зародиться прямо здесь?

— Ты сам говорил, что жизнь появилась на Земле чуть ли не четыре миллиарда лет назад. Но в то время, на ранних этапах Солнечной системы, эта планета испытывала регулярные столкновения с крупными кометами и астероидами — столкновения таких масштабов, что они могли привести к вымиранию. Слишком маловероятно, что в тот период могли сложиться пригодные для жизни условия.

— Но ведь Марс не старше Земли, и он точно так же подвергался бомбардировкам.

— О, бесспорно! — согласился Холлус. — Но на Марсе не было таких крупных и глубоких океанов, как на Земле — хотя на поверхности текли реки. Когда стоишь на поверхности, виды там потрясающи — следы эрозии колоссальны. Так вот, если астероид ударяет о твёрдую поверхность, тепловой импульс повысит температуру на месяцы. Но если астероид обрушится в океан — а он сейчас, как и миллиарды лет назад, покрывает б ольшую часть поверхности Земли — тепло никуда не уйдёт, и глобальная температура останется повышенной на десятилетия или даже столетия. Судя по всему, на Марсе условия для зарождения жизни сложились на полмиллиарда лет раньше, чем здесь, на Земле.

— А потом жизнь перенеслась сюда на метеорах?

— Именно. Примерно одна тридцать шестая часть всего материала, который выбрасывается с Марса ударами метеоров, в конце концов подхватывается Землёй — и многие формы микроорганизмов могут пережить глубокую заморозку. Эта версия отлично объясняет, почему останки вполне зрелых организмов встречаются здесь в самых старых камнях — несмотря на то, что условия были слишком нестабильны для развития здесь, на месте.

— Ух ты! — сказал я, хорошо осознавая — мой отклик не вполне адекватен. — Полагаю, один метеор мог принести сюда жизнь. В конце концов, у всех организмов на этой планеты имеется общий предок.

— Вся жизнь на вашей планете произошла от общего предка? — спросил Холлус, и голос прозвучал удивлённо.

— Разумеется.

— Откуда вам это известно?

— Мы сравниваем генетический материал разных существ и исходя из степени различия можем сказать, как давно жил их общий предок. Например, ты же видел Старину Джорджа, чучело шимпанзе, в нашей диораме «Леса Будонго»? [59]

— Да.

— Ну так вот, люди и шимпанзе генетически отличаются лишь на 1,4 %.

— Прости, что я это говорю, но мне кажется неправильным набивать и выставлять на всеобщее обозрение чучело столь близкого родственника.

— Мы так больше не делаем. Этот экспонат поставили больше восьмидесяти лет назад, — сказал я, сознательно решив умолчать о чучеле австралийского аборигена, ранее выставленном в Американском музее естественной истории. — Фактически, из генетических исследований родилась концепция борьбы за права обезьян.

— И они, эти исследования, показали, что все существа на планете имеют общего предка?

— Разумеется.

— Невероятно! Мы считаем, что и на Бете Гидры, и на Дельте Павлина имели место многие случаи биогенеза. К примеру, на моей планете жизнь возникала не менее шести раз за первые 300 млн. лет, — пояснил Холлус и, помолчав, поинтересовался: — Как называется высший уровень в вашей системе классификации живых организмов?

— Царство, — сказал я. — Обычно мы считаем, что их пять: Животные, Растения, Грибы, Доядерные и Одноклеточные.

— Все животные относятся к царству животных? А растения — к царству растений?

— Да.

— Все животные сгруппированы в одно царство? И растения — тоже?

— Да.

— Поразительно! — сказал он и принялся сильно раскачивать телом. — На нашей планете система классификации идёт ещё на один уровень вверх. У нас всего шесть… ну, назовём их «домены», это будет подходящим по смыслу — так вот, у нас шесть доменов, относящимся к шести отдельным событиям появления жизни; в каждый из доменов входят отдельные виды животных и растений. К примеру, наши пентапеды и октопеды в действительности имеют абсолютно разное происхождение; биологи доказали, что у них нет общего предка.

— Правда? Но ведь вы всё равно могли изучить ДНК, чтобы определить эволюционные взаимоотношения между представителями одного и того же домена.

— За целые эпохи все домены смешались, — сказал Холлус. — В геноме моего вида наличествует генетический материал всех шести доменов.

— Но разве это возможно? Помнишь, ты говорил о Споке, что нелепа сама мысль о возможности иметь совместное потомство для существ разных видов — даже из того же домена?

— Мы считаем, в переносе генетического материала между доменами существенную роль играли вирусы.

Я призадумался. Учёные предполагали, что излишки генетического материала, привносимого в организмы вирусами, составляли львиную долю «мусорной» ДНК — девяносто процентов человеческого генома, не кодирующего синтез белка. Потом, как известно, сегодня генетики намеренно внедряют в картошку гены коров, и так далее.

— Все шесть доменов основаны на ДНК? — спросил я.

— Я уже говорил, что все сложные формы жизни, которые мы нашли, основываются на ДНК, — ответил Холлус. — Но, принимая во внимание перенос ДНК из домена в домен за исторические периоды, у нас не было особых успехов в сравнительном изучении генома, которое ты предлагаешь. Животные, хотя и явно близкие родственники — об этом говорят первичные формы тела, — могут иметь значительные недавние вставки новой ДНК из другого домена. Это сделает процент отклонения между двумя видами обманчиво большим.

— Интересно, — сказал я.

Мне в голову пришла мысль, слишком безумная для того, чтобы высказать её вслух. Если, как сказал Холлус, жизнь повсеместно основывается на ДНК, а генетический код один и тот же, и если формы жизни могут получать вставки ДНК даже из других доменов, почему бы не иметь такой возможности формам жизни с разных планет?

Может, в конечном счёте мистер Спок не так уж невероятен.

18

Воскресный вечер был ещё далеко, но Джей-Ди Эуэлл и Кутер Фолзи всё равно решили посетить КМО, чтобы ознакомиться с планом здания.

— Девять долларов за вход! — воскликнул Фолзи, как только они прошли через всю Ротунду и добрались до кассы, и у него появилась возможность увидеть цену.

— Имей в виду, это всего-навсего канадскиедоллары, — ответил Эуэлл. — Что-то вроде полутора баксов США.

Он вытянул из кошелька две кричаще яркие пурпурные купюры по десять канадских долларов — сдача с полусотни долларов США, полученная вчера вечером после ужина в «Красном лобстере». Сейчас Эуэлл отдал купюры женщине средних лет за стойкой. Та выдала ему квитанцию, биметаллическую монету в два доллара и две прямоугольные пластиковые прищепки с надписью «КМО» на каждой. Над буквой «О» была нарисована маленькая корона. Эуэлл непонимающе уставился на прищепки.

— Их надо нацепить на рубашку, — с готовностью пришла на помощь женщина. — Это означает, что вы заплатили за вход.

— А-а-а, — протянул Эуэлл, передавая одну Фолзи, а вторую защёлкивая на себе.

Женщина протянула им глянцевую брошюру.

— Вот здесь карта галерей, — объяснила она, а затем махнула рукой справа от себя: — А гардероб вон там.

— Большое вам спасибо, — сказал Эуэлл.

Они проследовали в музей. На ведущем из Ротунды лестничном пролёте, четырьмя ступеньками выше, стоял темнокожий человек в коричневом тюрбане и синей куртке охранника, в белой рубашке и красном галстуке.

— Где нам найти «засланцев Бёрджесса»? — спросил Эуэлл.

Охранник улыбнулся, будто Эуэлл сказал что-то смешное:

— Вон там; вход возле гардероба.

Эуэлл кивнул, но Фолзи продолжил идти дальше. Перед ними две гигантские лестницы спускались на уровень пола, одна слева и одна справа. Было видно, что каждая из них идёт на три этажа вверх, а правая к тому же ещё и спускается на уровень ниже. Лестницы обвивали огромные тотемные столбы тёмного дерева. Фолзи остановился у одного из них и уставился вверх. Столб шёл вверх до самого потолка, его увенчивал искусно вырезанный орёл. Дерево было неокрашено, по нему шли вертикальные трещины.

— Не хочешь взглянуть? — спросил Фолзи.

Эуэлл тоже посмотрел на тотемный столб. Языческие символы дикарей.

— Идём, — бросил он.

Они пошли назад через Ротунду. Рядом с гардеробом шёл ряд открытых стеклянных дверей. Вырезанный в камне знак над ними гласил, что это Выставочный зал имени Гарфилда Вестона; по обе стороны от имени Вестона были снопы пшеницы. Поверх названия белые буквы на тёмно-синей ткани гласили:

СОКРОВИЩА СЛАНЦЕВ БЁРДЖЕСС

Ископаемые времён Кембрийского взрыва

Рядом с дверьми были развешаны названия корпоративных спонсоров, которые дали возможность организовать выставку, включая «Банк Монреаля», «Абитиби-Прайс», «Белл (Канада)» и «Торонто Сан».

Фолзи и Эуэлл вошли в галерею. Фрески на одной из стен, занимая чуть ли не всю поверхность, представляли дно океана, судя по всему, древнего. Повсюду были изображены странные плавающие создания. Вдоль остальных стен и идущего по середине разделителя выстроились в ряд выставочные стенды со стеклянными крышками.

— Взгляни, — сказал Эуэлл, показывая на них.

Фолзи кивнул. Стенды были встроены в стены; под каждым из них оставалось место. Там можно легко разместить взрывчатку. Впрочем, её, скорее всего, обнаружат — если не взрослые, то дети точно.

По залу бродила, быть может, сотня человек. Они рассматривали ископаемые останки или внимали видеопрезентациям о том, как их нашли. Эуэлл вытащил из бокового кармана блокнот на спирали и стал делать заметки. Он прошёл по галерее, скрупулёзно пересчитывая стенды — их оказалось двадцать шесть. Между тем Фолзи отметил наличие и расположение трёх видеокамер. Две из них были зафиксированы, а третья медленно проворачивалась из стороны в сторону. Да, это будет проблемой — но не слишком большой.

Эуэлла совершенно не заботило, как выглядят сами ископаемые останки, но Фолзи был молодым и любопытным. Он один за другим рассмотрел каждый из стендов. Там лежали пласты серого глинистого сланца, закреплённые на местах небольшими столбиками из оргстекла. Хм, а ведь это хитрая проблемка: если его уронить, сланец может разбиться вдребезги, но может оказаться и довольно прочным. Если взрывчатка будет заложена не совсем идеально, стенды могут разбиться, но на камнях с этими странными окаменелостями не будет ни царапинки.

— Мамочка, что это? — произнёс маленький мальчик.

Фолзи посмотрел, на что тот показывает. У задней стенки зала стояли две крупные модели ископаемого существа. Одна показывала создание со множеством напоминающих ходули ног, со спины которого торчали колыхающиеся усики. Вторая — создание с торчащими из тела вверх многочисленными иглами, расхаживающее на трубчатых ногах.

Мать ребёнка, привлекательная женщина лет двадцати пяти, прочитала надпись на плакате и объяснила:

— Смотри, дорогой — не очень понятно, как выглядела эта штука, она очень странная. Нельзя даже было сказать, где у неё верх, а где низ. Поэтому сделали оба варианта.

Судя по всему, ребёнка ответ удовлетворил, но Фолзи пришлось приложить усилие, чтобы не вмешаться. Ведь ясно же, что окаменелость — просто ложь, проверка веры. То, что существо кажется неправильным, как его ни поверни, чётко доказывает — оно никогда не существовало! Было больно видеть, как юный ум вводят в заблуждение всем этим надувательством.

В галерее Фолзи и Эуэлл провели час и совершенно в ней освоились. Фолзи набросал в блокноте содержимое каждого стенда, чтобы точно знать, как расположены в них окаменелости. Эуэлл отмечал системы сигнализации — они очевидны, надо только знать, где искать.

А затем они покинули музей. Снаружи сгрудилась довольно плотная толпа, многие из которых выставляли картинки с традиционными изображениями большеголовых черноглазых серых пришельцев. Такие же люди толпились здесь и раньше, когда Фолзи и Эуэлл входили в музей — психи-уфологи и религиозные фанатики, надеющиеся хоть мельком взглянуть на инопланетянина или его корабль.

Фолзи купил на улице крошечный маслянистый пакетик с попкорном. Съел он немного, а остаток, зёрнышко за зёрнышком, скормил многочисленным голубям, вразвалочку расхаживающим по тротуару.

— Ну и? — сказал Эуэлл. — Что думаешь?

Фолзи покачал головой:

— Бомбы спрятать негде. Но даже если сумеем найти такое место — нет никакой гарантии, что взрывы смогут повредить каменные плитки.

Эуэлл неохотно кивнул, словно его заставили сделать тот же вывод.

— Это значит, придётся заняться делом лично, — сказал он.

— Боюсь, что так.

Фолзи повернулся лицом к впечатляющему каменному фасаду музея, к широким каменным ступеням, ведущим ко входу и триптиху витражей над стеклянными дверьми.

— Как жаль, что мы не увидели пришельца, — заметил Фолзи.

Эуэлл кивнул, разделяя разочарование Кутера:

— Инопланетяне, может, и верят в Бога, но они пока не нашли Христа. Только представь, если бы именно мы привели их к Спасителю…

— Было бы чудесно, — широко распахнув глаза, откликнулся Фолзи. — Просто чудесно!

Эуэлл достал карту города, которой они пользовались.

— Ну что ж, — сказал он. — Вроде, если мы проедем на метро четыре станции к югу, окажемся близко от места, где снимали «Красно-зелёное шоу».

Он коснулся крупного красного квадратика, обозначенного как «Телецентр Си-Би-Си».

Фолзи улыбнулся, на мгновение позабыв о великолепных перспективах. Оба они обожали «Красно-зелёное шоу» и с удивлением узнали, что его снимают здесь, в Канаде. Съёмки велись и сегодня, вход был бесплатный.

— Поехали, — сказал он.

Двое мужчин подошли к входу в метро и спустились под землю.

* * *

Ладно, чёрт возьми, я готов признать — в близости смерти есть и положительный момент: она принуждает к самоанализу. Как заметил Самуэль Джонсон: «Зная, что через две недели его повесят, человек удивительнейшим образом собирается с мыслями».

Я выяснил, почему я так противился упоминаниям о творении разума — почему все эволюционисты им противились. Мы больше столетия сражались с креационистами, глупцами, которые верили — Земля была сотворена в 4004 году до н. э., всего за шесть обычных, двадцатичетырёхчасовых, суток; которые верили, что окаменелости, если они вообще настоящие, остались со времён Ноева потопа; что хитроумный Господь сотворил Вселенную со звёздным светом, уже летящим к нам, чтобы создать иллюзию огромных расстояний и внушительного возраста.

По всеобщему мнению, Томас Генри Хаксли [60]в великом споре об эволюции положил епископа Уилберфорса («мыльного Сэма») на обе лопатки. А Клэренс Дэрроу, как мне говорили, всухую разделался с Уильямом Дженнингсом Брайаном в слушаниях по делу Скоупса. [61]Но это было лишь началом битвы. Появлялись новые лица, новые имена — они мололи вздор, замаскированный под так называемую науку о сотворении мира, старались выдавить теорию эволюции из школьной программы. Даже здесь, даже сейчас, на заре двадцать первого столетия, они пытались ввести буквальное, фундаменталистское понимание Библии в мэйнстрим.

О, позади у нас были славные сражения — у Стивена Джея Гулда, Ричарда Доукинса и даже у меня — пусть и в меньшей мере. Пусть у меня не было столь внушительной трибуны, как у них, но и на мою долю выпало немало дебатов с креационистами в Королевском музее Онтарио и Университете Торонто. И двадцать лет назад Крис Макгоуэн — не откуда-нибудь, а из КМО — написал отличную книгу: «Что было в начале: учёный показывает, почему креационисты заблуждаются». Но, помнится, мой приятель — преподаватель философии — указал на заносчивость подзаголовка: одинчеловек собирался показать, в чём состоит невежество всехкреационистов. Впрочем, наше умонастроение можно было простить: мы чувствовали себя, словно в осаде. Опросы общественного мнения в США показывали, что даже сейчас в эволюцию верят меньше четверти населения.

Поддаться, признать, что некогда, хоть когда-либо, существовал направляющий разум, — это откроет ящик Пандоры. Мы сражались столь долго и так упорно, некоторые даже оказались в тюрьме из-за своих убеждений… что позволить себе хотя бы на мгновение допустить разумного творца равнозначно взмаху белым флагом. У средств массовой информации — в этом мы были уверены на все сто — случится праздник, какие редко бывают; невежество возведут на пьедестал, и средний человек мало того что не будет уметь читать, он наотрез откажется признавать науку вообще.

Теперь, задним числом, я задавался вопросом — может, нам стоило быть более открытыми, стоило принимать во внимание иные возможности, может, не следовало столь рьяно наводить лоск на слабые места в теории Дарвина… но цена этого, как всегда случается, оказалась чересчур высока.

Разумеется, форхильнорцы не были креационистами — не более, чем ими были учёные, принявшие за истину Большой взрыв, явный момент творения. Эйнштейн нашёл его, этот момент, столь отвратительным здравому смыслу, что ему пришлось сделать, как он позднее говорил, «величайшую ошибку» в жизни — подправить уравнения теории относительности, чтобы уйти от необходимости для Вселенной иметь начало.

Ну а теперь — ящик Пандоры распахнулся настежь. Сейчас все, все до единого, заговорили о сотворении, о Большом взрыве и предыдущих вселенских циклах, о подборе фундаментальных констант и разумном замысле.

И уже зазвучали гневные выпады против эволюционистов, биохимиков, космологов и палеонтологов. Послышались обвинения в том, что мы всё знали — или по меньшей мере подозревали: это могло оказаться правдой, — но намеренно замалчивали эту версию, отклоняли публикации статей на эти темы и высмеивали публиковавших свои воззрения в популярной литературе. Что мы не делали особого различия между сторонниками антропного космологического принципа и явно заблуждающимися фанатиками-креационистами, сторонниками недавнего сотворения Земли.

Разумеется, мне нескончаемым валом поступали звонки с запросом на интервью — судя по журналам с коммутатора КМО, приблизительно один такой звонок каждые три минуты. Я сказал Дане, секретарю отдела, что меня можно отвлечь только если позвонят далай-лама или Папа Римский — и ни в каком другом случае. Я, в общем-то, пошутил — но представители обоих деятелей позвонили в КМО ещё до того как с откровений Сальбанды в Брюсселе истекли первые двадцать четыре часа.

И, сколь бы сильно я ни рвался бы в бой, я не мог себе это позволить. У меня просто не было свободного времени.

Я склонился над письменным столом, пытаясь разобрать бумаги. Там лежал запрос на копию статьи, которую я написал по наншиунгозавру, поступивший от Американского музея естественной истории; предложения по бюджету палеонтологического отдела, которые я должен одобрить до конца недели; письмо от старшеклассника, который хочет стать палеонтологом и спрашивает моего совета по месту обучения; формы по оценке персонала для Даны; приглашение выступить с лекцией в Берлине; гранки введения, написанного мною для справочника Даниловой и Тамасаки; две рукописи статей для «Журнала по палеонтологии позвоночных», на которые я согласился дать отзыв; два коммерческих предложения на канифоль, которая нам нужна; заявка, которую мне нужно заполнить для починки лампы для камптозавра в галерее Динозавров; копия моей же книги, присланная мне для автографа; семь — нет, восемь — неотвеченных писем на прочие темы; бланк моего же заявления на возмещение расходов за предыдущий квартал, ещё не заполненный; счёт, выставленный отделу за междугородную и международную связь, с помеченными жёлтым маркером неизвестными пока звонками.

Это было слишком. Я сел, включил компьютер, зашёл в электронную почту. Семьдесят три новых сообщения; Боже — да у меня нет времени даже на то, чтобы начать их просматривать!

В этот момент Дана приоткрыла дверь в кабинет и просунула в неё голову:

— Том, мне правда нужны утверждённые графики отпусков.

— Знаю, — ответил я. — Сделаю.

— Пожалуйста, как можно скорее, — добавила она.

— Я же сказал, сделаю!

Она, похоже, напугалась. Я ещё ни разу в жизни на неё не кричал. Но она исчезла в коридоре раньше, чем я мог извиниться.

Может, мне бы следовало отказаться от административных обязанностей или переложить их на кого-нибудь другого, но… но ведь если бы я ушёл с поста начальника отдела, преемник заявил бы о своём праве работать с Холлусом. И потом, я не мог просто уйти, оставив за собой кучу неразобранных дел — я должен завершить как можно больше, прежде чем…

До того, как…

Я вздохнул и отвернулся от компьютера, снова уставившись на стопки бумаг.

Провались оно пропадом — у меня просто нет времени! Его просто нет.

19

Многие не имеют ни малейшего представления о том, сколько зарабатывает их начальство, но я знал зарплату Кристины Дорати с точностью до пенни. Законодательство Онтарио требует раскрывать зарплаты всех гражданских служащих, превышающие сто тысяч канадских долларов в год; всего четыре штатных сотрудника КМО попадали в эту категорию. За прошлый год Кристина заработала $179 952 плюс $18 168 в виде облагаемых налогами бонусов — и её кабинет в полной мере отражал высокий статус. Несмотря на недовольство тем, как Кристина управляла музеем, я понимал: иметь такой кабинет для неё — необходимость. Ведь в нём она принимала потенциальных доноров и важных правительственных шишек, которые по своему усмотрению могли как расширить, так и урезать наш бюджет.

Я сидел в своём кабинете, дожидаясь, пока в животе улягутся болеутоляющие таблетки, когда раздался звонок — мне сообщили, что Кристина хочет меня видеть. Прогулка — неплохой способ заставить таблетки успокоиться, поэтому я был не прочь прогуляться. Я направился в её кабинет.

— Здравствуй, Кристина, — сказал я, когда Индира позволила мне войти в святая святых. — Ты хотела меня видеть?

Кристина что-то просматривала в интернете; она подняла руку, призывая немного подождать.

Со стен кабинета свисали прекрасные ткани. Чуть дальше письменного стола стояли рыцарские доспехи; с тех пор, как наш Двор доспехов (который я всегда считал несколько популистским) был расчищен для очередной выставки в фирменном стиле Кристины — «скормите им дешёвку!» — у нас высвободилось столько доспехов, что мы не знали, куда их девать. Также в кабинете имелось набитое чучело странствующего голубя: в Центре биологического разнообразия и сохранения видов КМО — сваленной воедино мешанине прежних отделов ихтиологии, герпетологии, маммалогии и орнитологии — их было порядка двадцати. Ещё у Кристины была взятая из старой Геологической галереи связка кристаллов кварца размерами с крупную микроволновку; была прекрасная нефритовая статуэтка Будды размером с баскетбольный меч, — а также египетская канопа и, разумеется, череп динозавра — модель ламбеозавра, выполненная из оргстекла. Двусторонний топор в составе доспехов на одной стороне комнаты неплохо уравновешивал напоминающий саблю гребень утконосого динозавра на другой.

Кристина щёлкнула мышкой, сворачивая окно браузера, и наконец обратила на меня своё безраздельное внимание. Открытой ладонью директор указала на одно из трёх пузатых вращающихся кожаных кресел, стоящих перед её столом. Я выбрал среднее, чувствуя некоторый внутренний трепет: Кристина, как правило, никогда не предлагает сесть, если встреча предполагает скорое завершение.

— Здравствуй, Том, — ответила она, и её лицо приняло заботливое выражение. — Как себя чувствуешь?

Я едва пожал плечами; сказать мне было особо нечего:

— Думаю, не хуже, чем можно было ожидать.

— Боль сильная?

— Она приходит и уходит, — ответил я. — У меня таблетки, которые от неё помогают.

— Хорошо, — сказала она.

Кристина помолчала; для неё, вечно куда-то спешащей, это было необычно. Наконец она заговорила снова:

— А как Сюзанна? Она справляется?

Я не стал поправлять Кристину насчёт имени жены:

— Более или менее. В библиотеке Ричмонд-Хилла проводятся встречи для группы поддержки; она ходит на встречи раз в неделю.

— Уверена, они её утешают.

На это я не ответил ничего.

— А Ричи? Он как?

Две ошибки подряд — чересчур.

— Его зовут Рики, — сказал я.

— О, прости. Как он?

Я снова пожал плечами:

— Напуган. Но он храбрый малыш.

Кристина сделала в мою сторону такой жест, словно говоря: «Конечно, храбрый — с таким-то отцом!» В благодарность за невысказанный комплимент я слегка склонил голову. Кристина ещё мгновение помолчала, а затем сказала:

— Я разговаривала с Петровым из нашей страховой компании. Он говорит, ты полностью застрахован. Ты можешь уйти в длительный отпуск по состоянию здоровья и при этом будешь получать восемьдесят пять процентов от зарплаты.

Я на мгновение зажмурился и, прежде чем ответить, тщательно обдумал свои слова:

— Не думаю, что с твоей стороны было корректно обсуждать мою страховку с кем бы то ни было.

Кристина воздела обе руки, ладонями ко мне:

— О, я не обсуждала тебя конкретно! Я просто задала несколько вопросов о сотруднике со смер… с серьёзной болезнью, — разумеется, она чуть не произнесла «смертельной», но не смогла заставить себя выговорить это слово до конца. Затем она улыбнулась: — А страховка это покрывает. Тебе больше не нужно работать.

— Я это знаю. Но я хочуработать.

— Неужели ты не хочешь проводить время с Сюзанной и Рич-Рики?

— У Сюзан своя работа, а Рики — школьник; он учится целыми днями.

— Том, послушай, мне кажется… Не пора ли тебе взглянуть фактам в лицо? Ты не можешь больше выполнять свои рабочие обязанности на сто процентов. Не пора ли сложить с себя некоторые из них?

Сейчас я, как всегда, испытывал боль. Из-за неё контролировать эмоции было сложнее.

— Не хочу слагать никаких обязанностей, — сказал я. — Я хочу работать. Чёрт возьми, Кристина, да мой онколог говорит, что для меня лучшеежедневно ходить на работу!

Кристина покачала головой, словно опечаленная тем, что я не могу увидеть картину целиком:

— Том, мне приходится думать о том, что лучше для музея, — сказала она и глубоко вдохнула. — Ты, конечно, знаешь Лилиану Конг.

— Конечно.

— Тогда ты, разумеется, в курсе — она покинула пост куратора по ископаемым позвоночным в Канадском музее естественной истории, чтобы…

— В знак протеста против сокращения бюджетных расходов на музеи; да, знаю. Она уехала в университет Индианы.

— Именно. Но до меня дошли слухи, что там она тоже не слишком-то счастлива. Думаю, я смогу привлечь её в КМО — если действовать быстро. Музей Скалистых гор тоже хочет её заполучить, поэтому она явно не будет долго выжидать, и…

Кристина не договорила, надеясь услышать от меня завершение её мысли. Я скрестил руки на груди и промолчал. Кристина выглядела разочарованной тем, что приходится говорить это вслух:

— И… Том, ты всё равно нас покинешь.

У меня в голове пронеслась старая шутка: «старые кураторы никогда не умирают — они просто становятся частью своих коллекций».

— Я всё ещё могу приносить пользу.

— Почти нет шансов, что через год я смогу найти кого-нибудь столь квалифицированного, как Конг.

Лилиана Конг — чертовски хороший палеонтолог; она проделала потрясающую работу по цератопсам и получила пристальное внимание прессы — даже попала на обложки «Ньюсуика» и «Маклина» за свой вклад в полемику о происхождении птиц от динозавров. Но она, как и Кристина, ещё одна сторонница «оглупления»: под её руководством Канадский музей естественной истории стал чрезвычайно популистским и не очень информативным. Бесспорно, она станет союзником Кристины в стремлениях последней превратить КМО в «аттракцион» — и, скорее всего, согласится надавить на Холлуса, чтобы он выступал перед публикой. От последнего я упрямо отказывался.

— Кристина, не заставляй меня уходить.

— О, тебе вовсе незачем уходить. Ты можешь остаться, можешь заниматься наукой. Мы не можем это у тебя отобрать.

— Мне пришлось бы уйти с поста руководителя отдела.

— Ну, Музей Скалистых гор предлагает ей очень видную должность; я не смогу привлечь её сюда чем-то меньшим, чем…

— Чем моя должность, — сказал я. — И ты не можешь позволить себе платить нам обоим.

— Ты мог бы уйти в отпуск по состоянию здоровья, но по-прежнему приходить сюда и вводить её в курс дела.

— Если ты разговаривала с Петровым, то должна знать — это не так. Страховая компания не станет платить, пока я не заявлю о том, что слишком болен для работы. Да, они выражаются предельно ясно — в случаях смертельного заболевания таких заявлений они не оспаривают. Если я скажу, что слишком болен, они мне поверят — но при этом я не смогу ходить на работу и по-прежнему получать выплаты.

— Заполучить такого видного учёного, как Лилиана — огромная удача для музея, — сказала Кристина.

— Едва ли она — единственная кандидатура взамен меня, — возразил я. — Когда мне придётся уйти, ты сможешь продвинуть Дарлен или — или даже сделать предложение Ральфу Чапману; попросишь его привезти сюда его лабораторию по прикладной морфометрике. Это будет грандиозно!

Кристина раскинула в стороны длинные руки:

— Мне очень жаль, Том. Правда, очень жаль.

Я сложил руки на груди:

— Всё это не имеет никакого отношения к поиску лучшего палеонтолога. Дело в наших разногласиях насчёт того, как ты управляешь музеем.

— Том, ты делаешь мне больно! — весьма правдоподобно обиделась Кристина.

— Сомневаюсь, — ответил я. — Кроме того… а что будет делать Холлус?

— Ну, я уверена, он захочет продолжить свои исследования, — сказала Кристина.

— Мы работаем вместе. Он мне доверяет.

— Он прекрасно сработается с Лилианой.

— Нет, не сработается, — возразил я. — Ведь мы… ведь мы одна команда.

Произнося эти слова, я почувствовал себя глупо.

— Ему нужен просто компетентный палеонтолог, который сможет его направлять — и, Том, прости, но ты же сам понимаешь: ему нужен кто-то, кто будет здесь год за годом, кто сможет документировать всё, что он или она будет узнавать от пришельца.

— Я тщательно всё записываю, — сказал я. — До последней мелочи.

— И, тем не менее, для блага музея…

Я злился всё сильнее — и злость сделала меня наглым:

— Я мог бы пойти в любой музей или университет с приличной коллекцией окаменелостей, и Холлус бы пошёл за мной. Я могу получить предложение от кого угодно — и, если со мной будет пришелец, им будет наплевать на моё здоровье.

— Том, будь благоразумным!

«Я вовсе не обязан быть благоразумным», — подумал я. Все, кто настрадался не меньше меня — никто из них не обязан быть благоразумным!

— Это не обсуждается, — отрезал я. — Уйду я — уйдёт и Холлус.

Кристина принялась наигранно водить по столу указательным пальцем, словно изучая структуру древесины.

— А я вот думаю… что бы сказал Холлус, если бы узнал, как ты им прикрываешься?

Я поднял голову выше:

— А я думаю — что бы он сказал, если бы узнал, как ты со мной обращаешься?

Мы какое-то время помолчали. Наконец я сказал:

— Если обсуждать больше нечего, мне лучше вернуться к работе.

Чтобы не подчеркнуть последние слова, пришлось сделать сознательное усилие.

Кристина сидела неподвижно словно статуя. Я поднялся и вышел из кабинета. Боль пронзала меня, словно нож, но я, разумеется, сделал всё, чтобы это не показать.

20

Я вихрем ворвался в свой кабинет. В моё отсутствие Холлус рассматривал выставочные ящики со слепками черепов; вдохновлённый моими идеями, сейчас он исследовал вопрос появления разума у млекопитающих после смены мелового периода палеогеном. Никогда не был уверен, правильно ли я интерпретирую его жесты и телодвижения; по-видимому, со мной у него такой проблемы не было.

— «Ты» «выглядишь» «взволно» «ванным», — произнёс он.

— Доктор Дорати — директор музея, помнишь её? — спросил я. Они с Холлусом встречались несколько раз, в том числе когда музей посетил премьер-министр. — Она пытается заставить меня уйти в бессрочный отпуск по состоянию здоровья. Хочет, чтобы я ушёл.

— Почему?

— Да потому что я — потенциальный убийца вампиров, помнишь? Я её политический оппонент. Она двинула КМО туда, куда многие из старших кураторов двигаться не хотят. И сейчас она увидела возможность заменить меня человеком, который разделяет её взгляды.

— Но отпуск по состоянию здоровья… Это, конечно же, имеет отношение к твоей болезни?

— У неё нет другого способа заставить меня уйти.

— А в чём суть вашего несогласия?

— Я считаю, что музей должен быть образовательным учреждением, что по каждому выставленному экспонату он должен предоставлять как можно больше информации. А она считает, что задача музея — привлекать туристов, а не распугивать посетителей, вываливая на них кучу фактов, рисунков и необычных слов.

— А это важно?

Вопрос Холлуса застал меня врасплох. Когда я три года назад только-только начал бороться с Кристиной, это казалосьважным. В интервью «Торонто Стар» я даже назвал всю эту возню в КМО «сражением моей жизни». Но это было до того, как доктор Ногучи показал мне тёмное пятнышко на рентгеновском снимке, до того как я начал испытывать боли, до химиотерапии, до…

— Не знаю, — честно признался я.

— Мне жаль слышать о твоих затруднениях, — сказал Холлус.

Я прикусил нижнюю губу; у меня не было никакого права говорить Кристине то, что сказал.

— Я сказал доктору Дорати — если она заставит меня покинуть музей, ты тоже уйдёшь.

Холлус довольно долго молчал. В своё время, находясь на третьей планете Беты Гидры, он был в некотором роде учёным; без сомнения, он чётко сознавал тот престиж, который получает КМО от его присутствия. Но, быть может, я его сильно обидел, попытавшись сделать пешкой в политической игре. Разумеется, он мог просчитать на несколько ходов вперёд; бесспорно, он знал, что такие игры могут закончиться очень некрасиво. Я слишком далеко зашёл, и сам это знал.

И всё же…

И всё же, кто мог меня порицать? Кристина всё равно победит, несмотря ни на что. Она победит скоро, очень-очень скоро.

Холлус указал на телефон на столе:

— Ты пользовался этим устройством, чтобы связаться с другими людьми в здании, — сказал он.

— Телефоном? Да.

— Ты можешь связаться с доктором Дорати?

— Ну-у-у, да, но ведь…

— Свяжись сейчас.

На секунду помедлив, я поднял трубку и набрал трёхзначный добавочный Кристины.

— Дорати, — произнёс её голос.

Я попытался было передать трубку Холлусу.

— Нет, так у меня не получится, — сказал он.

Ну конечно, ведь у него две речевые щели! Я нажал кнопку громкой связи и кивком дал понять Холлусу, что он может говорить.

— Доктор Дорати, говорит Холлус детен стак Джэйтон, — сказал инопланетянин. Я впервые услышал полное имя форхильнорца. — Я выражаю благодарность за ваше гостеприимство, за то, что позволили мне проводить здесь исследования. Но сейчас я обращаюсь к вам, чтобы проинформировать: Томас Джерико — неотъемлемая часть моей работы, и, если он покинет музей, я последую за ним, куда бы он ни направился.

На несколько секунд повисла гробовая тишина.

— Понимаю, — наконец, произнёс голос Кристины.

— Разорви соединение, — велел Холлус.

Я так и сделал.

Моё сердце билось учащённо; я понятия не имел, правильно ли сейчас поступил Холлус. Но меня глубоко тронула его поддержка.

— Спасибо, — сказал я.

Форхильнорец размял и нижние, и верхние колени:

— Доктор Дорати была на левой стороне.

— На левой — что?

— О, прошу прощения. Я имею в виду, её действия, на мой взгляд, неправильны. Этот звонок — меньшее, что я мог сделать.

— Я тоже посчитал, что она поступает неправильно, — откликнулся я. — Но, может, я и сам поступил неправильно, когда сказал, что ты тоже уйдёшь.

Мы помолчали, и наконец Холлус ответил:

— Слишком много дилемм «правильно-неправильно», чтобы можно было разобраться. Возможно, на твоём месте мне пришлось бы поступить так же, — сказал он и качнул туловищем. — Иногда я жалею, что в таких вопросах у меня недостаёт проницательности вридов.

— Ты уже упоминал об этом раньше, — сказал я. — Почему вридам настолько легче решать вопросы морали, чем нам?

Холлус слегка переступил с ноги на ногу.

— Вриды свободны от логического мышления — того типа логики, который применяем мы с тобой. Хотя математика может ставить их в тупик, размышления о философских материях — смысле жизни, этике и морали — ставят в тупик нас. В нас есть интуитивное чувство, что есть правильно и что нет — но разработанные нами теории морали, все до последней, потерпели неудачу. Ты показывал мне как-то те серии «Звёздного пути»…

Это правда; его в достаточной мере заинтриговали эпизоды, которые мы с ним просмотрели, и он захотел посмотреть первые три сезона классического сериала.

— Да, — откликнулся я.

— В одной из серий невозможный гибрид погибает.

— «Ярость Хана», — сказал я.

— Да. В ней многое основывается на замечании, что «нужды многих перевешивают нужды некоторых или нужды всего одного». У нас, форхильнорцев, взгляды схожие. Это попытка применить математику — то, в чём мы сильны — к этике, в которой мы не сильны. Но такие попытки всегда оборачиваются провалом. В той серии, где тот гибрид родился заново…

— «В поисках Спока», — сказал я.

Стебельковые глаза щёлкнули.

— В ней мы узнаём, что в первоначальной формулировке имеется изъян, и по факту «нужды одного перевешивают нужды многих». Кажется интуитивно правильным, что парень с фальшивыми волосами и остальные должны стремиться пожертвовать своими жизнями для спасения не связанного родственными узами товарища, хотя с точки зрения математической логики это совершенно неоправданно. И всё же так случается сплошь и рядом: многие сообщества у людей и форхильнорцев демократичны; они повинуются тому принципу, что каждый индивидуум имеет одинаковую ценность. Если честно, мне попадалась знаменитая фраза, которую придумали ваши соседи с юга: «Эту истину мы считаем очевидной: все люди созданы равными». Тем не менее написавшие эти слова были рабовладельцами, и они не видели в этом иронии — вот оно, кстати, то слово, которому ты меня научил.

— Верно, — сказал я.

— Многие учёные, и у людей, и у форхильнорцев, пытались свести альтруизм к генетическим императивам, предполагая, что степень жертвы, на которую мы готовы пойти ради других, прямо пропорциональна степени генетической близости с ними. Мы с тобой, говорят эти учёные, необязательно пойдём на смерть ради спасения брата, сестры или ребёнка — но посчитаем равноценным обмен нашей жизни на жизни двух братьев, сестёр или детей, поскольку в них содержится то же самое количество наших генов, что и в нас самих. И мы наверняка пожертвуем собой для спасения троих братьев, сестёр или детей, поскольку в них будет больше нашего генетического материала, чем в самих нас.

— Я бы отдал жизнь за Рики, — заметил я.

Он указал на фотографию в рамке на столе, повёрнутую к нему обратной стороной:

— И это несмотря на то, что — если я правильно понял твои слова — Рики не твой биологический сын?

— Да, это так. Настоящие родители от него отказались…

— …Что трудно понять в двух аспектах: во-первых, как родители могли добровольно отказаться от своего здорового потомка, и во-вторых, как не-родители могли добровольно усыновить чужого ребёнка. И, конечно, есть множество добрых людей, которые отказываются следовать генетической логике и решают вообще не иметь детей. Просто не существует формулы, которая может успешно описать диапазон выбора форхильнорцев или людей в области альтруизма и самопожертвования; эти вопросы невозможно свести к математике.

Я поразмыслил об этом. Определённо, когда Холлус вступился за меня перед Кристиной, это был альтруистичный поступок — очевидно никоим образом не обусловленный родственными связями.

— Полагаю, да, — согласился я.

— Но наши друзья вриды, — продолжил Холлус, — так и не развившие традиционной математики, в подобных вопросах не испытывают ни малейших затруднений.

— Ну, зато они очевидно ставят в тупик меня, — сказал я. — Годами, ложась спать, я часто пытался разобраться в морально-этических проблемах.

Тут же мне на ум пришла старая шутка об агностике, страдающем одновременно дислексией и бессонницей, который ворочается ночи напролёт, раздумывая: пёс — он есть, или его нет? [62]

— Хочу сказать, — добавил я, — откуда на самом делеберётся мораль? Мы знаем, что красть нехорошо, и… Вы же тоже это знаете, так ведь? То есть, скажи, у форхильнорцев тоже есть запрет на воровство?

— Есть, хотя он не присущ нам с рождения; наши дети хватают всё, до чего могут дотянуться.

— С человеческими детьми — то же самое. Но, вырастая, мы понимаем, что красть неправильно, и всё же… всё же, почемумы чувствуем, что это неправильно? Если это повышает шансы на получение потомства, эволюции следовало бы поощрять кражи? Если уж на то пошло, мы и супружескую неверность считаем неправильной, но ведь если я оплодотворю множество женщин, мой успех в получении потомства будет очевиден. Но если кража даёт преимущество каждому, кто в этом преуспевает, а адюльтер — отличная стратегия по увеличению числа своих генов в генофонде — по крайней мере, для мужчин, — почему мы чувствуем, что эти поступки неправильны? Не следовало бы эволюции поощрить единственно верную мораль, примерно ту же, что у Билла Клинтона: сожалеть, что тебя поймали?

Стебельковые глаза Холлуса сейчас раскачивались быстрее обычного:

— У меня нет ответа, — сказал он. — Мы стараемся найти решения моральных проблем, но они всегда берут верх. Выдающиеся мыслители, как у людей, так и у форхильнорцев, посвятили свою жизнь вопросам смысла жизни и попыткам выяснить, откуда мы знаем, когда то или иное действие неправильно с моральной точки зрения. Но, несмотря на столетия усилий, никакого прогресса нет. Ответы на такие вопросы так же непостижимы для нас, как «сколько будет дважды два» для вридов.

Я недоверчиво покачал головой:

— Поверить не могу, что они не могут просто увидеть, что два объекта и ещё два таких же эквивалентны четырём объектам.

Форхильнорец склонился телом в мою сторону, подогнув нижние колени на трёх ногах:

— А они не могут поверить, что нам не по силам разглядеть истину в моральных вопросах, — сказал он и, помолчав, добавил: — Наш разум неповоротлив: мы разбиваем проблемы на части, с которыми можно управляться. Если мы задумываемся о том, как планета держится на своей орбите вокруг звезды, мы можем задать множество вопросов поменьше: почему камень неподвижно лежит на земле? почему звезда находится в центре системы? Найдя на них ответы, мы можем уверенно ответить на вопрос посерьёзнее. Но моральные и этические проблемы, как и вопрос о смысле жизни, очевидно нельзя упростить. В этом отношении такие вопросы напоминают попытки упростить жгутики в клетках; нет отдельных компонентов, за которые можно ухватиться.

— Хочешь сказать, что разум учёного, логика — скажем, такого существа как ты или я — фундаментально несовместимы со способностью быть на «ты» с моральными и духовными темами?

— Некоторым удаётся и то, и другое. Обычно они достигают этого, вводя разграничение: наука отвечает за одни вопросы, религия — за другие. Но тем, кто пытается нащупать единый цельный взгляд на мироздание, покой вряд ли светит. Разум заточен либо на то, либо на другое — не на всё сразу.

Мне вспомнилось пари Паскаля: гораздо безопаснее, говорил он, ставить на существование Бога, даже если он не существует, чем рисковать вечными муками в случае ошибки. Разумеется, Паскаль был математиком; у него был логичный, рациональный, сокрушающий цифры разум, человеческий разум. У старины Блэйза не было возможности выбирать, какой мозг ему достанется. Мозг был дан ему эволюцией, как и мой — мне.

Но если бы у меня была возможность выбирать?

Если бы я мог получить уверенность в вопросах этики в обмен на некоторые житейские сложности — пошёл бы я на этот обмен? Что важнее — знать точные филогенетические соотношения между различными ветвями эволюции или знать смысл жизни?

* * *

Холлус попрощался на весь остаток дня, поколыхался в воздухе и исчез, оставляя меня наедине с книгами, окаменелостями и неоконченной работой.

Я вдруг поймал себя на мысли, что бы я хотел сделать ещё раз прежде чем умру. Сейчас, понял я, у меня гораздо больше желания повторить прежние удовольствия, чем испытать новые.

Разумеется, кое-что из того, что я хотел бы повторить, было очевидно: заняться любовью с женой, обнять сына, повидаться с братом Биллом.

Кое-что было менее очевидным — то, что относилось ко мне и только ко мне. Я хотел бы снова пойти в «Октагон», мой любимый мясной ресторан в Торнхилле, туда, где я сделал предложение Сюзан. Да, даже сейчас, с тошнотой от химиотерапии, мне хотелось бы сходить туда ещё разок.

И мне бы хотелось ещё разок посмотреть «Касабланку». Как там? «Вот смотрю на тебя, малыш…».

Я бы хотел ещё раз увидеть, как «Голубые сойки» побеждают в Мировой серии… но мне кажется, шансов на это маловато.

Хотел бы вернуться в Драмхеллер и побродить среди каменных столбов, выпить в сумерках на бесплодных землях — когда повсюду разбросаны окаменелости, а где-то вдали завывают койоты.

Я хотел бы вновь побывать в районе Скарбору, на моей малой родине. Было бы чудесно побродить по улицам моей юности, увидеть старый дом родителей и постоять на дворе Королевской средней школы имени Уильяма Лиона Маккензи, позволяя нахлынуть воспоминаниям о друзьях ушедших десятилетий.

Мне бы хотелось смахнуть пыль со старого радиоприёмника и слушать в ночи — просто слушать! — голоса всего мира.

Но больше всего мне бы хотелось съездить с Рики и Сюзан в наш коттедж на озере Оттер. Хотелось бы посидеть на пирсе после заката, достаточно поздно для того, чтобы комары и мошки угомонились. Хотелось бы смотреть, как восходит луна и её рябое лицо отражается в спокойных водах. Хотелось бы слушать призывные крики гагар и редкие всплески рыбы, выпрыгивающей из озера. Так хотелось бы откинуться на шезлонге, обхватить руками затылок и удовлетворённо вздохнуть, совершенно не чувствуя боли.

21

До сих пор Сюзан не проронила ни слова о широко разлетевшихся комментариях Сальбанды насчёт Создателя Вселенной — Создателя, который прямо вмешивался в развитие разумной жизни не меньше пяти раз.

Но в конце концов поговорить нам всё же пришлось. Это был разговор, которого я не ждал. Я потакал жене, потворствовал её вере, даже согласился сочетаться браком в традиционной церковной церемонии. Но про себя я втайне знал, что именно я просвещённый, что я прав на все сто, что только мне известно, как обстоят дела на самом деле.

Мы с Сюзан сидели на веранде. Апрельский вечер выдался на редкость тёплым. Этим вечером Сюзан собиралась отвести Рики на тренировку по плаванию; иногда это делал я, время от времени мы шли в бассейн все вместе, но на сегодня у меня были другие планы. Сейчас Рики переодевался в своей комнате.

— Холлус говорил тебе, что он пытается найти Бога? — спросила Сюзан, не отрывая взгляда от своей чашки кофе.

Я кивнул.

— И ты ничего мне об этом не сказал?

— Ну, я… — промямлил я. — Нет. Нет, не сказал.

— Я бы так хотела поговорить с ним об этом.

— Прости, — сказал я.

— Значит, форхильнорцы религиозны, — сказала она, формулируя вывод — как она его представляла.

Здесь я был вынужден запротестовать; я был просто обязан:

— Холлус и его коллеги верят, что Вселенная создана разумом. Но они не делают из Бога культ.

— Они не молятся? — удивилась Сюзан.

— Нет. То есть, вриды проводят половину дня в медитации, пытаясь наладить с Богом телепатическую связь, но…

— Как по мне, так это кажется молитвой.

— Они говорят, что ничего не хотят от Бога.

Сюзан немного помолчала; мы редко говорили о религии, и на то была веская причина.

— Молитва — это не просьбы о чём-то. Когда молишься — это совсем не поход в супермаркет «Санта-Клаус».

Я пожал плечами, справедливо полагая себя недостаточно компетентным в этом вопросе.

— Форхильнорцы — они верят в души? В жизнь после смерти?

Вопрос меня удивил; я никогда об этом не задумывался.

— Честно говоря, я не знаю.

— Так, может, тебе стоит спросить Холлуса?

Я кивнул; может, и правда стоит.

— Ты знаешь, я верю в души, — просто добавила Сюзан.

— Знаю.

Однако она не стала углубляться. Сюзан больше не просила меня идти с ней в церковь; она спросила один раз, несколько месяцев назад, и этого было вполне достаточно. Но она не давила на меня. Если посещение церкви Святого Георга помогало ей смириться с происходящим — тем лучше. Но каждому из нас предстояло справиться с этим по-своему.

Рики раздвинул стеклянную дверь и вышел на веранду.

— Эй, парень, — сказал я. — Иди сюда, поцелуй папу.

Он подошёл ко мне и поцеловал в щёку, а затем потрепал мне лицо маленькой ладошкой:

— Мне так больше нравится, — сказал он.

Думаю, он пытался меня подбодрить; ему никогда не нравилась наждачка щетины, которая нарастала у меня к пяти вечера. Я улыбнулся в ответ.

Сюзан поднялась на ноги и тоже наклонилась, чтобы меня поцеловать.

А затем жена с сыном пошли в город.

* * *

Когда Рики и Сью ушли в аквацентр имени Дугласа Сноу, за четыре квартала от дома, я остался в одиночестве. Я вошёл в дом и установил в кабинете видеокамеру на треногу. Видеокамера была мимолётным капризом, рождественским подарком друг другу, который мы сделали несколько лет назад.

Я включил камеру, прошёл за письменный стол и сел в кресло.

— Привет, Рики, — сказал я и улыбнулся, извиняясь: — Я собираюсь попросить твою маму не показывать тебе эту плёнку в течение следующих десяти лет, так что, думаю, сейчас тебе шестнадцать. Уверен, ты теперь больше не «Рики». Может быть, ты теперь «Рик» или «Ричард», если решил, что это тебе больше подходит. Поэтому… поэтому я буду просто звать тебя «сын».

Мгновение помедлив, я заговорил вновь:

— Уверен, ты видел множество моих фотографий; твоя мама щёлкала фотоаппаратом направо и налево. Может быть, ты и сам сохранил обо мне какие-то воспоминания — надеюсь, что это так. Я помню кое-что с того времени, когда мне было шесть или семь лет… может быть, в общей сложности час или два.

Я снова помолчал. Если Рики действительнозапомнит меня, я надеялся, что ему запомнится то, каким я был до рака — когда у меня ещё были волосы, когда я не превратился в ходячий скелет. На самом деле эту запись мне следовало сделать сразу же, как только диагноз был поставлен — и уж во всяком случае, до химиотерапии.

— Так что теперь у тебя передо мной преимущество, — сказал я. — Ты знаешь, как я выгляжу, но я задаюсь вопросом, как выглядишь ты — в какого мужчину ты превратился.

Я улыбнулся, чтобы продолжить:

— Когда тебе было шесть, ты был несколько маловат для своих лет, но за десять лет может поменяться очень многое. Когда я был в твоём возрасте — шестнадцать, сколько тебе сейчас — я отрастил неопрятную бороду. В школе был ещё один парень с бородой, но только один; мне кажется, это был акт юношеского бунтарства. В любом случае, — продолжил я, немного сдвинувшись в кресле, — уверен: ты превратился в доброго юношу. Твоя мать просто не могла позволить, чтобы было иначе. Мне жаль, что меня не было рядом. Я бы так хотел научить тебя завязывать галстук, бриться, передавать пас или выпивать бокал вина. Понятия не имею, чем ты теперь интересуешься. Спорт? Театральные постановки? В любом случае, ты знаешь — я был бы счастлив видеть твои достижения.

Я немного помолчал и заговорил вновь:

— Думаю, сейчас ты пытаешься понять, чем хочешь заниматься в жизни. Уверен: что бы ты не выбрал, тебя в любом случае ждут счастье и успех. У тебя должно быть достаточно денег, чтобы учиться в университете столько, сколько пожелаешь — если хочешь, конечно, — вплоть до получения степени доктора. Разумеется, делай всё, что сделает тебя счастливым, но позволь заметить — от научной деятельности я получил огромное наслаждение. В твоём случае это может быть иначе, но если ты действительносчитаешь это одним из вариантов, я всецело его рекомендую. Я объездил весь свет, у меня приличная зарплата и достаточно свободное расписание. Говорю тебе это лишь на тот случай, если тебя волнует, был ли отец доволен своим выбором работы. Да, был — очень и очень доволен. И это — самое важное. Если бы я мог дать тебе всего один совет по поводу выбора карьеры, он вот какой: не волнуйся, сколько денег ты будешь зарабатывать. Выбери что-нибудь такое, что ты делаешь с удовольствием; мы живём лишь однажды!

Я ещё помолчал.

— Впрочем, на самом деле у меня нет для тебя особых советов, — произнёс я и улыбнулся. — Чёрт, когда я был в твоём возрасте, последнее, что я хотел — выслушивать советы от моего отца. — На этом месте я пожал плечами. — И всё же, я скажу тебе вот что: пожалуйста, не кури. Поверь мне, сын — ничто не стоит риска пройти через то, через что прохожу я. Я не курил — уверен, мама рассказала тебе об этом, — но большинство людей получают рак лёгких именно по этой причине. Пожалуйста, прошу тебя: не стоит с этим шутить.

Бросив взгляд на часы, я отметил, что у меня ещё полно времени — по крайней мере, на плёнке.

— Очень может быть, что тебе хочется услышать о моих отношениях с Холлусом, форхильнорцем, — сказал я и пожал плечами. — Если честно, меня они тоже интересуют. Полагаю, если ты и помнишь что-то из детства, так это тот вечер, когда инопланетянин пришёл к нам в гости. Ты ведь в курсе, что это был настоящий Холлус? Не проекция, а живой инопланетянин? Ну, так вот — это правда. Ты, я и твоя мама были первыми из людей, которые действительно встретились с форхильнорцем во плоти. Помимо этой записи я также оставлю тебе копию журнала обо всех встречах с Холлусом, который я веду. Может, в один прекрасный день ты напишешь об этом книгу, а если не ты — так кто-нибудь другой. Конечно, в материале будут зиять пробелы, которые нужно заполнить: уверен, происходит ещё многое такое, о чём я не знаю. Но мои записи должны послужить неплохим стартом.

— В любом случае, насчёт моих взаимоотношений с Холлусом, я знаю только одно: он мне нравится, и я думаю, что нравлюсь ему. Говорят, жизнь без проверки не стоит того, чтобы её прожить; моя болезнь, рак, заставила меня проверить, что означает быть человеком, — сказал я и пожал плечами, понимая, что слова, которые сейчас скажу, люди редко произносят вслух. — И, думаю, это означает вот что: быть человеком означает быть хрупким. Нас легко ранить, и не только физически. Нас легко задеть и эмоционально. Поэтому, мой сын, когда идёшь по жизни, постарайся не ранить других. — Тут я помолчал и снова пожал плечами: — Вот и всё; вот тебе мой совет.

Конечно, этого было недостаточно, я это знал; никакими банальностями не восполнить утраченное десятилетие. Рики уже стал тем мужчиной, которым ему суждено стать… без моей помощи.

— И последнее, что я хочу тебе сказать, — закончил я. — Ричард Блэйн Джерико — никогда, слышишь, никогда и ни на секунду не сомневайся вот в чём: когда-то у тебя был отец, и он тебя любил. Помни об этом!

Я встал, выключил камеру и постоял в тиши кабинета, в моём святилище.

22

Озарение снизошло во сне. Без сомнения, идея возникла из-за записи, которую я оставил для Рики: идея о возможности для какой-то версии меня жить после смерти тела. Я был настолько взбудоражен, что встал с постели и направился вниз, чтобы попытаться вызвать Холлуса. Снова и снова постукивал я по двенадцатиграннику голографического проектора в надежде на визит форхильнорца. Но ничего не вышло; мне пришлось ждать появления Холлуса до следующего утра, когда он по собственной инициативе появился в моём кабинете.

— Холлус, — сказал я, как только изображение инопланетянина стабилизировалось, — думаю, я знаю, что закопано на мёртвых планетах, под ландшафтными метками.

Инопланетянин уставился на меня.

— Это не ядерные отходы, — сказал я. — Как ты сказал, там нет знаков радиационной опасности, к тому же на промежутках в миллионы лет на этот счёт нечего волноваться. Нет, они похоронили там нечто такое, что хотели сохранитьнавечно, а вовсе не то, от чего хотели избавиться. Именно поэтому кассиопейцы пошли так далеко, что остановили тектонические сдвиги на своей планете, взорвав свою же луну: они хотели быть уверенными в том, что их подземное хранилище никогда не уйдёт вглубь.

— Возможно, — согласился Холлус. — Но что именно они хотели сохранить столь тщательно, в то же время постаравшись отпугнуть всех от попыток это откопать?

— Самих себя, — сказал я.

— Хочешь сказать, это что-то вроде бомбоубежища? Сейсмическое прослушивание показало, что в хранилище на первой планете Мю Кассиопеи А места хватило бы лишь для очень ограниченного числа индивидов.

— Нет, нет, — сказал я. — Мне кажется, они всенаходятся там. Миллионы, миллиарды; какой бы ни была их популяция. Думаю, они подвергли свои мозги сканированию и загрузили себя в компьютерный мир — и «железо», генерирующее этот мир, машины, к которым они хотели закрыть доступ, — и теперь эти механизмы хранятся в глубине, под суровыми ландшафтами.

— Отсканировали… — произнёс Холлус левой речевой щелью.

— Сканер… — невнятно донеслось из правой.

— Но мы нашли только три планеты с искусственным ландшафтом, спроектированным на то, чтобы отпугнуть любопытных, — пояснил он, немного помолчав. — Другие планеты, которые мы посетили — третья планета Эты Кассиопеи А, вторая планета Сигмы Дракона и третья планета Грумбриджа 1618 — они просто покинуты.

— На этих трёх компьютеры могли запустить в космос. Или эти расы могли решить, что лучший способ избежать чужого внимания — вообще ничего не делать. Даже знаки предупреждения привлекают внимание; может, они решили спрятать свои машины без указания места.

— Но зачем целым расам идти на такое? — спросил Холлус. — Зачем отказываться от физического существования?

Для меня ответ был легче лёгкого:

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— В земных годах? Сорок семь.

Это меня удивило. По какой-то причине я считал, что Холлус старше меня.

— И сколько ты проживёшь?

— Может быть, ещё восемьдесят, если сумею избежать несчастных случаев.

— Значит, типичная продолжительность жизни форхильнорцев — сто тридцать лет?

— Для женщин. Мужчины живут лет на десять больше.

— Значит, э-э-э… о господи!.. Значит, ты женщина?

— Да.

Я был поражён.

— Я понятия не имел. Твой голос — он довольно низкий.

— Таковы все голоса форхильнорцев, будь то мужские или женские.

— Думаю, я продолжу называть тебя «он», если ты не против.

— Меня это давно не обижает, — сказал Холлус. — Можешь продолжать в том же духе.

— Как бы то ни было, ты проживёшь в общей сложности сто тридцать лет, — продолжил я. — Что касается меня, сейчас мне пятьдесят четыре; если бы не аденокарцинома, я бы прожил ещё двадцать с чем-то лет, если не тридцать или все сорок.

Холлус пошевелил стебельками глаз.

— И на этом — всё! Но даже не будь у меня рака, почти все эти годы моё здоровье постоянно бы ухудшалось, — сказал я и, помедлив, спросил: — Форхильнорцы стареют элегантно?

— Поэт с нашей планеты однажды сказал: «Всё это — тускнеющие луны». Метафора, означающая почти то же, что и ваше выражение «чем дальше, тем хуже», с момента рождения. Тела форхильнорцев, как и умственные способности, со временем только ухудшаются.

— Ну, а если бы ты могла получить виртуальное существование? Если бы могла жить внутри компьютера? Если бы ты могла с пика своей юности оставаться вечно молодой, без какого бы то ни было ухудшения?

— Бессмертие всегда было мечтой моего народа, — признал Холлус.

— Как и моего. Фактически, многие проповедники обещают вечную жизнь, хотя и в другом смысле, — как приманку, награду за хорошее поведение. Впрочем, заметно улучшив продолжительность жизни системой здравоохранения, мы и близко не подошли к бессмертию.

— И мы не подошли, — сказала Холлус, — как и вриды. Но и они, и мы, мы все лелеем мечты на вечную жизнь.

— Несколько лет назад мы полагали, что совершили прорыв. Мы нашли способ приклеивать концевые участки на молекулы ДНК.

Хромосомы имеют на концах защитные участки, нечто вроде пластиковых наконечников для шнурков; при каждом делении хромосомы эти наконечники — их называют теломерами — укорачиваются. После достаточно большого числа делений наконечники полностью исчезают, и хромосома утрачивает способность к делению.

— Мы тоже сделали это открытие, почти сто лет назад, — сказала Холлус. — В лаборатории замещение теломеров может заставить отдельные клетки делиться без ограничения, но в целом организме это не проходит. Когда организм достигает критической массы клеток, деление либо останавливается после заданного числа — как если бы теломеры истончились, — либо деление становится неконтролируемым, и образуются опухоли.

Стебельки глаз Холлус немного согнулись.

— Как ты помнишь, я потеряла свою мать из-за рака востиррарл, органа, по функциям аналогичного вашему костному мозгу.

— Лейкемия, — мягко произнёс я. — Мы называем рак костного мозга лейкемией.

Холлус какое-то время молчала.

Да, я по-настоящему мог понять это искушение.

Чтобы тебя загрузили.

Чтобы тебя отделили от физического тела.

Чтобы ты жил без опухолей, без боли.

Если бы мне даровали такую возможность, пошёл бы я на это?

Без раздумий.

— Определённо, отказаться от физической сущности — огромное искушение, — сказал я. — Жить вечно молодым, совершенно здоровым.

Я посмотрел на Холлуса, который сейчас стоял на пяти ногах; похоже, он давал шестой передышку.

— В этом случае вашему народу опасаться нечего. Можно предположить, что ваша раса скоро получит ту же способность; похоже, её получают все. А затем форхильнорцы, если захотят, они… перейдутв новую форму существования.

Холлус несколько секунд помолчал.

— Не думаю, что меня это обрадует, — наконец сказал он.

— Если раса за расой избирают этот путь, он должен быть весьма соблазнительным.

— Думаю, да, — согласился Холлус. — Мы достигли серьёзного прогресса в технологиях сканирования мозга. Для нас это посложнее, чем для людей: мозг расположен в центре тела, и интеграция двух половинок явно представляет проблему. Как бы то ни было, мне представляется, что в течение нескольких десятилетий мы сможем загрузить в компьютер целое сознание форхильнорца.

Холлус ещё немного помолчал и добавил:

— Это объясняет явление, которое показывают в ваших фантастических фильмах: почему инопланетные расы, встречающиеся во плоти, всегда находятся примерно на одинаковом технологическом уровне? Судя по всему, имеется узкий промежуток времени перед изобретением межзвёздных полётов и прекращением телесного существования расы. Также это объясняет, почему поиск других цивилизация радиотелескопами обычно ничего не даёт: промежуток между развитием радио и прекращением его использования относительно невелик.

— Но ведь, насколько вы смогли определить, ни одна из изученных вами рас, за исключением наших трёх, не существовала одновременно с другой, — заметил я и тоже помолчал. — Нашим расам — людям, форхильнорцам и вридам — может выпасть первый шанс на то, чтобы в Галактике возникла… федерация планет.

— Интересная мысль, — сказал Холлус. — Ты считаешь, именно поэтому Бог вмешался в ход событий на наших планетах? Чтобы привести нас к достаточно продвинутым технологиям одновременно, чтобы мы могли сформировать некий альянс?

— Возможно, — сказал я. — Хотя не уверен, чего можно этим добиться. То есть, для наших цивилизаций это может быть благом, но что от этого проку Создателю?

Холлус опустил на пол шестую ногу.

— Это очень хороший вопрос, — резюмировал он.

* * *

Этим же вечером, когда мы уложили Рики спать и я ему немного почитал, мы с Сюзан сидели на диване в гостиной. Одной рукой я обнял её за плечи, а её голова покоилась у меня на груди.

— Ты когда-нибудь задумывалась о будущем? — спросил я, самую малость поднимая руку чуть выше. — И я не имею в виду близкое.

Насчёт близкого будущего я и без того был уверен — о нём она думала предостаточно.

— Я говорю о далёком будущем — через тысячи или даже миллионы лет, — пояснил я.

Мне не видно было лицо Сюзан. Я надеялся, что она улыбается.

— Меня тогда не будет, мне этого не увидеть.

Я немного помолчал, не зная толком, хочу ли я в самом деле затрагивать эту тему.

— А если бы способ был? — спросил я. — Способ жить вечно.

Сюзан схватывала всё на лету; отчасти поэтому я на ней и женился.

— Холлус тебе это предложил? Бессмертие?

Я покачал головой:

— Нет. У него не больше идей о том, как воплотить бессмертие, чем у меня. Но они нашли свидетельства ещё шести видов, которые, быть может, открыли бессмертие… в каком-то роде.

Сюзан слегка передвинула свою голову на моей груди:

— Правда?

— Похоже, они… ну, слово, которое мы использовали, было «перешли». Они перешлина другой уровень существования… скорее всего, загрузив себя в компьютеры.

— Едва ли это означает «жить вечно». С не меньшим успехом можно сохранить себя в формальдегиде.

— Полагаем, загруженные в компьютер сущности продолжают там существовать. Они действуют, реагируют и взаимодействуют друг с другом. По правде, они могут даже быть не в состоянии сказать наверняка, что у них больше нет материального существования; их сенсорные ощущения могут быть не хуже или даже лучше, чем те, к которым привыкли мы.

— Ты говоришь, целые цивилизации пошли на такое? — недоверчиво спросила Сюзан.

— Это моя теория. Да.

— И ты думаешь, сознания индивидов по-прежнему работают внутри компьютера, и будут работать всегда?

— Это возможно.

— Но это значит… это значит, что тебе не пришлось бы умирать?

— Ну, тому мне, который из плоти и крови, конечно, пришлось бы умереть. И как только сканирование бы завершилось, у меня больше не было бы одного существования с загруженным в компьютер экземпляром меня. Но «загруженный я» помнил бы, как он был мной, и продолжил бы существовать после моей смерти. С его точки зрения — или с точки зрения тех, кто с ним общается — это был бы самый настоящий я. Поэтому — да, если бы мы обладали технологией, в очень реальном смысле слова мне бы не пришлось умирать. Полагаю, одна из главных причин для того, чтобы люди загружали себя в компьютеры — с тем, чтобы избавиться от неминуемых старости или болезни.

— Так значит, вот как стоит вопрос? — спросила Сюзан. Её сердце бешено стучало; я чувствовал биение пульса. — Тебе правда не сделали такого предложения?

— Нет, — ответил я. — Ни форхильнорцы, ни вриды не знают, как это воплотить. Если уж на то пошло, мы лишь предполагаем, что с теми расами случилось именно это. Похоже, все разумные создания либо уничтожают самих себя вскоре после создания ядерного оружия, либо переживают этот момент лет на сто пятьдесят, после чего решают… перейти.

Сюзан приподняла плечи.

— Если бы вопрос стоялименно так — если бы тебе сделали такое предложение прямо сейчас, — я могла бы ответить по-другому. Ты же знаешь, я…

Она не договорила, но я знал: она была готова сказать, что пошла бы на что угодно, лишь бы меня не потерять. Я сжал её руку.

— Но, — продолжила она, — во всех других случаях я бы сказала «нет». Не могу представить, чтобы это было чем-то, чего я хочу.

— Ты жила бы вечно, — сказал я.

— Нет, я бы существовала вечно. Это совсем не то же самое.

— Конечно, можно было бы имитировать всё. Все детали, всё что угодно.

— Если это не настоящее, это не то же самое, — заявила Сюзан.

— Ты бы не смогла отличить это от реальности.

— Может, и нет, — сказала Сюзан. — Но я бы знала, что это обман, вот в чём разница!

Я пожал плечами:

— Когда Рики играет в бейсбол на «Нинтендо», он наслаждается этим не хуже реальной игры. По правде, он играет в компьютерный бейсбол даже чаще. Не думаю, что у его поколения возникнут с этим такие концептуальные проблемы, как у нас, — сказал я и, помолчав, добавил: — У виртуального существования свои плюсы. Необязательно стареть. Необязательно умирать.

— Мне нравится взрослеть и развиваться, — нахмурившись, сказала Сюзан. — То есть, да — иногда мне бы хотелось по-прежнему иметь тело восемнадцатилетней меня. Но по большому счёту меня устраивает и нынешнее.

— Цивилизация за цивилизацией, похоже, идут на это.

Сюзан опять нахмурилась.

— Ты говоришь, они либо загружают себя в компьютеры, либо взрывают себя?

— По всей видимости. Холлус говорит, перед форхильнорцами стоял тот же ядерный кризис, в котором мы пребываем до сих пор.

— Может быть, они потому и решили, что у них нет иного выхода, кроме замены реальности симуляцией. Если, скажем, США и Китай задумают развязать войну, в этом случае мы, вероятно, погибнем — и с человечеством будет покончено. Но если бы всё это было симуляцией и всё пошло наперекосяк, можно нажать на кнопку, всё обновить — и продолжить жить заново. Может, для агрессивных рас виртуальное существование — единственная надежда выжить в долгосрочном плане?

Определённо, она высказала интригующую мысль. Может быть, нельзя перерасти желание взорвать друг друга. Может, неизбежно, что в конечном счёте та или иная страна, группа террористов или просто какой-то сумасшедший устроит конец света; как говорил Холлус, со временем способность к массовому уничтожению жизни обходится всё дешевле, становится выполнимее и доступнее. Если нет способа затолкать джина — будь то ядерные бомбы, биологическое оружие или ещё какие-то инструменты массового уничтожения — обратно в бутылку, тогда как можно более оперативный переход для этих рас может быть единственным безопасным выходом.

— Я вот думаю, что выберет человечество, когда наступит время? — спросил я. — Скорее всего, технология появится у нас лет через сто.

Не было нужды в драматизме; на таких промежутках времени мы с Сюзан сидим в одной лодке.

— Мы с тобой этого уже не увидим, но у Рики есть шанс. И я задаюсь вопросом — что они предпочтут?

Сюзан помолчала, а затем медленно покачала головой:

— Я бы так хотела, чтобы мой сын жил вечно, но… но всё-таки надеюсь, что он, как и все остальные, выберет нормальное существование.

В голове у меня роились мысли — мысли о боли от ободранных коленях, разбитых сердцах и поломанных костях; мысли о рисках, которым так подвержена живая плоть; мысли о том, через что прохожу я.

Я сомневался, что решение имеет обратную силу. Раз скопировав в компьютер то, что ты собой представляешь, скорее всего, уже нельзя отказаться от этого решения. Если биологическая версия тебя продолжает жить, с момента завершения сканирования ветви жизни расходятся. Позднее нет способа реинтегрировать два существа; это было бы чем-то вроде принуждения идентичных близнецов занять одно и то же тело.

На всех тех шести планетах, которые исследовал корабль Холлуса, не было разумных форм жизни. Возможно, все цивилизации оборвали жизнь биологических существ, как только были созданы электронные. В самом деле, возможно, это единственное имеющее смысл решение, чтобы полностью избавиться от возможности теракта против виртуального мира. Конечно, по крайней мере на Земле есть те, кто никогда добровольно не согласится на загрузку в компьютер — амиши, луддиты и другие. Но их можно было бы отсканировать тайком, поместить в виртуальный мир, неотличимый от того, в котором они живут, — вместо того, чтобы оставлять существ из плоти и крови, чьи потомки могут разрушить компьютеры.

Я задался вопросом, пожалела ли какая-то из этих цивилизаций о своём решении.

Мы с Сюзан легли в постель. В конце концов она погрузилась в сон, а я лежал ни в одном глазу, уставившись в тёмный потолок и завидуя вридам.

Вскоре после того, как мне поставили диагноз, я прошёл несколько кварталов от КМО до главного магазина «Чаптерс» на Блор-стрит, где купил книгу Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании». В ней описывались пять стадий отношения к смерти: отрицание и одиночество, гнев, попытки торговаться, депрессия и смирение; по моим подсчётам, сейчас я находился далеко в стадии номер пять, хотя в некоторые дни у меня было чувство, что я навеки завяз на стадии четыре. Тем не менее почти без исключения каждый проходит через эти стадии в той же последовательности. Так разве удивительно, что целые цивилизации проходят через одни и те же стадии?

— Охота и собирательство.

— Сельское хозяйство или животноводство.

— Металлургия.

— Строительство городов.

— Монотеизм.

— Век географических открытий.

— Век разума.

— Атомная энергия.

— Выход в космос.

— Информационная революция.

— Заигрывания с межзвёздными путешествиями.

— А потом, потом… Потом — кое-что ещё.

Будучи дарвинистом, я бессчётное число часов провёл, втолковывая неспециалистам, что у эволюции нет цели, что жизнь — всё разрастающийся кустарник, спектакль всё новых и новых актов приспособленчества.

Но сейчас, возможно, было похоже на то, что цель, окончательный результат, всё же есть.

Конец биологии.

Конец боли.

Конец смерти.

Глубоко внутри — вполне подходящая метафора, взывающая к внутренностям, к биологии и человечности — я был настроен решительно против идеи отказа от телесного существования. Виртуальная реальность — не что иное, как танец якобы с гитарой, но без гитары, только доведённый до абсурда. Моя жизнь имела смысл, потому чтоона реальна. О, разумеется, я мог бы воспользоваться генератором виртуальной реальности, чтобы поехать на имитацию раскопок, где мог бы найти виртуальные окаменелости, включая даже кардинально меняющие представления о картине событий (например, ну, не знаю… скажем, мог бы найти последовательность, показывающую тысячу пошаговых переходов от одного вида к другому…). Но всё это было бы бесполезным, не имеющим смысла; я был бы просто глайдером, выпустившим «ружьё». Не было бы дрожи в предчувствии открытия — ископаемые останки оказались бы там просто потому, что я захотел, чтобы они там оказались. И они не дали бы абсолютно никаких новых знаний о реальной эволюции. На реальных раскопках я никогда не знаю, что удастся найти — никто заранее не знает. Но, что бы я ни отыскал, оно обязано укладываться в обширную мозаику фактов, полученных Бэкландом, Кювье и Мантелем, Долло, фон Хюне, Коупом, Маршем, Штернбергами, Ламбе, Парком, Эндрюсом, Кольбертом, старым Расселом и молодым Расселом-однофамильцем, Остромом, Дженсеном, Баккером, Хорнером, Вайшампелем, Додсоном, Донгом, Чженом, Серено, Чаттерджи, Кюри и Бретт-Серманом, как и остальными — первооткрывателями или моими современниками. Это реально; это часть одной и той же Вселенной.

Но сейчас, здесь я бы проводил большую часть времени с имитацией, с виртуальной реальностью. Да, где-то был бы настоящий Холлус из плоти и крови, и — да, я когда-то в прошлом с ним даже встречался бы. Но большинство из моих взаимодействий были бы с продуктом работы компьютера, с кибертенями. Погрузиться в искусственный мир так легко, так просто! Да, это очень просто.

Я обнял жену, принимая реальность всем своим существом.

23

Этой ночью, как и прошлой, как следует выспаться мне не удалось. Усталость, видимо, накопилась. Я пытался — честно пытался — принимать удары судьбы стоически, держаться молодцом. Но сегодня…

Сегодня…

Шёл «золотой час» — тот промежуток времени между началом рабочего дня в 9 утра и открытием музея для публики в 10:00. Мы с Холлусом рассматривали окаменелости со специального стенда сланцев Бёрджесс: Opabinia, Sanctacaris, Wiwaxia, Anomalocarisи Hallucigenia— настолько причудливые формы жизни, что классифицировать их было задачей нетривиальной.

Ископаемые навеяли на меня мысли о посвящённой фауне Бёрджесс книге Стивена Джея Гулда «Удивительная жизнь».

Это, в свою очередь, заставило вспомнить о фильме, название которого Гулд выбрал для своей книги — о классической картине Джимми Стюарта, излюбленной рождественской трагикомедии.

А это, в свою очередь, привело к мысли о том, насколько я дорожу своейжизнью… моим реальным, настоящим, существом из плоти и крови.

— Холлус, — произнёс я осторожно, как можно мягче.

Сейчас его стебельковые глаза всматривались в группу из пяти глаз существа Opabinia, столь непохожего ни на что иное в прошлом Земли. Стебельки качнулись — пришелец перевёл взгляд на меня.

— Холлус, — повторил я. — Я знаю: твоя раса куда более технически продвинута, чем моя.

Он не шевелился.

— И, — продолжил я, — вы должнызнать такое, чего мы не знаем.

— Это так.

— Я… ты же помнишь мою жену, Сюзан. И ты видел Рики.

Стебельковые глаза легонько соприкоснулись:

— У тебя приятная семья, — произнёс он.

— Я… я не хочу оставлять их, Холлус. Не хочу, чтобы Рики рос без отца. Не хочу, чтобы Сюзан осталась одна.

— Это достойно сожаления, — согласился форхильнорец.

— Но должноже быть что-нибудь, что вы можете предпринять — какой-нибудь способ меня спасти.

— Мне очень жаль, Том. Правда, жаль. Но, как я сказала твоему сыну, у нас нет ничего.

— Ладно, — сказал я. — Хорошо. Послушай, я знаю, как обстоят дела. У вас действует какая-то директива о невмешательстве, верно? Вам не дозволяется вмешиваться в происходящее на Земле. Я это понимаю, но…

— По правде говоря, такой директивы нет, — сказал Холлус. — Мы бы помогли, будь это в наших силах.

— Но вы же обязанызнать, как лечить рак. Учитывая, сколько всего вам известно о ДНК и о том, как работает жизнь — вы не можете не знать такой простой вещи, как вылечить рак.

— Мы тоже подвержены раку, мы с тобой это обсуждали.

— А вриды? Как насчёт вридов?

— И они тоже. Рак, он… неотъемлемая часть жизни.

— Пожалуйста, — взмолился я. — Пожалуйста!

— Я ничего не могу сделать.

— Ты должен, — сказал я. Мой голос зазвучал иначе, стал скрипучим; я ненавидел его звучание, но был не в силах замолчать. — Ты должен!

— Мне правдажаль, — сказал инопланетянин.

И внезапно я понял, что кричу, а слова эхом отдаются среди стеклянных стендов:

— Чёрт бы тебя побрал, Холлус! Будь оно проклято. Я бы тебе точно помог! Так почему ты отказываешь мне?

Холлус ничего не отвечал.

— У меня жена. И сын.

Двойной голос форхильнорца подтвердил, что он слушает:

— «Я» «знаю».

— Так помоги же мне, чёрт тебя побери! Помоги! Я не хочу умирать.

— Я тоже не хочу, чтобы ты умер, — ответил Холлус. — Ты мой друг.

— Никакой ты не друг! — заорал я. — Будь ты моим другом, ты бы помог.

Я в любой момент ждал отключения голографической проекции, был готов к тому, что Холлус исчезнет, оставляя меня наедине с древними мёртвыми останками кембрийского взрыва. Но форхильнорец оставался рядом, терпеливо выжидая, а я плакал, окончательно утратив самообладание.

* * *

В этот день Холлус исчез где-то в 16:20, но я остался в кабинете и работал допоздна. Мне было до невозможности стыдно за утреннюю выходку, она была отвратительной.

Конец был близок; я знал это уже несколько месяцев назад.

Почему я не мог быть храбрее? Почему оказался не в силах встретить его с достоинством?

Настало время завершать свои дела, я это знал.

Мы с Гордоном Смоллом не разговаривали тридцать лет. В детстве мы жили в Скарборо на одной улице и были не разлей вода, но сильно рассорились в университете. Он чувствовал, что я поступил с ним отвратительно; я чувствовал, что это он поступил со мной отвратительно. В первые лет десять после этой ссоры я, по-моему, вспоминал о Гордоне не реже раза в месяц. Я по-прежнему злился на него за то, как он со мною поступил, и когда временами лежал ночью без сна, снова и снова прокручивая в голове всё, что меня расстраивало, имя Гордона всплывало в первую очередь.

Разумеется, в моей жизни накопилось множество других незаконченных дел — самые разные взаимоотношения, некоторым из которых стоило поставить точку, а другие было необходимо наладить. Я знал, что до некоторых из них руки так никогда и не дойдут.

Вот, например, была Николь — девочка, которую я подвёл в вечер школьного бала. У меня так и не вышло рассказать ей, что случилось — что отец напился и спустил мать с лестницы, и что я провёл ночь рядом с ней в «скором» отделении больницы Скарборо. Разве можно было рассказать об этом Николь? Задним числом, конечно, пришло понимание — наверное, следовало просто сказать ей, что мама упала, что мне пришлось ехать с ней в больницу… но Николь была моей девушкой, и она могла решить навестить мою мать. А потому я солгал — сказал, что у меня были неполадки с машиной, и меня поймали на этой лжи, и я так и не получил шанса поведать Николь о том, что случилось на самом деле.

Ещё был Бьёрн Амундсен, который занял у меня сотню долларов в университете, да так их и не вернул. Я знал, что он беден, знал, что ему отказали в стипендии. Он нуждался в этой сотне гораздо больше меня; если уж на то пошло, он всегдануждался в деньгах куда больше меня. И он так и не смог их вернуть. По глупости я однажды отпустил беззлобный комментарий о том, что он — рискованная инвестиция. В ответ Бьёрн предпочёл меня избегать, чем признаться, что не может вернуть долг. Мне всегда казалось, что дружба бесценна, но в этом случае оказалось, что цена у неё есть, и это жалкая сотня баксов. Я бы очень хотел извиниться перед Бьёрном, но понятия не имел, что с ним стало.

Можно вспомнить и Пола Курусу, с которым мы учились в старших классах. Его я в приступе злости как-то раз обозвал расистским прозвищем — единственный раз в моей жизни. Он посмотрел на меня с такой болью; конечно, ему приходилось слышать такое и от остальных, но предполагалось, что мы с ним друзья. Понятия не имею, что на меня нашло, и я всегда хотел высказать ему, как мне было жаль. Но разве можно заговорить об этом три десятка лет спустя?

Но Гордон Смолл — с ним я был просто обязан поговорить. Я не мог, просто не мог уйти в могилу, так и не разобравшись с этим. Гордон переехал в Бостон в начале 1980-х. Я позвонил в справочную. В Бостоне числились трое Гордонов Смоллов, но лишь у одного из них в инициалах стояла средняя Ф. Вторым именем Гордона как раз было «Филипп», вспомнил я.

Я бегло записал номер, набрал девятку для выхода на город, набрал личный код для дальних звонков, затем номер Гордона.

— Алло? — ответила девочка.

— Алло, — сказал я. — Могу я поговорить с Гордоном Смоллом?

— Сейчас, — сказала она, и крикнула куда-то: — Дедушка!

Дедушка. Он уже дедушка — в пятьдесят четыре. Просто уму непостижимо, сколько времени прошло. Я был готов повесить трубку, когда из неё донёсся голос:

— Алло?

Всего два слога — но голос я узнал моментально. С ним нахлынули целые вереницы воспоминаний.

— Горд, это Том Джерико, — сказал я.

Повисла пауза, и через несколько секунд в трубке послышалось ледяное:

— А.

По крайней мере, он не бросил трубку. Может быть, он подумал, что кто-то умер — наш общий друг, скажем… кто-то, о ком ему хотелось бы знать, кто-то, кто значил для нас обоих достаточно много, чтобы я мог отставить наши разногласия в сторону, чтобы известить Гордона о похоронах. Кто-то из группы старых друзей, из нашей округи.

Но больше он ничего не сказал. Просто «а». И стал ждать, пока я продолжу разговор.

Сейчас Гордон был в Штатах, а я неплохо знал американские масс-медиа: как только инопланетяне оказались на территории США — тот форхильнорец, который обивал пороги судов в Сан-Франциско, и второй, посещающий психиатрическую клинику в Чарльстоне, — о внешнем мире речи больше не зайдёт; если Гордон и знал обо мне и Холлусе, то не подал знака.

Конечно, я заранее отрепетировал свои слова, но его тон — холод, враждебность — заставили меня проглотить язык. В конце концов я выпалил:

— Мне жаль.

Он мог понять это как угодно: «мне жаль тебе докучать», «мне жаль, что пришлось оторвать тебя от дел», «прискорбно слышать, что у тебя стряслось то или иное печальное событие», «жаль, что скончался старый друг» — или, конечно же, что я, собственно и хотел сказать: «сожалею о том, что случилось. Жаль, что нашёлся тот клин, который был вбит между нами десятилетия назад». Но Гордон не собирался делать разговор лёгким для меня:

— Что — жаль? — спросил он.

Я выдохнул в трубку, возможно, довольно-таки шумно.

— Горд, мы ведь были друзьями.

— Пока ты меня не предал. Да, были…

Так вот, значит, как всё будет! Никакой взаимности; ни малейшего осознания, что мы оба обошлись друг с другом неправильно. Всему виной я, и только я.

Злость бурлила во мне; в какой-то миг я хотел дать ей выплеснуться, сказать ему, какую боль причинил мне его поступок, сказать, как я плакал — буквально, по-настоящему плакал — от бешенства и разочарования, как мучился от того, что дружба разбилась вдребезги.

На секунду я прикрыл глаза, стараясь успокоиться. Я позвонил, чтобы поставить точку, а вовсе не для того, чтобы заново начать старую ругань. Грудь пронзило болью; стресс всегда её усиливал.

— Мне жаль, — повторил я. — Это не давало мне покоя, Горд. Год за годом. Я не должен был сделать то, что сделал.

— Да уж, это чертовски верно сказано, — сказал он.

Однако я не мог взять всю вину на себя; во мне всё ещё говорила гордыня или что-то вроде того.

— Я надеялся, мы могли бы извиниться друг перед другом, — предложил я.

Но Гордон увильнул от этой идеи:

— Почему ты звонишь? После стольких лет?

Мне не хотелось говорить ему правду: «Видишь ли, Горд-о, дело вот в чём: я скоро умру, и…»

Нет. Нет, я не мог бы заставить себя это произнести.

— Просто хотел разобраться со старыми делами.

— Поздновато спохватился, — заметил Гордон.

«Нет, — подумал я. — В следующем году было бы поздновато. Но, пока мы живы, ещё не поздно».

— Кто взял трубку, твоя внучка? — спросил я.

— Да.

— Моему сыну шесть. Его зовут Рики — Ричард Блэйн Джерико.

Я помолчал, давая имени повисеть в воздухе. Гордон тоже был фанатом «Касабланки»; я думал, может, звук этого имени его смягчит. Но если Гордон и улыбнулся, по телефону я этого не увидел.

Он ничего не ответил, поэтому я спросил:

— Как у тебя дела, Горд?

— Отлично, — ответил он. — Женат уже тридцать два года; два сына, два внука и внучка.

Я ждал в ответ хоть какой-нибудь взаимности; простого «а у тебя?» было бы достаточно. Но не дождался.

— Что же, вот и всё, что я хотел сказать, — произнёс я. — Просто сказать, что мне жаль; что мне бы хотелось, чтобы всё вышло иначе, не так.

Добавить «что мне бы хотелось, чтобы мы с тобой оставались друзьями» было бы слишком, поэтому я на стал этого говорить. Вместо этого произнёс:

— Надеюсь… Надеюсь, твоя дальнейшая жизнь будет классной, Горд.

— Спасибо, — ответил он. И затем, после, казалось, бесконечной паузы: — Твоя тоже.

Если бы разговор продлился ещё, я бы не выдержал.

— Спасибо, — сказал я. И потом: — Пока.

— Пока, Том.

И телефон замолчал.

24

Нашему дому на Эллерслай-авеню исполнилось почти пятьдесят лет. Мы оборудовали его центральным кондиционированием, второй ванной и террасой, над которой я и Тед вместе трудились несколько лет назад. Хороший дом, полный воспоминаний.

Но сейчас я находился в нём в одиночестве, и это само по себе было необычным.

Казалось, я почти перестал бывать один. На работе много времени проводил со мной Холлус, а когда его рядом не было, я оказывался в обществе других палеонтологов или аспирантов. А что касается дома — Сюзан практически никогда не оставляла меня одного, разве что когда уходила в церковь. Пыталась ли она провести со мной всё время, которое только у меня осталось, или же просто боялась, что я сильно сдал и больше не могу провести без неё даже два-три часа, я не знаю.

Но для меня было непривычно находиться дома в одиночестве, когда ни её, ни Рики рядом нет.

Я не знал, чем мне заняться.

Я мог бы посмотреть телевизор, но…

Но, Господи, какую часть жизни я провёл, уставившись в экран? По паре часов каждый вечер — это 700 часов в год. Помножим на сорок лет; в нашей семье первый чёрно-белый телевизор появился в 1960-м. Получаем 28 000 часов, то есть…

Бог ты мой!

Это три года.

Через три года Рики исполнится девять. Я бы отдал всё на свете, чтобы это увидеть. Я бы отдал всё на свете, лишь бы вернуть эти три года.

Нет, нет, я не собирался пялиться в телевизор.

Я мог бы почитать книгу. Всегда сожалел, что не тратил больше времени на чтение художественной литературы. О, пытаясь не отстать от науки, я каждый день тратил в метро полтора часа на вдумчивое чтение научных монографий и распечаток новостных групп, связанных с работой — но утекло много воды с тех пор, как я расправился с хорошим романом. На Рождество я получил в подарок «Мужчины не её жизни» Джона Ирвина и «Свидетеля жизни» Теренса М. Грина. Собственно, да — я мог бы приступить к любой из этих книг сегодня вечером. Но кто знает, когда я смогу её закончить? У меня и без того достаточно незаконченных дел.

Раньше, когда Сюзан не было дома, я, бывало, заказывал пиццу — большой, горячий, тяжёлый круг из «Пиццерии Данте». Местная газета присудила награду за самую тяжёлую пиццу «пепперони Шнайдера», настолько острой, что она чувствуется в дыхании даже два дня спустя. Сюзан не любила пиццу из «Данте» — слишком сытная, слишком острая. Поэтому совместно мы заказывали более прозаичные версии из местного заведения, «Пицца Пицца».

Но химиотерапия отняла у меня чуть ли не весь аппетит; сегодня я не смог бы вынести никакую из пицц.

Я мог бы посмотреть порнофильм; у нас их несколько. Мы купили их забавы ради много лет назад и изредка пересматривали. Но нет, увы — химиотерапия погубила почти всё желание и такого рода.

Устроившись на диване, я уставился на каминную полку, уставленную маленькими рамками с фотографиями: мы с Сюзан в день свадьбы; Сюзан баюкает Рики на руках, вскоре после усыновления; я на плоскогорьях Альберты, с кайлом в руках; чёрно-белое авторское фото из моей книги «Канадские динозавры»; мои родители, снятые лет сорок назад; отец Сюзан, как всегда нахмуренный; мы втроём — я, Сюзан и Рики — в той позе, которую выбрали в один год для наших рождественских открыток.

Моя семья.

Моя жизнь.

Я откинулся на спинку дивана. Обивка на нём протёрлась; мы купили диван сразу после свадьбы. Вообще-то, ей следовало продержаться подольше…

Я был совершенно один.

Такой шанс может снова не представиться.

Но — нет! Я просто не мог. Не мог.

Я прожил свою жизнь рационалистом, светским гуманистом, учёным.

Говорят, Карл Саган оставался атеистом до последнего вздоха. Даже умирая, он не отрёкся от атеизма, отказываясь признать даже малейшую вероятность того, что где-то может быть личный Бог, которого хоть в малейшей мере волнует, жив ли Карл или мёртв.

И всё же…

Всё же, я прочёл его роман «Контакт». Я видел и фильм, раз уж на то пошло, но картина разбавила основной посыл книги. В романе безоговорочно утверждалось, что Вселенная создана по чёткому плану, сотворена в определённом порядке необъятным разумом. Последние слова книги звучат так: «Вселенной предшествовал разум». Может, Саган и не верил в библейского Бога, но по меньшей мере допускал вероятность Создателя.

Или нет? Карл был обязан верить написанным им же словам в его единственном художественном произведении не более, чем Джордж Лукас обязан уверовать в «Великую силу».

Стивен Джей Гулд тоже сражался с раком; ему поставили диагноз «мезотелиома брюшной полости» в июле 1982-го. Ему повезло; он победил. Гулд, как и Ричард Докинз, отстаивал чисто дарвиновский взгляд на природу — пусть и расходясь с последним во взглядах на те или иные конкретные детали. Но, если религия и помогла Гулду преодолеть болезнь, он никогда в этом не признавался. Тем не менее после выздоровления он написал новую книгу — «Скалы времени: наука и религия в полноте жизни», в которой утверждал, что области научного и духовного представляют два отдельных домена, две «непересекающиеся сферы» — типичный пример эвфемизма Гулда. Однако было очевидно, что в сражении с большим «Р» его занимали более серьёзные вопросы.

А сейчас моя очередь.

Саган, очевидно, оставался несгибаемым до самого конца. Гулд, быть может, слегка заколебался, но в конечном счёте вновь стал самим собой, стопроцентным рационалистом.

А я?

Сагану не доводилось день за днём встречаться с инопланетянином, чья Великая теория объединения указала на существование Создателя.

Гулду были незнакомы продвинутые формы жизни на Бете Гидры и Дельте Павлина, которые верят в Бога.

Но мне доводилось. И мне знакомы.

Много лет назад я прочёл книгу под названием «Поиск Бога в Гарварде». Меня больше заинтриговало её название, чем содержимое, в котором описывался опыт Эри Голдмана, журналиста «Нью-Йорк Таймс», который один год обучался в Гарвардской школе богословия. Если бы я хотел изучать окаменелые останки организмов периода кембрийского взрыва, я бы направился в Национальный парк Йохо; если бы решил искать фрагменты яичной скорлупы динозавров — поехал бы в Монтану или Монголию. Практически все задачи требуют, чтобы ты сам к ним шёл, но Бог… Бог, он же вездесущ, он должен быть чем-то таким, что можно отыскать где угодно: в Гарварде, в Королевском музее Онтарио, в кенийской «Пицца Хат».

В самом деле, мне пришло на ум, что если Холлус прав, тогда можно где и когда угодно протянуть руку, чтобы, так сказать, схватить правильным образом пригоршню пространства и отогнуть свисающий пред тобой занавес, за которым сокрыты божественные механизмы.

Не обращайте внимание на человека за занавеской…

Я и не обращал. Я просто его игнорировал.

Но сегодня, в этот самый миг, я был один.

Или?..

Бог ты мой, такие мысли никогда раньше не приходили ко мне в голову. Так, значит, я слабее Сагана? Слабее Гулда?

Я встречался с обоими; Карл приезжал с лекциями в Университет Торонто, а Стивена мы приглашали в КМО каждый раз, когда он выпускал новую книгу; через несколько недель он снова собирался приехать с выступлением по случаю выставки экспонатов сланцев Бёрджесс. Меня в своё время поразило, насколько Карл высокий, а Стивен — до последнего штриха такой маленький колобок, как его описывают; словно вышел из «Симпсонов».

В физическом плане никто из них не выглядел сильнее меня — я хочу сказать, прежнего меня.

Но сейчас, сейчас — возможно, я слабее любого из них.

Чёрт бы вас побрал, я не хочу умирать!

Как гласит шутка, старые палеонтологи не умирают. От смерти они обращаются в окаменелости.

Я поднялся с дивана. На ковре в гостиной почти ничего не валялось; Рики постепенно учился убирать за собой игрушки.

Должно быть совершенно неважным, где ты это делаешь.

Я бросил взгляд из окна гостиной. Эллерслай-авеню — чудесная старая улица в районе, который во времена моего детства называли Виллоудэйл; вдоль неё шли разросшиеся деревья. Прохожему пришлось бы постараться, чтобы заглянуть в окно.

И всё же…

Я подошёл к окну и задёрнул коричневые шторы. В комнате стало темно. Нажал на один из выключателей, чтобы зажечь напольную лампу. Бросил взгляд видеомагнитофон, чтобы увидеть яркие синие цифры: ещё есть время до того, как вернутся Сюзан и Рики.

Неужели мне правда этого хотелось?

В том учебном курсе, который я читал в Университете Торонто, не было места для Создателя. КМО — один из самых эклектичных музеев в мире, но, несмотря на потолочную мозаику, объявляющую миссией музея «… чтобы все люди знали дело Его», в нём нет особой галереи, посвящённой Богу.

«Ну конечно же, нет, — сказали бы основатели КМО. — Ведь Создатель — он везде».

Везде.

Даже здесь.

Я выдохнул, с остатками воздуха избавляясь от последнего противления этой идее.

И я опустился на колени на ковёр перед камином. Фотографии моей семьи невидяще взирали на то, что я собирался сделать.

Я опустился на колени.

И начал молиться.

— Боже, — сказал я.

Слово отдалось в кирпичном камине коротким мягким эхом.

Я повторил его:

— Бог?

На этот раз оно прозвучало вопросом, приглашая откликнуться.

Разумеется, ответа не было. С какой стати Бога должно волновать, что я умираю от рака? В этот же миг миллионы людей по всему свету сражались с той или иной формой этого древнего врага, и некоторые из них были куда моложе меня. Дети с лейкемией в больничных палатах — они наверняка должны привлечь его внимание в первую очередь.

Тем не менее я попробовал снова, в третий раз выдавив слово, которое всю жизнь употреблял лишь всуе:

— Бог?

Мне не было никакого знака, да и никогда не могло быть. Не в этом ли суть веры?

— Бог, если Холлус прав — если вриды и форхильнорцы правы, и ты создал Вселенную часть за частью, константу за константой, — тогда как ты мог упустить вот это? Какое потенциальное благо может дать рак кому бы то ни было?

«Неисповедимы пути Господни, — не уставала напоминать нам миссис Лэнсбьюри. — У всего своё предназначение».

Какая чушь! Какая несусветная ерунда. Я чувствовал, как мой желудок сворачивается в тугой узел. Рак случается безо всякой цели. Он разрывает людей на части; если Бог действительно создал жизнь, тогда он дрянной инженер, штампующий партии бракованных, самоликвидирующихсяпродуктов.

— Боже, мне бы хотелось — мне бы так хотелось, чтобы кое-что ты решил сделать иначе.

Это было моим пределом. Сюзан сказала, что суть молитвы вовсе не в том, чтобы о чём-то просить — и я не смог бы заставить себя просить о милосердии, просить о том, чтобы остаться в живых, просить о возможности увидеть, как мой сын заканчивает университет, просить о том, чтобы стареть вместе с женой.

И в этот миг распахнулась передняя дверь. Очевидно, я глубоко погрузился в свои мысли, иначе я бы услышал, как Сюзан проворачивает в замке ключ.

Я густо покраснел.

— Нашёл! — воскликнул я словно самому себе, делая вид, что поднимаю с пола какой-то невидимый потерянный предмет. Я встал на ноги и глуповато улыбнулся прекрасной супруге и красавцу-сыну.

Но на самом деле я не нашёл ничего.

25

В 1997 году Стивен Пинкер приехал в КМО представить новую книгу, «Как работает разум». Мне посчастливилось присутствовать на его завораживающей лекции. Среди прочего, он указал на такой факт: люди в своей речи пользуются устойчивыми метафорами, невзирая на культурные границы. Споры — всегда сражения: я победил; он проиграл; он меня побил; она пункт за пунктом атаковала все его утверждения; он заставил меня отстаивать свою позицию; мне пришлось отступить.

Любовные отношения — это пациенты или болезни: у них сердечные отношения; она сделала ему больно; это разбило ему сердце.

Идеи, мысли — словно еда: пища для размышлений; нужно это переварить; его предложение оставило дурное послевкусие; это было трудно проглотить; горькое предположение; мысль придала мне сил.

Добродетель, кстати, ассоциируется с направлением вверх. Видимо, это связано с прямохождением: он сознательный гражданин, высоко держит голову; это низкий поступок; так низко мне мне не пасть; он выбрал дорогу вверх; я старался опустился до его уровня.

И всё же, лишь когда я встретил Холлуса, я осознал, насколько уникальны для человека такие образы мыслей. Холлус проделал колоссальную работу, изучая английский, и он зачастую пользовался человеческими метафорами. Но время от времени в его речи я улавливал нечто такое, что казалось мне истинно форхильнорским образом мыслей.

Для Холлуса любовь была связана с астрономией — два существа узнают друг друга настолько хорошо, что все действия партнёра можно предсказать с абсолютной точностью. Выражение «восходящая любовь» означало, что привязанность останется и завтра столь же наверняка, как и то, что солнце взойдёт. «Новое созвездие» — новая любовь, вспыхнувшая между старыми друзьями: ты вдруг видишь новый звёздный узор, который всегда был, но до сих пор оставался незамеченным.

Что касается морали, она основывалась на хорошей интеграции мыслей. Фраза «эта мысль хорошо чередуется» указывала на замечание, вызывающее значительное число переключений между двумя речевыми щелями. Нечто аморальное — то, что исходит лишь из одной: «на этот счёт он был совершенно левым». Для Холлуса словосочетание «думать половиной мозга» подразумевало не тупость, а злобу. И, хотя форхильнорцы, как и мы, пользовались выражением «по зрелом размышлении», они подразумевали под этим ситуацию, когда вторая половина мозга наконец включалась, возвращая индивида обратно на путь добродетели.

Как поведал Холлус в тот вечер, когда он прилетел на ужин ко мне домой, форхильнорцы чередуют слова или слоги между двумя речевыми щелями, поскольку их мозг, как и наш, состоит из двух полушарий, и их сознание даже в большей степени, чем наше, обусловлено совместной их работой. Люди часто говорят о сумасшедших, что они «утратили связь с реальностью». Форхильнорцы этой метафорой не пользуются, но часто говорят о старании «не расклеиваться», подразумевая непрекращающиеся усилия по работе обоих полушарий мозга как целого. У здоровых форхильнорцев, таких как Холлус, слоги в своём имени всегда перекрываются: «лус» вылетает из правой речевой щели до того, как левая закончит произносить «Хол»; это даёт окружающим понять, что обе половинки мозга надёжно работают как одно целое.

Тем не менее Холлус рассказал мне, что скоростная видеосъёмка показала: стебельковые глаза у них движутся не абсолютно симметрично. Скорее, один стебелёк всегда приходит в движение первым, а второй следует за ним долю секунды спустя. Который из стебельков является ведущим — и которая из половинок мозга удерживает контроль — это время от времени меняется; изучение того, какое полушарие запускает какие действия — важная область психологии форхильнорцев.

Поскольку Сюзан вложила мне в голову вопрос о душах, я не преминул спросить у Холлуса, верит ли он в них. Как оказалось, подавляющее большинство форхильнорцев, в том числе и сам Холлус, в души не верит, но обусловленная работой обоих полушарий психология форхильнорцев в своё время породила мифы о жизни после смерти. В прошлом многие из форхильнорских религий настаивали, что каждый индивидуум обладает не одной, а двумя душами — по числу половинок мозга. Их концепция жизни после смерти включала два возможных места — рай (хотя и не столь благословенный, как иудео-христианский — форхильнорская поговорка гласит, что «даже в раю случается дождь») и ад (пусть он и не является местом пыток и страданий; Бог форхильнорцев никогда не был мстительным). Да и в целом их представители не склонны к экстремизму — возможно, наличие столь большого числа конечностей заставляет их более уравновешенно относиться ко многому (никогда не видел Холлуса более удивлённым, чем когда я встал на одной ноге и поднял вторую, чтобы посмотреть, не прилипло ли что-то к подошве; он был потрясён тем, что я не упал).

В общем, по старым их верованиям, обе души форхильнорца могут направиться в рай, или же обе направиться в ад, или одна может «пойти далеко», а вторая — «ещё дальше»; в послесмертии эти места не находятся «вверху» или «внизу», что у людей означает противоположные крайности. Если обе души идут в одно и то же место, даже если это ад, — это куда лучший исход, чем когда они разделяются: при разделении личность как целое будет утрачена. Форхильнорец с разъединённой душой умирает по-настоящему; всё, чем он когда-либо был, уходит в небытие.

Так что Холлус был отчасти озадачен моим страхом смерти.

— Вы, люди, верите, что у вас единственная, неделимая душа, — сказал он. Сейчас мы находились в зале коллекций, изучая подобных млекопитающим рептилий из Южной Африки. — Так чего тебе бояться? По вашей мифологии, ты сохранишь свою личность даже после смерти. Ты же не опасаешься попасть в ваш ад, правда? Ты не плохой человек.

— Я не верю в души или в жизнь после смерти.

— А, хорошо, — сказал Холлус. — Меня удивляет, что на нынешней, довольно продвинутой, стадии развития вашего общества столь много людей по-прежнему увязывают концепцию божества с идеей о том, что они обладают бессмертной душой; из первого совершенно не обязательно вытекает второе.

Собственно, я никогда не подходил к этому вопросу с такой стороны. Может быть, Бог Холлуса — доведённое до логического предела коперниковское развенчание Бога: да, Создатель есть, но его создания душой не обладают.

— И потом, — сказал я, — даже верь я в жизнь после смерти, как утверждает религия моей жены, отнюдь не уверен, что я достаточно хороший человек, чтобы попасть на небо. Планка может быть задрана слишком высоко.

— Планка?

— Это метафора; она связана с прыжками в высоту, видом спорта. Чем выше установлена планка, которую нужно перепрыгнуть, тем сложнее это сделать.

— Ага. Аналогичная метафора для нас — сужающиеся проходы. Тем не менее ты должен знать, что страх смерти иррационален: она неизбежно ждёт каждого.

Для него это было взглядом со стороны, чем-то абстрактным; это не ему осталось жить считанные месяцы.

— Знаю, — ответил я, пожалуй, чуть резковато.

Я глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. Он правдамой друг; нет необходимости быть с ним столь сухим.

— Если быть точным, я не боюсь смерти, — солгал я. — Просто не хочу, чтобы она наступила так скоро.

И, после паузы, добавил:

— Меня всё ещё удивляет, что вы не победили смерть.

Сейчас я не забрасывал удочку, меня действительно это удивляло.

— Очередные мысли в характерном для человека стиле, — сказал Холлус. — Считать смерть противником.

Мне стоило показать ему «Седьмую печать» — либо этот фильм, либо «Билл и Тед: мнимое путешествие».

— Неважно, — ответил я. — Думаю, при вашем уровне развития вам наверняка по силам продлить жизнь куда дольше.

— Мы и продлили. Средняя продолжительность жизни до появления антибиотиков составляла половину от нынешней, а до последующего появления лекарств, очищающих забитые артерии — три четверти от нынешней.

— Согласен, но… — сказал я и умолк ненадолго, пытаясь как можно внятней выразить мысль. — Не так давно я видел по Си-Ти-Ви интервью с доктором. Он сказал, что первый человек, который будет жить вечно, возможно, уже появился на свет. Мы считали, что можем победить — прошу прощения, избежать— смерти, что в бессмертии нет ничего теоретически невозможного.

— Не уверен, что мне хотелось бы жить в таком мире, где единственной неизбежностью останутся налоги, — заметил Холлус, и стебельки его глаз затрепетали. — Кроме того, моё бессмертие — в детях.

Я на мгновение зажмурился:

— У тебя есть дети? — спросил я.

И почему я ни разу не спросил его — её— об этом?

— Да, — сказал Холлус. — Сын и дочь.

И затем, в удивительно человеческом порыве, инопланетянин спросил:

— Хочешь взглянуть на них?

Я кивнул. Голографический проектор тихо зажужжал, и внезапно в зале для коллекций возникли ещё двое форхильнорцев — в натуральную величину, но неподвижные.

— Это мой сын Кассольд, — сказал Холлус, указывая на левого. — И дочь, Пильдон.

— Он уже взрослые? — спросил я: Пильдон и Кассольд казались не меньше Холлуса.

— Да. Пильдон, она — как это называется? Тот, кто работает в театре; она говорит актёрам, как играть правильно, а как нет.

— Постановщик?

— Точно, постановщик; отчасти по этой причине мне хотелось посмотреть некоторые из ваших фильмов — чтобы лучше понять, как игра у людей соотносится с игрой у форхильнорцев. А мой сын, Кассольд — он, полагаю, психиатр. Лечит пациентов с нарушениями психики.

— Уверен, ты ими очень гордишься, — сказал я.

Холлус качнула телом вверх-вниз:

— Ты даже не представляешь, как, — ответил он.

* * *

Холлус исчез в середине дня; он — нет, она: ради всего святого, она же мать! — она сказала, ей нужно кое-что изучить. У меня появилось время, которым я воспользовался, чтобы разгрести стопки бумаг на столе и немного поразмыслить о вчерашнем. Обозреватель Алан Дершовиц, на мой взгляд, один из лучших, как-то сказал: «Когда я молюсь, именно тогда я сильнее всего сомневаюсь насчёт Бога, а когда смотрю на звёзды — именно тогда испытываю огромный прилив веры». Мне пришло в голову, что…

Голографический проектор пискнул дважды. Он заставил меня вздрогнуть; сегодня я больше не ожидал увидеть Холлус. Тем не менее, она появилась у меня в кабинете и выглядела куда взволнованней, чем я когда-либо видел: стебельковые глаза быстро раскачивались, а сферическое тело колыхалось, словно его вела невидимая рука.

— Последняя звезда, где мы побывали, прежде чем сюда добраться, — сказала Холлус, как только её проекция стабилизировалась, — была Грумбридж 1618, в шестнадцати световых годах отсюда. На второй планете этой звезды некогда была цивилизация, как и на других планетах, где мы побывали. Но её обитатели исчезли.

— С возвращением, — с улыбкой сказал я.

— Что? Да, да. Спасибо. Но сейчас мы их нашли. Мы обнаружили пропавших жителей планеты.

— Только сейчас? Каким образом?

— Каждый раз, когда мы находили планету, которую явно покинули, мы сканировали весь небосвод. Предположение очень простое: если жители планеты решили её покинуть, они воспользуются межзвёздным кораблём. А межзвёздный корабль, по всей вероятности, полетит к пункту назначения кратчайшим путём. Следовательно, выхлоп от термоядерного реактора — конечно, если в качестве двигателя используется термоядерный реактор — будет «смотреть» на их родную планету. В поисках следа от искусственного термоядерного синтеза мы изучили спектры всех звёзд классов F, G и K в радиусе семидесяти световых земных лет от Грумбриджа.

— И что-то нашли?

— Нет. Нет, так ничего и не нашли. До вчерашнего дня. Конечно, мы сохранили полный спектр на компьютерах. Я его вызвала и запустила программу более обширного поиска, чтобы проверить всезвёзды всехтипов на расстоянии до пятисот световых лет — форхильнорских световых лет, то есть примерно до семисот двадцати земных световых лет. И программа нашла их след: термоядерный выхлоп на прямой между Грумбриджем и Альфой Ориона.

Это означало ярчайшую звезду в созвездии Ориона, то есть…

— Бетельгейзе? — спросил я. — Ты имеешь в виду Бетельгейзе? Но это же красный сверхгигант, правильно?

В зимнее время я видел эту звезду бессчётное число раз; она образовывала левый рукав Ориона, моего любимого созвездия. Думаю, её название взято из арабского и означает «плечо охотника».

— Да, Бетельгейзе, — сказала Холлус.

— Но ведь никто не стал бы переселяться к такой звезде. У неё не может быть населённых планет.

— Мы так и думали! Бетельгейзе — крупнейшая звезда в ночном небе на наших трёх обитаемых планетах; если бы она была на месте Солнца, её внешний слой оказался бы за орбитой Марса. Она гораздо холоднее, чем Солнце, Дельта Павлина или Бета Гидры; конечно, потому-то она и красная.

— И как далеко Бетельгейзе? — спросил я.

— Четыреста двадцать девять земных световых лет отсюда; от Грумбриджа, конечно, примерно столько же.

— Чертовски далеко.

— Всего лишь полпроцента от диаметра нашей Галактики.

— Всё равно, — сказал я. — Не могу представить, зачем им понадобилось посылать туда корабль.

— Нам тоже непонятно. Бетельгейзе — главный кандидат в сверхновые; она непригодна для того, чтобы основать там колонию.

— Так зачем им туда лететь?

— Мы не знаем. Конечно, можно предположить, что корабль летит куда-то по ту сторону Бетельгейзе или что он планирует воспользоваться ею для дозаправки: с внешних слоёв атмосферы разрежённого красного сверхгиганта собирать водород может быть довольно просто. И, конечно, можно воспользоваться Бетельгейзе в качестве гравитационной пращи — получить прибавку в скорости, изменив угол в каком-то направлении.

— Вы не нашли свидетельств того, что население Грумбриджа выслало и другие корабли?

— Нет. Но, если они хоть на чуть-чуть изменили курс и выхлоп больше не был направлен на их планету, мы бы не смогли их засечь.

— Как давно они запустили ковчег? И сколько времени пройдёт, пока он долетит до Бетельгейзе?

— Измерить межзвёздные расстояния непросто, особенно если нет базы для измерения параллакса. Ковчег в пути не меньше пяти тысяч лет — очевидно, в отличие от нас, обитатели Грумбриджа 1618 так и не разработали термоядерные двигатели, способные разгонять корабли до субсветовых скоростей. Но можно с определённостью сказать: они пролетели больше пяти шестых пути до Бетельгейзе.

Холлус помолчала, раскачиваясь туловищем вверх-вниз, как всегда делала, когда была взволнована.

— Том, ты понимаешь, что это значит? Может быть, твоё предположение верно, и на остальных пяти планетах, где мы побывали, их жители загрузили себя в компьютеры. Но обитатели Грумбриджа так не сделали! Они построили корабль, они до сих пор живы. И этот корабль куда медленнее наших; его можно будет перехватить. А это означает, — сказала она и принялась раскачиваться ещё сильнее, — что мы можем встретить ещё одну цивилизацию!

26

Музей закрылся для посетителей в 16:00; сейчас мы с Холлус вновь шли через выставочный зал сланцев Бёрджесс.

— Я заметила, многие из выставленных окаменелостей — гипсовые слепки, — сказала она.

— Ну, некоторые из них настоящие, — ответил я, указывая на сланцы вокруг нас. — Но мы, конечно, обмениваемся с другими музеями — даём им нужный им слепок в обмен на что-то, нужное нам. Или просто покупаем их слепки.

Я остановился и указал вверх:

— Вот этот экземпляр Tyrannosaurus Rexв галерее Открытий — слепок. А Parasaurolophus— самый популярный слепок; мы только что закончили его для музея в Хельсинки.

— Меня эти окаменелости просто завораживают, — сказала Холлус. — Физических слепков мы не делаем, но для интересующих нас объектов создаём голограммы высокого разрешения. — И, немного помолчав, добавила: — Мне позволят отсканировать эти образцы?

— Ты хочешь отсканировать образцы сланцев Бёрджесс?

— Да, пожалуйста! — попросила она. — Это неразрушающая процедура; она никоим образом не повредит самим образцам.

Я почесал над ухом — где некогда росли волосы:

— Думаю, это можно организовать, но… — тут во мне проснулся прижимистый бизнесмен. — Но, как я сказал, мы обычно обмениваем или продаём наши слепки. Что мы получим взамен?

— Предлагаю в обмен аналогичным образом отсканированную библиотеку аналога кембрийского взрыва на Бете Гидры, — немного поразмыслив, ответила Холлус.

Желание торговаться — третья из пяти стадий Элизабет Кюблер-Росс. Этот тип торгов обычно ничего не даёт, но он по меньшей мере научил меня не сдаваться так просто.

— Ещё я хочу получить такую же библиотеку сканов эквивалента кембрийского взрыва с Дельты Павлина, — сказал я.

Стебельковые глаза Холлус дёрнулись. Я уже усвоил, что такое их движение означает, что она собирается возразить, но настоял на своём:

— В конце концов, вы всё равно поделитесь этими данными с вридами, а потому им тоже придётся заплатить. К тому же мне нужны две копии ваших сканов, поскольку одну мы собираемся передать в Смитсоновский музей.

Холлус немного поразмыслила, а потом стебельки её глаз затрепетали, и она сказала:

— Договорились.

— Как пройдёт сканирование? — спросил я.

— Нескольким из нас придётся лично спуститься сюда с оборудованием, — пояснила она.

— Правда? Ух ты, — улыбнувшись, сказал я. — Будет здорово ещё раз тебя увидеть — я хочу сказать, во плоти. Сколько времени займёт процедура?

Холлус обвела взглядом стенды, словно прикидывая масштабы работ:

— Мне сдаётся, примерно одни ваши сутки. Сканирование на таком высоком разрешении занимает время.

Я нахмурился.

— Что же, нам в любом случае придётся это сделать, когда музей будет закрыт. Ваше личное присутствие, когда музей открыт для публики, — это слишком рискованно. И, раз уж это займёт столько времени, нам придётся начать работу вечером в воскресенье — и работать весь понедельник, когда в музее выходной, — сказал я. Последний раунд бюджетных сокращений Майка Харриса заставил нас открываться для публики только шесть дней в неделю. — Думаю, нет причин откладывать. Как насчёт вечера в это воскресенье?

— А когда это будет? — поинтересовалась Холлус.

— Через два дня.

— Да, — ответила она. — Отлично.

* * *

Для меня принятие душа всегда было просто способом быстро стать чистым — и сейчас эта процедура ещё ускорилась: у меня не осталось волос, которые нужно мыть. Но для Сюзан душ был самым настоящим наслаждением. В будние дни она принимала его быстро, но по утрам в субботу она проводила в нём где-то по полчаса — наслаждалась теплой водой, позволяла ей делать массаж. И, пока Сюзан была в душе, я лежал в постели, рассматривал украшающие потолок спальни гипсовые завитушки и размышлял. Пытался найти смысл.

Один из моих любимых фильмов — «Пожнёшь бурю», оригинальную версию, в которой роли Клэренса Дэрроу, Уильяма Дженнингса Брайана и Г. Л. Менкена играли Спенсер Трейси, Фредерик Марч и Джин Келли. На этот фильм сделали пару ремейков, специально для телевидения; никогда не понимал, зачем переделывать хорошиефильмы. Почему бы не взять плохие и не переделать их, исправив допущенные ошибки? Мне бы очень хотелось увидеть приличную версию «Дюны» или «Детектива Варшавски» — или «Скрытой угрозы», если на то пошло. Но на «Пожнёшь бурю» ремейк сделали — сперва с Джейсоном Робардсом, Кирком Дугласом и старым добрым Дэрреном Макгэвином — Карлом Колчаком из «Крадущегося в ночи», не меньше. Собственно, если подумать, Менкен и Колчак весьма похожи… когда не играют вампиров.

Но я опять отвлёкся. Господи, как бы я хотел концентрироваться получше!

Как бы хотел, чтобы боль ушла.

Как бы я хотел — чёрт возьми, как сильно хотел бы! — быть уверенным в том, что мои мысли связные, что они здравые, что они — то, что я действительнодумаю, что они не спутаны болью или таблетками.

Впервые увидев «Пожнёшь бурю», я самодовольно ухмыльнулся тому, как Спенсер Трейси подчистую разнёс Фредрика Марча, заставив фундаменталиста превратиться в лепечущего идиота прямо на свидетельской трибуне. «Что, получил? — подумал я. — И как, понравилось?»

Раньше я читал в Университете Торонто курс по эволюции. Я это уже упоминал, верно? Когда Дарвин впервые выдвинул свою теорию, учёные предположили, что ископаемые останки её подтвердят, что мы увидим плавное превращение одного вида в другой, увидим, как малые изменения накапливаются со временем, образуя новый вид.

Но окаменелости этого не показали. Да, да — переходные виды находили: Ichthyostega, который кажется промежуточным между рыбой и амфибиями; Caudipteryx— смесь динозавра и птицы; даже Australopithecus — в сущности, обезьяноподобный человек.

Но постепенные изменения? Накопление мутаций со временем? Нет. Акулы остаются акулами уже четыреста миллионов лет, черепахи занимаются своими черепаховыми делами двести миллионов лет, а змеи ползают по планете восемьдесят миллионов. По правде, ископаемые останки почти не демонстрируют постепенных последовательностей, малозаметных улучшений; единственной по-настоящему убедительной эволюционной последовательностью у позвоночных остаётся ряд лошади. Именно поэтому чуть ли не каждый из крупных музеев считает своим долгом выставить на всеобщее обозрение этот эволюционный ряд — такой же, как у нас в КМО.

Стивен Джей Гулд и Нильс Элдридж ответили на это, выдвинув теорию периодически нарушаемого равновесия — прерывистого равновесия, как говорим мы, эволюционисты. Виды не изменяются в течение долгого времени, а затем вдруг, с резким изменением условий окружающей среды, стремительно превращаются в новые. Я на девяносто процентов хотел поверить Стивену и Нильсу, но на десять процентов чувствовал в этом подвох, семантический фокус, игру слов вроде гулдовских «непересекающихся сфер» религии и науки. Чувствовал, что ими, этими эвфемизмами, прикрывают больной вопрос — тот факт, что ископаемые останки не подтверждают теорию Дарвина; словно, выбрав для проблемы название попричудливее, можно её решить. (Не то, чтобы Гулд первый это придумал: фраза Герберта Спенсера о движущей силе эволюции — «выживание самых приспособленных» — в сущности, не что иное, как тавтология, поскольку для «приспособленности» так и не придумали лучшего определения, чем просто «свойство, повышающее шансы на выживание».)

Долгосрочная стабильность окружающей среды? В феврале температуры в Торонто зачастую падают до двадцати по Фаренгейту, а слой снега может доходить до пояса. Воздух становится настолько сух, что шелушится кожа и трескаются губы. Без толстого свитера, тёплой парки, шарфа и шапки умереть от переохлаждения проще простого.

Шестью месяцами позже, в августе, обычными являются температуры за девяносто градусов; да и выше сотни не есть что-то из ряда вон. Воздух настолько тяжёлый от влажности, что, даже неподвижно стоя на месте, ты уже обливаешься потом; солнце настолько жаркое, что считанные минуты без шляпы приводят к головной боли, а радио то и дело предупреждает пожилых и слабых сердцем не выходить на улицу.

По теории прерывистого равновесия условия окружающей среды остаются стабильными на продолжительные промежутки времени. Почти на всей планете эти условия не являются стабильными даже в течение месяцев.

Но я был настойчив; мы все были такими — все, кто преподавал эволюционные курсы. Мы включили прерывистое равновесие в наши учебные планы и снисходительно покачивали головами, когда наивные студенты вопрошали нас о недостающих звеньях.

И такое самодовольство было для нас не в новинку. Эволюционисты заносчиво сложили руки на груди ещё в 1953-м, когда Гарольд Урей и Стэнли Миллер получили аминокислоты, пропуская электрический разряд через первичный бульон — который, как они тогда считали, адекватно представлял атмосферу ранней Земли. Ещё бы, думали мы, — ведь мы уже на полпути к созданию жизни в пробирке, на полпути к доказательству того, что жизнь появилась в результате простых, спонтанных, естественных процессов. Если встряхнуть бульон как следует, того и гляди появятся полноценные самовоспроизводящиеся организмы.

Вот только ничего из этого не вышло. Мы по-прежнему не знаем, как перейти от аминокислот к самовоспроизведению. А если посмотреть на клетки в электронные микроскопы, можно увидеть такое, что Дарвину и не снилось — механизмы, вроде жгутиков, которые оказываются столь невероятно сложными сами по себе, что почти невозможно представить их появление в результате плавных, дозволяемых теорией эволюции, шагов. Такие механизмы, которые, кажется, создавались сразу и целиком — со всеми сложными, движущимися частями.

Что же, мы проигнорировали и биохимические доводы — с тем же самодовольством. Помнится, старина Джонси как-то дал мне статью в «Скептикал Инквайер», в которой Мартин Гарднер пытался разбить Майкла Бихи, профессора из Университета Лихай, написавшего «Чёрный ящик Дарвина: биохимический вызов эволюции» — сборник хорошо аргументированных доводов в пользу разумного замысла. Фамилия Бихи, как не преминул указать Гарднер, созвучна с «хи-хи» — шутка, смешок, нечто такое, чего нельзя принимать всерьёз. Если в данный момент мы не можем разглядеть последовательность шагов, которые могли привести к появлению жгутиков — или к ряду последовательных изменений, заставляющих кровь сворачиваться, или к сложности человеческого глаза, или к системе клеточного метаболизма, основанном на АТФ, — это отнюдь не означает, что такие шаги не имели места.

И, конечно, мы продолжали настаивать на том, что Вселенная кишит жизнью — что в Земле нет ничего особенного, что она, в действительности, заурядна, что планет вроде неё… ну, что их как той грязи, от которой мы и взяли название для нашей.

Но затем, в 1988-м, была открыта первая экзопланета, у звезды HD 114762. Конечно, тогда мы и знать не знали, что это планета; мы полагали, что это, наверное, коричневый карлик: в конце концов этот объект оказался в девять раз тяжелее Юпитера, летая по орбите, приближенной к HD114762 ближе, чем Меркурий к Солнцу. Но в 1995-м была открыта ещё одна экзопланета, на этот раз вполовину меньшая Юпитера, вращающаяся на орбите вокруг своей звезды, 51 Пегаса, также на меньшем расстоянии, чем Меркурий от Солнца. А потом мы находили новые экзопланеты, ещё и ещё — и все в звёздных системах, не похожих на нашу.

В нашей системе, Солнечной, газовые гиганты — Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун — находятся на удалённых орбитах, а внутренние планеты маленькие и каменистые. Теперь мы из обычной звёздной системы превратились в аномалию. И при этом само устройство Солнечной системы, похоже, критически важно для развития и поддержания жизни. Без гравитационного воздействия со стороны нашей гигантской луны — практически сестры-планеты, образованной на ранних этапах формирования Земли, когда астероид врезался в ещё незастывший шар — вращение Земли было бы неустойчивым, а атмосфера сокрушительно плотной, наподобие атмосферы Венеры. А в отсутствие Юпитера, патрулирующего границы между внутренней и внешней частями Солнечной системы и сметающего своей чудовищной гравитацией своенравные кометы и астероиды, наша планета испытывала бы прямые попадания таких объектов куда чаще. Столкновение с болидом, очевидно, практически стёрло жизнь с лица планеты шестьдесят пять миллионов лет назад; мы бы не справились с более частыми бомбардировками.

Разумеется, родная Холлус звёздная система очевидно напоминала нашу, как и система вридов. Тем не менее такие звёздные системы, как Солнечная, экстраординарно редки; это исключение, а не правило. И клетки совсем не просты; они невероятно сложно устроены. И ископаемые останки, вызывающие одновременно и восхищение, и разочарование, наглядно показывают: эволюция движется скорее скачками, чем накоплением постепенных изменений.

Всю взрослую жизнь я прожил, будучи бескомпромиссным неодарвинистом. Меньше всего мне хотелось бы отречься от своих взглядов на смертном одре.

И всё же…

И всё же, как верит Холлус, быть может, в головоломке жизни кроется нечто большее.

Я знаю, эволюция реальна; я знаю это наверняка. Я видел окаменелости, знакомился с исследованиями ДНК, которые показывают, что наш генетический материал на 98,6 % совпадает с генетическим материалом шимпанзе, а потому у нас неизбежно должен быть общий предок.

Движется скачками…

…А может… квантовымискачками?

Законы Ньютона семнадцатого столетия в основном правильны; они абсолютно применимы для огромного числа самых разных вычислений. Мы их не отбросили; скорее, сделали в двадцатом столетии частью новой, более всеобъемлющей физики — физики относительности и квантовой механики.

Теория эволюции — продукт девятнадцатого столетия, она была опубликована Дарвином в его книге, полное название которой «Происхождение видов путём естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь». Но чем больше мы узнавали, тем менее адекватным представлялся нам естественный отбор в качестве механизма создания новых видов; даже наши лучшие попытки искусственной, разумной селекции, очевидно, не справились с этой задачей: все собаки по-прежнему принадлежат к виду Canis familiaris.

И сейчас мы оказались на рубеже двадцать первого столетия. Определённо, не кажется ли разумным представить, что идеи Дарвина, как до него идеи Исаака Ньютона, будут включены в нечто большее, в некую более полную теорию?

Проклятье!

Будь оно проклято.

Ненавижу, когда боль приходит вот так — внезапно пронзает меня, словно нож.

Я потянулся к беспорядочно заваленному всякой всячиной журнальному столику. Мои таблетки — где они? Где?

27

Ронда Вейр, невысокая, полная, с серебристыми волосами, была детективом полиции Торонто. Её телефон зазвонил в воскресенье, в 13:11. Она подняла трубку и сказала:

— Детектив Вейр.

— Здравствуйте, — произнёс на другом конце скрипучий мужской голос, заметно раздражённый. — Надеюсь, на этот раз я говорю с тем, кем нужно; меня несколько раз перенаправляли.

— Чем могу помочь? — спросила Ронда.

— Меня зовут Константин Калипедес, — ответил голос. — Я дежурный управляющий в гостинице «Лейкшор Инн» в Этобико. Наша горничная только что нашла в одной из комнат оружие.

— Какой оружие?

— Пистолет. И ещё она нашла пустой чехол для — как там его? — автомата.

— Гость уже выписался?

— Гости, во множественном числе. Нет. Номер зарезервирован за ними до полудня среды.

— Продиктуйте их имена.

— Первый — Дж. Д. Эуэлл, второй — К. Фолзи. У них машина с номерами из Арканзаса.

— Вы записали номер?

— Нет, они сами его записали на карточке регистрации, — сказал управляющий и продиктовал Ронде нужные буквы и цифры.

— Горничная закончила прибирать в номере?

— Нет. Как только она нашла пистолет, я велел ей прекратить уборку.

— Это правильно, — похвалила Ронда. — Продиктуйте ваш адрес.

Он продиктовал.

— Я приеду через… — сказала она и посмотрела на часы, в уме подсчитала время; в воскресный день пробок быть не должно, — через двадцать минут. Если эти Эуэлл или Фолзи вернутся, попробуйте их придержать, но не только не подвергаясь риску. Это понятно?

— Да.

— Я уже еду.

* * *

Гостиница «Лейкшор Инн», что неудивительно, располагалась на бульваре Лейкшор. Ронда Вейр с напарником, Хэнком Ли, припарковала ничем не примечательный автомобиль перед центральным входом. Они разделились: Хэнк стал проверять номера у машин с левой стороны, а Ронда — с правой. У шести автомобилей оказались американские номера — две машины были из штата Мичиган, две из Нью-Йорка, по одной из Миннесоты и Иллинойса. Ни у одной не было арканзасского номера. Накрапывал дождик; позднее он собирался полить сильнее. Воздух был пропитан резким запахом озона.

Константин Калипедес оказался пожилым греком с брюшком и седой щетиной бороды. Он провёл их по длинному коридору, оставив позади множество закрытых дверей, пока все трое не добрались до открытой. Там они нашли горничную, иммигрантку из Ост-Индии, и уже вчетвером направились к номеру 118. Калипедес достал было универсальный ключ, но Ронда не дала ему открыть дверь. Она открыла дверь сама, повернув ручку ключом, чтобы не смазать возможные отпечатки. Комната была довольно непрезентабельной — две картины в рамках висели косо, а в зеленовато-голубые обои отслаивались по стыкам. В комнате стояли две кровати двойного размера, рядом с одной была бутыль с кислородом, какой пользуются страдающие от апноэ — приступов ночного удушья. Обе постели были не застелены; очевидно, девушка нашла оружие, не успев за них взяться.

— Где пистолет? — спросила Ронда.

Горничная вошла в комнату и показала. Сейчас пистолет лежал на полу рядом с чемоданом.

— Мне пришлось передвинуть чемодан, чтобы добраться до розетки, — пояснила девушка. Её речь звучала с мягким акцентом. — Хотела включить пылесос. Должно быть, чемодан был закрыт неплотно, и пистолет выпал, — и, указав рукой, добавила: — а там, дальше, оказался деревянный ящик.

— Девятимиллиметровый «глок», — произнёс Хэнк, бросив взгляд на пистолет.

Ронда посмотрела на ящик. Внутри он был выложен пенистой резиной и был как раз подходящего размера, чтобы вместить самозарядный карабин «Intertec Tec-9», опасное оружие — в сущности, автомат длиной с предплечье. Держать пистолет в Канаде было само по себе незаконным, но куда сильнее беспокоило, что Фолзи и Эуэлл оставили его в номере, предпочтя ему «Tec-9» — оружие, из-за обоймы на 32 патрона запрещённое даже в США. Ронда выпрямилась, упёршись руками в бока, и медленно обвела комнату взглядом. Две пепельницы; номер для курящих. Модемные выходы, к которым можно подключиться, но ноутбука не видно. Она шагнула в ванную. Две опасные бритвы, флакон с пеной. Две зубные щётки, одна из которых сильно измочалена.

Вернувшись в комнату, она обратила внимание на Библию с чёрной обложкой, лежащую на одном из ночных столиков.

— Веские причины? — спросила Ронда у напарника.

— Я бы сказал, да, — ответил Хэнк.

— Что это значит? — спросил Калипедес, не сводящий с них глаз.

— Это означает, — объяснила Ронда, — что имеются достаточно веские причины полагать, что преступление либо было совершено, либо планируется, что даёт нам право провести обыск без ордера. Вы можете остаться и наблюдать — по правде, мы будем даже рады, если вы останетесь.

На департамент не единожды подавали в суд, заявляя, что при обыске исчезали ценности.

Калипедес кивнул, а потом повернулся к горничной:

— Возвращайся к работе, — велел он.

Она скрылась за дверью.

Ронда достала носовой платок и, зажав его между пальцами, приоткрыла ящик ночного столика. В нём оказался ещё один экземпляр Библии, на этот раз в красной обложке — типичное гидеоновское издание. Детектив подошла ко второму ночному столику. Она вытащила из кармана карандаш и приоткрыла обложку чёрной Библии. Это издание было не гидеоновским, и на внутренней стороне обложки было красными чернилами написано «К. Фолзи». Ронда бросила взгляд на чехол для карабина:

— Кажется, нашим ценителям Библии следовало бы перечитать ту часть, где говорится о мечах и оралах.

Хэнк хрюкнул в ответ. Сейчас он перебирал карандашом бумаги в ящике комода.

— Взгляни-ка сюда, — сказал он через несколько секунд.

Ронда подошла к нему. Хэнк нашёл расправленную карту Торонто. Постаравшись брать только за края, Хэнк перевернул её и указал на часть, которая была бы обложкой, если бы карта оставалась сложенной. Здесь была наклейка «Барнс-энд-Нобл» — американской книготорговой сети, не имеющей магазинов в Канаде. Фолзи и Эуэлл, видимо, купили карту в Арканзасе. Хэнк осторожно перевернул её. Она оказалась разноцветной, усеянной разного рода значками и условными обозначениями. Ронда не сразу заметила сделанный шариковой ручкой кружок на пересечении Киплинга и Хорнера, менее чем в двух километрах от того места, где они сейчас находились.

— Господин Калипедес, — сказала Ронда, жестом подзывая его к себе. — Сэр, это ваш округ. Можете сказать, что находится на углу Киплинга и Хорнера?

Он почесал подбородок, усеянный седой щетиной:

— «Молочная лавка Мака», «Мистер „Подводная лодка“», химчистка. Ах, да — и та клиника, которую недавно взорвали.

Ронда и Хэнк переглянулись.

— Вы уверены? — спросила Ронда.

— Разумеется, — ответил грек.

— Господи, — сказал Хэнк, начиная понимать возможные масштабы дела. — Бог ты мой!

Они торопливо осмотрели карту в поисках ещё каких-нибудь отметок. Таких нашлось три. Один из них был кружок, обведённый вокруг красного прямоугольника на Блор-стрит. Ронде не пришлось спрашивать, что это за здание: прямо на карте курсивом было напечатано «Корол. музей Онтарио».

Также были обведены «Скайдом» — домашний стадион «Голубой сойки» — и телецентр Си-Би-Си в нескольких блоках к северу от «Скайдома».

— Достопримечательности для туристов, — заметила Ронда.

— Если не считать, что у них полуавтоматическое оружие, — откликнулся Хэнк.

— «Сойка» играет сегодня?

— Ага. «Милуоки» в гостях.

— А что в Си-Би-Си?

— В воскресенье? Я знаю, у них по утрам прямой эфир из холла; насчёт дневного эфира не уверен, — ответил Хэнк, продолжая разглядывать карту. — Кроме того, может, они направились ещё куда-то, помимо этих трёх мест. В конце концов, карту они с собой не взяли.

— И всё же…

Хэнку не нужно было разжёвывать возможные последствия:

— Да.

— Берёмся за КМО — там бывает этот инопланетянин, — решила Ронда.

— На самом деле его там нет, — заметил Хэнк. — Это просто передача, проекция с их корабля.

Ронда фыркнула, показывая, что ей это и без того известно. Она достала сотовый.

— Организую, чтобы направили группы к Си-Би-Си и «Скайдому», и попрошу пару ребят подождать здесь, на случай если Фолзи и Эуэлл вернутся.

* * *

В три тридцать Сюзан подбросила меня до станции «Даунсвью»; было облачно, небо потемнело, угрожая пролиться дождём. Рики на вторую половину дня остался у Нгюенсов; наш сынишка мало-помалу превращался в ценителя вьетнамской кухни.

По воскресеньям поезда в метро ездят неторопливо, с долгими перерывами; я сэкономил время в пути, стартовав с «Даунсвью» на северном конце линии «Спадина», а не с «Норс-Йорк Сентер». Мы поцеловались с женой на прощание — она постаралась продлить поцелуй как можно дольше. Я ей улыбнулся, и она улыбнулась в ответ.

Затем я взял бумажный пакет с приготовленными для меня сандвичами и спустился на станцию — длинный эскалатор повёз меня в подземный мир.

* * *

Ронда Вейр и Хэнк Ли получили описания Фолзи и Эуэлла от Калипедеса. Управляющий не мог сказать, кто из них кто, но одному было лет двадцать пять, он был сухощавым блондином, быть может, в пять футов восемь дюймов ростом, с глубоким прикусом и «ёжиком» на голове; второй был лет на десять старше и на три-четыре дюйма выше, у него было узкое лицо и коричневые волосы. Оба говорили с акцентом уроженцев южных штатов. И, разумеется, один из них мог иметь при себе пистолет-пулемёт «Tec-9», возможно спрятанный под плащом. Хотя по воскресеньям в музее полно народу — он был излюбленным местом для прогулок разведённых отцов с детьми, — имелся неплохой шанс на то, что Ронда или Хэнк могут увидеть подозреваемых.

Детективы припарковали машину на маленькой стоянке у Юридической библиотеки имени Боры Ласкин, с южной стороны здания планетария, а затем пешком дошли до КМО, в который вошли через главный вход, после чего направились прямиком к Рагубиру Синху.

Ронда сверкнула полицейским значком и описала тех двоих, которых они с Хэнком пытались разыскать.

— Я их видел, — сказал Рагубир. — Здесь, несколько дней назад. Двое американцев с южным акцентом. Я их запомнил, потому что они назвали сланцы Бёрджесс «засланцами». Я рассказал об этом жене — шутку она оценила.

Ронда вздохнула:

— Тогда маловероятно, что они сюда вернулись. И всё же это наша единственная зацепка. Мы прогуляемся по музею, если вы не возражаете.

— Нисколько, — сказал Рагубир.

Он по радио связался с другими охранниками, чтобы те тоже подключились к поиску.

Ронда вновь достала сотовый:

— Вейр, — произнесла она. — Подозреваемые на этой неделе были в КМО; мы попробуем их поискать, на случай если они вернулись, но я бы сконцентрировалась на «Скайдоме» и Си-Би-Си.

* * *

Я добрался до музея около 16:30, вошёл через служебный вход и поднялся до выставочного зала сланцев Бёрджесс, чтобы ещё раз осмотреть экспонаты и убедиться, что к прибытию Холлуса и его команды всё готово.

* * *

Ронда Вейр, Хэнк Ли и Рагубир Синх встретились в Ротунде в 16:45.

— У меня ничего, — сказала Ронда. — Что у вас?

Хэнк покачал головой:

— Я и забыл, какой он огромный. Даже если Фолзи и Кутер вернулись, они могут быть где угодно.

— Мои люди тоже их не нашли, — сказал Рагубир. — Многие посетители ходят по залам в плащах. Раньше у нас работал бесплатный гардероб, но это было до бюджетных сокращений. — И, пожав плечами, добавил: — Люди не любят платить.

Ронда взглянула на часы:

— Уже почти закрытие.

— Вход для школьных групп по выходным закрыт, — заметил Рагубир. Он указал на ряд стеклянных дверей под мозаичными окнами. — Им придётся выйти через главный вход.

Ронда нахмурилась:

— По всей видимости, их здесь и нет. Но мы всё-таки подождём снаружи, посмотрим, вдруг они выйдут.

Хэнк кивнул, и напарники двинулись к стеклянным дверям вестибюля. Было похоже, что сейчас польётся дождь. Ронда снова позвонила по сотовому:

— Новости есть? — спросила она.

Из динамика послышался скрипучий голос сержанта:

— Определённо, в телецентре Си-Би-Си их нет.

— Ставлю на «Скайдом», — сказала Ронда в трубку.

— Мы тоже.

— Едем туда, — сказала она и убрала телефон.

Хэнк бросил взгляд на тёмное небо:

— Надеюсь, успеем увидеть, как стадион накрывают крышей, — сказал он.

* * *

Джей-Ди Эуэлл и Кутер Фолзи прислонились к окрашенной в бордовый цвет стене в Нижней Ротунде; на Фолзи была надета бейсбольная кепка «Голубых соек», которую он купил на матче в «Скайдоме» за день до этого. В помещении зазвучала запись мужского голоса с ямайским акцентом: «Дамы и господа, музей закрыт. Просим всех посетителей немедленно проследовать к главному выходу. Большое спасибо за визит, надеемся увидеть вас снова. Дамы и господа, музей закрыт. Просим всех посетителей…»

Фолзи одарил Эуэлла довольной ухмылкой.

В Театр КМО вели четыре двойные двери, которые часто оставались незапертыми. Любопытные посетители время от времени просовывали в них головы, но, если никаких репетиций не было, взору открывался лишь огромный тёмный зал.

Эуэлл и Фолзи подождали, пока Нижняя Ротунда опустеет, после чего по девяти ступенькам спустились в театр. Какое-то время они простояли неподвижно, привыкая к темноте. Хотя театр не имел окон, немного света здесь всё же было: светились красные буквы «ВЫХОД», наружное освещение проникало в щели под дверьми, светились большие часы на стене поверх дверей, горели красным светодиоды датчиков пожарной сигнализации, сквозь пять маленьких окошек прожекторной будки над сценой в зал проникал мягкий свет от пульта управления или другого оборудования.

Немногим раньше Фолзи и Эуэлл высидели здесь показавшийся им бесконечным фильм о выделке небольшого каноэ аборигеном-канадцем, который плавал на нём по разным водоёмам. Но американцев заботил не фильм. Вместо этого они изучали строение помещения: наличие сцены перед экраном, число рядов кресел, расположение проходов и ступенек, ведущих на сцену.

Сейчас, привыкнув к тусклому освещению, Фолзи и Эуэлл быстро спустились по левому проходу, нашли ведущую на сцену лестницу, поднялись по ступенькам и проскользнули за свисающий с потолка огромный экран. Они оказались за кулисами.

Здесь света было побольше. Сбоку располагалась небольшая умывальная комнатка, в которой кто-то оставил свет включённым, а дверь приоткрытой. За экраном стояли несколько некомплектных кресел и обычная мешанина из светового оборудования, микрофонов, свисающих с потолка канатов, напоминающих анаконду. Всё покрывал толстый слой пыли.

Эуэлл сбросил куртку, открывая взгляду скрытый под нею небольшой пистолет-пулемёт. Притомившись таскать его с собой, он опустил оружие на пол и уселся в одно из кресел.

Фолзи, в свою очередь, устроился в соседнем, сплёл руки за затылком и откинулся на спинку, терпеливо выжидая.

28

Пробило десять, и уличное движение здесь, в центре города, сошло на нет. Челнок Холлус неслышно упал с неба, но, в отличие от первого приземления, сейчас он опустился не у планетария, а скорее за музеем — у «тропы философов», на травянистой лужайке, протянувшейся от стадиона «Вэрсити» к студенческому центру «Харт Хаус». Но, пусть момент приземления наверняка кто-нибудь заметил, по крайней мере, теперь челнок не было видно со стороны улицы.

Кристина Дорати настояла на том, чтобы встретить инопланетян лично. Мы обсудили, как лучше обеспечить безопасность, и решили, что разумнее будет просто ничего никому не сообщать: запросив помощь у полиции или военных, мы бы лишь собрали целые толпы. Но сейчас, в столь позднее время, у стен музея находилась лишь горстка сумасбродов, которых даже не было заметно: все знали, что мы с Холлусом бываем здесь лишь в рабочее время.

С тех пор, как Кристина попыталась выдавить меня из музея, отношения между нами оставались натянутыми. Впрочем, хорошенько себя осмотрев, я был склонен подозревать, что она знает: конец близок. Я по-прежнему старательно избегал зеркал, но замечал реакцию людей, с которыми встречался: принуждённые, неискренние фразы о том, что я хорошо выгляжу, что я в форме; легчайшие рукопожатия, чтобы не сломать мне кости; непроизвольные, еле заметные, покачивания головой у тех, с кем я не встречался несколько недель. Скоро, очень скоро Кристине предстояло получить то, чего она так хотела.

Мы наблюдали за приземлением челнока с аллеи между КМО и планетарием; «тропа философов» — не то место, где следует болтаться после заката. Из чёрного конусообразного корабля показались Холлус, второй форхильнорец и два врида. Холлус была замотана в то же ярко-синее одеяние, которое было на ней при нашей первой встрече; другой форхильнорец был облачён в чёрное с золотом. У каждого из четырёх пришельцев было при себе какое-то высокотехнологичное на вид оборудование. Я подошёл к ним, чтобы поздороваться, после чего аллеей торопливо провёл группу к служебному входу. Этот ход располагался на уровне земли, то есть, в сущности, вёл на цокольный этаж музея (ступеньки, ведущие к главному входу, возвышались над улицей почти на целый этаж). У входа сидел охранник. Вместо того, чтобы всматриваться в непрестанно сменяющие друг друга чёрно-белые изображения с видеокамер, он с головой ушёл в чтение журнала.

— Лучше отключи сигнализацию, — велела охраннику Кристина. — Раз нам придётся находиться здесь всю ночь, мы наверняка прогуляемся по музею.

Тот кивнул и принялся послушно нажимать кнопки на стоящем перед ним пульте.

Мы оказались в музее, по большей части неосвещённом. Помимо уже виденных мною жёлтых ремней с кармашками, на обоих вридах было ещё кое-что: странного вида ремешки, крест-накрест идущие между их четырьмя руками.

— Что это? — спросил я Холлус, указывая на них.

— Генератор отталкивающего поля; он помогает им ходить. Гравитация на Земле выше, чем на планете вридов.

На первый этаж мы поднялись на лифте; потребовалось два рейса, чтобы перевезти всех: в кабину за раз мог войти только один форхильнорец. Я поехал с первой группой; Холлус, которая десятки раз видела, как я управляюсь с лифтом, поехала со второй; она пояснила, что слишком долго будет объяснять вридам, что этажи могут обозначаться числами. Вриды особенно впечатлились гигантскими тотемными столбами из виргинского можжевельника — настолько, что быстро пробежали по лестницам до третьего этажа, сквозь который те торчали, после чего вернулись обратно. Дождавшись их возвращения, я повёл группу через Ротунду в Выставочный зал имени Гарфилда Вестона. Пока мы шли, Холлус ни на секунду не закрывала речевые щели, без умолку напевая на родном языке. Скорее всего, она выполняла роль гида для второго форхильнорца и вридов.

Меня заинтриговал её соплеменник; мне сказали, его зовут Барбулкан. Он был крупнее Холлус, и одна из его конечностей отличалась по цвету.

Замки, запирающие двойные стеклянные двери, располагались у пола. Крякнув, я наклонился и открыл их своим ключом, а затем распахнул двери. Они с щелчком заняли открытое положение. Затем я шагнул внутрь зала и включил свет. Остальные проследовали за мной. Два врида негромко переговаривались. Конечно, им не нужно было поворачиваться, чтобы поговорить со стоящими сзади, но один из вридов теперь заговорил с Холлус: он издал звук перекатывающихся камней, который мгновение спустя превратился в мелодичный язык форхильнорцев.

Холлус подошла ко мне и сказала:

— Они готовы установить оборудование для первого стенда.

Я шагнул вперёд. Уже другим ключом открыл стенд — дал свободу стеклянной крышке и поднял её. Стержень зафиксировал крышку в максимально открытом положении. Не было ни малейшего риска, что стекло упадёт, когда люди работают со стендом: может, в прошлом музеи и не всегда беспокоились о технике безопасности, но в последнее время — всегда.

Сканер оказался высоким металлическим шестом, от которого расходилась с дюжину шарнирных «веток», оканчивающихся полупрозрачными шарами чуть крупнее бейсбольного мяча. Врид разворачивал «ветки» — поднимал одни из них выше выставочного стенда, другие опускал ниже, третьи располагал по бокам с каждой стороны. Второй врид в это время возился с настройками на светящейся контрольной панели, приставленной к шесту. Казалось, результаты на дисплее ему не очень-то нравятся, так что он продолжил настройку.

— Тонкая работа. Сканирование на таком разрешении требует минимума вибраций, — пояснила Холлус. Её сородич молча стоял рядом. Холлус помедлила и добавила: — Надеюсь, у нас не будет проблем с поездами метро.

— Скоро ночь, они перестанут ходить, — заверила её Кристина. — Кстати, если внизу, в театре, вибрации от поездов ощущаются, в остальных помещениях музея я никогда их не чувствовала.

— Скорее всего, всё пройдёт как надо, — согласилась Холлус. — Но на время сканирования нам придётся отказаться от пользования лифтами.

Второй форхильнорец что-то пропел, и Холлус сказала нам с Кристиной:

— Прошу прощения.

Форхильнорцы поспешно перебежали на другую сторону галереи, чтобы помочь передвинуть очередную часть оборудования. Было ясно, что управление сканером — работа не для Холлус, но она вполне годилась в качестве рабочих рук.

— Обалдеть! — сказала Кристина, взирая на то, как инопланетяне возятся в галерее.

Я был не больно-то расположен к болтовне с нею, но, в конце-то концов, она же была моим боссом.

— Правда же, просто чудо? — спросил я без особых чувств.

— Знаешь, а ведь я по-настоящему никогда не верила в инопланетян, — призналась она. — То есть, хочу сказать, я знаю, что говорите вы, биологи: в планете Земля нет ничего особенного, жизнь должна быть везде, и так далее, и так далее. Но всё равно, в душе я верила, что мы во Вселенной одни.

Я решил не спорить с ней насчёт того, что в нашей планете нет ничего особенного:

— Я рад, что они здесь, — сказал я. — Рад, что они к нам прилетели.

Кристина широко зевнула — впечатляющее зрелище, с её-то лошадиным ртом, пусть она и попыталась закрыть его тыльной стороной ладони. Было ужепоздно — а ведь мы только приступили.

— Прошу прощения, — сказала она, закончив зевок. — Мне бы так хотелось убедить Холлуса, чтобы он выступил перед публикой здесь, в музее. Мы могли бы…

В этот момент Холлус к нам присоединилась.

— Они готовы начать первое сканирование, — сказала она. — Оборудование будет работать автоматически и нам лучше покинуть зал, чтобы не создавать вибраций.

Я кивнул, и мы вшестером направились в Ротунду.

— Сколько займёт сканирование?

— Примерно сорок три минуты для первого стенда, — ответил Холлус.

— Что же, — сказала Кристина. — Нет смысла просто стоять и ждать. Почему бы не взглянуть на артефакты Востока?

Галереи с этими артефактами также располагались на первом этаже, довольно близко.

Холлус заговорила с тремя остальными пришельцами, видимо, заручаясь их согласием, а потом повернулась к нам.

— Было бы здорово, — сказала она.

Я позволил Кристине взять на себя роль гида; в конце концов, это же был её музей. Мы вновь пересекли Ротунду по диагонали, прошли мимо тотемных столбов и оказались в галереях Китайского искусства имени Т. Т. Цуи, названных в честь гонконгского бизнесмена, чьи пожертвования помогли их открыть. КМО мог похвастать лучшей коллекцией китайских произведений искусства во всём западном полушарии. Мы проследовали через галереи мимо стендов с фарфором, бронзой, нефритом и оказались у китайской гробницы. Десятилетиями эта гробница была выставлена в Торонто под открытым небом, но в конечном счёте обрела пристанище здесь, на первом этаже балконных галерей КМО. Внешняя стена здесь была стеклянной, с неё открывался вид на блестящую и мокрую Блор-стрит; с противоположной стороны на нас смотрели вывески «Макдональдса» и «Пиццы Хат». Крыша галереи была стеклянной; по ней барабанил дождь.

Гробница — две гигантские арки, два каменных верблюда, две огромные человеческие фигуры и чудовищных размеров могильный холм — стояла без ограждения бархатным канатом. Второй форхильнорец, Барбулкан, протянул шестипалую руку и прикоснулся к вырезанным в камне ближайшей арки узорам. Подозреваю, когда многое делаешь через телеприсутствие, реальные прикосновения реальных, из плоти и крови, пальцев должны порождать особо сильные чувства.

— Эту гробницу купил для музея в 1919–1920 годах британский торговец мехами и предметами искусства, живший в Тяньцзине. Предположительно, гробница изначально располагалась в Фэнтайчжуане в провинции Хэбэй. Говорят, она принадлежала знаменитому генералу Цу Дашоу из династии Минь, умершему в 1656-м году нашей эры.

Пришельцы негромко переговаривались между собой. Очевидно, они были заворожены экспонатом; быть может, они не строили монументов для своих умерших.

— В то время в китайском обществе господствовала идея о том, что Вселенная — весьма упорядоченное место, — продолжила Кристина. — Гробница и фигуры на ней отражают эту идею упорядоченного космоса, и…

В первое мгновение я подумал, что прогремел гром.

Но то был не гром.

Звук отдавался в зале с гробницей, громким эхом отражаясь от каменных стен.

Звук, который я до этого слышал только по телевизору или в кино.

Автоматные очереди.

Это было глупо, но мы выскочили из зала с гробницей и побежали на звук. Форхильнорцы с лёгкостью обогнали нас, вриды бежали позади. Мы пробежали через галереи имени Т. Т. Цуи и оказались в тёмной Ротунде.

Выстрелы доносились из Выставочного зала имени Гарфилда Вестона — с выставки сланцев Бёрджесс. Я не мог представить, в кого там можно стрелять: кроме охранника у служебного входа и нас, во всём музее больше никого не было.

У Кристины был с собою мобильник-раскладушка; она уже раскрыла его и, видимо, набирала 9–1–1. Новая очередь из автомата — и сейчас, будучи гораздо ближе, я расслышал ещё один звук, более знакомый: звук раскалывающихся камней. И внезапно я понял, что происходит: кто-то расстреливает бесценные окаменелости сланцев Бёрджесс возрастом в полмиллиарда лет.

Выстрелы прекратились, как только вриды оказались в Ротунде. Едва ли можно было сказать, что мы вели себя как мыши. Кристина разговаривала по телефону, топот наших ног эхом отдавался в галереях, а вриды, совершенно сбитые с толку — может, у них никогда не было огнестрельного оружия — громко переговаривались, невзирая на мои попытки заставить их вести себя тише.

Даже будучи частично оглушёнными от грохота своей стрельбы, расстреливающие окаменелости люди, очевидно, услышали издаваемый нами шум. Из Выставочного зала появился сначала один, а затем другой мужчина. Тот, который выбежал первым, был с ног до головы усыпан деревянными щепками и осколками камней. У него в руках было какое-то автоматическое оружие — может, пистолет-пулемёт, — который он тут же направил на нас.

Лишь тогда мы предприняли первое благоразумное действие: остановились как вкопанные. Но я бросил взгляд на Кристину, молчаливо спросив, сумела ли она дозвониться до оператора службы 9–1–1. Она еле заметно кивнула и повернула мобильник ровно настолько, чтобы я по светящемуся экрану увидел — соединение ещё активно. По счастью, оператор оказался достаточно сообразительным, чтобы замолчать, как только Кристина перестала разговаривать.

— Святой Боже, — воскликнул мужчина с оружием. Он вполоборота повернулся к более молодому напарнику, с «ёжиком» на голове. — Бог ты мой, ты только посмотри на этих созданий!

Он говорил с сильным акцентом южных штатов.

— Пришельцы, — откликнулся второй, с «ёжиком», словно примеривая слово к увиденному; у него был тот же акцент. Затем, словно решив, что слово подходит, он повторил его, на сей раз громче: — Пришельцы.

Я выступил вперёд.

— Конечно, это проекции, — сказал я. — По-настоящему их здесь нет.

Форхильнорцы и вриды могли сильно отличаться от людей во многом, но по крайней мере, они были не настолько глупы, чтобы уличать меня во лжи.

— Ты кто такой? — спросил вооружённый мужчина. — Что здесь делаешь?

— Меня зовут Томас Джерико, — сказал я. — Я заведующий отделом палеобиологии здесь, — сейчас я заговорил как можно громче, в надежде, что оператор 9–1–1 услышит мои слова, в случае если Кристина не успела сказать ему, где мы есть, — в Королевском музее Онтарио.

Конечно, к этому времени ночной охранник музея, должно быть, понял — что-то происходит и, наверное, тоже вызвал копов.

— В это время здесь никто не должен был находиться, — сказал мужчина с «ёжиком».

— Мы делали съёмку, — сказал я. — Хотели, чтобы в музее никого при этом не было.

Нашу группу и тех двоих сейчас разделяли, быть может, двадцать метров. В выставочном зале могли оставаться третий и, быть может, четвёртый злоумышленник, но пока я не видел признаков их присутствия.

— Что вы здесь делаете, позвольте спросить? — спросила Кристина.

— А ты кто такая? — спросил вооружённый преступник.

— Доктор Кристина Дорати. Я директор этого музея. Так что вы здесь делаете?

Мужчины переглянулись. Тот, который с «ёжиком», пожал плечами.

— Уничтожаем эти лживые окаменелости, — ответил он и посмотрел на инопланетян. — Вы, пришельцы, вы прилетели на Землю, но вы слушаете не тех людей. Эти учёные, — он практически выплюнул это слово, — они вам лгут, со всеми этими камнями и чем там ещё. Миру шесть тысяч лет, Господь создал его за шесть дней, и мы — его избранный народ.

— Боже, — сказал я, взывая к сущности, в которую они верили, а я нет. Я посмотрел на Кристину. — Креационисты!

Мужчина с пистолетом-пулемётом начал терять терпение.

— Довольно, — сказал он, наставляя дуло на Кристину. — Брось свой телефон.

Она сделала как ей сказали; мобильник с металлическим стуком ударился о мраморный пол и развалился на две части.

— Мы здесь, чтобы сделать своё дело, — сказал мужчина с оружием. — Сейчас вы все ляжете лицом вниз, а я его закончу. Кутер, присмотри за ними!

И он вернулся в галерею.

Второй вытянул из кармана куртки пистолет и нацелил на нас.

— Вы слышали, что он сказал, — велел он. — Лицом вниз!

Кристина легла на пол. Холлус и второй форхильнорец сели на корточки, сложив ноги таким образом, как мне ещё не доводилось видеть. При этом их сферические туловища опустились настолько, что коснулись пола. Двое вридов остались стоять — то ли в замешательстве, то ли физиологически неспособные лечь.

И я тоже не лёг. Я был в ужасе — о да. Сердце было готово выскочить из груди, на лбу выступила испарина. Но эти окаменелости, они же бесценны, чёрт бы их побрал — они едва ли не самые важные во всём мире! И именно я организовал их выставку, я сделал так, чтобы они оказались в одном месте.

Я шагнул вперёд.

— Прошу вас, — сказал я.

Из галереи донеслась новая очередь. У меня было чувство, будто пули разрывают меня на части; перед глазами стояли сланцы — останки Opabinia, Wiwaxia, Anomalocarisи Canadia, которые пролежали в земле 500 миллионов лет и теперь превращались в пыль.

— Не делайте этого, — взмолился я с болью в голосе. — Пожалуйста, остановитесь.

— Стой где стоишь, — велел мужчина с «ёжиком». — Просто стой где стоишь.

Я глубоко вдохнул; я не хотел умирать, но мне всё равно предстояло умереть, что бы я ни делал. Сегодня ли, или через несколько месяцев — моя участь была предрешена. Я сделал ещё один шаг:

— Если вы верите в Библию, тогда должны верить и в Десять заповедей. И одна из них, — произнёс я, понимая, что было бы убедительнее сказать, какая именно, — гласит: «Не убий».

Я приблизился к нему ещё на пару шагов.

— Ты, может, и правда хочешь уничтожить эти экспонаты, но я не верю, что ты убьёшь меня, — добавил я.

— Можешь не сомневаться, — ответил он.

Новые очереди в зале, перемежающиеся звоном бьющегося стекла и разбивающихся камней. Моя грудь была готова взорваться.

— Нет, — сказал я. — Ты не убьёшь. Бог тебя за это не простит.

Он качнул пистолет в мою сторону; сейчас нас разделяли, быть может, пятнадцать метров.

— Я уже убивал, — сказал он. Это прозвучало как признание, в его голосе мне послышалась искренняя мука. — Эта клиника, тот доктор…

Новые выстрелы, отдающиеся эхом и вибрациями.

«Господи, — подумал я. — Так вот кто взорвал абортарий…»

Я глубоко вздохнул.

— То был несчастный случай, — сказал я наугад. — Ты не можешь хладнокровно меня пристрелить.

— Пристрелю, — произнёс тот, которого второй назвал Кутером. — Давай, помоги мне — и я тебя пристрелю. А сейчас — живо назад!

Эх, если бы только Холлус не былаздесь во плоти! Будь она голографической проекцией, она бы могла взаимодействовать с твёрдыми предметами, не опасаясь, что её ранят. Но сейчас она была такой настоящей, такой уязвимой — как и остальные.

Внезапно я осознал, что слышу негромкий вой сирен. Они приближались, но здесь, в музее, оставались едва различимы. Должно быть, Кутер тоже их услышал. Он повернулся к двери и крикнул напарнику:

— Полиция!

Второй появился в дверях галереи. Я задался вопросом, сколько окаменелостей он успел уничтожить. Мужчина наклонил голову вбок и прислушался. Поначалу он, казалось, не слышал сирен; в ушах у него наверняка ещё звенело от выстрелов. Но через мгновение он кивнул и взмахом пистолета-пулемёта велел нам идти. Кристина поднялась на ноги; форхильнорцы оторвали туловища от пола.

— Мы уходим, — сказал мужчина. — Руки вверх — все вы!

Я поднял руки; Кристина тоже. Холлус и второй форхильнорец обменялись взглядами, после чего подняли свои руки. Чуть помедлив, вриды последовали примеру — каждый из них поднял четыре руки и растопырил все двадцать три пальца. Тот мужчина, который не был Кутером — был выше и старше, — повёл нас вглубь тёмной Ротунды. Оттуда было хорошо видно, что происходит за стеклянными дверьми вестибюля. Пятеро полицейских в форме группы быстрого реагирования бежали по ступеням ко входу в музей. Двое размахивали тяжёлым оружием, у одного был мегафон.

— Это полиция, — прокричал полицейский с мегафоном. Пройдя сквозь два слоя стекла, звук исказился. — Здание окружено. Выходите с поднятыми руками.

Мужчина с пистолетом-пулемётом жестом велел нам идти дальше. Четверо инопланетян шли позади, живой стеной отделяя людей внутри от полиции снаружи. Сейчас я пожалел, что попросил Холлус приземлить челнок с задней стороны музея, на «тропе философов». Увидев корабль, полицейские бы поняли, что инопланетяне — не голографические проекции, о которой писали в газетах, а самые что ни на есть настоящие. Ведь сейчас какая-нибудь горячая голова могла выстрелами сквозь проекции попытаться снять обоих вооружённых преступников.

Мы пересекли всю Ротунду, поднялись на четыре ступени до мраморной площадки между двумя лестничными колодцами, в центре каждого из которых стоял тотемный шест, и тут…

И тут всё пошло наперекосяк.

С правой стороны подвала по лестнице тихо поднимался боец группы быстрого реагирования — в форме, в бронежилете, помахивая винтовкой. Очевидно, полиция у входа работала «на публику», тем временем запустив людей в музей через служебный вход между КМО и планетарием.

— Джей-Ди, — крикнул коротко стриженный преступник, увидев полицейского, — берегись!

Джей-Ди взмахнул оружием и открыл огонь. Полицейского откинуло на широкие каменные ступени. Пули испытывали бронежилет на прочность, впиваясь во множество мест и выбивая из него кусочки белого наполнителя.

Пока внимание Джей-Ди было отвлечено, полицейские у дверей каким-то образом сумели открыть одну из них — крайнюю левую, если смотреть с их стороны, через которую в музей можно въехать на инвалидном кресле. Скорее всего, ключ дал им охранник музея. Двое полицейских, прикрывшись в полный рост щитами, оказались перед вторым рядом дверей. Внутренние двери не запирались: в этом не было нужды. Один из офицеров нажал на красную кнопку, открывающую дверь для посетителей-инвалидов. Дверь медленно распахнулась. В свете уличных фонарей и вращающихся красных огней на их машинах полицейские вырисовывались тёмными силуэтами.

— Стойте где стоите, — заорал Джей-Ди через Ротунду, чей огромный диаметр отделял нашу разношёрстную группу от полицейских. — У нас заложники!

Полицейский с мегафоном был одним из вошедших, и офицер не преминул им воспользоваться.

— Мы знаем, инопланетяне не настоящие, — крикнул он. Его слова эхом отдавались под огромным куполом Ротунды. — Поднимите руки и выходите.

Джей-Ди направил на меня большой пистолет-пулемёт:

— Скажи им, кто ты.

С моими лёгкими, мне было трудно кричать, но я сложил руки рупором и постарался изо всех сил.

— Я Томас Джерико, куратор музея, — крикнул я и указал на Кристину: — А это Кристина Дорати. Она директор и президент музея.

— Нам нужен безопасный отход, иначе эти двое умрут! — заорал Джей-Ди.

Двое полицейских присели на корточки за своими щитами. После непродолжительных консультаций из мегафона донеслось:

— Какие условия?

Даже я знал, что полиция лишь тянет время. Кутер посмотрел на южную лестницу, которая шла вверх, а затем на северную, которая вела как вниз, так и вверх. Должно быть, ему показалось, что он что-то увидел — может быть, мышь; в огромных, старых зданиях вроде нашего музея множество мышей. Кутер пустил пулю в основание северной лестницы. Она ударила о каменные ступени, от которой во все стороны разлетелись осколки, и…

И один осколок попал в Барбулкана, второго форхильнорца…

И из левой речевой щели Барбулкана донёсся звук вроде «Уф!», а из правой — «Хап!»

И из его ноги брызнула кровь, а пузырьковая кожа с хлопком лопнула в том месте, куда угодил каменный осколок…

И Кутер заорал: «Господи Боже!»

А Джей-Ди повернулся и крикнул: «Иисусе!»

И они оба, очевидно, осознали это одновременно: инопланетяне — не проекции; они не голограммы.

Они настоящие.

И в этот миг преступники поняли, что у них в руках самые ценные заложники в истории человечества.

Джей-Ди сделал шаг назад, оказавшись за группой; очевидно, он сообразил, что недостаточно плотно прикрывал четырёх пришельцев.

— Вы все настоящие? — спросил он.

Инопланетяне молчали. Моё сердце бешено билось. Джей-Ди направил дуло на левую ногу одного из вридов:

— Одной очереди хватит, чтобы оторвать твою ногу, — сказал он и помолчал, давая достаточно времени для того, чтобы все это уяснили. — Повторяю вопрос: вы настоящие?

— «Они» «насто» «ящие». «Мы» «все» «насто» «ящие», — сказала Холлус.

Лицо Джей-Ди осветила довольная улыбка.

— Пришельцы — не проекции! — крикнул он полицейским. — Они настоящие. У нас шестьзаложников. Я хочу, чтобы полиция отступила, все вы! При первом намёке на какой-нибудь фортель я прикончу одного из заложников — и это будет не человек.

— Вы же не хотите быть убийцами, — крикнул полицейский в мегафон.

— Я и не будуубийцей, — крикнул Джей-Ди в ответ. — Убийство — это когда убивают человека. Вы даже не сможете меня в чём-либо обвинить. А теперь отходите, и подальше — иначе эти пришельцы сдохнут.

— Одного заложника будет вполне достаточно, — крикнул тот же полицейский. — Отпусти остальных пять, и мы поговорим.

Джей-Ди и Кутер переглянулись. Шесть заложников — и правдаслишком большая группа; было бы куда проще контролировать ситуацию, будь их не так много. С другой стороны, шестерых хватит, чтобы сделать из них круг с Джей-Ди и Кутером в центре; это может защитить от снайперов почти со всех сторон.

— И не надейтесь, — прокричал Джей-Ди. — Вы, парни, вы же что-то вроде группы спецназа? Значит, вы должны были приехать сюда в микроавтобусе или грузовике. Мы хотим, чтобы вы отступили подальше от музея, оставили нам машину с работающим мотором и ключами в замке зажигания. Мы поедем в аэропорт, взяв с собой столько инопланетян, сколько поместится, и нам нужен будет самолёт, чтобы отвезти нас… — на этих словах он споткнулся, — …отвезти нас куда мы решим.

— Мы не можем на это пойти, — крикнул полицейский в мегафон.

Джей-Ди еле заметно пожал плечами:

— Через шестьдесят секунд я прикончу одного из заложников, если к тому времени вы ещё будете здесь, — крикнул он и повернулся к напарнику с «ёжиком». — Кутер?

Тот кивнул, посмотрел на часы и начал отсчёт:

— Шестьдесят. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь.

Офицер с мегафоном повернулся и заговорил с кем-то, кто стоял за ним. Я видел, что он указывает куда-то рукой, скорее всего, давая направление, в котором его группе надо отходить.

— Пятьдесят шесть. Пятьдесят пять. Пятьдесят четыре.

Стебельковые глаза Холлус прекратили сходиться-расходиться, застыв на максимальном удалении друг от друга. Мне уже доводилось такое видеть, когда она слышала что-то интересное. Чем бы это ни было, пока что я не слышал ничего.

— Пятьдесят два. Пятьдесят один. Пятьдесят.

Сейчас полицейские начали отступать через стеклянные двери, но делали это с явной неохотой. Тот, с микрофоном, заговорил снова:

— Ладно, хорошо, — сказал он. — Хорошо, мы отступаем.

Его усиленный голос эхом отдавался в Ротунде.

— Мы уже отходим.

Мне казалось, что он говорит слишком много, но…

Но тут я услышал тот звук, который поймала Холлус: слабое гудение. Лифт слева от нас спускался по шахте; кто-то вызвал его на уровень ниже. Полицейский с мегафоном намеренно пытался заглушить звук механизма.

— Сорок один. Сорок. Тридцать девять.

Кто бы ни собирался оказаться в кабине, это чистое самоубийство, подумал я; Джей-Ди расстреляет его, как только двери начнут расходиться.

— Тридцать один. Тридцать. Двадцать девять.

— Мы уходим, — крикнул коп, — отступаем!

Сейчас лифт ехал вверх. Над дверью находился ряд квадратных световых индикаторов — Ц, 1, 2, 3, — указывающих текущее положение кабины. Я набрался смелости бросить на них взгляд. Как раз погасла «1» и, мгновением позже, загорелась цифра «2». Отлично! Кто бы ни был в лифте, должно быть, он знал о балконах на втором этаже музея, с которых открывался вид на Ротунду. Или, быть может, об этом рассказал тот же охранник КМО, который впустил полицию.

— Восемнадцать. Семнадцать. Шестнадцать.

Когда загорелась «2», я оказал свою посильную помощь, чтобы заглушить открывающиеся двери лифта: громко закашлялся; если мне в эти дни что-то и давалось легко, так это кашель.

Цифра «2» продолжала гореть; должно быть, двери лифта сейчас уже были открыты, но ни Джей-Ди, ни Кутер об этом не подозревали. Один-два бойца, скорее всего, сейчас оказались на втором этаже — там, где располагались галерея Динозавров и галерея Открытий.

— Тринадцать. Двенадцать. Одиннадцать.

— Всё в порядке, — крикнул в мегафон офицер полиции. — Всё в порядке. Мы уходим.

На таком расстоянии я не мог сказать, есть ли у него визуальный контакт с полицейскими на неосвещённом балконе. Мы стояли у лифта; я не смел поднять глаза вверх, чтобы не выдать присутствие над нами людей.

— Девять. Восемь. Семь.

Полицейские покинули вестибюль, выйдя в ночь. Я смотрел, как они пропадают из вида, спускаются по каменным ступеням на тротуар.

— Шесть. Пять. Четыре.

Красные огни, вращающиеся на крыше полицейских автомобилей и дающие отсветы в Ротунде, начали расходиться; одна машина — скорее всего, микроавтобус — оставалась на месте: отсветы от её огней не меняли положения.

— Три. Два. Один.

Я посмотрел на Кристину. Она еле ощутимо кивнула, не хуже меня зная, что происходит.

— Ноль! — крикнул Кутер.

— Отлично, — сказал Джей-Ди. — Двигаем.

Приличную часть последних семи месяцев я провёл в беспокойных размышлениях о том, каково это — умирать. Но мне и в голову не приходило, что я увижу чью-то смерть до моей собственной. Моё сердце стучало в груди, словно отбойный молоток, которым мы сбивали верхние слои камня. Я понял, что Джею-Ди осталось жить считанные секунды.

Он выстроил нас в полукруг, словно превратив в живой щит для себя и Кутера.

— Пошли, — сказал он, и, хотя я стоял к нему спиной, я был уверен, что он водит стволом из стороны в сторону, готовый при необходимости в любой момент открыть огонь.

Я зашагал вперёд; Кристина, форхильнорцы и вриды последовали моему примеру. Мы вышли из-под козырька, который загораживал пятачок у лифта, спустились на четыре ступени в саму Ротунду и начали пересекать широкое пространство мраморного пола, отделяющее нас от входа.

Клянусь, я сперва почувствовал всплеск крови на своей лысине и лишь затем услышал оглушительный звук выстрела сверху. Я моментально развернулся. Было трудно разобрать, что я вижу; единственный свет в Ротунде доходил из Выставочного зала имени Гарфилда Вестона да от уличных фонарей, проходя при этом через стеклянные двери вестибюля и мозаичные окна над ним. Голова Джея-Ди раскололась, словно дыня, а кровь залила всё вокруг — в том числе меня и пришельцев. Труп дёрнулся вперёд, ко мне, а пистолет-пулемёт с лязгом ударился о пол и заскользил по нему.

Второй выстрел прозвучал чуть ли не в унисон с первым, но всё же не синхронно; возможно на тёмном балконе двое полицейских снайперов — похоже, их действительно было двое — не могли рассмотреть друг друга. Коротко стриженный Кутер вовремя дёрнул головой и внезапно «нырнул» вниз, пытаясь подхватить оружие Джея-Ди.

На пути Кутера стоял врид; Кутер сбил его с ног. Растянувшийся на полу врид оказался между Кутером и снайперами, не давая последним чётко прицелиться.

Я был в шоке; по моей шее стекала кровь Джея-Ди. Неожиданно тот врид, который оставался на ногах, взмыл в воздух. Я знал, что на нём устройство, помогающее комфортно передвигаться при земной гравитации, но не предполагал, что оно настолько мощное, что может позволить ему летать.

Второй форхильнорец ногой отбросил оружие, которое, вращаясь, улетело дальше по полу, вглубь Ротунды. Кутер продолжил торопливо ползти к нему. Врид, который упал, стал вставать. Его взлетевший сородич тем временем поднялся в воздух на три метра.

Кутер добрался до оружия и, повернувшись на бок, принялся расстреливать тёмные балконы. Он несколько раз нажимал на курок, очередями выписывая свинцовые арки. Пули били по каменным узорам девяностолетней давности, осыпая нас каменным крошевом.

Теперь в воздух взмыл второй врид. Я попытался укрыться за отдельно стоящим элементом стены, частично определяющим края Ротунды. Холлус двигалась быстро — но в противоположную сторону. Вскоре она, к моему изумлению, добралась до того тотемного столба, который был выше. Холлус подогнула шесть ног и прыжком преодолела короткую дистанцию от лестницы до шеста, обхватив его своими конечностями. После этого, раскачиваясь из стороны в сторону, полезла вверх по столбу. Вскоре она скрылась из вида; наверное, она могла добраться таким образом до третьего этажа. Я был счастлив, что теперь Холлус в безопасности.

— Так, ладно, — крикнул Кутер, по очереди нацеливая пистолет-пулемёт на Кристину, на второго форхильнорца и на меня. Голос с сильным южным акцентом, казалось, балансирует на краю паники. — Так, ладно. Эй, вы все! Никому не двигаться.

К этому моменту полиция вновь вернулась в вестибюль. Полицейские были и на балконе, двое вридов летали по Ротунде как безумные ангелы. Форхильнорец стоял по одну сторону от меня, Кристина — по другую, а труп Джея-Ди продолжал истекать кровью, заливая мраморный пол Ротунды, который становился блестящим.

— Сдавайся, — сказала Кутеру Кристина. — Неужели ты не видишь, что окружён?

— Заткнись! — взревел Кутер в ответ. Сейчас, без Джей-Ди, он был в явной растерянности. — Просто заткнись, чёрт тебя побери!

И тут, к моему изумлению, я услышал знакомый двухтональный сигнал. Голографический проектор, который, как всегда, лежал у меня в кармане, подал знак, что готов включиться.

Кутер укрылся под нависающим балконом; сейчас он не мог увидеть снайперов, что означало, что те тоже не могли увидеть его. Возникла проекция Холлус, совершенная — практически неотличимая от её настоящей. Кутер повернулся; он был в панике и, по-видимому, не заметил, что пропавшая было форхильнорка внезапно воссоединилась с нами.

— Кутер, — произнёс симулякр Холлус, смело выступая вперёд. — Меня зовут Холлус.

Кутер тут же нацелил на неё ствол, но пришелец продолжила сокращать дистанцию. Все мы начали отступать. Я видел, что офицеры в вестибюле были в замешательстве; сейчас Холлус, очевидно, загораживала для них Кутера.

— Ты ещё никого не застрелил, — произнесла Холлус. Её слова звучали, словно синхронные удары сердец. — Ты видел, что случилось с твоим сообщником; не дай этому же случиться и с тобой.

Я сделал жест руками, который, я надеялся, остальные смогут увидеть в темноте: я хотел, чтобы они разошлись подальше, держась как можно дальше от прямой, соединяющей Холлус и Кутера.

— Отдай мне оружие, — сказала Холлус. Сейчас она подошла к нему метра на четыре. — Брось его, и мы все выйдем отсюда живыми.

— Назад! — крикнул Кутер.

Холлус сделала ещё несколько шагов.

— Отдай мне оружие, — повторила она.

Кутер бешено замотал головой:

— Мы только хотели показать вам, пришельцам, что эти учёные говорят вам неправду.

— Я это понимаю, — сказала Холлус, подбираясь ещё на шаг ближе. — И с радостью тебя выслушаю. Просто отдай мне оружие.

— Я знаю, вы верите в Бога, — сказал Кутер. — Но вы ещё не спасли свою душу.

— Я выслушаю всё, что ты хочешь сказать, — заверила его Холлус, придвигаясь ещё ближе, — но только после того, как ты сложишь оружие.

— Заставь полицию убраться, — сказал Кутер.

— Они не уйдут.

Очередной шестиногий шажок в его сторону.

— Ближе не подходи, а то выстрелю! — крикнул Кутер.

— По правде, ты не хочешь никого застрелить, — сказала Холлус, делая ещё шаг. — И меньше всего — собрата по вере.

— Клянусь, я тебя убью.

— Нет, ты это не сделаешь, — ответила Холлус, придвигаясь ещё ближе.

— Держись от меня подальше! Я предупредил!

Шесть ног вновь пришли в движение.

— Господи, прости! — крикнул Кутер, и…

…И нажал на курок.

И пули вырвались из ствола…

И они впились в аватар Холлус…

И силовое поле, составляющее проекцию, замедлило пули, останавливая их все до единой, пока они не вылетели с задней стороны. Пули продолжили полёт по Ротунде, параболой пролетев ещё метра два, чтобы с лязгом осыпаться на каменный пол.

Симулякр шагнул вперёд, вытянул руку, сделанную из силового поля, и схватил оружие за дуло, которое наверняка раскалилось настолько, что ни одно существо из плоти и крови сейчас не могло бы его удержать.

Настоящая Холлус там, наверху, скорее всего, на третьем этаже, потянула руки на себя, и её аватар здесь, внизу, повторил её движение. И Кутер, изумлённый тем, что существо, которое он только что изрешетил пулями, осталось в живых, отпустил оружие. Симулякр развернулся и быстро отступил.

Полиция ворвалась в вестибюль, и…

Сейчас это было излишне. Абсолютно излишне.

Один из офицеров спустил курок.

И Кутера отбросило назад. От неожиданности его рот широко раскрылся идеальной буквой «о». Мужчина ударился об элемент стены и обрушился на пол. В темноте струйка крови напоминала клешню, пригвоздившую его к полу.

Голова Кутера упала щекой вниз.

И он отошёл в мир иной, на встречу с Создателем.

29

Полиция допрашивала нас с Кристиной несколько часов, но инопланетянам они позволили вернуться на материнский корабль немедленно, чтобы те могли обработать ранение Барбулкана. В конце концов мне пришлось взять такси до дома — тридцать долларов с чаевыми — и ещё два часа рассказывать Сюзан обо всём, что случилось.

— Боже мой, — снова и снова повторяла она. — Господи, да тебя же могли убить!

— Меня спасла Холлус. Она спасла всех нас.

— Если мне представится возможность, я обязательно обниму эту огромную паучиху, — с улыбкой заверила меня Сюзан.

Я тоже улыбнулся и поцеловал её. Но к этому времени я был совершенно вымотан, измучен донельзя. Перед глазами стояли тёмные пятна, голова кружилась.

— Прости, милая, — сказал я, — но сейчас мне просто необходимо вздремнуть.

Она кивнула. Ещё раз обменявшись поцелуем, мы направились в спальню.

Я проспал до 10 утра. Перестрелка произошла слишком поздно, чтобы попасть в утренние газеты, но Сюзан сказала, что и «Телевизионный завтрак», и «Утренняя Канада» осветили это событие. Сегодня она не пошла на работу, чтобы оказаться рядом, когда я проснусь. К тому времени, как я выбрался из постели, Рики уже был в школе.

Я кое-как сумел добраться до КМО к полудню. По счастью, поскольку это и правда был понедельник, музей был закрыт для посетителей, давая хозяйственному подразделению возможность прибраться; когда я появился в музее, они продолжали драить мраморный пол Ротунды. Тем временем Джонси и его сотрудники работали в зале имени Гарфилда Вестона, силясь спасти из разбитых вдребезги стендов всё, что только можно. Несколько палеонтологов вылетели из Смитсоновского музея, чтобы оказать посильную дружескую помощь; мы ждали их прибытия к концу дня.

Я добрался до своего кабинета и упал в кресло. Потирая виски, попытался отогнать головную боль, с которой проснулся. Вскоре после того, как я оказался за письменным столом, голографический проектор два раза пискнул, и в кабинете появился симулякр Холлус.

Я поднялся на ноги; при этом у меня застучало в висках.

— Как ты? — спросил я с искренним участием.

Инопланетянка качнула туловищем:

— Не очень. Плохо спала, хотя корабельный доктор дал мне успокоительное.

Я сочувственно кивнул:

— Мне тоже плохо спалось; выстрелы до сих пор отдаются в голове, — сказал я, нахмурился и сел. — Говорят, будет служебная проверка: по всей видимости, полицейским было совсем не обязательно убивать Кутера.

Стебельковые глаза Холлус качнулись особым образом; я ещё не видел такого движения:

— Моя симпатия к нему довольно-таки ограничена: он ранил Барбулкана и пытался убить меня, — сказала она. Немного помолчала и добавила: — Каков урон для окаменелостей из сланцев Бёрджесс?

Я печально покачал головой:

— Первые пять стендов были полностью уничтожены, считая тот, который вы сканировали.

При одной мысли об этой утрате к горлу подступала тошнота: мало того, что там были одни из самых важных окаменелостей в мире, так они ещё и принадлежали самым хорошо сохранившимся, невероятно чарующим созданиям, по внешнему виду, можно сказать, неземным. Их уничтожение было варварством, святотатством.

— Разумеется, окаменелости были застрахованы, — добавил я, — так что в КМО и Смитсоновский институт скоро начнут поступать серьёзные средства, но они не заменят сами образцы.

— В некотором смысле это удачно, — сказала Холлус. — Скорее всего, они начали расстреливать образцы с того стенда, который мы сканировали, потому что крышка была открыта. Сканирование частично прошло, поэтому как минимум некоторые из образцов можно будет восстановить. Я организую для вас реконструкцию.

Я кивнул, в душе твёрдо зная — неважно, насколько реалистично и аккуратно будет проведена реконструкция, её результат никогда не заменит оригиналов.

— Спасибо.

— Такая ужасная потеря, — сказала Холлус. — Ни на одной планете мне не доводилось видеть столь прекрасных окаменелостей. Они были настолько…

Холлус замерла, не закончив фразу, и её аватар застыл на месте. Словно настоящая Холлус, сейчас находящаяся на геостационарной орбите на борту корабля-матки, на что-то отвлеклась.

— Холлус? — позвал я, не слишком обеспокоенный; скорее всего, кто-то из её коллег всего-навсего задал ей вопрос.

— Минутку, — ответила она, и проекция снова пришла в движение. Я услышал несколько мелодий на форхильнорском языке — она о чём-то с кем-то переговаривалась, а затем аватар замер опять.

Я нетерпеливо вздохнул. Это ещё хуже, чем ожидание на линии: проклятая проекция занимала б ольшую часть кабинета. Я взял со стола номер журнала — последний выпуск «Нью Сайентист»; копия для нашего отдела начинала свой путь с меня и затем спускалась всё ниже и ниже по служебной лестнице. Я только и успел, что открыть обложку, когда проекция Холлус вновь пришла в движение.

— Ужасные новости, — сказала она, выдав по слову из каждой речевой щели. Её голос звучал необычно слабо. — Я… Боже мой, это ужасные новости!

Я уронил журнал:

— Что такое?

Стебельки глаз Холлус раскачивались взад-вперёд:

— Нашему кораблю не нужно бороться с рассеянием света от атмосферы вашей планеты; даже в дневное время сенсоры «Мерелкаса» отлично видят звёзды. И одна из этих звёзд…

Я подался вперёд:

— Да? Что?

— Одна из этих звёзд только что стала превращаться в… ещё раз, как это называется? Когда массивная звезда взрывается?

— Сверхновая? — подсказал я.

— Да.

— Ух ты! — воскликнул я. Я всё ещё помнил возбуждение, охватившее планетарий в 1987 году, когда Иен Шелтон из Университета Торонто открыл сверхновую в Большом Магеллановом Облаке. — Вот это здорово!

— Это нездорово, — возразила Холлус. — Звезда, которая начала взрываться — альфа Ориона.

— Бетельгейзе? — спросил я. — Бетельгейзе начала превращаться в сверхновую?

— Именно.

— Ты уверена?

— Никаких сомнений, — сказала Холлус, и её двойной голос прозвучал довольно-таки нетвёрдо. — Она уже сияет в миллион раз ярче, чем обычно, и яркость продолжает нарастать.

— О господи, — сказал я. — Мне… мне нужно сообщить Дональду Чену. Он знает, кого оповестить. Есть какое-то центральное бюро для телеграмм по астрономии, или как оно там называется…

Я поднял трубку и набрал добавочный Чена. Он ответил после третьего звонка; ещё один — и включился бы автоответчик.

— Дон, это Томас Джерико, — сказал я. — Со мной Холлус, и она говорит, что Бетельгейзе только что превратилась в сверхновую.

В трубке на несколько секунд воцарилось молчание.

— Бетельгейзе — главный кандидат в сверхновые, то есть, былаглавным кандидатом, — наконец сказал он. — Но никто не знал точно, когда это случится.

Он ещё помолчал, а затем заговорил — с жаром, словно до него только сейчас что-то дошло:

— Холлус сказала, Бетельгейзе? Альфа Ориона?

— Да.

— Послушай, Холлус уверена? Абсолютно уверена?

— Да, она говорит, ошибки быть не может.

— Проклятье, — произнёс Чен в трубку, но не думаю, что при этом он обращался ко мне. — Вот чёрт!

— Что такое?

Голос Чена зазвучал напряжённо:

— Я просматривал данные по сверхновым, которые дала Холлус, в особенности обращая внимание на уровень гамма-излучения. По последней сверхновой, которая вспыхнула в 1987-м, у нас мало что было: она рванула до того, как у нас появились специализированные спутники с детекторами гамма-излучения. Спутниковую обсерваторию «Комптон» запустили только в 1991-м. Все наши данные по гамма-излучению сверхновой 1987А мы получили от спутника «Солар максимум», а он не был предназначен для внегалактических измерений.

— И что?

— А то, что сверхновые испускают куда больше гамма-лучей, чем мы думали; данные Холлус это доказывают.

— И что дальше? Что это означает? — не унимался я.

Я смотрел на Холлус, которая раскачивалась с огромной частотой; никогда не видел её в таком состоянии.

Чен глубоко вздохнул. Вздох, казалось, прошумел в трубке.

— Это означает, что наша атмосфера будет ионизована. Озоновый слой будет уничтожен, — объяснил он. И добавил: — Это означает, что мы все погибнем.

* * *

Рики Джерико находился за много километров от КМО на спортивной площадке школы имени Черчилля. Как раз шла середина полуторачасового перерыва на обед; некоторые из одноклассников Рики ушли обедать домой, но сам Рики поел в школе, в комнате, где детям разрешалось смотреть «Флинтстоунов» по каналу Си-Эф-Ти-Оу. Приговорив бутерброд с копчёной колбасой и яблоко, он вышел на покрытую травой площадку. Вокруг разгуливали учителя, которые разнимали драчунов, успокаивали малышей с ободранными коленками, в общем, занимались тем, чем положено заниматься учителям. Рики поднял голову. В небе что-то сверкало.

Мальчик подошёл к качелям и увидел свою учительницу. Потянув за юбку, спросил её:

— Мисс Коэн, что это?

Прикрыв глаза ладонью, она посмотрела, куда он показывал:

— Рики, это просто самолёт.

Рики Джерико был не из тех, кто с лёгким сердцем перечил учителям. Но сейчас он замотал головой:

— Нет, это не самолёт. Не может быть самолётом. Оно не движется.

* * *

Мои мысли вертелись словно белки в колесе, а внутренности сжались в тугой узел. Занимался новый день, и не просто в Торонто, а во всём Млечном Пути. Если на то пошло, даже наблюдатели из очень далёких галактик не упустят яркую вспышку, когда пройдёт достаточно времени, чтобы свет до них добрался. Это не умещалось в голове: Бетельгейзе действительно вспыхнула сверхновой!

Я нажал кнопку громкой связи, и Чен с Холлус стали общаться напрямую, время от времени отвлекаясь на то, чтобы ответить на мои беспокойные вопросы. Как я понял, происходило вот что: во всех активных звёздах водород и гелий участвуют в реакциях ядерного синтеза, в которых получаются всё более и более тяжёлые элементы. Но, если звезда обладает достаточно большой массой, реакции ядерного синтеза оканчиваются на железе: если идти дальше, энергия начинает поглощаться, а не выделяться. Поэтому железное ядро начинает расти. Звезда становится слишком плотной, направленное вовне взрывное давление ядерных реакций больше не в силах противостоять собственной громадной гравитации звезды. Её ядро схлопывается, превращаясь в вырожденную материю — атомные ядра сближаются вплотную. Получается шар диаметром лишь двадцать километров, с массой во много раз больше солнечной. И когда водород и гелий с внешних слоёв звезды внезапно ударяют об эту новую твёрдую поверхность, они моментально сливаются в реакции. Термоядерный взрыв и ударная волна от этого столкновения вырываются наружу, с неимоверной мощью сбрасывая в пространство газовую оболочку звезды и высвобождая неподдающийся воображению вихрь из радиоволн, света, тепла, рентгеновского излучения, космических лучей и нейтрино — смертельную смесь, раскидывающуюся во все стороны. Получается расширяющаяся со скоростью света сфера смерти и уничтожения, ярче всех остальных звёзд в галактике вместе взятых: это и есть сверхновая.

И сейчас, очевидно, с Бетельгейзе происходило именно это. Её диаметр расширялся с неимоверной скоростью; через несколько дней она станет больше, чем вся Солнечная система.

Какое-то время Земля будет вне опасности: наша атмосфера поначалу защитит нас, не давая опасному излучению достичь поверхности. Но скоро излучения станет больше. Гораздо больше.

Я включил радио на новостной канал Си-Эф-Ти-А. По мере того, как новости по радио и телевидению становились достоянием гласности, некоторые люди поспешили укрыться в убежищах и шахтах. Это им ничего не давало. Конец света приближался — и он обещал быть оглушительным.

Форхильнорцы и вриды, которые сейчас находились у Земли, возможно, с несколькими пассажирами-людьми, могли спастись — пускай на какое-то время; корабль можно было переместить по орбите так, чтобы между ним и Бетельгейзе оказалась планета, щит из камня и железа толщиной почти в тринадцать тысяч километров. Но им никоим образом не обогнать ширящуюся сферу смерти: чтобы приблизиться к световой скорости, кораблю «Мерелкас» понадобится целый год.

Но даже если корабль мог уцелеть, планеты форхильнорцев и вридов были обречены; в скором времени им предстояло встретиться лицом к лицу с той же катастрофой, с той же бедой. По сравнению с нею астероиды, ударившие шестьдесят пять миллионов лет назад по третьей планете Солнечной системы, по третьей планете Беты Гидры и второй планете Дельты Павлина, были несерьёзными, поверхностными ранениями, от которых экосистемы планет оправились за считанные десятилетия.

На этот раз восстановления не будет. Грядёт шестоемассовое вымирание, которое равным образом затронет все три планеты. И уже неважно было, где зародилась жизнь в Солнечной системе — на Земле или на Марсе, действительно ли она появлялась на планете форхильнорцев множество раз и знают ли вриды о том, что шестое вымирание уженачинается.

Потому что это также станет последним Великим вымиранием, заключительной главой, полным обнулением и финалом для великой игры «Жизнь».

30

Что делать в последние моменты жизни? В отличие от большинства из шести миллиардов человеческих существ, только что получивших смертный приговор, я к смерти готовился. Но я ожидал, что она подойдёт к концу более размеренно и неторопливо — я буду лежать в больничной палате, рядом со мною будут Сюзан, может быть, мой братец Билл, некоторые из друзей и даже, быть может, храбрый малыш Рики.

Но взрыв Бетельгейзе оказался совершенно неожиданным; мы понятия не имели, что он произойдёт. О да, как Холлус уже говорила, мы знали — в конце концов Бетельгейзе предстояло вспыхнуть сверхновой, но не было никаких причин ожидать, что это случится прямо сейчас.

Как сказали по радио, подземка Торонто уже была забита битком. Люди спускались на станции, забивались в вагоны, надеясь, что слой грунта их защитит. Они отказывались выходить из вагонов даже на конечных станциях.

И дороги в окрестностях КМО уже превратились в парковки — в абсолютно недвижимую, мёртвую пробку. Сейчас я хотел оказаться с семьёй не меньше всех остальных, но не видел для этого никакой возможности. Я раз за разом набирал рабочий номер Сюзан, но ответом были короткие гудки.

Разумеется, смерть придёт не сразу. Пройдут недели, а может, и месяцы, прежде чем наступит крах экосистемы. Сейчас озоновый слой планеты по-прежнему защищал нас от фотонов высоких энергий, а мешанина из неповоротливых заряженных частиц, летящих медленнее скорости света, до нас ещё не добралась. Но уже совсем скоро удары Бетельгейзе покончат с озоновым слоем, после чего жёсткая радиация и от взрывающейся звезды, и от нашего же Солнца достигнет поверхности и примется разрушать живые ткани. Без сомнения, мы с семьёй ещё встретимся до того, как настанет конец. Но, похоже, проекции инопланетянки на какое-то время предстояло оставаться моей единственной компанией.

Первые стадии взрыва Бетельгейзе уже нарушили спутниковые системы дальней телефонной связи, так что мне вряд ли следовало удивляться, что аватар периодически появлялся и исчезал: электромагнитная какофония из созвездия Ориона нарушала связь между реальной Холлус на орбите над Эквадором и её голографической проекцией здесь, в Торонто.

— Мне бы хотелось быть с Сюзан, — сказал я, глядя на инопланетянку по другую сторону стола, заваленного незаконченными делами.

К моему изумлению, Холлус повысила голос — до сих пор мне этого слышать не доводилось:

— Ты, по крайней мере, ещё повидаешься с семьёй. Ты думаешь, ты вдали от дома? Я даже не могу связаться с детьми. Раз Бетельгейзе так мощно ударила по Земле, она ударит и по третьей планете Беты Гидры. Я даже не могу попрощаться с Кассольдом и Пильдон по радио; мало того, что слишком много помех, так сигналу ещё и идти до них двадцать четыре года!

— Прости, — вымолвил я. — Я ляпнул не подумав.

— Да уж, это точно, — огрызнулась она, так что голографическая капелька слюны вылетела из левой речевой щели. Но уже через мгновение Холлус, казалось, немного успокоилась. — Прошу прощения. Просто… я так люблю своих детей. Знать, что они… что весь мой народ… умирают…

Я посмотрел на своего друга. Она находилась в отрыве от дома уже так давно — на долгие годы она выпала, отстала от происходящего на родной планете. Её сын и дочь были взрослыми, когда Холлус отправилась в великий вояж по восьми звёздным системам, но сейчас — сейчас они, скорее всего, были уже в возрасте, быть может, биологически даже старше самой Холлус: ведь б ольшую часть пути та проделала на релятивистских скоростях.

Но, если подумать, даже это ещё не самое худшее. Бетельгейзе — звезда северного неба, а Бета Гидры светит в небе южного полушария. Это значит, что Земля расположена между этими звёздами. Пройдут годы, прежде чем вспышку Бетельгейзе заметят на третьей планете Беты Гидры — но нет никакой возможности выслать им предупреждение; ничто не могло достичь планеты форхильнорцев быстрее, чем сердитые фотоны с Бетельгейзе, уже вылетевшие в ту сторону.

Холлус явно прилагала усилия, чтобы вернуть себе выдержку.

— Пойдём, — сказала она наконец, качнув туловищем медленно, сознательно. — Почему бы не выйти на улицу и не полюбоваться зрелищем?

И мы пошли — проехали на лифте до цокольного этажа и вышли через служебный вход, очутившись на том же бетонном пятачке, где челнок Холлус приземлился в первый раз.

Насколько я понял, форхильнорка и её коллеги сейчас действительно переводили корабль в максимально безопасное положение. Но её проекция стояла рядом со мной перед зданием музея, в тени купола покинутого планетария, и смотрела в небо. Даже большинство прохожих сейчас смотрели больше на голубой небосвод, чем на странного паукообразного пришельца.

Бетельгейзе было отчётливо видно по ту сторону улицы, в направлении Квинс-парка; она висела градусах в тридцати над горизонтом, если смотреть на юго-восток. Было не по себе видеть звезду, ярко горящую при свете дня. Я попытался представить, как должно выглядеть созвездие Орион на голубом небе, но понятия не имел, как оно сориентировано в течение дня.

Из музея нескончаемым потоком выходили прочие сотрудники и посетители. Они присоединялись к толпе, сгрудившейся по эту сторону дороги. И несколько минут спустя из служебного выхода появился астроном Дональд Чен — живой мертвец, который направился к нам, живым мертвецам не хуже него.

Разумеется, орбитальный телескоп «Хаббл» тут же нацелили на Бетельгейзе. Ещё лучшие кадры были получены космическим кораблём Холлус, «Мерелкасом». Их передали на Землю, чтобы все желающие могли их увидеть. Даже до того, как звезда начала увеличиваться в размерах, телескопы корабля-матки разрешали Бетельгейзе как красный диск с рябью холодных пятен и крапинками горячих конвективных зон, и всё это было погружено во впечатляющую красную корону.

Но сейчас эту призрачную внешнюю атмосферу сдуло феноменальным взрывом, а сама звезда стремительно расширялась, многократно превысив свой обычный диаметр — впрочем, поскольку Бетельгейзе до последнего времени была переменной звездой, сложно сказать наверняка, каков для неё нормальный диаметр. Неважно — никогда раньше она не достигала такихпропорций. Жёлто-белый шар перегретого газа, смертоносной плазмы, разлетался от диска, распространяясь во все стороны разом.

При свете дня, с поверхности планеты, всё, что мы видели — яркую точку света, сверкающую и мерцающую.

Но телескопы космического корабля показали больше.

Гораздо, гораздо больше.

Они показали, как звезду сотряс ещё один мощный взрыв — на самом деле, от него она даже слегка сдвинулась в поле зрения телескопа, — который вышвырнул в пространство ещё больше плазмы.

А затем на небольшом расстоянии от правого края звезды появилось нечто вроде вертикального разрыва — с рваными краями, обрамлёнными с обеих сторон пронизывающим бело-синим заревом. Разрыв расширялся, края его становились всё более неровными, и тут…

…И тут нечто более тёмное, чем сам космос, начало течь из этого разрыва, изливаясь в пространство. Это нечто было вязким — словно смола, медленно натекающая извне, с обратной стороны, но…

Но, разумеется, здесь и не пахло «обратной стороной» — в ткани Вселенной не было и не могло быть дыр; нельзя схватить пространство и содрать с него кожуру. Вселенная по определению включает саму себя. И если источник черноты находился внутри Вселенной, значит, этот разрыв должен был быть туннелем, «кротовой норой», изгибом пространства, звёздными вратами, порталом — в общем, чем-то таким, что напрямую соединяет две точки космоса.

Чёрная масса продолжала изливаться в пространство. У неё были чётко очерченные края; когда её периметр закрывал звёзды, те гасли, становясь невидимыми. Если предположить, что источник черноты располагался вблизи Бетельгейзе, он должен был быть громадным. Должно быть, разрыв был больше сотни миллионов километров в длину, а вытекающий из него объект — ещё в несколько раз больше. Конечно, в силу того, что это нечто было абсолютно, совершенно чёрным, не излучающим и не отражающим никакого света, у него не было спектра, который можно было бы проанализировать на эффект Доплера. Кроме того, не было простого способа произвести измерение параллакса, чтобы точно определить расстояние до этого объекта.

Довольно скоро из разрыва вытекла вся масса. По строению она напоминала лапу — центральная капля с шестью явными отростками. Как только процесс завершился, разрыв в пространстве закрылся и исчез.

Сейчас умирающая Бетельгейзе сжималась ещё раз, схлопываясь вовнутрь. То, что происходило до сих пор, было лишь прелюдией, пояснил Дональд Чен. Когда падающий газ повторно обрушится на железное ядро, звезда рванёт по-настоящему, вспыхнув настолько ярко, что даже нам, на расстоянии четырёхсот световых лет, не стоит смотреть на вспышку невооружённым глазом.

Сейчас чёрный объект двигался по небосводу, перекатываясьнаподобие колеса со спицами, словно… да нет, не может быть!.. словно отталкиваясь от самой ткани пространства шестью отростками. Объект двигался в направлении съёживающегося диска Бетельгейзе. Общий вид было непросто получить; лишь после того, как один из чёрных отростков коснулся, а затем закрыл собою край сверхновой, стало ясно, что расстояние от Земли до чёрного нечто меньше, чем до Бетельгейзе.

По мере того, как на заднем плане сверхновая съёживалась, чернота продолжала заполнять промежуток между «здесь» и «там», в скором времени полностью заслонив собою Бетельгейзе. С земли это выглядело так, словно невыносимо яркая звезда просто исчезла; у Солнца на дневном небе больше не было соперников. Однако в телескопы «Мерелкаса» чёрная масса оставалась чётко различимой — многорукая капля на фоне звёздных россыпей. А затем…

А затем Бетельгейзе, должно быть, сделала то, что предсказал Чен, — она рванула за чёрной стеной, выделяя энергии больше, чем сотня миллиардов солнц. Для планет по ту сторону громадная звезда должна была ослепительно вспыхнуть во всей безумной ярости, обжигая теплом, взрывая эфир взвизгами радиоволн. Ну а с точки зрения Земли…

С точки зрения Земли всё было совершенно незаметно. Тем не менее чёрная капля, казалось, качнулась в нашу сторону, словно её толкнуло с той стороны. При этом центральное пятно расширилось, заполняя поле зрения телескопов. Между тем шесть отростков качнулись в обратную сторону, словно щупальца кальмара, плывущего головой вперёд.

Что бы этот объект собой ни представлял, он принял всю мощь взрыва на себя, прикрыв Землю — и, скорее всего, заодно планеты форхильнорцев и вридов — от вспышки излучения, которая грозила уничтожить озоновый слой на каждой из наших планет.

Стоя на площадке перед КМО, мы не знали, что происходит — пока ещё не знали. Но мало-помалу забрезжило понимание — в отличие от сверхновой, которая была не видна. Три наши планеты каким-то чудом были спасены.

Жизнь пойдёт дальше. Невероятно, просто непостижимо — но жизнь пойдёт дальше!

По крайней мере для некоторых.

31

Этим вечером я всё-таки сумел добраться домой; толпы, запрудившие метро, получили весточку о том, что катастрофы каким-то образом удалось избежать. К восьми часам я сумел втиснуться в битком забитый вагон поезда, ехавший на юг, в сторону станции «Юнион». Я решил ехать, пусть и без шансов на сидячее место. Мне не терпелось увидеть Сюзан, увидеть Рики.

Сюзан обняла меня крепко, до боли. Рики тоже меня обнял, и мы уселись на диван; сын сидел у меня на коленях, и мы снова обнимались всей семьёй.

В конце концов мы с Сюзан уложили ребёнка в постель. Я поцеловал его, пожелав спокойной ночи моему малышу, сыну, которого любил всем сердцем. Он был слишком юн, чтобы понять, что сегодня произошло, — как и многое из того, что навалилось на него в последнее время.

Сюзан и я вновь очутились на диване и в 22:00 смотрели по телевизору видеоряд, полученный телескопами «Мерелкаса» и переданный в качестве события дня по национальному телеканалу. Рассказывая об опасности, с которой сегодня столкнулась Земля, Питер Мэнсбридж выглядел суровее обычного. После космических панорам к нему в студии присоединился Дональд Чен — телестанция Си-Би-Си располагалась недалеко от музея, — чтобы объяснить детали случившегося и подтвердить, что чёрная аномалия(именно этим словом воспользовался Дон) по-прежнему располагается между Землёй и Бетельгейзе, защищая нас.

Мэнсбридж подвёл итоги интервью словами: «Бывает, нам просто улыбается удача. — И, повернувшись к камере, сказал: — Из других новостей…»

Но других новостей не было — никаких, которые бы имели хоть какое-то значение, никаких, которые бы могли сравниться с тем, что произошло днём.

«Бывает, нам просто улыбается удача», — сказал Мэнсбридж. Одной рукой я обнял Сюзан, притянул к себе, почувствовал теплоту её тела, вдохнул аромат шампуня. Мои мысли сейчас были о ней — и на сей раз не о том, сколько времени нам отпущено, а о тех восхитительных моментах, которые были в прошлом.

Мэнсбридж был прав. Иногда нам просто улыбается удача.

* * *

Следующим утром, когда я ехал в музей на метро, меня осенило; на меня буквально снизошло озарение.

Оказавшись в кабинете, я принялся нетерпеливо ожидать появления Холлус. Мне пришлось прождать больше часа, и всё это время я просидел как на иголках.

— Доброе утро, Том, — сказала инопланетянка. — Я хочу извиниться за резкость вчерашних слов. Они были…

— Ерунда, не переживай. Все мы становимся не в себе, когда впервые понимаем, что можем умереть, — сказал я. И без всякой паузы, не давая ей обрести контроль над разговором, продолжил: — В общем, забудь. Но послушай, сегодня утром, когда ехал с людьми в подземке, я кое-что понял. Как насчёт того ковчега? Корабля, который отправили к Бетельгейзе обитатели Грумбриджа 1618?

— Ковчег наверняка испарился, — ответила Холлус. Её голос прозвучал печально. — На это хватило бы даже первой вспышки умирающей звезды.

— Нет, — возразил я и покачал головой, всё ещё потрясённый масштабами. — Нет, всё было совсем иначе. Чёрт возьми, я мог бы и раньше это понять — как и О н!

— Кто? — не поняла Холлус.

Этот вопрос я оставил без ответа — пока что.

— Обитатели Грумбриджа не покинули планету, — уверенно произнёс я. — Как и остальные, они перешли в виртуальную реальность.

— На их планете мы не обнаружили предостерегающих меток ландшафта. И потом, зачем им направлять к Бетельгейзе корабль? Ты предполагаешь, на нём летела отдельная группа — те, кто не желал перехода?

— Никто не стал бы лететь к Бетельгейзе, чтобы поселиться с нею рядом; ты же сама говорила, что звезда для этого не подходит. И четыреста световых лет — ужасно долгий путь лишь для того, чтобы совершить гравитационный маневр. Нет, я уверен — на корабле, след которого вы увидели, не было ни команды, ни пассажиров; все жители Грумбриджа по-прежнему находятся на своей планете, погружённые в мир виртуальной реальности. Нет, они выслали к Бетельгейзе автоматический корабль с каким-то катализатором — чем-то, что может запуститьвзрыв сверхновой.

Стебельковые глаза Холлус замерли:

— Запустить? Но зачем?

У меня кружилась голова; эти мысли едва в ней умещались. Я посмотрел на форхильнорку:

— Чтобы стерилизовать все планеты в этой части галактики, — объяснил я. — Чтобы уничтожить жизнь подчистую. Если хочешь укрыть под землёй компьютеры и перенести в них своё сознание — что для тебя страшнее всего? Разумеется, что придёт кто-то и раскопает компьютеры, повредит их — случайно или намеренно. На тех планетах, которые вы посетили, жители создавали ландшафтные метки, предостерегающие от попыток вскрыть то, что спрятано в глубине. Но на Грумбридже они посчитали это недостаточным. Они постарались сделать так, чтобы никто — даже с близлежащих звёзд — не смог прилететь к ним и вмешаться в их жизнь. Они знали, что Бетельгейзе — крупнейшая звезда в этой части Галактики — в конце концов вспыхнет сверхновой, и решили на несколько тысячелетий поторопить события. Направили к ней какой-то катализатор, бомбу — в общем, устройство, которое должно было вызвать по прилёту вспышку сверхновой.

И, помолчав, добавил:

— Если подумать — фактически, потому-то вы до сих пор могли наблюдать термоядерный выхлоп их корабля, несмотря на то, что он уже преодолел чуть ли не весь путь до Бетельгейзе. Разумеется, он и не собирался тормозить: полёт не предполагал торможения. Вместо этого корабль угодил прямиком в звезду, детонировав сверхновую.

— Это… Это чудовищно. Это совершенно с одной стороны.

— Чертовски верно. Конечно, обитатели Грумбриджа могли не знать наверняка, что где-то ещё есть какие-то формы жизни. В конце концов, они развивались в изоляции — ты сказала, их ковчег путешествовал пять тысяч лет. Они могли посчитать свой поступок разумной предосторожностью, не зная наверняка, что уничтожают какие-то другие цивилизации, — сказал я. — Или, может быть, им было на это наплевать. Может, они считали себя богоизбранным народом и полагали, что Бог разместил Бетельгейзе там, где она есть, специально, чтобы они смогли ею воспользоваться.

— Может, они и правда в это верили. Но ты знаешь, что это неправда.

Она была права: я это знал. Я увидел дымящийся ствол. Я увидел доказательство, достаточно убедительное даже для меня. Я глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, стараясь привести в порядок путаницу мыслей в голове. Конечно, я мог увидеть нечто такое, что могла сделать продвинутая раса; это мог быть искусственный отражатель для новых звёзд; это могло быть…

Но, рано или поздно, принятие простейшей теории неизбежно — теории, которая предполагает минимум новых элементов. Рано или поздно приходит пора остановиться, перестать требовать для ответа на этотвопрос — из всех прочих — доказательств ещё более убедительных. Рано или поздно — может быть, в самом конце жизни — приходится быть честным с самим собой. И тогда стены твоего мирка рушатся, погребая тебя под обломками.

— Ты хочешь, чтобы я сказал это вслух? — спросил я, слегка пожимая плечами, — словно идея была свитером, который нужно немного поправить, чтобы он сел как надо. — Да, это был Бог; это был Создатель.

И я умолк, позволяя словам повиснуть в воздухе, раздумывая, хочу ли я взять их обратно.

Но я не хотел.

— Несколько месяцев назад ты, Холлус, сказала, что считаешь Бога существом, каким-то образом пережившим предыдущее Великое сжатие, каким-то образом продолжившее существование с предыдущего цикла. Если это так, тогда он и в самом деле часть космоса. Или, если он до сих пор не был частью космоса, может быть, у него есть способность становиться… как там говорят теологи?.. воплощатьсяв таковую. Бог принял физическую форму и встал на пути между взрывающейся звездой и нашими планетами.

И сейчас меня осенило новой мыслью:

— Кстати, это происходит не впервые! Помнишь ту сверхновую 1320-го нашей эры, из созвездия Парус? Она была почти столь же близка, как и Бетельгейзе. Её останки сейчас видны, но никто не видел самой вспышки — ни китайцы на Земле, ни остальные народы здесь, на вашей планете или на планете вридов. Эта сущность вмешалась и тогда, прикрыв нас от излучения сверхновой. Ты сама сказала это, когда речь зашла о Боге в наш первый разговор: скорость образования сверхновых должна быть тщательно сбалансирована. Что же, если ты не можешь или не хочешь предотвращать вспышки сверхновых, тебе остаётся от них прикрывать.

Стебельковые глаза Холлус сблизились. Казалось, её тело понемногу опускается, словно шесть ног с трудом выдерживают вес. Бесспорно, мысль о том, что это существо и есть Бог, посетила её раньше, чем меня, но Холлус сейчас только задумалась о том, что это может значить применительно к сверхновой из Паруса.

— Бог не просто вызывает массовые вымирания. Ещё он рутинно их предотвращает, когда это отвечает его цели, — сказала она.

— Невероятно, правда? — сказал я, чувствуя в себе такую слабость, которую сейчас видимо проявляла и Холлус.

— Может, нам стоит полететь к нему, — сказала она. — Раз мы сейчас знаем, где находится Бог, может, нам стоит к нему слетать.

Идея была грандиозна. Моё сердце вновь забилось в груди кувалдой.

— Но… но ведь мы же увидели, что происходило у Бетельгейзе больше четырёхсот лет назад, — сказал я. — И у вашего корабля на полёт туда тоже уйдёт никак не меньше четырёхсот лет. С какой стати Богу задерживаться там на тысячелетие?

— Типичное время жизни для форхильнорца — примерно сотня лет, грубо говоря, пятьдесят миллионов минут, — пояснила Холлус. — Бог, предположительно, имеет возраст не меньше возраста вселенной, который составляет 13,9 миллиардов лет; тысяча лет для него то же, что четыре минуты для одного из нас.

— Всё равно, он не стал бы тратить время, поджидая нас.

— Может и не стал бы. Или, быть может, он знал, что за его действиями будут наблюдать, что они привлекут наше внимание. Может, он сделает так, чтобы снова оказаться там — в том единственном месте, где мы точно знаем, что он был — для встречи в подходящее время. В промежутке он может отправиться куда-то по своим делам, а затем вернуться. Похоже, он довольно мобилен; скорее всего, если бы он знал, что ковчег с Грумбриджа детонирует Бетельгейзе, он бы просто уничтожил корабль в пути. Но стоило начаться взрыву, как он появился в центре событий довольно быстро — и может вернуться туда так же быстро, когда мы туда доберёмся.

— Еслион хочет встречи с нами. Это большое «если», Холлус!

— Без сомнения. Но наша команда уже готовится к полёту на встречу с Богом; это лучшая возможность, и потому нам не остаётся ничего другого, кроме как попытаться, — сказала Холлус. Её глаза были прикованы ко мне. — Приглашаю тебя полететь с нами.

Сердце забилось ещё чаще, чем раньше. Нет, это не может быть правдой!

— У меня почти не осталось времени, — мягко заметил я.

— «Мерелкас» может разогнаться почти до скорости света меньше чем за год. После этого б ольшую часть расстояния мы преодолеем за очень малое субъективное время. Конечно, после этого нам понадобится ещё год для торможения, но мы можем добраться до Бетельгейзе чуть больше чем за два года нашего времени.

— У меня нет двух лет.

— Нет, — согласилась она. — Если ты будешь бодрствовать. Но, помнится, я говорила тебе, что вриды путешествуют в анабиозе; мы можем погрузить в анабиоз и тебя — разморозим только тогда, когда достигнем цели.

В глазах у меня потемнело. Предложение было невероятно чарующим — соблазнительным, непостижимым подарком.

Кроме того…

Кроме того, а не мог бы Холлус заморозить меня до тех пор, пока…

— А вы можете заморозить меня навсегда? — спросил я. — Рано или поздно лекарство от рака всё равно разработают, и…

— Прости, но нет, — сказала она. — Тело всё равно деградирует, даже в этом состоянии; хотя на промежутках до четырёх лет технология не опаснее общей анестезии, нам никогда не удавалось успешно оживить ни одного из тех, кто провёл в анабиозе больше десяти лет. Это удобный способ путешествовать в пространстве, но не вперёд во времени.

Что же, я никогда не представлял себя лежащим в криокамере, наподобие Уолта Диснея. Всё равно — возможность отправиться в путешествие с Холлус, улететь на борту «Мерелкаса», чтобы увидеть могущественную сущность, которая и правда может оказаться Богом… это потрясающая возможность, просто невероятная!

И я внезапно осознал, что для Сюзан и Рики это может оказаться лучшим исходом: они будут избавлены от агонии последних месяцев моей жизни.

Я ответил Холлус, что мне нужно об этом подумать, нужно обсудить вопрос с семьёй. Такая заманчивая перспектива, столь щедрое предложение… но принять во внимание следовало многое.

Раньше я сказал, что Кутер направился на встречу с Создателем, — но на самом деле я в это не верил. Кутер просто умер.

В отличие от него я, быть может, и правдаповстречаю Создателя… ещё при жизни.

32

— Холлус предложил мне полететь с ними, к следующей цели, — сказал я Сюзан вечером, по возвращении домой.

Мы сидели на диване в гостиной.

— К Альфе Центавра? — спросила она.

Планировалось, что эта звезда и была следующей, и последней, остановкой «Мерелкаса» в его грандиозном вояже перед возвращением к Дельте Павлина и затем Бете Гидры.

— Нет, у них поменялись планы. Вместо этого они летят к Бетельгейзе — хотят увидеть, что там.

Сюзан помолчала.

— Я правильно помню? В «Глоб» писали, что Бетельгейзе в 400 световых годах?

Я кивнул.

— Значит, ты не сможешь вернуться, пока не пройдёт тысячалет?

— С точки зрения земных наблюдателей — да.

Она ещё помолчала. Когда молчание стало тягостным, я решил его прервать:

— Понимаешь, на середине пути корабль должен будет развернуться, чтобы термоядерный выхлоп был направлен к Бетельгейзе. Поэтому через 250 лет та… сущность… увидит яркий свет и поймёт, что кто-то приближается. Холлус надеется, что он — оно — останется на месте, чтобы подождать нашего прибытия. Или даже полетит навстречу.

— Сущность?

С нею я не мог заставить себя произнести правильное слово.

— Сущность, которая заслонила нас от Бетельгейзе.

— Ты считаешь, что это Бог, — просто сказала Сюзан.

Она знала Библию. Она неделю за неделей слушала мои рассуждения за ужином — о том, что было в самом начале, о причинах и следствиях, о фундаментальных константах и разумном замысле. В любом случае, я не так часто употреблял слово на букву «Б» — по крайней мере, в её присутствии. Оно всегда значило для неё гораздо больше, чем для меня, — а потому я сохранял дистанцию, научную отстранённость. Но она знала. Знала.

Я слегка пожал плечами.

— Возможно.

— Бог, — твёрдо повторила Сюзан, не оставляя места для недоговорённости. — И у тебя появился шанс Его увидеть.

Она посмотрела на меня, склонив голову набок:

— Они берут с Земли ещё кого-то?

— Да, несколько… э-э-э… индивидуумов, — ответил я и попытался припомнить весь список: — Женщину из Западной Виргинии, с тяжёлой формой шизофрении. Горную гориллу из Бурунди. Очень-очень старого китайца. — Я пожал плечами. — Ещё несколько человек, сдружившихся с другими инопланетянами. Все до одного немедленно согласились.

Сюзан посмотрела на меня, сохраняя на лице нейтральное выражение:

— Ты хочешь лететь?

Да, подумал я. Об этом кричало всё моё существо. И пусть я разрывался от желания провести с Рики как можно больше времени, я бы предпочёл, чтобы он запомнил меня более-менее здоровым, способным передвигаться самостоятельно, достаточно сильным, чтобы его поднять. Я кивнул, не полагаясь на голос.

— У тебя сын, — сказала Сюзан.

— Я знаю, — мягко ответил я.

— И жена.

— Знаю.

— Мы… мы не хотим тебя потерять.

— Но в любом случае потеряете. Очень, очень скоро — вы меня потеряете, — сказал я как можно нежнее.

Мы помолчали. В голове бурлил водоворот мыслей.

Я и Сюзан — мы знали друг друга с университетской скамьи, ещё в 1960-е. Мы какое-то время встречались, но затем я уехал — направился в Штаты, пытаясь поймать мечту. Тогда Сюзан не встала у меня на пути.

И вот, сейчас, у меня появилась другая мечта.

Но сейчас всё было иначе — в несопоставимых масштабах.

Сейчас мы были женаты. У нас был ребёнок.

Если бы в расчёт нужно было принять только это, ответ был бы очевиден. Будь я здоров, чувствуй себя хорошо — я бы ни за что на свете не стал задумываться о том, чтобы покинуть Сюзан и Рики. Не стал бы — даже гипотетически.

Но я не был здоров.

Я не чувствовал себя хорошо. И, конечно, она это понимала.

Мы поженились в церкви, потому что на этом настояла Сюзан, и мы произнесли традиционные слова верности, в том числе «Пока смерть не разлучит нас». Конечно, никто из тех, кто произносит в церкви эти слова, даже не задумывается о раке; никто не ждёт, что этот проклятое создание с клешнями ворвётся в их жизнь, принося с собою мучения и горе.

— Давай подумаем ещё немного, — предложил я. — «Мерелкас» вылетает через три дня.

Сюзан еле заметно кивнула.

* * *

— Холлус, — обратился я к инопланетянке на следующий день, в своём кабинете. — Я знаю, ты и ваша команда, должно быть, очень заняты, но…

— Да, ещё как. Прежде чем мы отправимся к Бетельгейзе, нужно провести большие приготовления. Кроме того, у нас на борту бушуют моральные споры.

— О чём?

— Мы верим, что ты прав: жители третьей планеты Грумбриджа 1618 действительно попытались стерилизовать эту часть Галактики. Ни форхильнорцы, ни вриды никогда бы о таком не подумали; прошу прощения за резкость, но это деяние настолько варварское, что это могло прийти в голову только людям — или, очевидно, обитателям Грумбриджа. И теперь мы спорим, стоит ли оповещать об этом наши родные планеты — стоит ли дать им понять, чего попытались добиться существа с Грумбриджа.

— Это кажется довольно разумным, — заметил я. — Почему бы не сообщить?

— Вриды в целом раса миролюбивая — но наш народ, как я уже говорил, — он… э-э-э… страстный. Да, пожалуй, это подходящее слово. Многие форхильнорцы наверняка захотят ответить на эту попытку уничтожения. Грумбридж 1618 лишь в тридцати девяти световых годах от Беты Гидры; мы могли бы легко направить туда корабли. К несчастью, жители планеты не оставили ландшафтных меток — а потому, реши мы наверняка уничтожить их обитателей, нам пришлось бы уничтожить всю планету, а не просто её часть. Обитатели Грумбриджа так и не разработали технологию ультрамощного термоядерного синтеза, доступную нашей расе; в противном случае их бомба добралась бы до Бетельгейзе гораздо быстрее. А эта технология даёт нам возможность уничтожить планету целиком.

— Ничего себе! — сказал я. — Вот это — настоящаяморальная дилемма. Так вы сообщите своим планетам?

— Это ещё не решено.

— Вриды — великие специалисты по этике. Так что на этот счёт думают они?

Холлус ответил не сразу.

— Они предлагают нам воспользоваться термоядерным выхлопом «Мерелкаса», чтобы стерилизовать третью планету Бету Гидры.

— Родную планету форхильнорцев?

— Да.

— О господи! А почему?

— Они не объяснили до конца, но мне кажется, что в них говорит… — как ты говорил? — ирония. Раз мы хотим уничтожить тех, кто был, или мог быть, угрозой нашему существованию, тогда мы ничем не лучше жителей Грумбриджа, — сказала Холлус и помолчала. — Но я не хотела тебя этим нагружать. Ты хотел меня о чём-то попросить?

— Ну, в сравнении с тем, что рассказала ты, моя проблема кажется пустяковой.

— Пустяковой?

— Незначительной. В общем, я бы хотел поговорить с вридом. У меня возникла морально-этическая проблема, которую я не могу разрешить.

Покрытые прозрачным кристаллом глаза Холлус уставились на меня.

— Насчёт того, лететь тебе с нами к Бетельгейзе или нет?

Я кивнул.

— Наш друг Т-кна сейчас занят ежедневными попытками наладить контакт с Богом, но через час он освободится. Если к тому времени ты перенесёшь проектор в более просторное помещение, я попрошу его составить нам компанию.

* * *

Разумеется, остальные пришли к тому же выводу, что и я: сущность, которую Дональд Чен нейтрально назвал «аномалией», и о которой Питер Мэнсбридж элегантно отозвался как об «удаче», людям всей планеты объявили доказательством божественного вмешательства. И, конечно, люди придали этому своё толкование: то, что я назвал «дымящимся стволом», многие называли чудом.

Тем не менее это было мнением меньшинства — ведь большинство жителей планеты ничего не знали о сверхновой, а из тех, кто слышал, в частности, большой процент мусульманского населения, многие не доверяли съёмкам, сделанным телескопами «Мерелкаса». Другие заявляли, что нам удалось увидеть работу дьявола: мимолётный взгляд в сердце ада, а затем — всеобъемлющая тьма; нашлись сатанисты, которые заявили о доказательствах их правоты.

Ну а христиане-фундаменталисты зачитывали Библию до дыр, пытаясь отыскать в ней строки, которые можно подогнать под случившееся. Были те, кто искал и якобы находил нужные пророчества в наследии Нострадамуса. Математик-еврей из Еврейского университета в Иерусалиме указал, что сущность с шестью отростками топологически эквивалентна Звезде Давида, и предположил, что увиденное знаменует прибытие Мессии. Организация под названием «Церковь Бетельгейзе» спешно запустила в интернете продвинутый веб-сайт. И средства массовой информации выискивали возможность обнародовать любую псевдонаучную ерунду, хоть каким-то боком касающуюся древних египтян и созвездия Орион — того, в котором и взорвалась сверхновая.

Но всем только и оставалось, что гадать.

Мне же выпал шанс полететь туда — и узнать наверняка.

* * *

Мы вновь оказались в конференц-зале на пятом этаже Кураторской, но на сей раз без видеокамер. В помещении находился лишь я с крошечным инопланетным додекаэдром — и проекции двух инопланетян.

Холлус молча стояла с одной стороны зала, Т-кна — с другой. Их разделял стол. Ремень Т-кна сегодня был зелёным, а не жёлтым, но и сейчас на нём красовался тот же символ «галактики крови».

— Приветствую, — сказал я, как только проекция врида стабилизировалась.

Раздался звук перекатывающихся камней, за которыми последовал механический голос:

— Приветствие взаимно. От меня ты чего-то желаешь?

Я кивнул:

— Совет, — сказал я, слегка склонив голову. — Мне нужен твой совет.

Врид был недвижим, он обратился в слух.

— Холлус сказал тебе, что у меня последняя стадия рака, — сказал я.

Т-кна прикоснулся к пряжке на ремне:

— Скорбь выражена ещё раз.

— Спасибо. Но, послушай, вы дали мне шанс отправиться с вами к Бетельгейзе — встретить то, что бы там ни было.

Звук падающих на землю камешков:

— Да.

— Я скоро умру. Не знаю точно, когда — но наверняка не позднее, чем через пару месяцев. И мой вопрос — следует ли мне провести эти последние месяцы с семьёй или отправиться с вами? С одной стороны, моей семье важна каждая минута, которую они проводят со мной, — и, ну… думаю, я понимаю, что их пребывание рядом со мной, когда я… когда я умру, — необходимая часть для того, чтобы подвести итог, последнюю черту нашим отношениям. И, конечно, я сам их очень люблю, очень хочу остаться с ними. С другой стороны, скоро моё состояние ухудшится, я начну становиться для них всё большей и большей обузой.

Я помолчал.

— Живи мы в Соединённых Штатах, во внимание, наверное, следовало бы принять вопрос денег — там, на юге, последние несколько недель жизни в больнице могут вылиться в астрономическую сумму. Но здесь, в Канаде, этот фактор ни на что не влияет; во внимание следует принять только эмоциональные аспекты, их воздействие на меня и мою семью.

Я сознавал, что выражаю свою проблему в математических терминах — факторы, уравнения, финансовые и эмоциональные аспекты, — но слова изливались из меня именно так, я не репетировал речь. Я лишь надеялся, что не поставил врида в тупик.

— И от меня ты спрашиваешь, который выбор тебе следует сделать? — спросил меня голос транслятора.

— Да, — ответил я.

Раздался звук перемалываемых камней, за которым последовала краткая пауза, а затем:

— Моральный выбор очевиден, — сказал врид. — Он всегда очевиден.

— И? — спросил я. — Каков моральный выбор?

Новый скрежет камней о камни:

— Мораль нельзя выдать из внешнего источника. — При этих словах руки врида прикоснулись к перевёрнутой груше, что была его грудью. — Она обязана прийти изнутри.

— Значит, ты не дашь ответа, так?

Проекция врида колыхнулась в воздухе и исчезла.

* * *

Этим вечером, когда Рики смотрел в подвале телевизор, мы с Сюзан вновь сидели на диване.

И я сказал ей о своём решении.

— Я всегда буду любить тебя, — добавил я.

Она закрыла глаза:

— И я всегда буду тебя любить.

Неудивительно, что мне так сильно нравилась «Касабланка». Пойдёт ли Ильза Лунд с Виктором Ласло? Останется ли с Риком Блэйном? Последует ли она за мужем или последует зову сердца?

Есть ли что-то важнее, чем Сюзан? Чем Рик? Чем они вместе? Были ли ещё факторы, другие условия в этом уравнении?

Но — если откровенно — было ли что-то большее в моём случае? Конечно, Бог может находиться в сердце «аномалии» — но, если я полечу туда, уверен, я ни на что не повлияю… в отличие от Виктора, чьё сопротивление нацистам помогло спасти мир.

Тем не менее я принял решение.

Сколь бы трудным оно ни было, я его принял.

И мне никогда не узнать, правильное ли оно.

Я склонился к Сюзан и поцеловал её — поцеловал словно в последний раз.

33

— Привет, малыш, — сказал я, входя в комнату Рики.

Он сидел за столом, в крышку которого была заламинирована карта мира. Он что-то старательно вырисовывал цветными карандашами, высунув язык из уголка рта, — архетип детской сосредоточенности.

— Папа, — сказал он, увидев меня.

Я осмотрелся. В комнате был порядочный беспорядок, но вряд ли его можно было назвать катастрофой. На полу были навалены грязные вещи; обычно я выговаривал ему за это, но сегодня не стану. В глаза бросились несколько маленьких пластиковых скелетов динозавров, которые я ему купил, и говорящая фигурка Квай-Гон Джинна, полученная на Рождество. И книги — великое множество детских книг: наш Рики становился заядлым читателем.

— Сынок, — сказал я и терпеливо подождал его безраздельного внимания. Сейчас он заканчивал часть рисунка — похоже, он задумал нарисовать самолёт. Я позволил ему дорисовать; по себе знаю, как может досаждать незаконченное дело. Наконец Рики поднял голову от листа и, казалось, удивился, что я ещё не ушёл. Он вопросительно поднял брови.

— Сынок, — повторил я, — ты знаешь, что твой папочка серьёзно болен.

Почувствовав, что нам предстоит серьёзный разговор, Рики отложил карандаш в сторону. Малыш кивнул.

— И… Ну, думаю, ты знаешь — лучше мне уже не станет.

Он поджал губы и храбро кивнул ещё раз. У меня разрывалось сердце.

— Я собираюсь вас покинуть, — сказал я. — Я собираюсь улететь с Холлус.

— Он может тебя вылечить? — спросил Рики. — Он сказал, что не может, но…

Конечно, Рик не знал, что Холлус — она, но сейчас едва ли стоило его поправлять.

— Нет. Нет, он ничем не может мне помочь. Но, послушай, он собирается кое-куда полететь, и я хочу отправиться с ним, — ответил я.

В прошлом я много куда ездил — на раскопки, на конференции. Рики привык к тому, что я много путешествую.

— И когда ты вернёшься? — спросил он. И затем, с ангельской невинностью: — Ты мне оттуда что-нибудь привезёшь?

Я на секунду зажмурился. Меня подташнивало.

— Я… э-э-э… я не вернусь, — мягко сказал я.

Рики немного помолчал, переваривая мои слова.

— Ты хочешь сказать — ты улетаешь, чтобы умереть?

— Мне очень жаль, — ответил я. — Мне так жаль, что я вас покидаю.

— Я не хочу, чтобы ты умер.

— Я тоже не хочу умирать, но… иногда у нас просто нет выбора.

— А можно мне… Я хочу полететь с тобой.

— Нельзя, Рики, — печально улыбнувшись, ответил я. — Тебе нужно остаться здесь и ходить в школу. Нужно остаться, чтобы помогать маме.

— Но…

Я ждал, что он договорит, ждал новых возражений. Но их не последовало. Он просто попросил:

— Папочка, не улетай.

Но мне в любом случаепредстояло его покинуть. Если не сейчас на корабле Холлус — значит, пару месяцев спустя на больничной койке, с трубками в руках, в носу и на затылке, на фоне негромкого пиканья ЭКГ-мониторов, с мечущимися туда-сюда медсёстрами и докторами. Так или иначе, прощание было неизбежным. Я не мог выбирать, уходить мне или оставаться, но мог выбрать способ и время своего ухода.

— Для меня нет ничего труднее, чем улететь, — сказал я.

Не было смысла говорить ему, что мне хотелось бы, чтобы я запомнился ему таким, какой я был сейчас, — ведь по-настоящему мне хотелось, чтобы он запомнил меня прошлогоднего, на семьдесят фунтов полнее и с довольно-таки приличной шевелюрой. И всё же я сегодняшний выглядел куда лучше, чем тот, каким мне предстояло стать очень-очень скоро.

— Тогда не улетай, папочка.

— Прости, малыш. Мне правда очень жаль.

Рики не хуже любого другого ребёнка в его возрасте был мастером упрашивать и умасливать взрослых, чтобы подольше поиграть вечером, чтобы получить игрушку, которую хочется, чтобы съесть побольше конфет. Но, похоже, он знал, что все эти уловки сейчас ничего не дадут, — и за эту его шестилетнюю мудрость я полюбил его ещё сильнее.

— Я люблю тебя, папочка, — сказал он, со слезами на глазах.

Наклонившись, я поднял его со стула, прижал к груди и крепко обнял:

— Я тоже люблю тебя, сын.

* * *

Корабль Холлус, «Мерелкас», выглядел совершенно не так, как я ожидал. Я привык к космическим кораблям из фильмов, с разного рода деталями на корпусе. Но у этого корабля корпус был идеально гладким. «Мерелкас» представлял собой прямоугольный блок с одного конца и перпендикулярный диск с другого — эти части соединялись двумя длинными трубками. Всё это было окрашено в мягкий зелёный цвет. Я не мог уверенно сказать, где корма. Если честно, было совершенно невозможно понять, каковы размеры корабля; я не мог выделить никакой узнаваемой детали — даже люка. Длина корабля могла составлять несколько метров — или с таким же успехом несколько километров.

— Какой он в длину? — спросил я Холлус, которая парила в невесомости рядом со мной.

— С километр, — ответила она. — Вон тот блок — двигательный модуль; трубки — жилые отсеки: одна для форхильнорцев, вторая для вридов. А диск на конце — общие помещения.

— Ещё раз спасибо, что взяли меня с собой, — сказал я.

От возбуждения у меня тряслись руки. В восьмидесятые годы изредка заходила речь о том, чтобы когда-нибудь направить на Марс палеонтолога, и я грезил, что этим палеонтологом могу оказаться я. Но, конечно, потребовался бы специалист по беспозвоночным; никто всерьёз не верил, что красную планету когда-то могли населять позвоночные. Если, как утверждала Холлус, на Марсе некогда и была экосистема, она могла просуществовать считанные сотни миллионов лет, закончив существование, когда улетучилась почти вся атмосфера.

Тем не менее на свете существовал благотворительный фонд под названием «Загадай желание». Он поставил задачей выполнение последних желаний смертельно больных детей; не знаю, есть ли такая организация для смертельно больных взрослых — и, если честно, не знаю даже, что бы я мог пожелать, дай мне такую возможность. Но этот полёт — он бы подошёл. О да — ещё как подошёл!

Корабль на экране продолжал расти. Холлус сказала, «Мерелкас» больше года был невидим, каким-то образом скрыт от земных наблюдателей, но сейчас нужда в маскировке отпала.

Мне отчасти хотелось, чтобы были настоящие иллюминаторы — как здесь, на челноке, так и на корабле-матке. Но, очевидно, иллюминаторов не было ни тут, ни там: в корпусах вообще не было отверстий. Вместо этого изображения снаружи передавались на мониторы размерами во всю стену. Улучив момент, я как можно ближе подобрался к одному такому монитору, но не смог углядеть каких-либо пикселей, линий или мерцания. Экраны работали не хуже настоящих, стеклянных иллюминаторов — наоборот, были во многих отношениях лучше. Их поверхность не слепила, кроме того, разумеется, они давали возможность увеличивать изображение, демонстрировать вид с другой камеры или выдавать любую нужную информацию. Быть может, в некоторых случаях симуляция всё же лучше оригинала.

Корабль становился всё ближе и ближе. В конце концов я кое-что увидел на зелёном корпусе корабля: какие-то жёлтые надписи. Они шли в две строчки: первая основывалась на геометрических фигурах — треугольниках, квадратах и кругах, с точками в разных местах, — а вторая шла волнами, немного напоминая арабскую письменность. На голографическом проекторе Холлус я уже видел начертания, подобные первой строчке, поэтому предположил, что это письменность форхильнорцев. Вторая строчка, должно быть, была письменами вридов.

— Что там написано? — спросил я.

— «Этой стороной вверх», — ответила Холлус.

Я посмотрел на неё, разинув рот от изумления.

— Прости, — сказала она. — Я пошутила. Это название межзвёздного корабля.

— А-а-а, — протянул я. — «Мерелкас», правильно? А что оно означает?

— «Межзвёздная система превентивного массового уничтожения», — ответила Холлус.

Я сглотнул. Думаю, какая-то часть меня была готова услышать что-то вроде «А здесь мы будем вас готовить!» Но тут стебельковые глаза Холлус затрепетали от смеха.

— Извини, я просто не смогла удержаться, — сказала она. — Оно означает «Межзвёздный странник», или что-то вроде этого.

— Довольно миролюбивое название, — нейтрально сказал я, надеясь, что не говорю ничего обидного.

Глаза Холлус разошлись на максимальное расстояние:

— Название выбрал комитет.

Я улыбнулся: это так похоже на выбор названия для галереи Открытий в КМО. Я снова бросил взгляд на корабль. Пока моё внимание было отвлечено, на его боку появилось отверстие; понятия не имею, развернулось ли оно наподобие объектива у фотоаппарата, или же панель просто отъехала в сторону. Отверстие было освещено жёлто-белым светом, внутри я увидел ещё три клиновидных спускаемых аппарата.

Наш челнок подходил всё ближе и ближе.

— А где звёзды? — спросил я.

Холлус с молчаливым вопросом посмотрела на меня.

— Я ожидал увидеть в космосе звёзды.

— О, — сказала она. — Они теряются в блеске Солнца и Земли.

Форхильнорка пропела на своём языке несколько слов, и на экране появились звёзды.

— Компьютер усилил видимую яркость каждой звезды, чтобы их стало видно, — пояснила она. Холлус указала на экран левой рукой. — Видишь вот этот зигзаг? Это Кассиопея. Прямо под центральной звездой расположены Мю и Эта Кассиопеи, две звезды, которые мы посетили перед тем, как лететь сюда.

Вокруг указанных звёзд вдруг появились нарисованные компьютером кружки.

— А видишь это пятно под ними? — спросила Холлус. На экране послушно нарисовался ещё один кружок. — Это галактика Андромеда.

— Это прекрасно, — сказал я.

Вскоре, однако, «Мерелкас» заслонил собой всё поле зрения. По-видимому, процесс шёл автоматически; не считая редких напевных команд, Холлус ничего не делала с тех пор, как мы оказались в челноке.

Раздался металлический лязг, передавшийся по корпусу челнока: мы пристыковались к держателю на дальнем конце отсека. Холлус шестью ногами оттолкнулась от переборки и медленно полетела к двери. Я попытался последовать за ней, но понял, что слишком отдалился от стены; сейчас я не мог ни до чего дотянуться, чтобы оттолкнуться.

Холлус увидела, в каком затруднительном положении я очутился, и стебельки её глаз опять затрепетали. Она вернулась и протянула мне руку. Я схватился за неё. И впрямь живая Холлус, из плоти и крови; никакого статического покалывания. Она вновь оттолкнулась от переборки, на этот раз тремя ногами, и мы вдвоём полетели к двери, которая при нашем приближении послушно раскрылась.

Нас уже поджидали трое форхильнорцев и двое вридов. Форхильнорцев было довольно просто отличить друг от друга: туловище каждого было завёрнуто в ткань разного цвета. В отличие от них, вриды были похожи как две капли воды.

Три дня я провёл, изучая корабль. Освещение было рассеянным; не было видно никаких ламп. Стены и б ольшая часть оборудования были голубыми. Я предположил, что вриды и форхильнорцы посчитали этот цвет, не так сильно отличающийся от цвета неба, нейтральным; они использовали его везде, где люди используют бежевый. Один раз я побывал в жилых отсеках вридов, но там стоял неприятный запах плесени; больше половины времени я провёл в модуле общих помещений. Там располагались две вращающиеся центрифуги, симулирующие гравитацию: внешняя имитировала силу тяготения на третьей планете Беты Гидры, а внутренняя — на второй планете Дельты Павлина.

Мы, четверо землян — я; Кэйзер, женщина-шизофреник; Жу, очень старый крестьянин-китаец; и Хун, самец горной гориллы с серебристой шерстью на спине — наслаждались сказочным видом на Землю: потрясающий шар цвета содалита начал уменьшаться в размерах, когда «Мерелкас» отправился в полёт. Разумеется, в действительности Хун понятия не имел, что он видит.

Меньше чем через сутки мы вышли за орбиту Луны. Сейчас мои собратья-путешественники оказались от Земли дальше, чем кто-либо из землян. Однако к этому моменту мы преодолели лишь одну десятимиллиардную долю предстоящего пути.

Я неоднократно пытался разговорить Жу; поначалу он относился ко мне настороженно. Позднее он признался, что я — первый белый, которого он повстречал. Но в конечном счёте решающую роль сыграло моё знание мандаринского диалекта. И всё же, думаю, в наших беседах я не раз и не два проявлял невежество. Мне было легко понять, почему я, учёный, захотел отправиться к окрестностям Бетельгейзе; сложнее было уяснить, почему на это согласился старый крестьянин. А Жу был по-настоящему стар — он и сам точно не знал, в каком году родился. Меня бы не удивило, узнай я, что Жу появился на свет в конце девятнадцатого века.

— Я полетел в поисках Просветления, — сказал мне Жу. Он говорил медленно, нашёптывая. — Я стремлюсь найти праджня— высшее и чистейшее знание.

Он внимательно посмотрел на меня слезящимися глазами.

— Дандарт, — это было имя форхильнорца, который с ним сдружился, — говорит, Вселенная проходила через серию рождений и смертей. Конечно, то же происходит с каждым из нас — пока мы не достигнем Просветления.

— Значит, ты здесь из-за религии?

— Религия — это всё, — просто сказал Жу.

— Надеюсь, наше путешествие будет не напрасным, — с улыбкой сказал я.

— Напрасным оно точно не будет, — ответил Жу с умиротворением на лице.

* * *

— Ты уверен, что это безопасно? — спросил я Холлус, когда мы медленно залетели в анабиозный отсек.

Стебельки её глаз затрепетали.

— Ты летишь сквозь пространство на скорости, которую вполне можно назвать бешеной. Летишь навстречу существу, которое обладает почти непостижимыми возможностями, — и тебя волнует, безопасен ли анабиоз?

Я рассмеялся:

— Ну, если взглянуть с этой стороны…

— Опасности нет, не переживай.

— Не забудь разбудить, когда мы доберёмся до Бетельгейзе.

Когда нужно, Холлус могла сохранять совершенно бесстрастный вид:

— Я оставлю себе записку с напоминанием.

* * *

Шестидесятичетырёхлетняя Сюзан Джерико сидела в кабинете дома на Эллерслай-авеню. С тех пор, как Том улетел, минуло почти десять лет. Конечно, останься он на Земле, его бы уже десять лет как не стало. Ну а теперь он, наверное, по-прежнему был жив — замороженный, с остановленным метаболизмом, летящий на борту инопланетного космического корабля, чтобы проснуться лишь через 430 лет.

Сюзан прекрасно всё понимала. Но от масштабов всего случившегося у неё начинала болеть голова — а сегодня, как ни крути, день празднования, а не боли. Сегодня Ричарду Блэйну Джерико исполнялось шестнадцать.

Сюзан подарила ему то, что он хотел больше всего: она пообещала оплатить уроки вождения и, когда он получит права, пообещала кое-что посерьёзнее — машину. Страховые выплаты были щедрыми, так что стоимость автомобиля можно было не принимать в расчёт. «Грейт Канадиан Лайф» однажды попыталась ренонсировать выплаты, аргументируя тем, что Том Джерико на самом-то деле ещё не умер. Но, когда об этой истории пронюхали журналисты, «ГКЛ» получила такую взбучку, что президент компании принёс публичные извинения и лично доставил Сюзан и её сыну чек на полмиллиона долларов.

День рождения — день всегда особенный. Но через месяц Сюзан и Дику — кто бы мог подумать, что подросший Рики захочет, чтобы его так называли? — предстояло ещё одно празднование. День рождения Рика никогда по-настоящему не находил в Сюзан особого отклика, поскольку она не присутствовала при его появлении на свет. Но через месяц, в июле, исполнялось шестнадцать лет со дня усыновления — а этим воспоминанием она очень дорожила.

Когда Дик вернулся из школы домой — он как раз заканчивал десятый класс в «Норсвью Хайтс», — у Сюзан было для него ещё два подарка. Первый — журнал отца, в котором он вёл записи о времени, проведённом с Холлус. И второй — копия видеозаписи, сделанной Томом для сына; Сюзан сконвертировала запись с видеокассеты на DVD.

— Ух ты! — воскликнул Дик. Он был высокий и мускулистый, и Сюзан невероятно им гордилась. — Понятия не имел, что папа сделал запись.

— Он попросил меня подождать десять лет, прежде чем показать тебе, — ответила Сюзан и еле заметно пожала плечами. — Думаю, он хотел, чтобы ты стал достаточно взрослым, чтобы её понять.

Дик взял в руки запакованный в жёсткий пластик диск, прикинул на вес, словно это могло помочь раскрыть содержимое. Дику явно не терпелось просмотреть запись.

— Посмотрим прямо сейчас? — спросил он.

— Ну конечно, — с улыбкой ответила Сюзан.

Они прошли в гостиную, и Дик вставил диск в проигрыватель.

И они вдвоём устроились на диване, а перед ними вновь ожила до крайности худая, измученная болезнью фигура Тома.

Дик уже видел фотографии Тома того периода — Сюзан сохранила газетные вырезки, освещавшие прилёт Холлус на Землю и последующий отлёт Тома. Но с такими подробностями видеть, что сотворил с отцом рак, Дику ещё не доводилось. Сюзан увидела, что при первых кадрах ребёнок даже чуть отшатнулся.

Но вскоре единственным выражением на лице Дика стало внимание — он жадно вслушивался в речь отца, стараясь не упустить ни единого слова.

И под конец записи они оба утирали слёзы — слёзы о том, кого будут любить вечно.

34

Абсолютная тьма.

И тепло, ласкающее меня со всех сторон.

Я в аду? Разве…

Но нет. Конечно, нет! Голова просто раскалывалась, но мозг понемногу заработал.

Раздался громкий щелчок, а затем…

Затем крышка анабиозной ванны отошла вбок. Продолговатый «гроб», сделанный под врида, был утоплен в пол, и сейчас Холлус стояла надо мной. На её шести ногах были надеты тросы, не дающие ей бесконтрольно улететь. Она подогнула передние ноги, и стебельковые глаза свесились вперёд, чтобы посмотреть на меня.

— «Пора» «просы» «паться», «мой» «друг», — сказала она.

Я твёрдо знал, что в такой ситуации следует узнать в первую очередь; я помнил, как это сделал Хан Нуньен Сингх.

— Сколько прошло? — спросил я.

— Больше четырёхсот лет, — ответила Холлус. — На Земле сейчас 2432-й год.

Так просто, подумал я. Больше четырёх столетий прошло мимо меня. Так просто.

Те, кто устанавливал анабиозные ванные, были достаточно разумными, чтобы не ставить их на центрифугах; сомневаюсь, что сейчас бы я удержался на ногах. Холлус протянула мне правую руку, и я схватился за неё левой. Простое золотое кольцо на безымянном пальце внешне нисколько не изменили ни заморозка, ни время. Холлус помогла вытянуть меня из чёрной керамической ванны; затем она отпустила ногами тросы, и мы поплыли сами по себе.

— Мы больше не тормозим, — сказала она. — Почти добрались до того, что осталось от Бетельгейзе.

Я был обнажён; почему-то мне было неловко, что инопланетянка видит меня без одежды. Но вещи меня уже дожидались; я быстро облачился в синюю футболку и пару мягких штанов цвета хаки — ветеранов моих раскопок.

Мне было сложно сфокусировать зрение, во рту пересохло. Должно быть, Холлус это предвидела; у неё при себе была полупрозрачная бутылка с водой. Форхильнорцы никогда не охлаждают воду, и сейчас это было даже кстати — последнее, что мне сейчас хотелось, так это что-нибудь ледяное.

— Меня должны осмотреть? — предположил я, закончив выдавливать воду в рот.

— Нет, — ответила Холлус. — Всё делалось автоматически, за твоим состоянием следили постоянно. Ты в полном… — При этих словах она запнулась; уверен, она собиралась сказать, что я в полном порядке, но мы оба знали, что это не так. — Твоё состояние ничуть не хуже, чем было до погружения в анабиоз.

— Голова болит.

Холлус странным образом дёрнул ногами; мне потребовалась секунда, чтобы сообразить — не будь мы в невесомости, это движение позволило бы ей качнуть туловищем.

— Такие боли вполне естественны; не сомневаюсь, они продлятся ещё около суток.

— Мне интересно, как там Земля? — спросил я.

Холлус пропела что-то ближайшему из мониторов-стен. Через несколько мгновений появилось увеличенное изображение — жёлтый диск размером с четвертак, если смотреть с расстояния вытянутой руки.

— Это Солнце, — сказала она и указала на тусклый объект диаметром раз в шесть меньше солнечного. — А это Юпитер, для нас в третьей четверти. — Она помолчала. — На таком расстоянии сложно различить Землю в видимом свете, но в радиоволнах Земля на многих частотах сияет куда ярче Солнца.

— До сих пор? — удивился я. — Мы всё ещё передаём, несмотря на все эти столетия?

Это было бы чудесно. Это могло означать…

Холлус немного помолчала, возможно, удивлённая, что я сам этого не понял.

— Я не могу ответить. Земля в 429 световых годах позади; доходящий оттуда свет показывает Солнечную систему через несколько лет после нашего отлёта.

Я печально кивнул. Ну разумеется. Сердце бешено заколотилось в груди, зрение стало ещё более расплывчатым. Сначала я подумал, что в процедуре оживления что-то пошло не так, — но нет!

Меня мутило; я не был готов к своим чувствам.

Я был всё ещё жив.

Я прищурился, взирая на крошечный жёлтый диск, а затем перевёл взгляд на золотое кольцо на пальце. Да, я был жив. Но моя обожаемая Сюзан — уже нет. Её наверняка давным-давно не стало.

Я задался вопросом, как сложилась жизнь у Сюзан после моего отлёта. Я надеялся, она была счастливой.

А Рики? Мой сын, мой замечательный сын?

Что же, я виделинтервью с доктором по Си-Ти-Ви, интервью, в котором он сказал, что первый человек, который будет жить вечно, уже появился на свет. Быть может, Рики ещё жив, и ему — сколько? — ну да, 438 лет.

Но, как я понимал, шансы на это мизерны. Куда более вероятным было, что Рики вырос, превратился в мужчину, в которого ему было суждено превратиться, что он работал и любил, а сейчас…

А сейчас его тоже уже нет.

Мой сын. Я почти наверняка пережил его. Отцам не положено так поступать.

У меня на глазах выступили слёзы; слёзы, которые меньше часа назад были затвердевшими, которые сейчас, при нулевой гравитации, просто собирались у протоков слезных желёз. Я смахнул их.

Холлус понимала значение слёз у людей, но не стала спрашивать, почему я плачу. Её собственные дети, Пильдон и Кассольд, наверняка тоже умерли. Холлус терпеливо парила в воздухе рядом со мной.

Я задался вопросом, остались ли у Рики дети, внуки и правнуки; меня шокировало внезапное осознание того, что у меня могли быть уже пятнадцать поколений потомков. Быть может, фамилия Джерико до сих пор существует…

И я спросил себя, существует ли по сию пору Королевский музей Онтарио, открыли ли заново планетарий — или, быть может, дешёвые космические полёты для всех желающих в конечном счёте превратили планетарий в анахронизм.

Я задался вопросом, существует ли на карте мира Канада — та великая страна, которую я так любил.

Но, конечно, меня гораздо больше заботил вопрос о том, существует ли ещё человечество, — сумели ли мы избежать последнего коэффициента в уравнении Дрейка, сумели ли удержаться от самоуничтожения. Мы обладали ядерным оружием ещё за пятьдесят лет до моего отлёта; сумели ли мы удержаться от его использования в течение восьми раз по столько же?

Или, может быть…

Может, мы повторили выбор, сделанный обитателями Эпсилона Индейца.

И выбор жителей Тау Кита.

И ещё — Мю Кассиопеи А.

И Эты Кассиопеи А.

И Сигмы Дракона.

И даже выбор тех заносчивых, аморальных подонков с Грумбриджа 1618, взорвавших Бетельгейзе.

Ведь все они, если я был прав, выбрали переход в машинную, виртуальную реальность — в райскую жизнь компьютерных миров.

И сейчас, спустя четыре столетия технологических свершений, вид Homo Sapiensнаверняка заполучил возможность сделать то же самое.

Быть может, мы это и сделали. Может быть.

Я перевёл взгляд на Холлус, парившую неподалёку: настоящую Холлус, не проекцию, не голограмму. На моего друга, во плоти.

Может быть, человечество даже восприняло намёк, полученный от жителей Мю Кассиопеи А, и уничтожило Луну. В этом случае земные кольца сейчас могли соперничать с кольцами Сатурна; но, конечно, наш спутник поменьше того, что был у кассиопейцев, а потому оказывал меньшее влияние на перемешивание мантии. И всё же — может, теперь в некоей геологически стабильной части Земли сейчас возвышается ландшафтная метка-предупреждение.

Я вновь обнаружил, что болтаюсь в воздухе вдали от стен; похоже, это вошло у меня в привычку. Холлус добралась до меня и взяла мои руки в свои.

Я надеялся, что мы не стали загружать себя в компьютеры. Надеялся, что человечество… ну, по-прежнему остаётся человеческим— тёплым, биологическим и настоящим.

Но не было ни единого шанса выяснить это наверняка.

* * *

Так что насчёт той сущности? Оставалась ли она на месте больше четырёх столетий, стала ли нас дожидаться?

Да.

Или, может быть, она находилась здесь не всё время; может, она и правда подсчитала срок нашего прибытия и в ожидании этого момента удалялась куда-то по своим делам. Пока «Мерелкас» преодолевал 429 световых лет на скорости, лишь на волосок не доходящей до световой, вид спереди настолько сдвинулся в ультрафиолет, что ничего рассмотреть не удавалось; б ольшую часть времени эта сущность могла отсутствовать.

И, разумеется, это мог быть не сам Бог; может, то была какая-то очень продвинутая форма жизни, представляющую древнюю цивилизацию, но при этом развившуюся совершенно естественным образом. Или, может быть, эта сущность была машиной — необъятным роем нанотехнологических объектов; нет причин, по которым продвинутым технологическим устройствам нельзя выглядеть живыми.

Но где стоит остановиться, где пора подводить черту? Что-то — кто-то— установил для нашей Вселенной фундаментальные константы.

Кто-то вмешивался в развитие как минимум трёх планет на промежутке в 375 миллионов лет — в два миллионараз большем, чем та жалкая пара столетий, которые развитые цивилизации, похоже, проживают в телесном облике.

И кто-то совсем недавно спас Землю, вторую планету Дельты Павлина и третью планету Беты Гидры от взрыва звезды-сверхгиганта, поглощая при этом больше энергии, чем выдавали все остальные звёзды в Галактике вместе взятые — при этом не разрушившись.

Как описать Бога? Должен ли он или она быть вездесущим? Всемогущим? Как говорят вриды, эти прилагательные — чистой воды абстракции, они совершенно недосягаемы. Должен ли Бог определяться таким образом, что это помещает его/её за рамками науки?

Я всегда верил в то, что ничтоне выходит за рамки науки.

И я продолжал верить в это сейчас.

Где стоит подвести черту?

Прямо здесь. Для меня ответ был очевиден: прямо здесь.

Как определить Бога?

Так и определить. Бог, которого я мог бы понять — пусть потенциально мог, — для меня бесконечно интереснее и значимее того, который не поддаётся пониманию.

Я парил в воздухе перед одной из стен-мониторов. Холлус находилась слева, рядом с нею были ещё шестеро форхильнорцев. Цепочка вридов расположилась по правую руку от меня. И все мы взирали на него, на это— на существо. Оно оказалось в полтора миллиарда километров шириной — размером с орбиту Юпитера. И оно было столь безжалостно, бескомпромиссно чёрным, что — как мне сказали — не отражало даже свет от термоядерного выхлопа «Мерелкаса», который был направлен в эту сторону в течение двух столетий безостановочного торможения.

Сущность заслоняла собою Бетельгейзе — или то, что от неё осталось, — пока мы не подошли вплотную. Тогда она откатилась в сторону — шесть отростков двигались в унисон, подобно спицам у колеса, — открывая взгляду розовую туманность и крохотный пульсар, труп Бетельгейзе, в её центре.

И это было, на мой взгляд, единственным признаком того, что наше присутствие не осталось незамеченным. Сейчас я вновь пожалел об отсутствии настоящих иллюминаторов: быть может, если бы оно могло увидеть, как мы машем ему рукой, оно бы ответило нам, описав одним из необъятных угольно-чёрных псевдоподий медленную и величественную дугу.

Это сводило с ума: вот он я, прямо здесь — на расстоянии вытянутой руки от того, что вполне могло быть Богом, а он казался столь же индифферентным, как и тогда, когда у меня в лёгких только начала расти опухоль. Я однажды попытался обратиться к Богу и не получил ответа, но сейчас — чёрт возьми! — сейчас он просто обязан был ответить, хотя бы из вежливости; мы преодолели гораздо большее расстояние, чем это когда-либо удавалось людям, форхильнорцам или вридам.

Но сущность не предприняла никаких попыток наладить связь — если они и были, по крайней мере, ни я, ни Жу, мой старый попутчик-китаец, ни Кэйзер — женщина-шизофреник, ни даже горная горилла Хун не могли их уловить. Форхильнорцы, похоже, тоже были неспособны на контакт.

Но вриды…

Вриды, с их кардинально отличающимися мозгами, с радикально чуждой нам работой разума, непостижимым образом мыслей…

И их непоколебимой верой…

Вриды, очевидно, наладилис этим существом телепатическую связь. После долгих лет попыток поговорить с Богом, сейчас Бог говорил с ними — способом, который лишь они могли заметить. Вриды не могли поделиться с остальными, что им открылось, — точно так же, как ранее не могли передать прозрения о смысле жизни, дающие им умиротворённость. Как бы то ни было, они приступили к каким-то работам в своей центрифуге.

Ещё до того, как они закончили, Лаблок — корабельный доктор-форхильнорец, — отталкиваясь от общих принципов постройки, сообразил, что создают вриды: крупную искусственную матку, инкубатор.

Вриды взяли образцы генов от самого старого представителя их народа, женщины по имени К-т-бен, и от самого пожилого форхильнорца — инженера по имени Гидас, и…

Нет, не от меня — хотя мне было чертовски жаль; это бы подвело черту, стало бы логическим завершением моей жизни.

Нет, образцы человеческих генов они взяли от Жу, старого китайского фермера.

Сорок шесть человеческих хромосом.

Тридцать две хромосомы форхильнорцев.

Пятьдесят четыре хромосомы вридов… хоть они об этом и не подозревают.

Вриды взяли клетку форхильнорца и выделили из её ядра всю ДНК. Затем они поместили в эту клетку диплоидный набор хромосом Гидаса, К-т-бен и Жу, хромосом, прошедших через столько делений, что их теломеры сошли на нет. И эту клетку, теперь содержащую 132 хромосомы трёх различных рас, бережно поместили в искусственное чрево, где она плавала в ёмкости с жидкостью, содержащей пуриновые и пиримидиновые основания.

И потом произошло нечто потрясающее — нечто такое, от чего моё сердце ёкнуло, а стебельковые глаза Холлус разошлись на максимальное расстояние. Была вспышка яркого света; сенсоры «Мерелкаса» показали, что из самого центра чёрного нечто вырвался поток частиц, прошедший точно через инкубатор.

После этого микросканирование выявило потрясающий результат.

Хромосомы трёх планет, казалось, стали искать друг друга, чтобы соединиться в длинные нити. Некоторые из нитей состояли из сцепленных воедино форхильнорских хромосом с хромосомой врида на конце. Однажды Холлус рассказывал мне о форхильнорском эквиваленте синдрома Дауна и о том, как хромосомы без теломеров могут соединяться концами — врождённая их способность, на первый взгляд бесполезная и даже вредная; но сейчас…

Другие цепочки состояли из человеческих хромосом, зажатых между хромосомами форхильнорцев и вридов. Были и те, которые состояли из человеческих хромосом по обоим концам хромосомы врида. Некоторые из цепочек были в две хромосомы длиной; обычно это были хромосомы человека и форхильнорца. И шесть хромосом вридов остались нетронутыми.

Теперь стало очевидным, что после истончения теломеров молекулы ДНК обладают встроенной способностью к большему — гораздо большему, — чем просто смерти или образованию опухолей. И действительно, лишённые теломеров хромосомы теперь были готовы к следующему, столь долгожданному, шагу. Сейчас, когда разумные формы жизни с разных планет наконец-то, после стольких усилий, появились одновременно, хромосомы смогли сделать этот последний шаг.

Сейчас я понял причину, по которой существует рак, — зачем Богу нужны были клетки, которые продолжают делиться даже после того, как теломеров не осталось. Опухоли в отдельных представителях вида были не более чем нежелательным побочным эффектом; как сказал Т-кна: «Конкретная версия реальности, в которой появился рак, хотя и нежелательный, обязана содержать что-то сильно желательное». И этим желательным была способность склеивать хромосомы, соединять виды, сцеплять воедино разные формы жизни. Желательным был биохимический потенциал к созданию чего-то нового, чего-то большего.

Я назвал комбинированные хромосомы суперсомами.

И они делали всё то же, что и обычные хромосомы: они воспроизводились, расходясь по всей длине, разделялись на две части, набирали соответствующие основания из питательного раствора — цитозин дополнял каждый гуанин; тимин приставал к каждому аденину, — чтобы полностью заменить отошедшую половинку.

При первом воспроизведении произошло нечто потрясающее: нить укоротилась. Длинные участки некодирующей ДНК выпали в процессе воспроизведения. В результате суперсомы, содержащие в три раза больше кодирующей ДНК, чем обычные хромосомы, по размерам оказались компактнее. Суперсомы не отодвинули теоретический предел на размер живых клеток; в сущности, они упаковали больше информации в меньший объём.

И, разумеется, при воспроизводстве суперсом содержащие их клетки разделились, дав две дочерние.

Затем разделились эти две.

И так далее, и так далее.

До середины кембрийского периода на живые организмы было наложено серьёзное ограничение в их сложности — оплодотворённые клетки не могли делиться более десяти раз подряд.

Затем случился кембрийский взрыв, и жизнь внезапно стала куда сложнее.

Тем не менее и у новой жизни были пределы. Плод мог расти лишь до определённых размеров: и у форхильнорцев, и у вридов, и у землян малыши появлялись на свет с массой порядка пяти килограмм. Рождение более крупных детей требовало бы невозможно широких родовых каналов. Да, более крупные тела у живородящих могут позволить более крупные мозги, но большая часть этих мозгов будет занята контролем над более крупным телом. Может быть — чисто гипотетически! — киты по разуму находятся наравне с человеком; но они никак неразумнее его. Очевидно, жизнь достигла конечного предела сложности.

Но плод с суперсомами в клетках всё продолжал и продолжал расти в искусственной матке. Мы в любой момент ждали остановки роста: форхильнорец может появиться на свет с хромосомой двойной длины, человеческий детёныш может родиться с тремя двадцать первыми хромосомами. Но эта комбинация, этот невероятный генетический коктейль, эта помесь — наверняка это уже слишком, наверняка он уже преодолел границы возможного. Если что-то в развитии плода идёт неправильно, большинство беременностей, будь то у вридов, форхильнорцев или людей — заканчиваются ранним спонтанным выкидышем, обычно даже до того, как мать узнаёт о своей беременности.

Но наш плод, наш невозможный тройной гибрид, продолжал развиваться.

У трёх наших видов в онтогенезе, развитии плода, наблюдается филогенез — эволюционная история этого организма. У человеческих эмбрионов развиваются жабры, хвосты и прочие очевидные напоминания об эволюционном прошлом.

Что касается этого плода, он тоже проходил через стадии, изменяющие его морфологию. Это было невероятно — нечто вроде наблюдения собственными глазами за кембрийским взрывом в миниатюре. Сотня различных форм тела сменяли друг друга. Радиальная симметрия, четырёхсторонняя симметрия, двусторонняя симметрия. Дыхальца, жабры, лёгкие — и прочие органы, которые не мог распознать никто из нас. Хвосты и безымянные отростки, составные и стебельковые глаза, сегментированные и примыкающие органы.

На самом деле никто так никогда и не понял, ради чего онтогенез является кажущимся повторением филогенеза. Нет, это не воспроизведение настоящей эволюционной истории организма — это было очевидно, поскольку наблюдаемые формы не соответствовали истории, записанной в окаменелостях. Но сейчас назначение онтогенеза прояснилось: в ДНК, должно быть, «зашит» рутинный алгоритм оптимизации, по которому выбор искомого, окончательного варианта морфологии делался после перебора всех возможных вариантов. Сейчас мы видели не просто решения для земных организмов, организмов с Беты Гидры и Дельты Павлина, но также решения для продукта их скрещивания.

В конечном счёте, через четыре месяца, плод, казалось, нащупал для себя нужный путь развития — принципиальное строение тела, отличное и от людей, и от форхильнорцев, и от вридов. Тело эмбриона теперь состояло из изогнутой словно подкова трубки, которую опоясывал обод из субстанции, из которой выходили шесть ног. У существа был внутренний скелет, явно различимый сквозь просвечивающие ткани тела, но скелет этот был не из гладкой кости, а скорее из пучков переплетённого материала.

Мы дали эмбриону имя — Вибадаль, форхильнорское слово, обозначающее мир.

Она была ещё одним ребёнком, взросление которого мне не суждено увидеть.

Но, как и в случае с моим Рики, я уверен — её удочерят, о ней будут заботиться, её будут кормить и всячески лелеять — если не команда «Мерелкаса», так необъятная, непостижимо громадная чернота с отростками, распростёршаяся по всему небу.

* * *

Бог был программистом.

Законы физики и фундаментальные константы были исходным кодом программы.

Вселенная была приложением, самой программой, которая к настоящему времени проработала уже 13,9 миллиарда лет.

Слишком ранняя способность цивилизаций перейти на другой уровень, отринуть биологию — она была багом, программной ошибкой, непреднамеренным усложнением. Но в конечном счёте, как следует постаравшись, программист сумел обойти этот баг.

А Вибадаль?

Вибадаль была продуктом. Она была смыслом всего.

Я желал ей только добра.

* * *

То была старая как мир прогрессия; то был двигатель эволюции. Одна жизнь подходит к концу, вторая начинается.

Я снова залёг в анабиоз, в котором пролежал следующие одиннадцать месяцев — с остановленной жизнедеятельностью и тела, и болезни. Но, когда Вибадаль окончательно развилась, Холлус пробудила меня вновь — как мы оба понимали, в последний раз.

Вриды объявили, что сегодня настал тот долгожданный день; сейчас плод созрел настолько, что пришла пора доставать его из инкубатора.

— Да представит она лучшее во всех нас, — произнёс Т-кна, тот врид, которого я впервые встретил месяцы — и столетия — назад.

Холлус качнула своим телом.

— «А», — донеслось из одной речевой щели.

— «Минь», — закончила вторая.

Меня пошатывало от выхода из анабиоза, но я не мог отвести глаз и зачарованно взирал на то, как Вибадаль достают из инкубатора. Она шагнула во внешний мир плача — как и я, как все те миллиарды живых существ, сделавших этот шаг до меня.

Мы с Холлус часами смотрели на неё — на странное, причудливое создание, размерами в половину меня.

— Интересно, сколько она проживёт, — сказал я другу-форхильнорке.

Возможно, вопрос был неуместен — но сейчас я не мог выбросить из головы сроки жизни.

— «Кто» «знает»? — ответила Холлус. — Похоже, отсутствие теломеров ей не помеха. Её клетки могут воспроизводиться без ограничений, и…

Она замолчала.

— И будут, — сказала Холлус, немного поразмыслив. — Будут. Эта сущность, — при этих словах она указала на космическую тьму, занявшую центр стены-монитора, — пережила последнее Большое схлопывание и Большой взрыв. Вибадаль, подозреваю, переживёт следующие и станет Богом для вселенной, которая родится потом.

Это было ошеломляющее утверждение — хотя, возможно, Холлус была права. Но мне никогда столько не прожить, а стало быть, не узнать наверняка.

Вибадаль лежала за стеклом в специально для неё построенном родильном отделении с единственной круглой кроваткой. Я постучал по стеклу, точь-в-точь как это до меня делали миллионы родителей на моей планете. Я постучал и помахал рукой.

И Вибадаль пошевелилась, махнув мне в ответ коротким толстеньким придатком. Быть может, нынешний Бог никогда не подавал вида, что знает о моём присутствии — даже когда я прилетел к нему, он по-прежнему был ко мне индифферентен, — но этот, будущий бог, обратил на меня внимание — по меньшей мере однажды, пусть и на несколько секунд.

И в эти секунды я перестал чувствовать боль.

Но вскоре агония вернулась; мне стало гораздо хуже. Я слабел.

Моё время было на исходе.

Я написал последнее длинное письмо для Рики — на тот случай, если он каким-то чудом до сих пор жив. Холлус отправил его на Землю от моего имени; послание должно было добраться до пункта назначения чуть ли не через половину тысячелетия. В письме я поведал сыну, что я здесь увидел, и как сильно я его люблю.

И потом я попросил Холлус оказать мне последнюю услугу, акт милосердия. Я попросил её сделать то, что просят лишь у самых близких друзей. Попросил помочь мне освободиться, помочь мне уйти. С Земли я взял лишь самый минимум необходимого, помимо антираковых препаратов и таблеток обезболивающего. Но у меня была с собой книга по биохимии, в которой содержалось достаточно информации для того, чтобы корабельный врач «Мерелкаса» сумел синтезировать препарат, позволивший безболезненно и быстро положить конец моим страданиям.

Холлус лично ввела мне инъекцию и осталась у моей постели, держа мою исхудалую руку в своей. Прикосновение её пузырчатой кожи было последним, что я почувствовал.

Перед самым концом я попросил Холлус записать мои последние слова и тоже передать их на Землю, чтобы Рики — или кто бы там ни был — узнал, что я сказал. В конце концов, не исключено, что сам Рики, а может, один из моих пра-пра-пра — в n-й степени — правнуков мог решиться опубликовать книгу о первом контакте инопланетянина и того, кто, как я полагаю, был слишком человеком.

Меня самого удивили мои последние мысли.

— Знаешь, — сказал я Холлус, чьи глаза качались взад-вперёд, — я помню, как в первый раз был очарован окаменелостями.

Холлус внимательно слушала.

— Я бегал по пляжу, — продолжил я, — играл с камешками и удивился, когда увидел в одном из булыжников окаменевшую раковину. Я нашёл нечто такое, что даже и не думал искать.

Боль отступала; всё оставалось позади. Я ещё крепче сжал руку форхильнорки:

— Думаю, я счастливчик, — сказал я, ощущая наступление покоя. — Это чувство мне довелось испытать дважды.

КОНЕЦ

От автора

Разумеется, Королевский музей Онтарио действительно существует — как его директор, кураторы, охранники и так далее. Однако все персонажи в романе целиком и полностью являются плодом моего воображения; никто из них не был задуман, чтобы каким-либо образом напоминать тех, кто занимает сейчас — или занимал в прошлом — должности в КМО или каком-либо другом музее.

Оригинал: © 2000, Robert J. Sawyer, «Calculating God». eISBN 9781429914598

Перевод: © 2014, Мальцев Александр Владимирович

Рассказы

Маленький шаг

Я потратил массу времени, наблюдая Землю — более сорока лет этой планеты. Я прилетел в ответ на сигнал автоматического зонда, обнаружившего, что тонкокожие двуногие существа, населяющие этот мир, научились расщеплять атом. Зонд хорошо поработал, но есть вещи, которые только живое существо может сделать как надо, и решение о целесообразности вступления Содружества планет в контакт с новой формой жизни — из их числа.

Как было бы здорово самому присутствовать при том первом ядерном взрыве: это так замечательно, когда новый вид овладевает тайнами атомного ядра и вступает в новую эру чудес. Конечно, реакции деления очень грязны, но ведь прежде чем сможешь летать, нужно научиться планировать; все известные виды живых существ, овладев ядерным делением, вскоре двигались дальше к чистой энергии контролируемого ядерного синтеза, знаменующего конец нужды, бедности и нехватки чего бы то ни было.

Я прибыл в окрестности Земли где-то через десяток её лет после первого ядерного взрыва, однако я не мог обосноваться на самой Земле, сила тяжести на которой впятеро больше, чем на моей родной планете. Но у здешней луны масса вполне подходящая — там я буду весить лишь немногим меньше, чем у себя дома. И, как и мой родной мир, который, разумеется, сам является луной гигантской газовой планеты, обращающейся вокруг двойного солнца, земная луна всегда обращена к планете одной своей стороной. Она была идеальным местом для того, чтобы посадить моего звёздного летуна и понаблюдать за происходящим на сине-бело-инфракрасном мире в небесах.

Луна, единственный естественный спутник, была лишена атмосферы и воды. Полагаю, мой родной мир выглядел бы так же, если бы его атмосфера не подпитывалась бы постоянно веществом ЧррчррЧРРчрра, газового гиганта, господствующего в нашем небе и через природную магнитную воронку орошающего наш мир непрерывным дождиком летучих газов.

Эта луна, которую обитатели Земли называли просто Луна (а также Монд, Селини и ещё тысячей разных имён) была пустынна и уныла. Однако, находясь здесь, я имел возможность перехватывать десятки тысяч звуковых и видеопередач, изрыгаемых Землёй, с задержкой всего в четыре крыломаха. Компьютер моего летуна отделял сигналы друг от друга, и я смотрел и слушал.

Компьютеру понадобился почти полный малый год, чтобы расшифровать все многочисленные языки, которыми пользовались представители этого вида, однако к 1958-му году по календарю землян (поскольку Земля — планета, а не луна, годы у неё одной-единственной разновидности) я уже был способен следить за всеми происходящими там событиями.

Я испытал одновременно восхищёние и отвращение. Восхищение, потому что узнал, что за годы, прошедшие с момента их первого пробного атомного взрыва, на который отреагировал наш зонд, они успели запустить свой первый искусственный спутник. А отвращение, потому что практически сразу же после овладения расщеплением ядра они воспользовались его феноменальной энергетикой как оружием против себе подобных. Было уничтожено два города, и шла разработка ещё более мощных бомб.

Быть может, они безумны, спрашивал я себя. Мне никогда не приходила в голову мысль о такой возможности в отношении целого вида, но те первые смертоносные бомбардировки и бесконечная череда последующих испытаний всё бо́льших и бо́льших бомб были работой не отдельных потерявших разум личностей, а правительств самых могучих держав этого мира.

Я наблюдал в течение ещё двух земных лет и уже собирался отправлять свой отчёт — с рекомендацией поместить этот мир в карантин и избегать любых контактов — когда мой компьютер сообщил о поступившем с планеты интересном сигнале. Лидер самого густонаселённого из государств на восточном побережье крупнейшего океана планеты произносил речь.

— Пришло время, — говорил он, — делать большие шаги, — по-видимому, действенная метафора для существ, передвигающихся на двух ногах, — время для нового великого американского проекта; время нашей стране занять лидирующие позиции в освоении космоса, который во многих отношениях является ключом к будущему Земли…

Да, подумал я. Да. И восторженно слушал дальше.

— Я считаю, что наша страна должна приложить все силы к тому, чтобы ещё до окончания этого десятилетия осуществить посадку человека на Луну и его безопасное возвращение обратно на Землю…

Наконец-то какой-то прогресс! Я чиркнул когтем по узлу «СТЕРЕТЬ», удаляя свой так и не отосланный отчёт.

У себя в стране эти «американцы», как их называл их лидер, боролись с идеей о равенстве всех граждан независимо от цвета кожи. Я знаю, знаю — для существ вроде нас, чья чешуя со временем может стать и золотой и зелёной, и пурпурной и ультрафиолетовой, идея о том, что пигментация внешних покровов имеет какой-либо значение, кажется смешной, однако для них это была очень серьёзная проблема. Я слышал слова розни: «Сегрегация сейчас, сегрегация завтра, сегрегация всегда!» И я слышал слова единства: «У меня есть мечта, что однажды наша страна выправится и заживёт в соответствии с истинным смыслом слов, лежащих в её основе: „Мы считаем самоочевидными следующие истины: что все люди созданы равными…“». И я видел, как общественное мнение склоняется от поддержки одного к поддержке другого, и, должен признаться, что мои дорсальные гребни трепетали от избытка чувств.

Тем временем космическая программа землян продвигалась вперёд: одноместные корабли, двухместные корабли, первая стыковка на орбите, запланированный трёхместный корабль, а потом…

А потом был пожар на стартовом столе. Три «человека» — одно из бесчисленного множества слов, которыми они себя называют — погибли. Трагическая ошибка: заполненные газом ёмкости имеют тенденцию взрываться в вакууме, так что кому-то пришла в голову идея понизить давление в предназначенном для живых существ аппарате (они называли его «командный модуль») до одной пятой нормального путём удаления всех газов, кроме кислорода, составляющего пятую часть атмосферы Земли.

И всё же, несмотря на ужасное несчастье, они шли дальше. И разве могло быть иначе?

И вскоре они явились сюда, на Луну.

Я присутствовал при первой высадке, однако не обнаруживал себя. Я следил за тем, как фигура в белом облачении спрыгивает с последней ступеньки лестницы; её падение, должно быть, казалось странно замедленным. Слова, которые произнёс человек, до сих пор отдаются эхом в моей памяти: «Это маленький шаг для одного человека, но гигантский прыжок для всего человечества».

И так оно в действительности и было. Я не мог приблизиться в их присутствии, но когда они улетели, я подошёл — даже в изолирующем мешке передвигаться здесь на когтекрыльях довольно легко. Я осмотрел оставленную ими нижнюю ступень их посадочного аппарата, покрытую серебристой фольгой. Мой компьютер умел читать на основных языках этого мира — он перехватывал большое количество учебных передач. Он сообщил мне, что табличка на посадочной ступени гласит: «Здесь люди с планеты Земля впервые ступили на поверхность Луны. Июль, 1969 год. Мы пришли с миром от лица всего человечества».

Мои гребни колыхнулись. Эта раса не безнадёжна. В самом деле, за прошедшее после речи о широких шагах время общественное мнение обернулось преимущественно против длительной и, по-видимому, бессмысленной войны с одной из тропических стран. В карантине не было нужды; очевидно, им просто нужно немного больше времени…

Капризные, непостоянные существа! Их мир сделал всего три с половиной оборота вокруг своего одиночного солнца, как было объявлено о завершении последнего путешествия сюда, на Луну. Я был потрясён. Никогда не встречал я расы разумных, которая бы потеряла интерес к космическим полётам после того, как они начались; с таким же успехом можно пытаться влезть обратно в скорлупу яйца, из которого вылупился…

Но, невероятно, люди сделали именно это. О, остались чисто формальные полёты на низкую околопланетную орбиту, но это и всё.

Да, были новые несчастья — одно из них на пути к Луне, хотя тогда обошлось без жертв; и другое, когда три человека погибли из-за разгерметизации своего корабля во время входа в атмосферу. Но эти трое были из другой страны под названием «Россия», и эта страна продолжила свою космическую программу, не задержавшись ни на единый крыломах. Однако вскоре её экономика рухнула — и вполне объяснимо. Ведь эта раса до сих пор не овладела контролируемым термоядерным синтезом; незадолго до окончательного упадка России случилась даже страшная, жуткая катастрофа на одной из её энергетических станций, работающей на реакциях деления.

И всё же падение России сыграло положительную роль. Не то чтобы в её основе лежало что-то непоправимо злобное, насколько я вообще мог судить — в принципе, она отстаивала ценности, присущие всем известным цивилизованным расам. Однако её соперничество со страной, первой запустившей пилотируемый корабль к Луне, привело к невероятной эскалации производства ядерного оружия. Казалось, что теперь, наконец, они оставят это безумие… и если ценой этого был упадок космических исследований, то, возможно — лишь возможно — что дело того стоило.

Я пребывал в растерянности. Я уже провёл здесь гораздо дольше, чем планировал — и всё ещё не отправил отчёт. Не то чтобы я так уж стремился вернуться домой — мой выводок повзрослел уже давным-давно — однако я старел; мои истёртые чешуйки утрачивали гибкость и уже начинали отливать синевой. Однако я всё ещё не знал, что скажу дома.

Так что я снова влез в своё гнездо-криостат. Я решил, что велю компьютеру разбудить меня через наш большой год — время, примерно равное двенадцати годам Земли. Интересно, что я обнаружу, когда проснусь…

Я обнаружил полнейшее безумие. Две соседние страны угрожают друг другу ядерным оружием; третья объявила о том, что тоже его разрабатывает; за четвёртой пристально наблюдают, пытаясь понять, если такое оружие у неё. А пятая — та, что явилась на Луну от имени всего человечества — заявляет, что не исключает возможности первого ядерного удара.

И ни у кого нет управляемого термоядерного синтеза. И никто не вернулся на Луну.

Вскоре после того, как я проснулся, случилась новая трагедия: семь человек на борту орбитального корабля под названием «Колумбия» — имя, использованное повторно, имя, которое я уже слышал — его носил командный модуль, остававшийся на орбите вокруг Луны, пока посадочный модуль опускался на её поверхность. «Колумбия» развалилась на части во время входа в атмосферу. Мои дорсальные гребни опали, когти плотно сжались. Я не был так опечален с того дня, как один из моего выводка упал с неба и погиб.

Конечно, мой компьютер продолжал следить за передачами с планеты и подготовил для меня сводку того, как люди на это отреагировали.

Меня охватил ужас.

Они говорили, что запускать человека в космос слишком опасно, что жертвы слишком многочисленны, что человек в космосе не может делать ничего такого, чего машины не могли бы делать лучше.

И это я слышу от расы, которая из своего экваториального местообитания распространилась пешком — пешком! — по всей своей планете; механические приспособления, дающие им способность летать, появились у них совсем недавно.

Но сейчас они могут летать. Могут взмыть в небеса. Отправиться к иным мирам!

Но в космосе, говорили они, нет никакой надобности в человеческом разуме, никакой нужды в присутствии мыслящих существ, способных принимать решения, чувствовать, воспринимать действительность.

Они продолжат производить ядерное оружие. Но они не покинут своё гнездо. Возможно, из-за их нелепого мокрого способа размножения им никогда не приходила в голову мысль о глупости хранения всех своих яиц в одном контейнере…

Так что же мне делать? Самое простое — просто улететь, вернуться в мой родной мир. Собственно, именно это от меня и требовалось: оценить ситуацию, составить отчёт, вернуться.

Да, именно это я и должен бы сделать.

Именно это сделала бы машина. Роботизированный зонд просто следует своей программе.

Но я не робот.

Ситуация беспрецедентная.

Она требует решения.

Я мог сделать это в любое время, когда обращённая к планете сторона луны погружена во тьму, но я решил дождаться наиболее драматического момента. В системе с единственным солнцем и будучи единственным естественным спутником Земли, с этим миром, называемый Луной, часто происходят затмения. Я решил дождаться одного из таких событий — вычислить момент его наступления труда не составило. Я надеялся, что в это время к Луне будут обращены взгляды непропорционально большого числа обитателей планеты.

И когда тень Земли — сумасшедшей планеты с её вгоняющими в отчаяние обитателями, робкими, когда дело касается космических полётов, но бесконечно воинственными по отношению к себе подобным — когда эта тень побежала по лунной поверхности, я был готов. Как только компьютер сказал мне, что вся обращённая к Земле сторона Луны погрузилась во тьму, я активировал лазерные маяки своего летуна, заставив их мигать рубиновым светом, который люди просто не могли не заметить, в течение всего периода затмения.

Им пришлось ждать восемь земных дней, прежде чем в том месте Луны, откуда я им сигналил, наступила ночь, но когда это произошло, они ответили мне тем же способом. Очевидно, они ждали лунной ночи в надежде лучше разглядеть мой лазер, если я стану сигналить им в ответ.

И я просигналил — лишь один раз, чтобы у них не осталось сомнений в том, что я действительно здесь. Но как они ни пытались продолжить общение со мной после этого — передавая простые числа, точечные матрицы с пиктограммами — больше я не отвечал ничего.

Не было смысла облегчать им задачу. Если они хотят говорить со мной, им придётся явиться сюда.

Может быть, они снова назовут свой корабль «Колумбией».

Я снова заполз в своё гнездо-криостат и велел компьютеру разбудить меня, когда прилетят люди.

— Это неразумно, — сказал мне компьютер. — Вы должны указать крайний срок, дату, когда я разбужу вас в любом случае. В конце концов, они могут и не прилететь.

— Прилетят, — ответил я.

— Может быть, — сказал компьютер. — И всё же…

Я приподнял крылья, сдаваясь.

— Ну хорошо. Дадим им… — и тут мне пришла в голову отличная идея. — Дадим им время до конца этого десятилетия.

Ведь в прошлый раз им этого хватило.

Плечи великанов

Казалось, я умер только вчера, но, разумеется, это произошло несколько веков назад. Хотелось, чтобы этот проклятый компьютер скорее сказал мне что-нибудь, но он, несомненно, ждал, пока сенсоры подтвердят, что я жив и мое состояние достаточно стабильно. По иронии мой пульс заметно участился — я волновался из-за того, что может сообщить компьютер. Если ситуация критическая, он должен поставить меня в известность, если нет — позволить мне расслабиться.

Наконец, машина заговорила четким женским голосом:

— Здравствуй, Тоби. Добро пожаловать обратно в мир живых.

— Где… — Мне казалось, я говорю, но на самом деле не смог выдавить ни звука. Я попытался снова: — Где мы?

— Там, где и должны быть: снижаем скорость и приближаемся к Сороре.

Я немного успокоился:

— Что с Линг?

— Она тоже оживает.

— А с остальными?

— Все сорок восемь криогенных камер функционируют нормально. С экипажем все в порядке.

Приятно было это слышать, но компьютер меня не удивил. У нас имелось четыре дополнительные криокамеры, и, если бы одна из используемых вышла из строя, меня и Линг разбудили бы раньше, для того чтобы перенести человека в запасную.

— Какое сегодня число?

— Шестнадцатое июня три тысячи двести девяносто шестого года.

Я ожидал подобного ответа, но он заставил меня обратиться к прошлому. Двенадцать столетий миновало с тех пор, как кровь была выкачана из моего тела и ее заменил кислородосодержащий антифриз. В течение первого года мы набирали скорость, в течение последнего, вероятно, сбрасывали, а в остальное время… В остальное время летели с максимальной скоростью — три тысячи километров в секунду, один процент от скорости света.

Мой отец был родом из Глазго, мать — из Лос-Анджелеса. Им обоим нравилась шутка о разнице между Америкой и Европой: для американцев сто лет — это долгое время, а для европейцев сто километров — это долгое путешествие. Но оба согласились бы, что двенадцать столетий и 11,9 световых лет являются в равной степени ошеломляющими величинами.

И вот сейчас мы здесь, медленно двигаемся по направлению к Тау Кита, ближайшей к Земле солнцеподобной звезде, которая не является частью кратной звездной системы. Естественно, по этой причине Тау Кита часто исследовали в рамках проекта SETI. Но ничего не было обнаружено, ни единого признака жизни.

С каждой минутой я чувствовал себя все лучше и лучше. Моя собственная кровь, хранившаяся в резервуарах, сейчас переливалась в мое тело и циркулировала по артериям и венам, возвращая меня к жизни.

Мы собирались сделать это.

Северный полюс Тау Кита был обращен к Солнцу; это означало, что для ее изучения используемый в двадцатом веке метод обнаружения планетарных систем, основанный на незначительных красных и фиолетовых смещениях спектральных линий звезд, был бесполезен. При наблюдении с Земли любое колебание в движении Тау Кита было бы перпендикулярно нашему лучу зрения, не создавая доплеровского эффекта. Но в конце концов телескопы на земной орбите были усовершенствованы до такого уровня, что стали достаточно чувствительными для визуального отображения колебания, и…

Это было главное мировое событие: первая Солнечная система, увиденная в телескоп. Не обнаруженная с помощью звездных колебаний или спектральных сдвигов, а действительно увиденная. Были открыты по меньшей мере четыре планеты, вращающиеся вокруг Тау Кита, и одна из них…

Десятилетиями существовали формулы, впервые популяризованные Корпорацией RAND в книге «Планеты для людей». Каждый стоящий писатель-фантаст и астробиолог использовал их для определения зоны жизни — расстоянии от звезды, на котором могли существовать планеты с похожей на земную температурой поверхности, не слишком горячей и не слишком холодной.

И вторая из четырех обнаруженных вокруг Тау Кита планет находилась прямо в центре зоны жизни этой звезды. За планетой тщательно наблюдали в течение года — ее года, длящегося 193 земных дня. Было сделано два потрясающих открытия. Во-первых, орбита планеты оказалась чертовски близка к круговой — это означало, что температуры на поверхности стабильны благодаря гравитационному воздействию четвертой планеты юпитероподобного гиганта, орбита которого находилась на расстоянии полумиллиарда километров от Тау Кита.

И во-вторых, яркость планеты существенно менялась в течение суток, которые длились двадцать девять часов семнадцать минут. О причине легко было догадаться: большую часть одного полушария составляла суша, которая отражала желтые лучи Тау Кита; второе полушарие с гораздо более высоким альбедо, похоже, покрывало громадное водное пространство — внеземной Тихий океан.

Конечно, существовала вероятность, что у Тау Кита I есть и другие планеты, но слишком маленькие или слишком темные, чтобы их можно было разглядеть с расстояния 11,9 световых лет. В таком случае называть планету земного типа Тау Кита II оказалось бы проблематичным. Если бы в итоге было обнаружено, что орбиты дополнительных миров располагаются ближе, нумерация планет стала бы такой же запутанной, как обозначение колец Сатурна!

Однако планету следовало назвать, и Джанкарло Ди Майо, астроном, который обнаружил этот мир, состоящий наполовину из суши, наполовину из воды, дал ему имя Сорора, от латинского soror, «сестра».

И в самом деле, Сорора, казалось, была сестрой Земли, колыбели человечества.

Вскоре мы узнаем, насколько совершенна эта планета. Если уж я заговорил о сестрах — да, Линг By не была моей биологической сестрой, но в течение четырех лет перед полетом мы работали и тренировались вместе, и она стала для меня сестрой, несмотря на то? что в прессе нас часто называли новыми Адамом и Евой. Конечно, мы поспособствовали бы заселению нового мира, но не совместно; моя жена, Хелена, находилась в числе сорока восьми замороженных участников полета. Линг By не связывали узы ни с кем из будущих колонистов, но она обладала прекрасной внешностью и умом, а из двух дюжин мужчин, погруженных в криогенный сон, двадцать один был не женат.

Линг и я являлись сокапитанами корабля «Дух первооткрывателей». Ее криогроб, как и мой, отличался от криогробов других членов экипажа. Мы могли оживать много раз за время полета в случае крайней необходимости. Наши криогробы обошлись в шесть миллионов долларов каждый, в то время как криогробы остальных стоили по семьсот тысяч долларов за штуку и допускали только однократное пробуждение, которое следовало осуществить в пункте назначения.

— Вы в полной готовности, — произнес компьютер. — Можете вставать.

Стеклянная крышка моего криогроба скользнула в сторону, и я схватился за мягкие ручки, чтобы подняться с черного фарфорового основания. Большую часть полета на корабле царила невесомость, но сейчас, когда скорость замедлялась, чувствовалось мягкое давление книзу. На борту еще не установилась полная земная гравитация, и я был очень этому рад. Мне требовались день или два, чтобы снова научиться твердо стоять на ногах.

Мой модуль отделялся от других перегородкой, на которую я прикрепил фотографии родных, оставшихся на Земле: своих родителей и родителей Хелены, а также сестры и двоих ее сыновей. Моя одежда терпеливо дожидалась меня двенадцать столетий, и у меня имелись основательные подозрения, что она давно уже вышла из моды. Я оделся (в криокамере я, разумеется, лежал голый) и, покинув модуль, увидел Линг, которая появилась из-за перегородки, заслонявшей ее криогроб.

— Доброе утро! — сказал я, пытаясь придать голосу уверенность.

Линг, одетая в голубой с синим спортивный костюм, широко улыбнулась:

— Доброе утро!

Мы обнялись как старые друзья, которым довелось вместе пережить захватывающее приключение. Затем отправились на мостик, полушагая-полупаря в условиях низкой гравитации.

— Как спалось? — спросила Линг.

Вопрос был задан неспроста. До нашей миссии максимальный срок криозаморозки составлял пять лет — именно столько спали астронавты во время полета к Сатурну; «Дух первооткрывателей» считался первым земным межзвездным кораблем.

— Отлично, — сказал я. — А тебе?

— Тоже отлично, — ответила Линг. Но затем она остановилась и коснулась моей руки. — Тебе… тебе снились сны?

Активность мозга почти полностью прекращается в период криозаморозки, но несколько членов экипажа «Кронуса», корабля, летавшего к Сатурну, утверждали, что видели короткие сны, в общей сложности две-три минуты за все путешествие, длившееся пять лет. За время, проведенное нами в космосе, мы могли видеть сновидения в течение многих часов.

Я покачал головой:

— Нет. А тебе?

Линг кивнула:

— Да. Мне снился Гибралтарский пролив. Бывал там когда-нибудь?

— Нет.

— Он расположен на южной границе Испании. Через этот пролив из Европы можно увидеть Северную Африку. На испанской стороне остались следы неандертальских поселений. — Линг имела докторскую степень по антропологии. — Но эти древние люди никогда не были на другом берегу. Они видели, что там земля — новый континент! — всего лишь в тринадцати километрах. Такое расстояние можно преодолеть вплавь, обладая определенным мастерством и выносливостью, либо на плоту или лодке. Но неандертальцы никогда не добирались до противоположного берега и, насколько мы знаем, никогда даже не пытались.

— И что тебе снилось?

— Мне снилось, что я еще подросток и живу в неандертальской общине. Я пыталась убедить других, что мы должны переправиться через пролив, чтобы увидеть новую землю. Но не могла — их это не интересовало. Там, где мы жили, хватало еды и укрытий. В конце концов я решила в одиночку переплыть на ту сторону. Вода была холодной, а волны — высокими, и мне с трудом удавалось набирать воздух в легкие, но я плыла и плыла, а затем…

— Что?

Линг пожала плечами:

— Затем я проснулась.

Я улыбнулся:

— Ну, на этот раз мы доведем дело до конца.

Мы подошли к двери, ведущей на мостик. Она открылась автоматически, как только мы приблизились, но при этом страшно заскрежетала: смазка, должно быть, высохла за последние двенадцать веков. Комната была прямоугольной, с двойным рядом пультов управления, обращенных к большому выключенному экрану.

— Расстояние до Сороры? — спросил я

— Одна целая две десятых миллиона километров, — ответил компьютер.

Я кивнул. Примерно в три раза больше, чем расстояние от Земли до Луны.

— Включить экран, показать панораму.

— Осуществляется смена автоматического управления на ручное, — произнес компьютер.

Линг улыбнулась:

— Ты опережаешь события, партнер.

Я смутился. «Дух первооткрывателей» медленно приближался к Сороре; выхлопы двигателей, работающих на реакции ядерного синтеза, производились по направлению движения корабля. Оптические сканеры сгорели бы, если бы их затворы были открыты.

— Компьютер, выключить ядерные двигатели.

— Выключаю.

— Дать изображение как можно скорее! — приказал я. Гравитация исчезла, только когда двигатели корабля были выключены. Линг держалась за один из поручней, прикрепленных к верхней части ближайшего пульта управления; я был еще слаб после пробуждения и свободно летал по комнате. Примерно через две минуты включился экран. Тау Кита находилась прямо в центре, желтый диск величиной с бейсбольный мяч. Вокруг были хорошо видны четыре планеты размером от горошины до виноградины.

— Увеличить Сорору, — произнес я.

Одна из горошин выросла до бильярдного шара, хотя Тау Кита осталась прежней.

— Еще больше, — велела Линг.

Планета стала величиной с футбольный мяч. Освещена была треть диска, и Сорора предстала в виде широкого полумесяца. К счастью, она выглядела именно так, как мы только могли мечтать, — огромный кусок гладкого мрамора с завитками белых облаков и безбрежным голубым океаном, а еще…

Была видна часть континента. И она оказалась зеленой, ее несомненно покрывала растительность.

Мы снова обнялись. Когда мы покидали Землю, никто не испытывал уверенности в том, что на Сороре есть растительность. «Дух первооткрывателей» укомплектовали по максимуму: в его грузовых отсеках имелось все необходимое для выживания даже в безвоздушном мире. Но мы надеялись и молились о том, чтобы Сорора оказалась похожей на Землю, чтобы она была ее истинной сестрой, еще одной Землей, еще одним домом.

— Она прекрасна, правда? — спросила Линг.

На моих глазах выступили слезы. Да, она прекрасна, поразительна, великолепна. Огромный океан, пушистые облака, зеленая суша и…

— Боже мой! — произнес я чуть слышно. — Боже мой!

— В чем дело? — заволновалась Линг.

— Разве ты не видишь? Посмотри!

Линг прищурилась и придвинулась ближе к экрану.

— Что?

— На темной стороне. Она снова пригляделась:

— Ох…

Тусклые огоньки усеивали темную сторону планеты, почти незаметные, но тем не менее вполне реальные.

— Может быть, это вулканизм? — спросила Линг. Возможно, Сорора была не так уж идеальна.

— Компьютер, спектральный анализ источников света на темной стороне планеты! — приказал я.

— Преимущественно свет ламп накаливания, цветовая температура — пять тысяч шестьсот градусов Кельвина.

Я выдохнул и посмотрел на Линг. Это не вулканы. Это города.

Сорора, на путешествие к которой мы потратили двенадцать веков, этот мир, который мы собирались колонизировать, мир, хранивший полное молчание, когда его исследовали радиотелескопы, уже был обитаем.

«Дух первооткрывателей» задумывался как колонизаторский, а не дипломатический корабль. Когда он покидал Землю, казалось необходимым отправить вместе с ним хотя бы несколько представителей человечества. К тому времени мы уже пережили две небольшие ядерные войны, Первая Ядерная и Вторая Ядерная, как их называли в СМИ: одну — в Южной Азии, другую — в Южной Америке. Было очевидно, что Третья Ядерная лишь вопрос времени, и эта война могла стать самой широкомасштабной.

Деятельность SETI по поиску жизни в системе Тау Кита не дала никаких результатов, по крайней мере до 2051 года. Но и сама Земля в то время посылала радиосигналы лишь в течение полутора веков; на Сороре уже могла существовать бурно развивающаяся цивилизация, которая еще не начала использовать радио. Но с того момента прошло двенадцать веков. Кто знает, насколько развитой сумела стать эта цивилизация?

Я посмотрел на Линг, потом опять на экран:

— И что нам делать?

Линг склонила голову набок:

— Не знаю. С одной стороны, я хотела бы встретиться с ними, какими бы они ни были. Но…

— Но, возможно, они не захотят встретиться с нами. Вдруг они решат, что мы захватчики, и…

— И у нас на борту еще сорок восемь человек, о которых мы тоже должны подумать. Может быть, мы последние представители человечества.

Я нахмурился:

— Ну, это достаточно легко проверить. Компьютер, направь радиотелескоп на Солнечную систему. Ищи любые источники искусственного происхождения.

— Секунду, — произнес женский голос.

Через несколько мгновений комнату наполнила какофония: радиопомехи, обрывки голосов и мелодий; все это смешалось и звучало то тише, то громче. Я услышал какой-то язык, похожий на английский, но со странными окончаниями слов, и еще, возможно, арабский и мандаринский и…

— Мы не последние люди во Вселенной, — сказал я, улыбаясь. — На Земле еще существует жизнь или существовала одиннадцать целых девять десятых лет назад, когда были отправлены эти сигналы.

Линг облегченно вздохнула:

— Я рада, что мы взяли себя в руки. Теперь, думаю, нам нужно выяснить, с кем мы имеем дело в системе Тау Кита. Компьютер, поверни антенну к Сороре и снова ищи сигналы искусственного происхождения.

— Выполняю.

Затем наступила тишина, которая длилась почти минуту. Тишину нарушили взрыв радиопомех, несколько аккордов, щелчки и электронный писк, голоса, говорящие по английски и по-мандарински, и…

— Нет, — сказала Линг. — Я велела повернуть антенну. Я хочу услышать сигнал, идущий с Сороры.

Компьютер произнес обиженным тоном:

— Антенна повернута к Сороре. Я посмотрел на Линг. Кажется, все стало ясно. Покидая Землю, мы опасались, что человечество само себя уничтожит и даже не подумали о том, что может произойти, если этого все-таки не случится. Но за двенадцать веков, несомненно, сумели изобрести более совершенные космические корабли. Пока колонисты спали на борту «Духа первооткрывателей», другие корабли пронеслись мимо, прибыв на Тау Кита на несколько десятилетий или даже веков раньше, — достаточно давно, потому что на Сороре успели построить целые города.

— Черт! — выругался я. — Черт возьми!

Я покачал головой, глядя на экран. Должна была победить черепаха, а не заяц, если верить басне.

— Что мы будем делать? — спросила Линг. Я вздохнул:

— Думаю, нужно установить с ними контакт.

— Мы можем оказаться их врагами.

Я ухмыльнулся:

— Но не оба сразу: ты же слышала радио — мандаринский и английский. В любом случае трудно представить, что сейчас война заботит кого-то больше, чем тысячу лет назад.

— Извините, — произнес компьютер. — Входящее звуковое сообщение.

Я взглянул на Линг. Ее лицо выражало удивление.

— Включи! — приказал я.

— Добро пожаловать, «Дух первооткрывателей»! Говорит Джод Боккет, начальник космической станции Делантин, которая находится на орбите Сороры. Есть кто-нибудь проснувшийся на борту?

Это был мужской голос с акцентом, не похожим на те, которые я когда-либо слышал.

Линг посмотрела на меня, я кивнул.

— Компьютер, отправь ответ, — велела она. Компьютер подал сигнал, что канал открыт.

— Это Линг By, сокапитан «Духа первооткрывателей». Двое из нас ожили, еще сорок восемь человек находятся в состоянии криогенной заморозки.

— Хорошо, — ответил Боккет. — Вы доберетесь сюда только через несколько дней. Что, если мы отправим корабль, чтобы доставить вас двоих на Делантин? Мы можем забрать вас в течение часа.

— Им что, нравится подчеркивать свое превосходство? — пробормотал я.

— Что вы говорите? Мы не расслышали.

Мы с Линг переглянулись и кивнули.

— Хорошо, — сказала Линг. — Мы будем ждать.

— Долго ждать не придется, — ответил Боккет, и сеанс связи завершился.

Боккет прилетел за нами сам. Его шаровидный корабль казался крошечным по сравнению с нашим, но свободного пространства внутри было столько же. Ох уж это тщеславие! Будет ли оно когда-нибудь искоренено?

Стыковочные узлы сильно изменились за тысячу лет, и стыки не были герметичными, поэтому нам пришлось переправляться на другой корабль в космических скафандрах. Очутившись на борту, я с удовольствием отметил, что мы продолжаем свободно плавать в воздухе; если бы у них имелась искусственная гравитация, это было бы уже слишком.

Боккет оказался приятным парнем моего возраста, около тридцати лет. Конечно, люди теперь могли выглядеть всегда молодыми; кто знает, сколько ему лет на самом деле? Я не сумел определить и его этническую принадлежность; похоже, в нем смешались черты нескольких рас. Но Боккету определенно понравилась Линг — у него глаза полезли на лоб, когда она сняла шлем, открыв красивое лицо с высокими скулами и длинные черные волосы.

— Привет, — сказал он, широко улыбаясь. Линг улыбнулась в ответ:

— Привет, я — Линг By, а это Тоби МакГрегор, сокапитан.

— Приветствую, — произнес я и протянул руку. Боккет посмотрел на нее, явно не понимая, что нужно делать. Затем протянул свою, копируя мой жест, но до меня так и не дотронулся. Я дотянулся до его руки и пожал ее. Боккет выглядел приятно удивленным.

— Сначала мы отвезем вас на станцию. Извините, вы не можете отправиться на планету, пока не истечет срок вашего карантина. За это время мы искоренили множество болезней и больше не делаем прививки против них. Я согласился рискнуть, но…

— Все в порядке, — кивнул я.

Он слегка наклонил голову, как будто задумался мгновение, затем произнес:

— Я велел кораблю доставить нас обратно на станцию Делантин. Она находится на полярной орбите, примерно в двухстах километрах от Сороры; вы увидите красивейшие пейзажи планеты. — Он широко улыбался. — Встретить вас — это такое чудо! Будто перелистнуть назад страницу истории.

— Если вы знали о нас, то почему не забрали нас раньше? — спросил я, когда мы отправились на станцию.

Боккет прочистил горло:

— Мы не знали о вас.

— Но вы знали название нашего корабля.

— Ну, оно написано трехметровыми буквами на его корпусе. Наша система отслеживания астероидов обнаружила вас. Значительная часть информации о вашем времени была утрачена, — вероятно, произошло много политических переворотов, да? Но мы знали, что в двадцать первом веке земляне проводили эксперименты со спальными кораблями.

Мы приближались к космической станции; она представляла собой огромное кольцо, которое вращалось для создания гравитации. Человечество потратило тысячу лет, но наконец-то начало строить космические станции именно так, как это было определено самой природой.

Рядом с этим сооружением парил прекрасный космический корабль с веретенообразным серебристым корпусом и двумя рядами взаимно-перпендикулярных изумрудно-зеленых треугольных крыльев.

— Он великолепен! — произнес я. Боккет кивнул.

— А как он садится? На хвост?

— Он не садится. Это межзвездный корабль.

— Да, но…

— Мы используем шаттлы для полетов на планету и обратно.

— Но если он не может сесть, почему он такой обтекаемой вытянутой формы? Для красоты?

Боккет рассмеялся, но это был вежливый смех.

— Он построен таким, потому что это необходимо. При полете со скоростью чуть ниже скорости света происходит существенное сокращение длины; это означает, что межзвездная среда оказывается гораздо более плотной. Хотя это всего лишь один барион на кубический сантиметр, при высокой скорости движения создается впечатление, что это что-то вроде атмосферы.

— Ваши корабли такие быстрые? — спросила Линг.

— Да, они такие быстрые, — улыбнулся Боккет. Линг покачала головой:

— Мы были просто сумасшедшими, когда решили отправиться в это путешествие. — Она посмотрела на Боккета, но, не встретившись с ним взглядом, опустила глаза. — Вы, наверное, думаете, что мы ужасно глупые.

Глаза Боккета расширились от изумления. Казалось, он не знает, что ответить. Он протянул ко мне руки, словно обращаясь за поддержкой. Но я просто выдохнул, выпустив вместе с воздухом разочарование.

— Вы ошибаетесь, — произнес наконец Боккет. — Вы сильно ошибаетесь. Мы очень уважаем вас.

Он помолчал, дождавшись, когда Линг поднимет на него взгляд. Ее брови удивленно поползли вверх.

— Если мы прибыли сюда раньше вас, — продолжил Боккет, — и если мы передвигаемся быстрее, чем вы, то только благодаря вашей работе. Люди сейчас здесь, и нам легко было добраться сюда, потому что вы и остальные проложили путь. — Он посмотрел на меня, затем на Линг. Если мы видим дальше, то только потому, что стоим на плечах великанов.

В тот же день, чуть позднее Линг, Боккет и я прогуливались по плавно изгибающейся космической станции. Наши передвижения были ограничены одной секцией. Боккет сообщил, что нам позволят отправиться на планету через десять дней.

— Нам нечего здесь делать, — заявила Линг. — Мы безнадежно устаревшие чудаки. Как если бы кто-то из династии Тан появился в наше время.

— Сорора — богатая планета, — сказал Боккет. — Мы сможем обеспечить вас и ваших пассажиров.

— Они не пассажиры, — резко возразил я, — они колонисты! Исследователи!

Боккет кивнул:

— Извините. Конечно, вы правы. Но послушайте, мы и вправду восхищаемся вами. Я пока держу вас подальше от СМИ; карантин позволяет мне это. Но они просто с ума сойдут, когда вы ступите на планету. Это все равно что повстречать Нила Армстронга или Тамико Хиросиге.

— Тамико кого? — переспросила Линг.

— Извините. Она жила не в ваше время. Она первая высадилась на альфа Центавра.

— Первая, — повторил я, подозревая, что мне не удалось скрыть огорчение. — Да, это честь, это достижение — быть первым. Но никто не помнит имени второго человека, высадившегося на Луну.

— Эдвин Юджин Олдрин Младший, известный как Базз.

— Хорошо, вы помните, но большинство — нет.

— Я не помнил этого; я только что узнал. — Он постучал по виску. — Прямая связь с сетью планеты; у каждого она есть.

Линг выдохнула: пролив слишком широк.

— И все равно мы не первооткрыватели, — произнесла она, — мы просто неудачники. Мы могли прилететь раньше вас, но вы нас опередили.

— Ну, это сделали мои предки. Я сорорианин шестого поколения.

— Шестого поколения? — удивился я. — Как долго существует эта колония?

— Мы больше не являемся колонией. Теперь мы — независимый мир. Но корабль, который прибыл сюда первым, покинул Землю в две тысячи сто седьмом году. Мои предки иммигрировали не намного позже.

— Две тысячи сто седьмой, — повторил я.

Это всего лишь через пятьдесят шесть лет после запуска «Духа первооткрывателей». Мне был тридцать один год, когда наш корабль отправился в путешествие; если бы я остался на Земле, то вполне мог бы дожить до отправления настоящих первопроходцев. О чем мы думали, покидая Землю? Разве мы не убегали, спасаясь от бомб? Кем мы были — первопроходцами или трусами?

Нет. Нет. Это дурацкие мысли. Мы улетели по той же причине, по которой Homo sapiens пересекли Гибралтарский пролив. Мы сделали это как представители данного вида. Именно поэтому мы выжили, а неандертальцы вымерли. Нам нужно было увидеть, что там, на другом берегу, что скрывается за следующим холмом, что вращается вокруг других звезд. Именно это дало нам власть над родной планетой, именно это должно было сделать нас владыками бескрайнего космоса.

Я повернулся к Линг и сказал:

— Мы не можем остаться здесь.

Подумав немного, она кивнула и посмотрела на Боккета:

— Нам не нужны парады и памятники. — Она подняла брови в подтверждение важности своих слов. — Нам нужен новый корабль, более быстрый.

Линг взглянула на меня, и я кивнул. Она указала на иллюминатор:

— Обтекаемый корабль.

— Что вы будете с ним делать? — спросил Боккет. — Куда полетите?

Линг посмотрела на меня, затем на Боккета:

— Андромеда.

— Андромеда? Вы имеете в виду туманность Андромеды? Но это… — Короткая пауза. Несомненно, сеть сообщала ему данные. — Это две целых две десятых миллиона световых лет.

— Точно.

— Но… вам понадобится около двух миллионов лет, чтобы добраться туда.

— Только по меркам Земли, простите — Сороры, — заметила Линг. — Мы потратили бы меньше субъективного времени, чем уже потратили, и, конечно, все это время мы провели бы в криогенных камерах.

— Ни на одном из наших кораблей нет криогенных камер. Они просто не нужны..

— Мы могли бы воспользоваться камерами с «Духа первооткрывателей».

Боккет покачал головой:

— Это будет полет в один конец; вы никогда не вернетесь назад.

— Не правда, — возразил я. — В отличие от большинства галактик туманность Андромеды двигается навстречу Млечному Пути. В конце концов две галактики сольются, доставив нас домой.

— Это произойдет через миллиарды лет.

— Узкое мышление не приводило ни к чему хорошему, — сказала Линг.

Боккет нахмурился:

— Я уже говорил вам, что мы в состоянии содержать вас и ваших товарищей здесь, на Сороре, и это правда. Но межзвездные корабли дорого стоят. Мы не можем просто отдать вам один из них.

— Это будет дешевле, чем содержать всех нас.

— Нет, не будет.

— Вы заявляли, что восхищаетесь нами, что стоите на наших плечах. Если это правда, тогда окажите нам услугу. Дайте нам возможность стоять на ваших плечах. Подарите нам новый корабль.

Боккет вздохнул; он чувствовал, что мы не понимаем, как в действительности сложно будет выполнить просьбу Линг.

— Я сделаю все, что в моих силах, — пообещал он.

Линг и я разговаривали весь вечер, а в это время зелено-голубая Сорора величественно вращалась под нами. В этом заключалась наша работа — совместно принимать верное решение, помня не только о себе, но и о сорока восьми членах экипажа «Духа первооткрывателей», которые доверили нам свои судьбы. Хотели бы они, чтобы их оживили здесь?

Нет. Конечно нет. Они покидали Землю, чтобы основать колонию; не было причин считать, что они изменили мнение, какие бы сны им ни снились. Никто из нас не настаивал на полете именно к Тау Кита; эта звезда просто представлялась логичной целью.

— Мы могли бы попросить отправить нас обратно на Землю, — заметил я.

— Ты не хочешь этого, — ответила Линг. — И остальные тоже не захотели бы, я уверена.

— Да, ты права. Они предпочли бы лететь дальше.

Линг кивнула:

— Я тоже так думаю.

— Андромеда? — улыбнулся я. — Почему?

Она пожала плечами:

— Первое, что пришло на ум.

— Андромеда, — повторил я, будто пробуя это слово на вкус.

Я вспомнил, как был взволнован, когда в шестнадцать лет в калифорнийской пустыне впервые увидел маленькое овальное пятнышко ниже Кассиопеи. Еще одна галактика. Еще один остров во Вселенной, в два раза больше нашего.

— Почему нет? — Я помолчал, но через некоторое время добавил: — Похоже, ты понравилась Боккету.

— Мне он тоже понравился, — улыбнулась Линг.

— Так будь с ним.

— Что? — удивилась Линг.

— Будь с ним, если он тебе нравится. Это я должен оставаться один, пока Хелена не воскреснет. А ты не должна. Даже если они дадут нам новый корабль, мы все равно проведем здесь несколько недель, пока не перенесут криокамеры.

Глаза Линг округлились.

— Мужчины! — фыркнула она, хотя я знал, что идея пришлась ей по душе.

Боккет оказался прав: сороранские СМИ были без ума от нас с Линг, и не только из-за нашей экзотической внешности — моей белой кожи и голубых глаз, ее смуглой кожи и «монгольских складок» на веках; не только из-за нашего странного акцента, так отличавшегося от речи людей тридцать третьего века. Они также восхищались духом первооткрывателей.

Когда закончился карантин, мы отправились на планету. Температура оказалась немного ниже, чем мне хотелось бы, и воздух более влажным, но вполне пригодным для человека. Архитектура столицы Сороры Пакса была на удивление витиеватой, со множеством куполообразных крыш и замысловатых орнаментов. Правда, слово «столица» уже устарело; правительство полностью децентрализовали, все важные решения принимал плебисцит, в том числе и решение о том, давать ли нам новый корабль.

Боккет, Линг и я находились на центральной площади Пакса вместе с президентом Сороры Кари Дитал, ожидая оглашения результатов.

Здесь также присутствовали представители СМИ со всей системы Тау Кита и даже один с Земли, его статьи читали спустя 11,9 лет после того, как он отправлял их. Около тысячи зрителей тоже собрались здесь.

— Друзья, — начала Дитал, обращаясь к толпе, — вы все приняли участие в голосовании и сейчас позвольте мне объявить результат.

Она слегка коснулась головы, и мгновение спустя толпа начала аплодировать и ликовать.

Линг и я повернулись к Боккету, который радостно улыбался.

— Что это значит? Какое решение они приняли? — спросила Линг.

— Ой, извините, я забыл, что у вас нет сетевых имплантатов. Вы получите корабль.

Линг закрыла глаза и облегченно вздохнула. Мое сердце выпрыгивало из груди.

Президент Дитал обратилась к нам:

— Доктор МакГрегор, доктор By, не хотите ли сказать пару слов?

Мы переглянулись и встали.

— Спасибо, — произнес я, глядя на лица в толпе. Линг кивнула:

— Большое вам спасибо.

Репортер задал нам вопрос:

— Как вы назовете свой новый корабль?

Линг нахмурилась; я поджал губы, а затем сказал:

— Как еще мы можем его назвать? Конечно, «Дух первооткрывателей-два».

Толпа снова возликовала.

Наконец, наступил решающий день. До официального отлета нашего нового корабля, который должен был освещаться во всех СМИ, оставалось еще четыре часа, но мы с Линг уже направились к переходному шлюзу, соединявшему корабль с внешней частью станции. Линг хотела еще раз все проверить, а я посидеть немного возле криокамеры Хелены и поговорить с женой.

Нас окликнул Боккет; он бежал следом за нами по изогнутому коридору.

— Линг, — сказал он, задыхаясь, — Тоби.

Я кивнул, приветствуя его. Линг выглядела смущенной; они очень сблизились за последние несколько недель, и прошлой ночью у них была возможность попрощаться. Думаю, она не ожидала увидеть его еще раз до нашего отправления.

— Извините, что побеспокоил вас, — начал Боккет, — знаю, вы оба очень заняты, но…

Он нервничал.

— Да? — произнес я.

Он посмотрел на меня, затем на Линг:

— У вас найдется место для еще одного пассажира?

Линг улыбнулась:

— У нас нет пассажиров. Мы колонисты.

— Извините, — улыбнулся Боккет в ответ. — У вас найдется место для еще одного колониста?

— Ну, у нас четыре свободные криокамеры на борту. Но… — Линг посмотрела на меня. Я пожал плечами:

— Почему нет?

— Нам предстоит трудная работа, — заявила Линг, повернувшись к Боккету. — Где бы мы ни оказались, будет тяжело.

Боккет кивнул:

— Я знаю. И я хочу участвовать в этом.

Линг знала, что ей не нужно стесняться проявлять свои чувства при мне.

— Это было бы чудесно, — сказала она. — Но… но почему?

Боккет робко взял ее за руку. Он мягко сжал ее, и Линг сжала его руку в ответ.

— Ты — первая причина.

— Нравятся женщины постарше? — ехидно поинтересовалась Линг.

Я улыбнулся.

— Наверное, — рассмеялся Боккет.

— Ты сказал, что я — первая причина.

Он кивнул:

— Вторая причина — это… В общем, я не хочу стоять на плечах великанов. — Он помолчал секунду, затем слегка приподнял плечи, будто в подтверждение тому, что собирался сказать и что редко произносят вслух. — Я сам хочу быть великаном.

Боккет и Линг продолжали держаться за руки, пока шли по длинному коридору космической станции к блестящему и изящному кораблю, который должен был доставить нас на нашу новую родину.

Сброшенная кожа

Мне очень жаль, — повторил мистер Шиозуки, откидываясь на спинку вращающегося кресла и с некоторой тревогой взирая на уже немолодого белого мужчину с седеющими висками, — однако я ничего не могу поделать.

— Но я передумал! — воскликнул человек, лицо которого по мере продолжения беседы наливалось краской. — И решил все переиграть.

— Вам нечем передумывать. Вы переместили свой разум, — напомнил Шиозуки.

В голосе мужчины прорезались жалобные нотки, хотя он изо всех сил старался их подавить:

— Я не думал, что это будет так. Шиозуки вздохнул.

— Наши психологи-консультанты и адвокаты вместе с мистером Ратберном заранее проанализировали все этапы процедуры и их последствия. Он желал именно этого.

— Да, только вот я больше не желаю.

— А вы в этом деле права голоса не имеете.

Белый мужчина положил руку на стол. Ладонь и пальцы плотно прижимались к поверхности, выдавая владевшее им напряжение.

— Послушайте! Я требую свидания с… с собой. С тем, другим. Я все ему объясню. Он поймет. И согласится, что мы должны расторгнуть сделку.

Шиозуки покачал головой.

— Мы не можем этого сделать. Сами знаете, что не можем. Это — часть соглашения.

— Но…

— Никаких «но». Все пункты должны неукоснительно выполняться. Так было и так будет впредь. Ни один преемник ни разу не приходил сюда. Ваш преемник обязан сделать все, чтобы выбросить из головы сам факт вашего существования. Иначе он не сумеет продолжать свое собственное. Даже если бы он захотел увидеть вас, мы все равно этого не позволили бы.

— Вы не смеете так обращаться со мной. Это бесчеловечно!

— Вбейте себе в голову следующее: прежде всего вы не человек, — напомнил мистер Шиозуки.

— Человек, черт возьми! Если вы…

— Если я уколю вас, потечет кровь? — ехидно осведомился мистер Шиозуки.

— Да, черт побери! Это я — из плоти и крови. Я вырос в материнском чреве! Именно я — потомок тысяч поколений Homo sapiens. Этот… этот другой я — всего лишь автомат, робот, андроид.

— Вовсе нет. Это Джордж Ратберн. Один и единственный Джордж Ратберн.

— Но в таком случае почему не «он», а «это»?

— Я не собираюсь играть с вами в семантические игры, — бросил Шиозуки. — Он — Джордж Ратберн. А вы перестали им быть.

Мужчина убрал руку со стола и сжал пальцы в кулак.

— Не перестал. Я и есть Джордж Ратберн.

— Уже нет. Вы просто кожа. Сброшенная кожа.

Джордж Ратберн медленно привыкал к новому телу. Он шесть месяцев посещал психологов, готовясь к перемещению. Его предупредили, что сменное тело не будет ощущаться так, как старое, и это оказалось правдой. В основном люди не прибегали к переходу, пока не начинали стареть, не насладились собственным здоровьем в полной мере и пока непрерывно совершенствующаяся роботехника не достигла определенных высот.

Однако хотя современные тела-роботы во многом превосходили человеческие, физически все же были далеко не так чувствительны.

Секс — ради развлечения, а не для продолжения рода, разумеется — был возможен, но далеко не так хорош. Синапсы[63] полностью воспроизводились в наногеле нового мозга, но гормональные реакции симулировались мысленным проигрышем воспоминаний о предыдущих событиях подобного рода. О, оргазм по-прежнему оставался оргазмом, все чудесно, все прекрасно. Но имел мало общего с уникальным, непредсказуемым, реальным сексуальным экстазом. И не было нужды спрашивать: «Тебе было хорошо?» — потому что хорошо было всегда. Всегда спрогнозированно. Всегда одинаково.

И все же его состояние имело свои преимущества: теперь Джордж мог ходить — или даже бегать, если захотел бы, — причем целыми часами и не чувствуя ни малейшей усталости. И сон ему теперь не требовался. Ежедневные воспоминания были организованы и рассортированы по шестиминутным сеансам группировки и уплотнения, повторяющимся каждые двадцать четыре часа. Эти шестиминутные перерывы и являлись единственным временем отдыха за сутки.

Отдых. Забавно, что именно его биологический вариант требовал отдыха, тогда как электронный в нем не нуждался.

Были и другие изменения. Его проприоцепция — ощущение того, каким образом тело и конечности действуют в настоящий момент — стала гораздо острее, чем раньше. И зрение улучшилось. Он не мог видеть в инфракрасном спектре, хотя технически это было возможно, но на контрасте тьмы и света базировалась такая огромная часть человеческого познания, что отказаться от подобного во имя теплового восприятия оказалось неприемлемым с чисто психологической точки зрения. Но его хроматические способности расширились в другом направлении, и это позволило ему увидеть наряду с другими вещами так называемый «цветочный фиолетовый цвет», очень часто оставляющий отчетливые рисунки на лепестках цветов — рисунки, которые не в силах распознать человеческий глаз.

Открылась потаенная красота.

И впереди — целая вечность, чтобы ею наслаждаться.

— Я требую адвоката.

Шиозуки снова оказался лицом к лицу с панцирем из плоти и крови, некогда вмещавшим Джорджа Ратберна, но глаза японца, казалось, были устремлены в пространство и смотрели сквозь него.

— И как вы собираетесь платить за услуги адвоката? — негромко осведомился Шиозуки.

Ратберн — пусть он не имел права употреблять свое имя в разговоре, но все же никто не мог запретить ему думать о себе как о Ратберне — открыл было рот, чтобы возразить. У него есть деньги, куча денег!

Но нет… он все перевел на второго Ратберна. Его биометрические данные потеряли смысл, сканирование по сетчатке глаза не регистрировалось. Даже если он сможет ускользнуть из этой бархатной тюрьмы и добиться хоть какого-то признания, ни один банкомат в мире не выдаст ему ни цента. Конечно, есть еще акции и ценные бумаги на его имя… но имя больше ему не принадлежит.

— Наверняка есть какой-то выход. Вы можете мне помочь, — выдавил Ратберн.

— Разумеется, — согласился Шиозуки. — В моих силах поспособствовать вам. Все, что угодно, лишь бы вам здесь было удобно и хорошо.

— Но только здесь, верно?

— Абсолютно. Вы это знали… простите, мистер Ратберн это знал, когда выбирал такой путь для себя и вас. Остаток жизни вы проведете здесь, в Парадиз Вэлли.

Ратберн немного помолчал.

— Что если я приму все ваши ограничения? Соглашусь не называться Джорджем Ратберном? Имею я право уйти отсюда?

— Вы и так не Джордж Ратберн. Тем не менее мы не можем позволить вам осуществлять какие бы то ни было контакты с внешним миром, — пояснил Шиозуки и уже помягче добавил: — Послушайте, зачем осложнять себе жизнь? Мистер Ратберн щедро вас обеспечил. Здесь вы будете пребывать в роскоши и покое. Получать любые книги, любые фильмы. Вы видели наш центр отдыха и развлечений. Согласитесь, это настоящая сказка! А наши секс-сотрудники — лучшие на всей планете. Считайте свое времяпрепровождение самым долгим и приятным отпуском, который когда-либо имели.

— Да, если не считать того, что он продлится до самой смерти.

Шиозуки не ответил.

Ратберн шумно выдохнул.

— Собираетесь сообщить мне, что я уже мертв, не так ли? И поэтому не должен думать о своем заключении, как о тюрьме. Скорее, как о рае.

Шиозуки хотел что-то сказать, но, передумав, поджал губы. Ратберн понял: директор не смог дать ему даже этого утешения. Он не мертв и не будет мертв даже тогда, когда отработанный биологический контейнер здесь, в Парадиз Вэлли, перестанет функционировать. Нет, Джордж Ратберн будет существовать в виде сдублированного сознания, перенесенного в почти вечное, фактически бессмертное тело робота там, в реальном мире.

— Эй, Джи Р., — позвал черный мужчина с длинной седой бородой. — Не хотите ли составить мне компанию?

Ратберн — то есть Ратберн, созданный из углерода, если быть точным — вошел в столовую Парадиз Вэлли. Бородачу уже подали ланч: омара, картофельное пюре с чесноком и стакан лучшего шардонне. Еда здесь и впрямь была исключительной.

— Привет, Дат, — кивнул Ратберн. Он искренне завидовал бородачу. До того, как чернокожий позволил переместить свое сознание в робота, его звали Дариус Аллан Томпсон, так что инициалы, единственный вариант настоящего имени, который было позволено использовать здесь, составляли симпатичное короткое словечко. Почти так же здорово, по мнению Ратберна, как иметь настоящее имя.

Ратберн сел за тот же столик. Одна из неизменно внимательных официанток (мужские столики обычно обслуживали женщины), молодая и красивая особа, мгновенно возникла рядом, и Джи Р. заказал бокал шампанского. Не ради особого случая: в Парадиз Вэлли никогда не бывало особых случаев. Однако ему и Дату было доступно любое удовольствие в соответствии с бюджетным планом Платинум Плюс, рассчитанным на содержание клиентов по высшему разряду.

— Почему такое расстроенное лицо, Джи Р.? — поинтересовался Дат.

— Мне здесь не нравится.

Дат проводил оценивающим взглядом попку удалявшейся официантки и сделал глоток вина.

— Что здесь может не нравиться?

— Вы же были адвокатом, правда? Там, на воле?

— Я по-прежнему адвокат там, на воле, — пожал плечами Дат.

Джи Р. нахмурился, но решил оставить скользкую тему.

— Не могли бы вы ответить мне на несколько вопросов?

— Конечно. Что вы хотите знать?

Джи Р. отправился в «больницу» Парадиз Вэлли. Он заключал это слово в кавычки, поскольку настоящая больница — это место, куда поступают на какой-то срок, пока не поправят здоровье. Но большинство тех, кто избавился от своего сознания, решив сбросить кожу, были уже немолоды. И их отработанные панцири оказывались в больнице только для того, чтобы окончательно перестать существовать. Но возраст Джи Р. достиг лишь сорока пяти. При правильном лечении и некоторой удачливости у него были все шансы дотянуть до ста.

Джи Р. вошел в приемную. Его наблюдали вот уже две недели, и поэтому он изучил расписание. Знал, что из докторов сегодня дежурит маленькая Лилли Нг, худенькая вьетнамка лет пятидесяти. Она, как и Шиозуки, числилась в штате и, следовательно, была настоящим человеком, имевшим возможность по вечерам возвращаться домой, в реальный мир.

Через несколько минут медсестра произнесла освященные веками слова:

— Доктор примет вас сейчас.

Джи Р. вошел в смотровую с зелеными стенами. Нг сверилась с наладонником.

— Джи Р.-7, — назвала она его серийный номер. Что же, все верно, не у него одного инициалы «Джи. Р.». Приходилось делить слабое эхо прошлой жизни еще с шестью обитателями «рая».

Доктор уставилась на него, вскинув седые брови и, очевидно, ожидая, когда он подтвердит, что действительно является таковым.

— Это я, — кивнул он, — но вы можете называть меня Джорджем.

— Нет, не могу, — ответила Нг вежливо, но с привычной твердостью. — Расскажите, в чем проблема?

— Папиллома под мышкой слева. Появилась несколько лет назад, но раньше меня не беспокоила, а теперь становится чересчур чувствительной. Побаливает, когда я пользуюсь шариковым дезодорантом, и тянет, когда двигаю рукой.

— Снимите рубашку, пожалуйста, — нахмурилась Нг.

Джи Р. начал расстегивать пуговицы. Собственно говоря, папиллом насчитывалось несколько, как и родинок. Кроме того, у него была волосатая спина, чего он терпеть не мог и стыдился. Мысль о передаче сознания привлекла его отчасти потому, что уж очень хотелось избавиться от этих кожных изъянов. Новое золотистое тело робота, выбранное лично им и напоминавшее фигурку «Оскара», не имело ни одного косметического дефекта.

Сняв рубашку, он проворно поднял левую руку и позволил Нг осмотреть подмышечную впадину.

— Хм-м-м, — протянула она, глядя на папиллому. — Она действительно выглядит воспаленной.

Еще бы! Недаром Джи Р. всего час назад безжалостно мял и крутил крохотный бугорок кожи во всех направлениях.

Нг осторожно сжала папиллому большим и указательным пальцами. Джи Р. уже собирался подсказать медичке метод лечения, но будет лучше, если идея придет в голову ей самой. И действительно, она услужливо предложила:

— Ее можно удалить.

— Если считаете нужным, — смиренно пробормотал Джи Р.

— Конечно. Я сделаю вам местную анестезию, отщипну кожное образование и прижгу это место. Швы не понадобятся.

Отщипнуть?! Нет! Нет, ему нужно, чтобы она воспользовалась скальпелем, а не хирургическими ножницами. Черт!

Нг пересекла комнату, приготовила шприц и, вернувшись, сделала инъекцию. Ощущение иглы, входящей в кожу, было невыносимо мерзким… правда, всего на несколько мгновений. Потом чувствительность пропала.

— Ну как? — спросила она.

— Прекрасно.

Нг натянула хирургические перчатки, открыла шкафчик, вынула маленький кожаный футляр и поставила на смотровой стол. Откинула крышку. Внутри оказались ножницы, щипцы, пинцеты и…

И все это ослепительно блестело под бестеневой лампой.

И еще пара скальпелей. У одного лезвие покороче, у другого — подлиннее.

— Итак, — объявила Нг, вынимая ножницы. — Начинаем…

Джи Р. резко выбросил вперед правую руку, схватил скальпель с длинным лезвием и, размахнувшись, приставил к горлу Нг. Черт побери, до чего же острая штука! Он не хотел ранить медичку, но неглубокая царапина сантиметра два длиной уже наливалась кровью.

Нг тихо вскрикнула, и Джи Р. поспешно запечатал ей рот ладонью. И ощутил ее дрожь.

— Делайте, как я скажу, — предупредил он, — и выйдете отсюда живой. Попробуете что-нибудь выкинуть — и вам конец.

— Не волнуйтесь, — заверил детектив Дэн Лусерн мистера Шиозуки. — За эти годы мне пришлось иметь дело с восемью случаями захвата заложников и в каждом удалось решить дело миром. Мы вернем вашу сотрудницу живой и невредимой.

Шиозуки кивнул и отвел глаза. Ему следовало распознать знакомые признаки в поведении Джи Р.-7. Если бы директор догадался, что творится с его подопечным, и приказал вколоть ему успокоительное, ничего этого не случилось бы.

— Соединитесь со смотровой, — попросил детектив, показывая на видеофон.

Шиозуки через плечо Лусерна набрал на клавиатуре три цифры, и экран ожил. Тут же стало ясно, что Джи Р. все еще держит скальпель у горла Нг.

— Алло, — начал Дэн. — Меня зовут детектив Дэн Лусерн. Я здесь, чтобы помочь вам.

— Вы здесь, чтобы спасти жизнь доктора Нг, — поправил Джи Р. — И если сделаете все, что я скажу, обязательно спасете.

— Ладно. Что вы хотите, сэр?

— Для начала называйте меня «мистер Ратберн».

— Договорились. Договорились, мистер Ратберн, — согласился детектив. И с удивлением увидел, как сброшенную кожу затрясло от волнения.

— Еще раз, — прошептал Джи Р.-7 так, словно услышал сладчайшую в мире мелодию. — Повторите еще раз.

— Что мы можем сделать для вас, мистер Ратберн?

— Я хочу поговорить со своим роботом.

Шиозуки снова перегнулся через Лусерна и нажал кнопку, отсекая звук.

— Мы не можем этого позволить.

— Но почему? — удивился Лусерн.

— В контракте передачи сознания особо подчеркивается недопустимость любых контактов со сброшенной кожей.

— Мне плевать на мелкий шрифт, — отмахнулся Лусерн. — Я пытаюсь спасти жизнь женщины.

И, снова включив звук, извинился.

— Простите, мистер Ратберн.

Джи Р.-7 кивнул:

— Я вижу стоящего позади вас мистера Шиозуки. Он наверняка заявил, что мое желание невыполнимо.

Лусерн не сводил глаз с экрана.

— Да, тут вы правы. Но не он здесь командует. И не я. Это ваше шоу, мистер Ратберн.

Ратберн слегка расслабился. И даже немного отвел скальпель от шеи Нг.

— Это уже похоже на дело. Ладно. Ладно, я не хочу убивать доктора Нг, но придется это сделать, если через три часа вы не доставите сюда меня-робота, — объявил он и уголком губ бросил доктору: — Отключайте связь.

Перепуганная Нг протянула руку. Поле видимости заполнили тонкие бледные пальцы с золотым обручальным колечком на безымянном.

И экран погас.

Джордж Ратберн — силиконовый вариант — сидел в темной, обшитой деревянными панелями гостиной своего большого загородного дома в викторианском стиле. Не потому, что пришлось присесть: с некоторых пор он никогда не уставал. И не нуждался в мягкой мебели. Просто такова была привычка его прошлой ипостаси.

Зная, что может жить фактически вечно, если сумеет избежать аварий и несчастных случаев, Ратберн часто размышлял о необходимости приняться за освоение чего-нибудь грандиозного, вроде «Войны и мира» или «Улисса». Но вместо этого загрузил в наладонник последний детектив Бака Догейни и стал читать. Но успел дойти только до середины второй страницы, когда наладонник запищал, сигнализируя о входящем звонке.

Ратберн решил было поставить его на запись. После нескольких недель бессмертия ничто уже не казалось особенно срочным. Но вдруг это Кэтрин?

Он встретил ее в тренировочном центре, где оба привыкали к своим телам роботов и к собственному бессмертию. Ей исполнилось восемьдесят два, когда она избавилась от своего тела. Джордж Ратберн, пребывая в прежнем, ныне сброшенном панцире из плоти и крови, никогда не обратил бы внимания на женщину, настолько старше его самого. Но теперь, когда оба оказались в искусственных телах — он в золотистом, она в сверкающе-бронзовом, — между ними назревал бурный роман.

Наладонник снова запищал, и Ратберн коснулся иконки с надписью «Ответ»; нет нужды пользоваться стилусом: его руки больше не потеют и не оставляют следов на экране.

Сейчас он испытывал странное чувство, уже пережитое один-два раза со времени загрузки сознания: чувство глубочайшего удивления, которое раньше сопровождалось бы бешеным стуком старого сердца.

— Мистер Шиозуки? Не ожидал увидеть вас снова.

— Простите, что побеспокоил вас, Джордж, но мы… видите ли, у нас ЧП. Ваше старое тело захватило заложника здесь, в Парадиз Вэлли.

— Что? Господи…

— Он твердит, что убьет женщину, если мы не позволим ему поговорить с вами.

Джордж много недель подряд пытался убедить себя, что другой его вариант больше не существует.

— Я… э… должно быть, ничего такого не случится, если вы соедините его со мной.

Шиозуки покачал головой.

— Нет. Речь идет не о телефонном звонке. Он требует, чтобы вы сами приехали.

— Но… но вы сказали…

— Я помню все, что говорил во время консультаций, но, черт побери, Джордж, на карту поставлена жизнь женщины. Это вы бессмертны, а она, к сожалению, — нет.

Несколько секунд подумав, Ратберн все же согласился.

— Ладно, так и быть, приеду через пару часов.

Джордж Ратберн в теле робота потрясенно уставился на экран видеофона в офисе Шиозуки. Там был он сам, такой, каким себя помнил. Мягкое, хрупкое тело, седеющие виски, залысины на лбу, нос, который он всегда считал чересчур большим. Но все же это был он, и сейчас он творил немыслимое. То, чего Джордж и представить себе не мог. Держал скальпель у горла женщины.

— О'кей, — объявил детектив Лусерн, нажав кнопку громкоговорящей связи. — Он здесь.

Ратберн увидел, как человек на экране широко раскрыл глаза, очевидно, оценивая свое второе воплощение. Да, разумеется, первый вариант сам выбрал золотистое тело, но тогда оно было всего лишь пустым панцирем, без внутренних приборов и механизмов.

— Так-так-так, — произнес он. — Добро пожаловать, брат.

Ратберн, не доверяя своему синтезированному голосу, попросту кивнул.

— Спускайтесь в больницу, — велел Джи Р. — Идите на смотровую галерею, она над операционной. Я же отправлюсь в саму операционную. Так мы сможем видеть друг друга… и говорить, как мужчина с мужчиной.

— Привет, — сказал Ратберн. Он стоял на своих золотистых ногах, глядя в угловую стеклянную панель, выходившую в операционную.

— Привет, — кивнул Джи Р.-7, подняв глаза. — Прежде чем мы продолжим, мне потребуются доказательства того, что вы именно тот, за кого себя выдаете. Прошу простить, но… поймите. В этом сияющем обличье может оказаться кто угодно.

— Это я, — заверил Ратберн.

— Нет. В лучшем случае, один из нас. Я должен быть уверен.

— Так задайте мне вопрос.

Джи Р.-7 явно успел подготовиться.

— Первая девчонка, с которой мы…

— Кэрри, — ответил Джордж, не задумываясь. — В раздевалке.

— Рад видеть тебя, братец, — улыбнулся Джи Р.-7.

Ратберн, не отвечая, повернул голову на бесшумных подшипниках, наскоро глянув в лицо Лусерна, маячившее на экране видеофона, и тут же обернулся к сброшенной коже.

— Я… насколько я понял, ты хочешь, чтобы тебя называли Джорджем.

— Верно.

Но Ратберн покачал головой.

— Мы… ты и я, еще когда были едины, имели абсолютно одинаковое мнение по одному вопросу. Хотели жить вечно. А этого нельзя добиться в биологическом теле. И тебе это известно.

— Нельзя. Пока. Но мне всего сорок пять. Кто знает, какие новые технологии будут разработаны в оставшиеся годы нашей… моей жизни!

Ратберну больше не было необходимости дышать. Поэтому он не смог вздохнуть. Но передернул стальными плечами, ощущая именно те эмоции, которые когда-то вызывали тяжкий вздох.

— Ты знаешь, почему мы решили перенести сознание, не дожидаясь глубокой старости. У тебя наследственная предрасположенность к инсультам. Но у меня этого нет и быть не может. Больше у Джорджа Ратберна нет и не может быть смертельно опасных заболеваний.

— Но мы не переносили сознание, — напомнил Джи Р.-7. — Мы скопировали сознание, частицу за частицей, синапс за синапсом. Ты — копия. Оригинал — я.

— Только не с точки зрения закона, — возразил Ратберн. — Ты, биологическое существо, подписал контракт, в котором санкционировал передачу личности. Подписал той самой рукой, которой теперь держишь скальпель у горла доктора Нг.

— А теперь передумал.

— Передумал — от слова ум. Программное обеспечение, называемое разумом Джорджа Ратберна, а именно единственный легальный вариант программы был перемещен из аппаратного обеспечения твоего биологического мозга в аппаратное обеспечение наногелевого ЦПУ нашего нового тела.

Робот немного помедлил.

— По всем существующим правилам, как при любом переносе программного обеспечения, оригинал следовало бы уничтожить.

Джи Р.-7 нахмурился.

— Да, но не забывай, что общество не допустило бы ничего подобного. Такие вещи мало чем отличаются от эвтаназии, как способа самоубийства при содействии лечащего врача. Прекращать существование тела-источника незаконно, даже после переноса мозга.

— Совершенно верно, — кивнул робот. — И приходится активизировать замену вплоть до смерти источника, иначе суд постановит, что не было никакого продолжения личности, и отменит право распоряжаться доходами. Смерть в наше время необязательно должна быть бесповоротной, зато налоги приходится платить в любом случае.

Ратберн думал, что Джи Р.-7 примет шутку и между ними протянется хрупкий мостик взаимопонимания. Но тот просто сказал:

— Значит, я застрял здесь до скончания века.

— Я вряд ли назвал бы это именно так, — пожал плечами Ратберн. — Парадиз Вэлли — это маленький уголок небес на земле. Почему бы просто не наслаждаться жизнью, пока не придет пора отправляться на настоящие небеса?

— Ненавижу здесь все, — выпалил Джи Р.-7 и, подумав, добавил: — Послушай, я понимаю, что по нынешним законам у меня нет легального статуса. Ладно, я не могу заставить их аннулировать передачу, зато это можешь сделать ты. В глазах закона именно ты — гражданин и личность, и тебе это под силу.

— Но я не хочу. Мне нравится быть бессмертным.

— А вот мне не нравится быть заключенным.

— Пойми, изменился не я, а ты, — сказал андроид. — Подумай, что ты делаешь? Нам никогда не была присуща склонность к насилию. Нам в голову не пришло бы захватить заложника, держать нож у чьего-то горла, перепугать женщину до полусмерти. Другим стал ты.

Оболочка покачала головой.

— Вздор. Раньше мы просто не попадали в такие отчаянные обстоятельства. Отчаянные обстоятельства взывают к отчаянным мерам. И тот факт, что ты не способен осознать всего этого, означает лишь одно. Что ты — дефектная копия. Этот… этот процесс перенесения еще не доведен до совершенства. Тебе следует аннулировать копию и позволить мне, оригиналу, продолжать твою… нашу жизнь.

Настала очередь Ратберна-андроида качать головой.

— Послушай, ты должен хотя бы понять, что все это не сработает. И что даже если я подпишу документ о возврате тебе легального статуса, присутствующие здесь свидетели подтвердят: меня принудили это сделать. Таким бумагам не дадут законного хода.

— Вообразил, что сумел меня перехитрить? — ехидно спросил Джи Р.-7. — Не забывай, я — это ты. И все понимаю без твоих нотаций.

— Прекрасно. В таком случае отпусти женщину.

— Ты не хочешь подумать. Или ленишься. Вспомни, с кем говоришь. Со мной. И должен был бы догадаться, что у меня созрел план получше.

— Не вижу…

— Вернее, не желаешь видеть. Думай, копия Джорджа. Думай.

— Я все же…

Робот осекся.

— А… вот что? Нет-нет, ты не смеешь этого просить.

— Смею, — кивнул Джи Р.-7.

— Но…

— Но что?

Бывший Джордж размахнулся свободной рукой, той, что не держала скальпель.

— Простое предложение. Убей себя, и твои права на личность снова перейдут ко мне. Ты прав: сейчас я, по сути, существую нелегально, и это означает, что меня нельзя обвинить в преступлении. И посадить меня в тюрьму — тоже. Ведь тогда суду придется признать, что не только я, но и все, содержащиеся в Парадиз Вэлли, — по-прежнему остаются людьми, со всеми человеческими правами.

— Ты просишь невозможного.

— Нет, предлагаю единственно разумную вещь. Я говорил с другом, бывшим адвокатом. Права на личность возвращаются, если оригинал все еще жив, а копия каким-то образом погибла. Уверен, никто не намеревался использовать закон именно с этой целью. Эта статья предусматривает подачу исков о возмещении убытков, если мозг робота откажет вскоре после процедуры переноса. Но, как бы там ни было, если ты убьешь себя, я вновь стану свободным человеком.

Возникла короткая пауза.

— Итак, — вновь заговорил Джи Р.-7, — что важнее? Твоя псевдожизнь или реальная, плотская жизнь этой женщины.

— Джордж, — выговорили губы робота. — Пожалуйста…

Но биологический Джордж покачал головой:

— Если действительно веришь, что ты более реален, чем все еще существующий оригинал, если действительно веришь, что обладаешь душой, точно такой, как у этой женщины, только заключенной в корпус робота, тогда, конечно, нет никакой особенной причины жертвовать собой ради доктора Нг. Но если в глубине этой самой души ты признаешь мою правоту, то поступи по справедливости.

Он слегка прижал скальпель к горлу женщины, и из раны брызнула свежая кровь.

— Итак, твой выбор?

Джордж Ратберн вернулся в офис Шиозуки. Детектив Лусерн привел все возможные доводы, чтобы убедить разум в теле робота согласиться на условия Джи Р.-7.

— Ни за что на свете. Даже через миллион лет — стоял на своем Ратберн. — И поверьте мне, я собираюсь прожить на свете именно этот срок.

— Но ведь можно сделать еще одну вашу копию, — уговаривал Лусерн.

— Но это уже не буду я. Не этот я.

— А доктор Нг? У нее муж, три дочери…

— Не считайте меня таким уж бесчувственным, детектив, — перебил Ратберн, меряя комнату длинными шагами. — Попробуйте посмотреть на ситуацию с другой точки зрения. Представьте, что это юг Соединенных Штатов, год восемьсот семьдесят пятый. Гражданская война окончена, черные теоретически получили такие же права, как белые. Но белого взяли в заложники и обещают освободить, если негр согласится пожертвовать собой вместо него. Видите параллель? Несмотря на жесточайшие судебные споры, все-таки закончившиеся тем, что перенесенный разум смог во всех отношениях стать правопреемником оригинала, вы просите меня забыть о законе, отказаться от своей жизни и еще раз подтвердить то, что с самого начала знал любой белый южанин: черный стоит меньше белого. Ну так вот, я подобного не сделаю. Не собираюсь становиться на эту расистскую позицию, и будь я проклят, если соглашусь с ее современным эквивалентом: личность с кремниевой основой стоит меньше личности с углеродной.

— Будь я проклят, — повторил Лусерн, имитируя синтезированный голос Ратберна, и позволил фразе повиснуть в воздухе, чтобы посмотреть на реакцию андроида.

И Ратберн не смог устоять.

— Да, я не могу быть проклят, хотя бы потому, что порывы души человеческой при процедуре перемещения не регистрируются. В этом-то и суть, верно? Все аргументы в пользу того, что я не могу быть человеком, сводятся к теологическим рассуждениям: я не могу быть человеком, потому что лишен души. Но послушайте меня, детектив Лусерн: я чувствую себя таким же живым и духовно богатым, как и до перемещения. И убежден: у меня есть душа, божественная искра, или elan vital[64], назовите это, как угодно. И моя жизнь именно в этой исключительной упаковке не стоит ни на йоту меньше, чем жизнь доктора Нг или кого бы то ни было.

Лусерн задумчиво помолчал.

— А как быть с вашим другим «я»? Вы убеждены, что этот вариант, вернее, оригинал, оригинал из плоти и крови, перестал быть человеком. И будете настаивать на этом различии на вполне легальных основаниях. Совсем как на старом Юге, где черным отказывали в правах человека.

— Вот тут есть разница, — возразил Ратберн. — Огромная разница. Мой оригинал, тот, кто взял доктора Нг в заложницы, согласился на перемещение по своей воле, без всяких уговоров, нажима и давления. Он… это существо добровольно решило перенести сознание в тело робота и больше не быть человеком.

— Но с тех пор он одумался и больше не желает быть существом. Хочет снова стать человеком.

— Сожаление — не настолько веская причина, чтобы расторгнуть вполне законное соглашение. Простите, я отказываюсь. Мне искренне жаль бедную заложницу, но на кон поставлены вещи, имеющие слишком большое значение для моих собратьев, людей с перемещенным сознанием.

— Ладно, — сквозь зубы процедил Лусерн, — сдаюсь. Если легкий путь для нас недоступен, придется выбрать трудный. Хорошо, что старый Ратберн пожелал увидеть нового с глазу на глаз. Пока он остается в операционной, а вы — на смотровой галерее, у нас есть возможность провести снайпера.

Ратберн почувствовал себя так, словно глаза вылезли из орбит, хотя на самом деле, этого не было и быть не могло.

— Собираетесь пристрелить его?

— Вы не оставили нам выбора. Стандартная процедура в таких случаях — выполнить все требования преступника, захватившего заложника, освободить последнего, а уж потом ловить негодяя. Но он хочет одного — вашей гибели, а вы не собираетесь ему потакать. Поэтому придется загасить его.

— Вы примените транквилизатор, верно?

— К человеку, который держит нож у горла женщины? — фыркнул Лусерн. — Нам нужно что-то такое, что сработает, как электрический выключатель, мгновенно. А лучший способ этого добиться — пуля в грудь или голову.

— Но… но я не хочу, чтобы вы его убивали.

Лусерн снова фыркнул, на этот раз еще громче.

— Если следовать вашей логике, он и без того уже давно мертв.

— Да, но… А нельзя ли как-то сфальсифицировать мою смерть? На несколько минут, чтобы спасти Нг?

Лусерн покачал головой.

— Джи Р.-7 потребовал доказательств, что в этой консервной банке действительно вы. Думаю, его будет нелегко одурачить. Но вы знаете свою бывшую оболочку лучше, чем кто бы то ни было. Можно вас одурачить?

Ратберн уныло покачал механической головой.

— В таком случае вернемся к варианту со снайпером.

Ратберн вошел на галерею. Золотистые металлические ступни мягко позвякивали о кафельный пол. Он подошел к угловому смотровому стеклу и оглядел расположившуюся внизу операционную. Кусок перевитой мышцами плоти, его оригинал, уже успел связать доктора Нг по рукам и ногам обрывками бинтов. Сам Джи Р. стоял, а заложница полулежала на операционном столе.

Угловые окна не достигали пола примерно на полметра. Под одним из подоконников скорчился снайпер Конрад Берлоук, в серой униформе, с черной винтовкой. В аппаратуру камеры Ратберна был встроен маленький передатчик, копировавший все, что считывали его стеклянные глаза с экрана наладонника Берлоука.

Сам снайпер заявил, что в идеальных обстоятельствах он предпочитает стрелять в голову, но тут предстояло палить через толстое стекло, которое могло слегка изменить траекторию пули. Поэтому он решил целиться в центр торса — более надежную мишень. Как только экран наладонника покажет, что Джи Р. встал на линию огня, Берлоук спустит курок.

— Привет, Джордж, — окликнул свою сброшенную кожу робот. Связь между галереей и операционной осуществлялась при помощи интеркома.

— Привет, — ответил Ратберн из плоти. — Приступим к делу. Открой панель доступа к мозговому контейнеру с наногелем, и…

Джи Р.-7 вдруг осекся, видя, что андроид качает головой.

— Прости, Джордж, я не собираюсь себя уничтожать.

— Предпочитаешь видеть, как умрет доктор Нг?

Ратберн мог отключить визуальное входное устройство, то есть «закрыть глаза». И сделал это на несколько секунд, вероятно, к величайшей досаде снайпера.

— Поверь, Джордж, меньше всего на свете мне хотелось бы стать свидетелем чьей-то смерти, — заверил он, снова «открыв глаза». И как бы иронично это ни звучало, тот, второй, был совершенно с ним согласен. Однако Джи Р.-7, очевидно, что-то заподозрил.

— Только без глупостей, — выкрикнул он. — Мне терять нечего.

Ратберн уставился на свое бывшее «я», однако на самом деле он смотрел поверх его головы. Андроид не хотел видеть, как этот… этот человек, это существо, это создание, это, что бы там ни было, рухнет на пол.

Сброшенная кожа не являлась личностью в глазах закона, однако сам Ратберн хорошо помнил тот день, когда он… то есть они едва не утонули в пруду у самого дома, и мама вытащила его на берег, задыхавшегося, панически болтавшего руками. И тот первый день в младшей средней школе, когда банда старшеклассников посвятила его в ученики, избив до полусмерти. И еще он помнил невероятное потрясение и скорбь, охватившие его, когда он пришел домой, отработав уик-энд в скобяной лавке, и нашел обмякшего в кресле отца. Родителя хватил удар.

Было и много хорошего. Его биологический двойник должен это помнить: удачное бегство через забор в восьмом классе, когда преследователи уже дышали в спину, первый поцелуй на вечеринке, во время игры в «бутылочку»; первый романтический поцелуй с Дэной, и вкус ее украшенного серебряными колечками языка, скользнувшего ему в рот; тот чудесный день на Багамах, с совершенно фантастическим закатом, какого ему потом никогда не доводилось видеть…

Да, тот, другой, не был всего лишь дублером, запасным игроком, вместилищем данных. Он знал и чувствовал все те же самые вещи, что и Ратберн.

Снайпер прополз несколько метров по полу смотровой галереи, пытаясь поймать Джи Р.-7 в прицел. Краем периферического зрения, не менее острого, чем центральное, Ратберн заметил, как снайпер напрягся и…

…прыгнул, взмахнув винтовкой, и…

И Ратберн, к собственному изумлению, услышал свой оглушительный крик:

— Берегись, Джордж!

Но не успели слова сорваться с губ, как Берлоук выстрелил. Окно разлетелось на тысячу осколков, и Джи Р.-7 развернулся, мгновенно загородившись доктором Нг. Пуля ударила прямо в сердце женщины и пробила грудь стоявшего позади мужчины. Оба медленно опустились на пол операционной, человеческая кровь вытекала из них, а стеклянные осколки все сыпались и сыпались дождем. Как слезы робота.

Итак, наконец двойственность была устранена. Остался только один Джордж Ратберн — единственное повторение сознания, впервые расцветшего сорок пять лет назад и сейчас выполняющего программу в наногеле, заключенном в корпусе робота.

Джордж не сомневался: Шиозуки попытается скрыть все случившееся в Парадиз Вэлли, ну… если не все, то хотя бы детали. Директору придется признать, что доктор Нг погибла в результате строптивости его подопечного, но Шиозуки наверняка утаит, что в решающий момент Ратберн пытался предостеречь Джи Р.-7. Бизнес есть бизнес, и факт тесной эмоциональной связи двойников на пользу ему не пойдет.

Однако у детектива Лусерна и его снайпера цели были прямо противоположные. Только обнародовав незапланированное вмешательство робота, они смогут оправдать случайное убийство заложницы.

Но ничто не сможет оправдать поступок Джи Р.-7, прикрывшегося испуганной женщиной, как щитом…

Ратберн сидел в гостиной своего загородного дома. И несмотря на крепкое, практически неуязвимое тело, тело робота, чувствовал себя безмерно усталым, невероятно измученным, нуждавшимся в мягком уютном кресле.

Он поступил правильно, пусть даже Джи Р.-7 совершил подлость. И сознавал свою правоту. Любое другое решение было бы роковым, не только для него, но и для Кэтрин и для любого перемещенного сознания. У него действительно не оставалось выхода.

Бессмертие — это здорово. Бессмертие — это потрясающе. Пока ваша совесть чиста, разумеется. Пока вас не терзают сомнения, не изводит депрессия, не мучает совесть.

Эта несчастная женщина, доктор Нг. Она никому не причинила зла. Никого не обидела.

И вот теперь она мертва.

И он, вернее, вариант его сущности, повинен в ее смерти.

В памяти вдруг всплыли слова Дж Р.-7:

Раньше мы просто не попадали в такие отчаянные обстоятельства.

Может, это и верно. Но именно сейчас он попал в эти самые отчаянные обстоятельства.

И осознал, что обдумывает действия, которые ранее ни за что не посчитал бы для себя возможными.

Эта бедная женщина. Эта бедная погибшая женщина…

Во всем, что произошло, виновен не один Джи Р.-7, но и он! Он тоже виновен! Ее смерть — прямое следствие его желания жить вечно.

И ему придется жить с сознанием этой вины. Вечно.

Если только…

Отчаянные обстоятельства взывают к отчаянным мерам.

Ратберн поднял магнитный пистолет: просто поразительно, какие только вещи можно приобрести, не выходя из дома! Единственный удар с близкого расстояния уничтожит все записи в наногеле.

Он приставил эмиттер к стальному виску, слегка поколебался, прежде чем золотистый палец лег на спусковой крючок.

В конце концов, есть ли лучший способ доказать, что ты все-таки человек?

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

1

Полное имя главного героя (которое станет известно позднее) по-английски пишется так же, как имя британского писателя Г. К. Честертона (1873–1936) — Gilbert Keith. (Прим. перев.)

2

Живописное горное озеро на восточных склонах канадских Скалистых гор, на юго-западе провинции Альберта. (Прим. перев.)

3

Премьер Канады в 1963–68 годах, лауреат Нобелевской премии Мира за разрешение Суэцкого кризиса (1956). (Прим. перев.)

4

Первый канадский астронавт (полёты в 1984 и 1996). (Прим. перев.)

5

Слова Quixote и quixotic произносятся по-английски по-разному: как «кехоте» и «квиксотик» соответственно. (Прим. перев.)

6

Цитата из фильма «Касабланка» (1949). (Прим. перев.)

7

Калифорнийский Технологический институт в Пасадине. Один из наиболее уважаемых технических вузов США. (Прим. перев.)

8

WIMP (англ. хиляк, слабак, тряпка) — Weakly Interacting Massive Particles. Общепринятого русского аналога не существует. (Прим. перев.)

9

MACHO — мачо — MAssive Compact Halo Object. (Прим. перев)

10

Диаграмма, по вертикальной оси которой откладывается светимость звезды (мощность излучения), а по горизонтальной — её температура (или, цвет, который есть функция температуры). Реально существующие звёзды, будучи нанесены на такую диаграмму, располагаются на ней не случайно, а образуют хорошо различимые кластеры, самый большой из которых — так называемая Главная последовательность, в которой светимость увеличивается с ростом температуры. (Прим. перев.)

11

Эмили Карр (1871–1945) — канадская художница и писательница, в творчестве которой большое место занимали мотивы природы и культуры индейцев Северо-Западного побережья. (Прим. перев.)

12

А. Конан Дойл, «Знак четырёх», пер. М. Д. Литвиновой. (Прим. перев.)

13

Цитата из мюзикла «Моя прекрасная леди» (Алан Лернер, Фредерик Лоу, перевод Романа Сефа) по пьесе Бернарда Шоу «Пигмалион». По сюжету английский профессор филологии обучает правильному произношению девушку из простонародья, в частности, заставляя её произносить скороговорки. (Прим. перев.)

14

Цитата из того же мюзикла — восклицание профессора, когда его подопечная впервые произносит скороговорку без ошибки. (Прим. перев.)

15

Особого вида плеть с девятью хвостами; в средневековой Англии использовалась для наказания провинившихся матросов на гражданский и военных кораблях. (Прим. перев.)

16

Александр Янг Джексон (1882–1974) — канадский художник. (Прим. перев.)

17

Аллюзия на пьесу Шекспира «Венецианский купец», где заимодавец требует с должника расплатиться, согласно условиям векселя, фунтом собственного мяса. (Прим. перев.)

18

Компания Гудзонова Залива, основанная в 1670 году для торговли мехами, существует в Канаде до сих пор, владея несколькими сетями универсальных магазинов в США и Канаде. (Прим. перев.)

19

Сцена из фильма «Касабланка» (1949). (Прим. перев.)

20

Робертсон Дэвис (1913–1995) — известный канадский писатель, драматург и критик. (Прим. перев.)

21

Уважительное наименование для видного деятеля пожилого возраста; первоначально прозвище Уильяма Гладстона (1809–98), многолетнего премьер-министра Великобритании викторианской эпохи. (Прим. перев.)

22

Гофониил Чарльз Марш и Эдвард Дринкер Коп — знаменитые американские палеонтологи XIX века, известные своей многолетней враждой и соперничеством, получившим название «Костяные войны». (Прим. перев.)

23

Большой залив в северной части озера Гурон. (Прим. перев.)

24

Игровое шоу 1960-х и 70-х, где участники наугад открывали три двери, за одной из которых стоял автомобиль, а за двумя другими — коза. После того, как участник выбирал дверь, ведущий — Монти Холл — открывал одну из двух других, и если за ней была коза, то участник мог либо выбрать ту же, что и раньше, либо сменить выбор. Задача Монти Холла состояла в определении стратегии с наибольшими шансами на успех. (Прим. перев.)

25

Чарльз Роберт Найт (1874–1953) — американский художник, известный своими художественными изображениями динозавров и других доисторических животных. (Прим. перев.)

26

Непереводимая игра слов: «шафер» по-английски — best man, буквально «лучший человек». (Прим. перев.)

27

Игра слов. Trick (англ.) — трюк, фокус. (Прим. перев.)

28

K-T — так в палеонтологии обозначается граница между меловым и третичным геологическими периодами. Меловой период — завершающий период мезозойской эры, буква «K» происходит от его немецкого названия Kreide («мел»). Буква «T» происходит от названия третичного периода (Tertiary), первого периода кайнозойской эры, однако такая периодизация считается устаревшей, и место третичного периода сейчас занимают палеоген и неоген. Соответственно, научно корректное название K-T границы — мел-палеогеновая или K-Pg, однако старое сокращение до сих пор широко употребляется палеонтологами. (Прим. перев.)

29

Роберт Томас Бэккер (род. 1945) — американский палеонтолог. (Прим. перев.)

30

AMNH — American Museum of Natural History — Американский Музей Естественной Истории. (Прим. перев.)

31

Местность к северу от Торонто на берегу залива Джорджиан-Бей озера Гурон. (Прим. перев.)

32

Джозеф Лейди (1823–1891) — американский палеонтолог. (Прим. перев.)

33

Мах, М — отношение скорости объекта к скорости звука. Скорость 2М — это удвоенная скорость звука или 2383 км/ч. (Прим. перев.)

34

Day O (The Banana Boat Song) — традиционная ямайская песня в стиле менто, наиболее известная в исполнении Гарри Белафонте. Слова «Daylight come and me want go home» («Солнце встало, и мне хочется домой») повторяются в каждой второй строке песни. (Прим. перев.)

35

Вымышленная планета, родина Доктора Кто из одноимённого сериала. (Прим. перев.)

36

«Sopwith Camel» — британский одноместный истребитель времен Первой мировой войны. Снупи — вымышленный пёс, персонаж серии комиксов Peanuts. (Прим. перев.)

37

«Sears» — американская сеть гипермаркетов. (Прим. перев.)

38

Перевод В. Микушевича.

39

Пер. Ольги Чуминой.

40

В английской системе мер гросс — это дюжина дюжин, т. е. 144. (Прим. перев.)

41

Перевод А. А. Штейнберга.

42

Популярный курорт на Багамах. (Прим. перев.)

43

«Мезонная лаборатория трёх университетов». (Прим. пер.)

44

Перевод С. Я. Маршака.

45

Майк Баллард (род. 1957) — канадский радио- и телеведущий и комик. (Прим. перев.)

46

Небольшая речка, текущая через Торонто и впадающая в озеро Онтарио. (Прим. перев.)

47

Twinkie — бисквитное пирожное с кремовой начинкой

48

Аспартам — подсластитель, используемый в корневом пиве «A&W». (Прим. перев.)

49

Герберт Уэллс, «Первые люди на Луне», издание 1964 года, пер С. Ф. Майзельс. (Прим. перев.)

50

Мандрил — африканский примат семейства мартышковых с красно-синим окрасом лица. (Прим. перев.)

51

Канадская правительственная обсерватория в Британской Колумбии. (Прим. перев.)

52

Крылатое выражение из американской истории: многие политические деятели середины XIX века считали, что США предначертано судьбой простираться от океана до океана; применялось для пропаганды экспансионизма. (Прим. перев.)

53

Frequency (англ.) — частота. (Прим. перев.)

54

Louise Hawley Stone (умерла в 1997 г.) — член Совета и спонсор Королевского музея Онтарио. — прим. пер.

55

Игра слов (англ.): cardinal number— количественное числительное, cardinal— кардинал. — прим. пер.

56

Фраза «Норман, координаты!» относится к одному из эпизодов сериала «Звёздный путь». — прим. пер.

57

Хомский, Авраам Н. (род. 1928 г.) — американский лингвист, автор классификации формальных языков. — прим. пер.

58

Словосочетание «уловка-22», от названия одноимённого романа Д. Хеллера, означает абсурдную, парадоксальную ситуацию. Пример уловки-22 из романа: всякий, кто заявляет о себе, что он сумасшедший, с целью освободиться от военной обязанности, тем самым доказывает, что он не сумасшедший, так как такое заявление явно говорит о здравомыслии. — прим. пер.

59

Леса Будонго расположены в Уганде. — прим. пер.

60

Т. Г. Хаксли (1825–1895) — английский зоолог, популяризатор эволюционной теории Дарвина. Острая полемика с епископом Уилберфорсом произошла в Британском научном форуме в 1860 году.

61

Слушания по делу «Штат Теннесси против Дж. Т. Скоупса» (1925) касались запрета преподавать теорию эволюции в государственных школах. Адвокат Клэрренс Дэрроу защищал преподавателя Дж. Т. Скоупса и его право преподавать предмет, Уильям Дженнингс Брайан был прокурором. — прим. пер.

62

Игра слов (англ.): пёc — dog, бог — god. — прим. пер.

63

Область компакта нервных клеток друг с другом и с клетками исполнительных органов. (Прим. ред.)

64

Жизненный порыв (франц.). (Прим. перев.)

Content

Роберт Сойер
СТАРПЛЕКС. КОНЕЦ ЭРЫ (СБОРНИК)

Старплекс

Благодарности

Предисловие

Альфа Дракона

Глава I

Бета Дракона

Глава II

Гамма Дракона

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Дельта Дракона

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Эпсилон Дракона

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Дзета Дракона

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Эта Дракона

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Эпилог

Конец эры

Пролог: Расхождение

Обратный отсчёт: 19

Обратный отсчёт: 18

Обратный отсчёт: 17

Граничный слой

Обратный отсчёт: 16

Граничный слой

Обратный отсчёт: 15

Обратный отсчёт: 14

Обратный отсчёт: 13

Обратный отсчёт: 12

Обратный отсчёт: 11

Обратный отсчёт: 10

Обратный отсчёт: 9

Граничный слой

Обратный отсчёт: 8

Обратный отсчёт: 7

Обратный отсчёт: 6

Граничный слой

Обратный отсчёт: 5

Обратный отсчёт: 4

Обратный отсчёт: 3

Обратный отсчёт: 2

Граничный слой

Обратный отсчёт: 1

Обратный отсчёт: 0

Эпилог: Схождение

Вычисление бога

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Рассказы

Маленький шаг

Плечи великанов

Сброшенная кожа

1