Эдуардо Де Филиппо

Ловкий ход

В оригинале «Сердце мое, радость моя»

Перевод с итальянского И. Константиновой

Действующие лица

ЛОРЕНЦО САВАСТАНО, художник-реставратор, 50 лет.

КЬЯРИНА, его сестра, 40 лет.

МАТИЛЬДА, их соседка, 50 лет.

АЛЬФОНСО, ее муж, 55 лет.

ФИЛУЧЧО, владелец овощной лавки, 25 лет.

ВИРДЖИНИЯ, его молодая и красивая мачеха, 26 лет.

ПУММАРОЛА, рабочий в лавке Филуччо.

ПАСКУАЛИНО, брат Филуччо.

МАРИЯ, горничная Савастано.

ВАЛЕРИЯ МУССО, акушерка.

АРХИТЕКТОР

ПЕРВЫЙ КАМЕНЩИК

ВТОРОЙ КАМЕНЩИК

КОРМИЛИЦА

ГАЭТАНО КАННАВАЧЧУОЛО, дядя Филуччо.

Действие первое

ПРОСТОРНАЯ КОМНАТА В КВАРТИРЕ ЛОРЕНЦО САВАСТАНО

Обстановка богатая, броская, но мебель разностильная, каждый предмет выглядит экстравагантно. Стены сплошь увешаны картинами различных эпох и разных направлений живописи. По углам громоздятся старинные полотна в роскошных рамах. Из огромного окна, расположенного в центре, с высоты открывается панорама Неаполитанского залива с Везувием на горизонте.

В проеме окна на широком подоконнике четко вырисовывается стоящая на фоне голубого неба массивная фигура Кьярины Савастано, сестры Лоренцо. Дрожа от долго сдерживаемого возмущения, женщина в порыве безутешного отчаяния собирается совершить явное безумие — покончить с собой. Или же — что более вероятно — лишь грозится сделать это, чтобы сломить чью-то волю, заставить кого-то сделать нечто весьма решительное, от чего — по ее мнению — зависит все ее будущее. Это вопрос жизни или смерти.

Кьярине за сорок, нельзя сказать, что она уродлива, но и нельзя утверждать, будто красавица. Выглядит она лет на пять моложе, это верно, и все благодаря свежей, розовой коже, а также из-за некоторой инфантильности в выражении лица. На ней домашнее платье яркой расцветки и нарядный передник. В правой руке она сжимает деревянный половник, словно готовясь нанести удар. Толстые стекла ее очков в черепаховой оправе не мешают нам видеть грозный блеск ее глаз, устремленных на дверь.

Слева, именно оттуда, куда так пристально смотрит Кьярина, слышится оживленный голос Лоренцо, который, не подозревая, что его тут ожидает, приветливо приглашает кого-то войти. Его слова, произносимые с уверенностью человека, знающего себе цену, заставляют Кьярину крепче стиснуть зубы, чтобы в последнем усилии хоть на мгновение сдержать взрыв гнева.

ЛОРЕНЦО (за сценой). Входите, входите. Связаться с каменщиками — все равно что обречь себя на верную гибель. Черт побери! Я ведь ждал вас еще в прошлый понедельник.

АРХИТЕКТОР. Вы правы, но пока не кончишь одну работу, нельзя приниматься за другую.

ЛОРЕНЦО. Однако вы же знали, что у меня срочное дело.

ПЕРВЫЙ КАМЕНЩИК. Не беспокойтесь, постепенно наверстаем упущенное время.

ВТОРОЙ КАМЕНЩИК. И даже быстрее закончим.

ЛОРЕНЦО. Будем надеться. Тем не менее неделю мы уже потеряли.

Входит слева, за ним следуют архитектор и трое каменщиков в рабочей одежде. Лоренцо — человек лет пятидесяти, весьма моложавый. Увлеченный важным для него разговором, он не замечает Кьярину на подоконнике. И тем более не видит, как та быстро задергивает штору на окне и скрывается за нею.

АРХИТЕКТОР. А материалы привезли?

ЛОРЕНЦО. Конечно. Я все велел сложить на террасе. Раковины, унитазы, две ванны, кирпичи, цемент, все.

АРХИТЕКТОР. А плитка для первой ванной вам понравилась?

ЛОРЕНЦО. Мне-то да. Но я все же предпочел бы розовый цвет побледнее.

АРХИТЕКТОР. Вашей невесте цвет не понравился?

ЛОРЕНЦО. Но это не невеста. Вы имеете в виду ту синьорину, немку, что была тогда?

АРХИТЕКТОР. Да, именно ее.

ЛОРЕНЦО. Это одна моя клиентка. Большая ценительница старинных картин. Я реставрировал для нее несколько полотен.

АРХИТЕКТОР. Мне показалось, ее весьма интересовало, какие перемены произойдут в обстановке этой квартиры.

ЛОРЕНЦО. Красивая девушка.

АРХИТЕКТОР. Вот почему я и подумал, что она — ваша невеста.

ЛОРЕНЦО. Она давала мне советы по убранству. В этом деле она большой знаток. Тонко чувствует живопись, и поэтому у нее весьма изысканный вкус. Сейчас она в Германии. Но должна вернуться. И надо быть осторожнее… когда она ополчается на какое-то решение или сочетание цветов — пиши пропало.

АРХИТЕКТОР (разворачивая большой рулон блестящей бумаги, который принес с собой). Вот проект. (Подходит к столу в центре комнаты и раскладывает лист). Смотрите. (Лоренцо с интересом рассматривает чертеж). Профессор, желая следовать советам синьорины, вы просто сводите меня с ума. Я переделывал проект уже двадцать раз. А когда увидел, наконец, что вы с ней более или менее сошлись во мнении, то заставил вас обоих подписать последний вариант (Показывает на подписи на листе). Вот две подписи.

ЛОРЕНЦО (как бы обдумывая какое-то свое соображение). И все же я…

АРХИТЕКТОР. Что еще?

ЛОРЕНЦО. Я думал… Меня не устраивает место, где мы решили разместить мой кабинет (указывает на чертеж). В этой комнате всегда очень жарко. Солнце здесь с утра до вечера. Тут и зимой-то тепло, а представляете, что творится летом.

АРХИТЕКТОР. Зато здесь много света… для вашей работы это как нельзя лучше.

ЛОРЕНЦО. Что верно, то верно. Но если я принимаюсь за дело, то провожу тут целые дни… Вы не представляете, сколько надо терпения и времени, чтобы реставрировать картину. И если июньское или июльское солнце без конца безжалостно палит тебе прямо в затылок, чувствуешь себя как в турецкой бане.

АРХИТЕКТОР. Послушайте меня, профессор, давайте поставим там кондиционер.

ЛОРЕНЦО. Да я же по миру пойду с такими расходами. Вы и так уже заставили меня потратить намного больше, чем я рассчитывал.

АРХИТЕКТОР. Ну, тогда, если вы исключаете возможность превратить в ваш кабинет три угловые помещения, расположим его рядом с комнатой вашей сестры. Другого решения нет.

ЛОРЕНЦО. Об трех угловых комнатах не может быть и речи. Даже в шутку. Когда я только заикнулся об этом, Кьярина тут же прервала меня, у нее едва конвульсии не начались от ярости. Это ведь самые красивые комнаты в доме.

АРХИТЕКТОР. И еще одна прекрасная терраса.

ЛОРЕНЦО. Оттуда виден весь Неаполь. А дело в том, что мои дорогие родители, мой папа и моя мама, всю жизнь прожили в этих трех комнатах… Всю жизнь, там я и закрыл им обоим глаза..

АРХИТЕКТОР. Понимаю, понимаю…

ЛОРЕНЦО. Там все и осталось нетронутым, как было. Мебель, вещи, одежда, светлые воспоминания. Палки отца в специальной стойке для них… Его ночной колпак на тумбочке у кровати… Колода карт, которыми мама раскладывала пасьянс… Мы ничего не тронули. Эти три комнаты превратились в святилище. Кьярина каждое утро вытирает там пыль с мебели и зажигает лампаду у Мадонны, как это всегда делала мама.

АРХИТЕКТОР. Выходит, они останутся такими навсегда?

ЛОРЕНЦО. Пока живы мы — я или же моя сестра, несомненно.

АРХИТЕКТОР. Тогда, дорогой профессор, вам придется терпеть июльский и августовский зной.

ЛОРЕНЦО. Да, очевидно. С чего начнете?

АРХИТЕКТОР. С вашей комнаты. Прежде всего снимем рамы и двери. И сразу же возьмемся за все остальное.

ЛОРЕНЦО. Да моя комната и так уже пуста. Мебель я распорядился перенести в соседнюю комнату.

АРХИТЕКТОР. (обращаясь к своим рабочим). Ну, ребята, за дело.

Каменщики, следуя призыву архитектора, поднимают с пола свои инструменты.

ЛОРЕНЦО. Вот сюда.

Все четверо направляются направо

КЬЯРИНА (резко отдергивает штору и вне себя, словно безумная, зовет брата). Лоренцо…

Ее голос, исполненный затаенной злобы, останавливает мужчин, которые не столько испугались крика, сколько изумились, увидев женщину в проеме окна. Подобное зрелище представилось им скорее фантастикой, нежели захватывающей дух реальностью.

Предупреждаю, тронешь хоть один кирпич в этом доме, брошусь вниз.

ЛОРЕНЦО (потрясен увиденным и тоже кричит). Кьярина, да ты с ума сошла!

КЬЯРИНА. Это ты сошел с ума!

АРХИТЕКТОР (направляясь к окну). Синьорина…

КЬЯРИНА. Не приближайтесь. (К Лоренцо) Это ты сумасшедший! (Затем обращается к остальным мужчинам, указывая половником на брата) Он утратил всякую способность понимать, до какой глупости может дойти человек, утрачивая при этом собственное достоинство. Он совсем уже ничего не соображает, просто впал в детство.

ЛОРЕНЦО. Ну, допустим даже, что я впал в детство, но почему же ты мне угрожаешь?

КЬЯРИНА. А разве не то же самое делаешь ты? Разве не вовлекаешь и меня вместе с собой в пропасть, в которой решил закончить свои дни? Этой нравственной пропасти я предпочитаю настоящую. (Упрямо). И если архитектор и рабочие тотчас не покинут наш дом, я продемонстрирую тебе полет ангела.

ЛОРЕНЦО (искренне растерявшись). Но почему? Разве ты не знала, что в доме вот-вот начнутся работы? Разве мы не договорились с тобой, что квартиру нужно отремонтировать, придать ей более современный вид?

КЬЯРИНА. Договорились? Мы с тобой? Ошибаешься.

ЛОРЕНЦО (удивившись). Ошибаюсь? Что ж, я, наверное, и в самом деле впал в детство. Я же рассказывал тебе о своих планах, показывал чертежи, архитектор вот уже три месяца слоняется по комнатам с рулеткой в руках…

КЬЯРИНА (двулично). Я не заметила его. А когда ты что-то внушал мне, не вникала в твои слова.

ЛОРЕНЦО. Выходит, ты глухая и слепая.

КЬЯРИНА (парируя). Ошибаешься. И слышу и вижу очень хорошо, даже то, что за Везувием делается. Но я не желаю мириться с несправедливостью, лицемерием и эгоизмом. Когда ты настаивал, что этот дом, который столько лет был поистине колыбелью нашего детства, нужно превратить в какое-то другое помещение, нечто весьма далекое от святых воспоминаний, столько лет — и в добрые, и в трудные времена — связывавших нас, понятно, что я притворилась, глухой и немой.

ЛОРЕНЦО. И дотянула до начала работ, даже не намекнув мне о своих возражениях? И вынуждала меня беспокоить архитектора и рабочих, а теперь угрожаешь, что выбросишься из окна?

КЬЯРИНА. Я молчала. Каждый раз, когда ты заводил разговор на эту тему, я не отвечала ни да, ни нет. Ты же не станешь утверждать, будто принимал мое молчание как знак согласия. Мы с тобой брат и сестра и понимаем друг друга с единого взгляда. Ты не мог не заметить мое враждебное отношение к твоей затее. Но ты ведь решил осуществить ее, невзирая на мое отношение к ней, поэтому тебе было удобнее по-своему толковать мое молчание.

ЛОРЕНЦО (уступчиво). Ну, ладно… Кьяри, слезай сейчас же с подоконника. (Обращаясь к мужчинам) Там крутой обрыв… Пропасть метров в тридцать… (Кьярине) Ну, что ты затеяла? Ненароком оступишься, и все это представление превратится в трагедию для нас обоих.

КЬЯРИНА. Каменщики и архитектор должны уйти.

ЛОРЕНЦО (отчаявшись). Но ты же просто загоняешь меня в угол? Хочешь, чтобы все вокруг смеялась над нами? Ну-ка, слезай оттуда быстро, а не послушаешься, так я сейчас же вызову пожарных.

КЬЯРИНА. И поглядим, кто прибудет к подъезду раньше, — пожарные или я. (Поворачивается на каблуках и делает шаг к наружному краю подоконника).

ЛОРЕНЦО (в ужасе кричит). Стой, ненормальная!

КЬЯРИНА приостанавливается и оборачивается к брату.

АРХИТЕКТОР (Примирительно). Профессор, знаете что, мы пошли. Если так хочет ваша сестра, мы и уйдем. А когда договоритесь…

ЛОРЕНЦО. Ничего подобного. Я не желаю терпеть такое насилие над собой. Вы никуда не пойдете.

АРХИТЕКТОР. Но она же грозит выброситься из окна. Значит, нам надо удалиться.

ПЕРВЫЙ КАМЕНЩИК (рабочим). Пошли.

Все направляются к двери.

АРХИТЕКТОР (испуганно). Подождите! Ведь я останусь единственным свидетелем. Нет уж, лучше уйдем все вместе.

ЛОРЕНЦО (в порыве искреннего возмущения). А почему я должен отправляться в тюрьму? Разве существует закон об ответственности за чужое уголовное безрассудство? (Излагая проблему с легкой иронией). Если синьорина Кьярина Савастано в силу каких-то личных соображений, которые нас не касаются, желает отправиться в мир иной, спорхнув с окна, при чем тут мы?

КЬЯРИНА Вот именно! Но почему ты говоришь «мы»? Это же ты один во всем виноват. Ты вынуждаешь меня выброситься из окна. Или думаешь, эти господа не повторят в суде все, о чем мы сейчас говорим? (Меняет интонацию, словно читает в присутствии воображаемого суда обвинительный приговор против брата) Это истина! Клянусь! (указывая пальцем на Лоренцо). Если он мечтал избавиться от меня, то это ему великолепно удалось. Когда он понял, что от меня ему больше нет никакого проку, он сделал все, чтобы вынудить меня броситься из окна (с подозрением и коварством). Сядешь в тюрьму! В тюрьме и закончишь свои дни!

ЛОРЕНЦО (смирившись). Ну ладно. Архитектор, извините. Подождите на улице вместе с каменщиками. Постараюсь убедить сестру и позову вас.

КЬЯРИНА. Нет, они должны уйти совсем. Или ты ничего не понял? Я не желаю больше видеть их в доме.

АРХИТЕКТОР. Профессор, ничего не поделаешь. (Каменщикам). Пошли, ребята. А будет другой приказ, профессор даст мне знать, и я снова пошлю за вами.

ЛОРЕНЦО. Да, именно так…. и пожалуйста, извините. (Шепотом архитектору). Позвоните в соседнюю квартиру и скажите синьоре Матильда, чтобы пришла сюда. Лучше позвать кого-нибудь, я не могу один оставаться с нею.

АРХИТЕКТОР (жестом, выражая согласие). Хорошо. (Каменщикам). Уходим.

Архитектор и каменщики уходят.

ЛОРЕНЦО. Может быть, теперь скажешь мне, какая муха тебя укусила?

КЬЯРИНА (готова расплакаться). Что с тобой говорить. Ты перестал понимать меня. А вот мама понимала… это верно. Только мама. Если б мы не потеряли родителей…

ЛОРЕНЦО. Но мы уже взрослые люди, Кьярина. Родителей рано или поздно мы все равно должны были лишиться. Очевидно, ты не очень-то представляешь, сколько времени прошло с тех пор (с некоторым коварством), и все потому, что осталась старой девой и все еще полагаешь, будто тебе по-прежнему пятнадцать лет.

КЬЯРИНА. Я прекрасно знаю, сколько мне лет. И уже чувствую их тяжесть… Потому и защищаюсь. А будь мне пятнадцать, как ты говоришь, то не стояла бы я тут сейчас на подоконнике, у окна, пытаясь объяснить тебя понять, что ты не вправе делать в доме, что тебе вздумается, и не смеешь обращаться со мной, как со служанкой, которую в любой момент можно выставить за дверь.

ЛОРЕНЦО. Да кто же собирается выставлять тебя за дверь?

КЬЯРИНА. Да, действительно, ты этого не делал, потому что не хватало смелости. Но дал понять, что хочешь именно этого. (Повышая голос). А я не уйду, понял? Ты просчитался. И жену свою вези в другую квартиру, и ремонт делай в ее доме. (С иронией). Жениться в таком возрасте. С ума сошел. И еще говорит, что я думаю, будто мне пятнадцать.

ЛОРЕНЦО. Не понимаю… Разве я объявлял кому-нибудь, что женюсь? Вот еще один нелепый плод твоего больного воображения.

КЬЯРИНА. Ты что, уж совсем за дурочку меня держишь? Или в самом деле считаешь, что мне пятнадцать лет. Уже восемь месяцев прошло, как в нашем доме впервые появилась эта немка, и с тех пор я глаз с тебя не спускаю. Я сразу смекнула, что к чему, когда ты выписывал счет за пять отреставрированных тобой картин. Еще немного и ты вообще ничего не взял бы с нее за свою работу. А когда она явилась сюда давать тебе советы, как лучше отремонтировать квартиру, я ведь ничего не говорила, я только слушала. (Имитируя резкий немецкий выговор). «Для твой комната мы выбрать очень легкий краска… И на маленький террас будем делать бельветер…» Когда я услышала это «будем делать», мне все стало окончательною ясно.

ЛОРЕНЦО. Ну и что? Что из того? Допустим даже, я влюбился в немку, так при чем здесь ты, уже восемь месяцев не спускающая с меня глаз. Что это еще за тайная полиция такая? Мы что с тобой контракт подписали, я и ты? Или официально обязались перед какими-то властями всю жизнь быть неразлучными, привязанными друг к другу, словно сиамские близнецы. Кьяри, послушай своего брата: все эту галиматью ты городишь только потому, что ты — старая дева. А будь у тебя муж…

КЬЯРИНА (задетая за живое последними словами ЛОРЕНЦО, не может не разрыдаться и плачет по-детски). Гадкий ты человек! Не смог не унизить меня! Женись на ком хочешь… делай, что хочешь. (Намекая на саму себя) А эту старую деву, язву и сумасшедшую, для которой закрыты все пути к спасению, выстави на улицу. Если кто-то глупо идет по жизни, значит, он заслуживает такой судьбы (и продолжает плакать).

ЛОРЕНЦО (в отчаянии от фальшивости этих слез и, самое главное, понимая скрытую причину такой реакции Кьярины, опасается ухудшить дело, если станет и дальше называть вещи своими именами и прямо скажет: «Ты некрасива. И не вышла замуж, потому что ни один мужчина никогда не обращал на тебя внимания. Ты не была привлекательной даже в юности», и сам себя хлещет по щекам, чтобы удержать язык за зубами). Но кто меня обязал это делать? Кого я должен благодарить? Кто надел на меня эти оковы…

КЬЯРИНА (ласково, с заботой, однако, продолжая, плакать). Но тебе же больно, сумасшедший! Смотри, до крови расцарапал себя! Прекрати!

МАТИЛЬДА (лет пятидесяти, крепкая, энергичная женщина. Входит справа, она уже в курсе происходящего в доме Савастано). Кьярина, дочка моя… Что случилось? Профессор, что здесь происходит?

ЛОРЕНЦО. Кукольный спектакль. разыгрываем пьесу с участием Пульчинеллы. Пульчинелла это я, донна Матильда. Я и Пульчинелла, Турцилло, Ковьелло, Кьяккеппе. Противен самому себе, уж поверьте мне.

МАТИЛЬДА. Как понимать все это? Профессор, я никогда прежде не слышала от вас ничего подобного. (Кьярине) А вы, синьорина, спускайтесь-ка оттуда! (Решительно направляется к окну и ставит рядом стул). Ну, будьте умницей. Что это вы задумали! Хотите, чтобы и в самом деле вся округа смеялась? (подает руку Кьярине, и та охотно повинуется ее приказу). Вы такая воспитанная, такая мудрая и терпеливая… Я всегда говорю своему мужу: «Одно удовольствие жить рядом с Савастано — их не видно и не слышно…»

КЬЯРИНА (спустившись с подоконника и оказавшись на твердой почве, вдруг в полной мере осознает опасность, которой подвергала себя, ее охватывает страх, у нее кружится голова, и она раскидывает руки, словно ища что-то прочное, к чему можно было бы прислониться) Дайте сесть… Стул, дайте стул… (Поддерживаемая Матильдой, добирается до стола в центре комнаты и садится возле него). Ничего не вижу… Все вокруг плывет…

МАТИЛЬДА. Успокойтесь, синьорина Кьярина, сейчас это пройдет.

КЬЯРИНА (с явно преувеличенным удивлением). Ох, вся комната идет кругом… Остановите комнату.

МАТИЛЬДА (спокойно). Ну-ну, сейчас все пройдет… Все пройдет…

КЬЯРИНА. Что пройдет, донна Мати… Это же какая-то взбесившаяся карусель.

МАТИЛЬДА. Так только кажется.

КЬЯРИНА. О, святая Мадонна… Меня просто выворачивает наизнанку.

МАТИЛЬДА. Это вам дьявол привиделся. Я пришивала пуговицу на рубашку мужа, как вдруг является какой-то синьор и говорит: «Идите скорей к Савастано, там синьорина Кьярина хочет выброситься из окна…» Я и поспешила сюда. Но что случилось?

ЛОРЕНЦО. Это вы у нее спросите. Не думаю, что она скажет вам правду. Во всяком случае, хочу надеться, что она еще не совсем утратила чувство юмора.

КЬЯРИНА. Он обижает меня с тех пор, как понял, что я не окончательная дура. Потому что это так. Когда человек постоянно проявляет понимание и сочувствие, всегда уступчив, всегда готов во всем пойти навстречу, и если просят, то и всем пожертвовать, тогда это не считают доведенным до крайности альтруизмом, нет. Это расценивают только как самую настоящую глупость. Когда же этот человек в один прекрасный день вдруг пробуждается и говорит: «Хочешь знать правду? Мне надоело без конца заботиться о чужом благе. С сегодняшнего дня я хочу немного подумать и о своем собственном благополучии», и тогда тот, другой, увидев, что утратил привилегию, не желает мириться с таким преображением: «Как же так? Еще несколько минут назад она была такой милой дурочкой… Как же это она вдруг ни с того ни с сего позволяет себе пользоваться правом рассуждать нормально?» И звереет от ярости. Как это сделал он. Он совсем озверел и такого наговорил мне: это, мол, потому, что я старая дева… Что мне нужен муж… Что я некрасива… Что ни один мужчина никогда не обращал на меня внимания…

ЛОРЕНЦО. Это я не сказал.

КЬЯРИНА (стремительно и агрессивно). Но ты это бродит у тебя в голове. Потому что это у тебя внутри. Но едва не слетело с языка.

ЛОРЕНЦО. Нельзя же судить за одно лишь намерение. Донна Мари, она хотела выброситься из окна… или вернее, угрожала сделать такое, потому что предположила, будто я решил отремонтировать квартиру, так как собираюсь жениться.

МАТИЛЬДА. Синьорина Кьярина… Но даже если и так? Профессор — человек творческий, художник, у него положение, имя… Он к тому же красивый мужчина, что же тут плохого?

ЛОРЕНЦО (ободренный словами Матильды). Наступает момент, когда возникает потребность найти подругу. Ощутить рядом какой-то аромат.

КЬЯРИНА. Немецкий аромат.

ЛОРЕНЦО. Вот видите… Но при чем здесь национальность? Допустим захочу жениться на китаянке, так что же, я должен во всем отдавать ей отчет?

КЬЯРИНА. Жену и быка не бери издалека.

МАТИЛЬДА (примирительно). Синьорина Кьярина хочет сказать, что когда муж и жена — люди из разных стран, им, возможно, будет трудно найти общий язык.

КЬЯРИНА. Пройдет начальная эйфория и при первой же ссоре прозвучит именно такая фраза: «Я немка, а ты — итальянец».

ЛОРЕНЦО. Это уж моя забота.

КЬЯРИНА. Вот как? А мне что прикажешь делать? Наблюдать, как ты будешь несчастлив в браке, и сидеть сложа руки. Такой же раб привычек, да к тому же деспот, и при первом же конфликте сотворишь какую-нибудь глупость. Это я виновата, во всем ему потакала, никогда ни в чем не перечила. Служила ему как священник при алтаре. Донна Мати, вы мне поверите. Хотелось ему птичьего молока И Кьярина доставала ему это птичье молоко.

ЛОРЕНЦО. Мадонна, сколько же молока у этой птички, должно быть, в динозавра превратилась.

КЬЯРИНА (глядя на брата женским укрощающим взглядом, нарочито сердито). Какой противный. Видеть не могу! (Неожиданно принимая упрямое, настырное выражение лица) Горе тому, кто только посмеет отнять его у меня. Со мной будет иметь дело! Донна Мати, я всю свою жизнь ему отдала. Была ему сестрой, матерью, отцом — всем.

МАТИЛЬДА. Это все знают. Вся округа говорит о том, как вы не щадите себя для своей семьи.

КЬЯРИНА. А лично я что видела в жизни? Мне сорок два года. В театре была не больше пяти раз. Не знаю, что такое кино, у меня нет друзей. А когда была молоденькая, вы же знаете… в четырнадцать лет возникают первые увлечения. Моя мама, добрая душа… ее место среди ангелов… ничего не говорила, только строго посматривала на меня, как бы предупреждая: «Кьярина не вздумай флиртовать! Кто будет домом заниматься?» Мама была хрупкой, как жаворонок, у нее осталось только одно легкое, и она постоянно говорила «Поддержи меня, не то упаду». Папа был вечно занят на своей работе — он был декоратором… Когда поздно возвращался домой, хотел, чтобы все было приготовлено. Он же (указывает на Лоренцо), этот молодой человек, только и знал, что менял рубашки — снимал и надевал… А Кьярина стирала, гладила, готовила, как прислуга. (Подробно перечисляя все деликатные поручения, какие ей доводилось выполнять в силу разных домашних ситуаций и обстоятельств) И возле матери сидела по ночам, когда у нее возникала депрессия: пилюли, капли, питье… «Кьяри, хочу причесаться… Кьяри, поменяй простыни… Открой балконную дверь, надо проветрить…» Потом она закрыла глаза, потому что Господь призвал ее к себе, и мне в наследство остался папа. А когда и он заболел, донна Мати, то ему нужно было каждые десять минут делать укол. А подушку кислородную я держала возле него сутками, даже ночью. Он так не хотел умирать, бедный папа. (Возвращаясь к теме, которая волнует ее больше всего) А мой брат? Он ни слова не скажет, но я понимаю, что ему надо. Наизусть знаю все его привычки, все его пристрастия: как ему нужно питаться, и что он любит. Появляется сладкий желтый перец, и Кьярина жарит его на углях, потому что на газе получается одна отрава… Как же, поджарит тебе перец эта немка! А когда вижу, что он не может вспомнить, куда положил какую-нибудь вещь, сразу же ставлю будильник на пять утра и даю ему выпить тартрат калия и цитрат магнезии, потому что это верный, признак, что у него несварение желудка, и ему необходимо легкое слабительное. Рубашки ему я покупаю. Четыре на лето, четыре на зиму. Он находит их в ящике готовенькие, даже не подозревая, откуда они берутся. Ткань на костюмы разве не я для тебя выбираю? А мозольный пластырь, который находишь ночью на тумбочке у кровати, кто тебе туда кладет? Я же забочусь об исправности электропроводки, а засорится раковина, сразу же зову сантехника. Дверные ручки начищаю каждую неделю. Серебро чищу каждые две недели. Держу ключи от кладовки, от всех шкафов, от комода и секретеров. Каждый гвоздь, в этом доме полит моим потом. Я так привыкла к этой мебели, что окружает меня, к этим стенам, которые защищают меня. Вот так и прошла вся моя печальная жизнь — с тех пор, как я научилась пользоваться рассудком, и по сей день. Потому и осталась одинокой на витрине. Думала я о любви, конечно, думала… Но это не имеет значения. Донна Мати, я никогда ни о чем не сожалела, никогда ни в чем его не упрекала… Что сделала, то сделала. Будет понято, хорошо. А нет, так и привет! Но свой дом я не оставлю. Он должен обрушиться на меня со всеми чердачными перекрытиями.

МАТИЛЬДА (понимающе и участливо выслушивает весь рассказ Кьярины). Вы должны уподобиться ей, дорогой профессор. Синьорина Кьярина помимо того, что заботится о вашем будущем, опасается, что в конце концов потеряет все содеянное ею добро. Как говорится в поговорке: «Это дом мой, уходи домой».

КЬЯРИНА. А мы гоним прочь даже близких родственников лишь для того, чтобы впустить в него чужеземку.

ЛОРЕНЦО (вооружившись святым терпением, пытается ласково заставить Кяьрину понять его неоспоримые доводы) Но кто тебе говорит, что ты должна покинуть дом? Кьяри, сестра моя, постарайся понять и соразмерить собственные права с моими потребностями. Я ведь еще ничего не решил насчет брака с немкой. Я испытываю симпатию к этой женщине, и она, льщу себя надеждой, отвечает мне тем же. Но мы еще ничего с ней не решали. Я продолжаю говорить на эту тему для того, чтобы договориться с тобой в принципе. Неужели, по-твоему, я должен распрощаться с любой мыслью о женитьбе, иначе не найду ночью на тумбочке у кровати мозольный пластырь? Но это же нелепо, Кьяри, моя дорогая. Ты ни в чем мне не отказываешь, и мы живем в добром согласии… Но святое небо… я ведь человек из плоти и крови… Мне тоже нужно кое-что, чего не можешь дать мне ты…

КЬЯРИНА (ехидно) Конечно, развратную оргию я тебе не могу предложить.

ЛОРЕНЦО (примирительно). Послушай меня, между мною и немкой, а она, признаюсь тебе, прекрасная женщина, честная, умная, словом, мы понимаем друг друга… Короче между нами вполне могло бы возникнуть что-то серьезное, хорошее… И в таком случае разве мог бы я сказать тебе: «Кьяри, раз я собираюсь жениться, вот дверь, выматывайся»? Разумеется, кем ты была в нашем доме, тем и осталась бы.

КЬЯРИНА (бросив взгляд на Матильду, которая вторит этому намерению понимающим взглядом и улыбкой). Вы поняли, донна Мати? (внезапно взрываясь гневом) А я сожгу этот дом. Оболью бензином из канистры и уничтожу все. (И разражается рыданиями).

ЛОРЕНЦО. Ну, что, поняли что-нибудь? Да она сумасшедшая, поверьте мне. Донна Мати, она просто сошла с ума.

МАТИЛЬДА. Подождите, профессор. Синьорина Кьярина права. Ведь она и в самом деле могла бы превратиться в служанку этой немки.

АЛЬФОНСО (человек пятидесяти пяти лет, с острым и хитрым взглядом. Он занимается куплей-продажей предметов искусства. Отличное знание своего дела и ловкость, с которыми он ведет его, обеспечили ему спокойную жизнь и собственную квартиру рядом с Савастано, где он живет со своей женой Матильдой. Войдя, он обращается прямо к ней, несколько смущенно останавливаясь в двух шагах от двери). Ну, же, Матильда. Сколько можно ждать. Сижу с иголкой, воткнутой в рукав. Добрый день, профессор. Синьорина Кьярина, добрый день.

ЛОРЕНЦО (оправдывая Матильду). Извините, дон Альфо, ваша жена была так любезна…

МАТИЛЬДА. Раз я не вернулась дошивать пуговицу, значит, не могла (и принимается за пуговицу).

АЛЬФОНСО. Это я понял. Однако, ожидая тебя, упустил очень важное свидание (Взглянув на часы). Смотри-ка, уже половина одиннадцатого… Иди ищи его теперь…

МАТИЛЬДА. А нельзя ли ему позвонить?

АЛЬФОНСО. Это же посредники, Матильда, они появляются только, когда суп уже готов. И к счастью, ни в чем не разбираются. Нередко оказываются обладателями какого-нибудь бесценного антикварного раритета, даже не ведая, чего он стоит на самом деле.

Сегодня утром мне звонил Длинный Гвоздь — так зовут одного из моих многочисленных добровольных агентов… (Подражая заботливому тону, с которым тот предложил ему сделку рано утром по телефону) Дон Альфо, тут есть одно дельце для вас… Вы же знаете, что мне нравится… Серебряный сервиз, столовый, Людовик XIV, на сорок восемь персон. Если интересует, без четверти десять буду в кафе «Золотая чашка»… (к Матильде) Я потерял из-за тебя выгодное дело… Профессор мог бы возместить мне несостоявшуюся сегодня утром сделку… Обычно я совсем не покупаю картины XIX века. Когда речь идет о живописи, то со мной можно говорить только о XV, XVI и XVII веках (внимательно присматриваясь к одной небольшой картине). Однако вот этот ваш маленький Палицци, должен признаться, весьма и весьма привлекает меня. Профессор, давайте договоримся.

ЛОРЕНЦО. Дон Альфо, сегодня неподходящий для этого день… Припоминаю нескольких Палицци… (Во время разговора с доном Альфонсо ему явно пришла в голову какая-то мысль, и он продолжает уже в другом тоне). А знаете, скорее всего, мы так и сделаем. (Направляется ко входной двери).

КЬЯРИНА (с тревогой). Куда ты направился?

ЛОРЕНЦО (с иронией). Иду на улицу, но не для того, чтобы жениться на первой же встречной женщине, не беспокойся. Направляюсь в Морской порт. На этой неделе отходит «Сатурния», может быть, еще успею забронировать место.

КЬЯРИНА. Хочешь отправиться в Америку?

ЛОРЕНЦО (грубо). А что, если поеду в Америку, выберешь другой способ самоубийства? Я же говорю об этом уже целых две недели. Все давно оформлено, паспорт готов. Пока еще я раздумывал, но теперь все. Медлил с отъездом из-за немки. А теперь решил, что пошлю ей телеграмму, вот она и успокоится.

КЬЯРИНА (дерзко). Но я тоже хотела бы поехать в Америку… Каждый когда-нибудь да бывает там. Подумай как следует. Оставь все свои привычки…

ЛОРЕНЦО (в порыве отчаяния). Это ты оставь меня в покое! Оставь! Я хочу жить наконец без поджаренного перца, без цитрата и магнезии, без мозольных пластырей — хочу хромать! Я не женюсь, но я решил уехать (к Альфонсо и Матильде). Извините, увидимся позже. (Быстро уходит направо).

КЬЯРИНА. Только Америки не хватало. А ведь он, если окажется место, и в самом деле может уехать.

МАТИЛЬДА. И что же он там станет делать?

КЬЯРИНА. Ему прислали довольно выгодное предложение. И если он поэтому едет, так это действительно золотое дно.

АЛЬФОНСО. Какое-то время тому назад он говорил мне об этом. Более того, я даже посоветовал ему непременно согласиться.

КЬЯРИНА. Он должен реставрировать там старинные картины в доме одного миллиардера, который вот уже пять месяцев бомбардирует его письмами и телеграммами. Но Лоренцо и слышать не хотел об этом, к тому же и я всячески отговаривала его.

МАТИЛЬДА. Очевидно, после сегодняшней сцены…

АЛЬФОНСО. Я никогда еще не видел профессора таким расстроенным.

МАТИЛЬДА. Ты сидел дома и ждал, когда я приду пришивать пуговицу… А видел бы ты, что тут было! Не приди я вовремя, так синьорина Кьярина и в самом деле выбросилась бы из окна.

АЛЬФОНСО. Что ты говоришь? Как же так, ни с того, ни с сего, без всякой причины?

МАТИЛЬДА. Ах, Альфонсо, скажешь тоже! Разве может человек кончать с собой без всякой причины?

АЛЬФОНСО. Понимаю, что не может, вот и спрашиваю — почему?

МАТИЛЬДА. Молодец. Скажи лучше, что хочешь знать, почему она собиралась сделать такое, не копаясь в подробностях.

АЛЬФОНСО (смирившись). Да что там копать, Мати. Скажете причину, порадуете, а не скажете — вдвойне порадуете.

МАТИЛЬДА. Дело в том, что профессор, похоже, влюбился в одну немку и хочет на ней жениться.

АЛЬФОНСО. Ну так и что? Собрал бумаги и женился.

МАТИЛЬДА. Альфо, ты совсем уже поглупел.

КЬЯРИНА (как бы для того, чтобы придать важность своей персоне). А я? После того, как столько лет заботилась обо всех, прикажете теперь стать служанкой у счастливых новобрачных?

АЛЬФОНСО. Причем тут это. Ведь речь идет о вашем брате. Жена его будет вашей невесткой.

МАТИЛЬДА. Альфо, помолчи, ты ничего не понимаешь.

АЛЬФОНСО (обиженно). Прежде всего оставь дурную привычку занижать своими презрительными оценками интеллектуальные возможности других. Ведь у тебя есть именно такая привычка. «Он ничего не понимает. Он дурак. Он невежда». Выходит, одна ты у нас умная.

МАТИЛЬДА. Ну да. А до тебя дойдет только, когда серебряные статуи сами покинут монастырь. Неужели ты считаешь это возможным: после стольких жертв чтобы Кьярина позволила какой-то чужой женщине войти в дом и стать тут хозяйкой?

АЛЬФОНСО (примирительно) При некотором понимании с одной и с другой стороны…

МАТИЛЬДА (с иронией). Конечно, из любезности… Будь по твоему, так наш дом давно бы запрудили всякие родственники.

АЛЬФОНСО. Мати, не будем касаться этой темы, потому что сегодня утром я уже имел одну неприятность с пуговицей на рубашке, и мне не нужна другая.

МАТИЛЬДА Ты подумала, кому такое говоришь?!

АЛЬФОНСО. Какой же у тебя скверный характер, Мати! Не хочу спорить. И мне кажется, самое лучшее — уйти. (Кьярине) Извините за нашу болтовню. (Матильде) От споров с тобой только тупеешь.

МАТИЛЬДА. Но у себя в доме я хозяйка и никого в нем не потерплю.

АЛЬФОНСО. Будь здорова

МАТИЛЬДА (имея в виду обед). Приготовлю бульон.

АЛЬФОНСО (грубо). Делай что хочешь. (уходит)

МАТИЛЬДА. Синьорина Кьярина, если что, я дома, только позвоните в дверь.

КЬЯРИНА. То же самое и я вам могу сказать.

ФИЛУЧЧО (за сценой) Пришел Филуччо!

МАТИЛЬДА (имея в виду человека, который заявил о себе за сценой). Счастливец, всегда в отличном настроении!

ФИЛУЧЧО — хозяин овощной лавки. Держится нахально, самоуверенно, бесцеремонно. Нахально, потому что рассчитывает на свое могучее сложение. Самоуверенно, потому что пользуется успехом у всех горничных в округе, бесцеремонно, потому что совершенно лишен чувства меры. На нем безукоризненные, какого-то удивительного покроя брюки и яркая цветная рубашка с закатанными рукавами. За ним следует Пуммарола, рабочий из его лавки. Он несет корзину, полную зелени и овощей.

ФИЛУЧЧО. Синьорина Кьярина, ваш слуга! Синьора Матильда, мое нижайшее почтение (Потом деликатным жестом вынуждает Пуммаролу остановиться) Подожди! Куда идешь? Не видишь разве, кто сзади тебя? (И в самом деле, Пуммарола не заметил, что за его спиной стоит Мария, горничная в семье Савастано) Женщина! Сними шапку и держись, как пристяжная лошадь. (Галантно) Донна Мари, извините его… Это человек простоватый, как говорится, от земли, еще не отесан. Он из Марчано — такое село под Неаполем. (Призывая Пуммаролу к должному чувству уважения, которое каждый человек обязан питать к женскому полу) Запомни: каждый шаг женщины священен. Женская нога не терпит никакого превосходства и имеет право всегда и беспрепятственно ступать куда угодно. Входите, Мария. Он просто мужлан.

МАРИЯ (очень молода, очень хороша) А мне-то что — раньше, после…

КЬЯРИНА (проявляя выдержку). Мария, наконец-то…

МАРИЯ (оправдывая свое опоздание). Столько народу там было… Мне так и не удалось поговорить… Соединить-то меня соединили, ведь я же заплатила восемьсот лир… Восемьсот лир, чтобы поговорить по телефону с хозяином табачной лавки в Казерте. Видно, он не успел сходить к моей сестре. А синьорина с телефонной станции спрашивает в трубку: «Удваиваете разговор?» Я сказала — нет, и ушла.

КЬЯРИНА. И ты не могла спросить у сестры, как себя чувствует мама?

МАРИЯ. Да я растерялась. Когда разговариваю по телефону, всегда теряюсь. А когда вернулась, нашла телеграмму. Маме лучше. А еще вчера я думала, если не будет больше никаких известий, попрошу у вас разрешения и уеду. (Показывая пакетик) Вот купила белую пряжу. (Пуммароле) Пойдем, Пуммаро.

И Пуммарола сворачивает налево, не ожидая, пока пройдет вперед Мария.

ФИЛУЧЧО (сердито обращаясь к нему). Ты куда?

ПУММАРОЛА (не понял хозяина) Куда надо, дон Филуччо, на кухню.

ФИЛУЧЧО. А что я тебе только что говорил?

ПУММАРОЛА. Что вы мне только что говорили?

ФИЛУЧЧО. Женщина…

ПУММАРОЛА. Какая женщина?

ФИЛУЧЧО. Шаг женщины…

ПУММАРОЛА (утратив терпение). Дон Филуччо, мне немало достается и от мужских ног. Трудно стоять по стойке смирно, так что я лучше пойду (И уходит налево, за ним Мария).

ФИЛУЧЧО. Ну что за невежа!

МАТИЛЬДА (направляясь к выходу). Филу, мне нужен пучок травы и килограмм баклажан.

ФИЛУЧЧО. Будет подано!

МАТИЛЬДА (Кьярине) С вашего позволения. (уходит)

ФИЛУЧЧО. Синьорина Кьярина, а вы лето любите?

КЬЯРИНА. По мне так все сезоны хороши.

ФИЛУЧЧО. Разве вы не купаетесь?

КЬЯРИНА. Я не умею плавать, и скверно себя чувствую в воде.

ФИЛУЧЧО. Как-нибудь утром, если, конечно, позволите, если окажете мне такую честь, я свезу вас в Лукрино… Там можно несколько километров идти по самому берегу вдоль воды, волей-неволей хочется искупаться. И я научу вас плавать. Это я запросто делаю. К тому же со мной вам нечего бояться. В воде я как императорская рыба-игла. (Проникновенно) Съездим?

КЬЯРИНА (несколько польщенная). Филу, вы большой шутник.

ФИЛУЧЧО. Нисколько. Я лишь хочу поднять у вас настроение, хочу, чтобы вы немного повеселели…

КЬЯРИНА. И поэтому тратите столько времени на меня? А я рождена быть домоседкой.

ФИЛУЧЧО. Не спорю. Я тоже весь в заботах о своей лавке, но делаю это весело. Более того, именно из-за таких забот я и поднялся к вам. Я уже говорил, что задумал открыть большой магазин, в котором продавались бы самые ранние фрукты и овощи, магазин роскошный, где и зимой можно было бы купить клубнику, вишню… Самые разные сорта горчицы, американские деликатесы, дорогие вина. Не должно быть недостатка и в трюфелях, ананасах. Я изучил нашу зону и уверен, что попаду в точку. А самое подходящее место — это ваш склад, что рядом с моей лавкой, под номером тридцать пять.

КЬЯРИНА. Склад вовсе не мой. Он принадлежит брату.

ФИЛУЧЧО. Ну и что? Склад же забит всяким хламом. А я превращу его в прекрасный магазин. Ну что, договорились?

КЬЯРИНА. Но я уже сказала вам — все зависит от Лоренцо.

ФИЛУЧЧО. Одно ваше слово стоит больше любой рекомендации.

КЬЯРИНА. Когда вернется, я поговорю с ним.

ФИЛУЧЧО. Прекрасно. Кроме того, мне хочется спросить вас еще кое о чем. Можно задать один вопрос?

КЬЯРИНА. А почему нет?

Слева входит Пуммарола с пустой корзиной и направляется к выходу.

ФИЛУЧЧО (Пуммароле). Пуммарола отнеси пучок зелени для бульона и килограмм баклажан синьоре Де Кикко, тут рядом.

ПУММАРОЛА (с сожалением). Что же раньше не сказали? Синьора Де Киккко… Значит, подниматься еще на три этажа, потом спускаться тоже на три и опять подниматься… (и бормоча еще что-то непонятное, уходит).

ФИЛУЧЧО (заметив в глубине комнаты на стене мандолину). А вот она, моя дорогая подруга! (снимает мандолину со стены) Тут не хватает двух струн. Но моя собственная мандолина тоже без струн (пробует взять несколько нот). И тоже расстроена. (Принимается настраивать). Я без мандолины ничего делать не могу. У себя в лавке, как только свешаю килограмм картофеля, спою песню, свешаю два килограмма абрикосов и спою другую. Вот сегодня сочинил еще одну (С увлечением поет и играет, весьма довольный собственным сочинением — и стихами, и музыкой). С песней, друг любимый мой,

Попадаешь в рай земной!

Неразлучны с ней любовь,

Сердце воскресает вновь!

Пой повсюду и всегда

Не согнет тебя беда!

С песней я тебя встречаю,

С наслажденьем обнимаю,

И целую и пою,

И пою, пою, пою…

В дождь и ветер, в бурю, в зной

Радостно мне петь с тобой!

С песней мы рассвет встречаем,

С песней солнце провожаем.

И поем, поем, поем…

Как прекрасно быть вдвоем!

КЬЯРИНА (послушав песню, замечает): Молодец, какой у вас прекрасный характер.

ФИЛУЧЧО. Любая неприятность исчезает, как только беру в руки мандолину. А не то, давно пропал бы. У меня же две лавки на плечах: одна здесь, другая в Сальватор Роза. Даже по ночам спать не всегда спать приходится.

КЬЯРИНА. Не приходится?

ФИЛУЧЧО. Да, тревожусь о маме, она старенькая у меня. Как умер мой отец, удалилась от людей. Только дом и церковь. Так и не захотела снимать траур. А папа скончался десять лет назад.

КЬЯРИНА. Никогда не встречала ее.

ФИЛУЧЧО. Она вовсе не выходит из дома, я уже сказал. Только вечером в церковь. Занимается домом, вышивает, гладит, готовит.

КЬЯРИНА. И все время одна?

ФИЛУЧЧО. У меня еще брат есть. Но для мамы он — еще одна забота, а не помощник.

КЬЯРИНА. Он младше вас?

ФИЛУЧЧО. Нет, старше… Бедный ребенок… Он не совсем нормальный. В девять лет он перестал расти и остался с умом малолетки. Он здоров, вполне здоров, но все еще играет в солдатики, вырезает фигурки из картона…

КЬЯРИНА. Несчастный ребенок…

ФИЛУЧЧО. Да уж это верно… Тяжелый крест… Так вы поговорите с профессором об этом деле — насчет помещения для магазина?

КЬЯРИНА. Мой брат, наверное, уедет в Америку.

ФИЛУЧЧО. Но вас-то я дома застану?

КЬЯРИНА. Конечно.

ФИЛУЧЧО. Это даже лучше. Поболтаем, если не возражаете. Спою вам свои песни.

КЬЯРИНА (он явно нравится ей, отвечает почти с кокетством). Вы хотели меня о чем-то спросить… О чем же?

ФИЛУЧЧО (нерешительно). Хотел, но как-то не решаюсь.

КЬЯРИНА (не веря). Вы?

ФИЛУЧЧО. Ну, если не обидитесь, спрошу.

КЬЯРИНА. Не обижусь, говорите.

ФИЛУЧЧО. Так вот, я хотел узнать, целовал ли вас когда-нибудь мужчина?

КЬЯРИНА (уклончиво). Какой любопытный! Так я и стану с вами откровенничать…

ФИЛУЧЧО. А что же тут плохого? Уверен, что вас еще никто никогда не целовал. (Кьярина явно удивлена и задета этими словами, хмурится.) Вот почему вы никогда и не смеетесь. Сразу видно, что ни один мужчина никогда не запечатлел поцелуя на ваших губах. Ведь улыбка у женщины расцветает именно от него — от первого поцелуя. (По щекам Кьярины ручьем льются слезы.) Плачете? Значит, я плохо поступил, спросив об этом

КЬЯРИНА (со слезами в голосе). Нет… просто я вспомнила… В четырнадцать лет я не была некрасивой, просто была не отличалась привлекательностью… Как и сейчас… Но тогда я еще этого не сознавала, а теперь знаю. Один молодой человек ухаживал тогда за мной… А может быть, шутил. Он сказал, что хочет поцеловать меня и велел ждать вечером на лестнице… Я ждала, а он не пришел… Теперь я уже постарела.

ФИЛУЧЧО. Синьорина Кьярина, утром, надевая очки, вы забираете из календаря десять лет и взваливаете их на себя. Хотите на минутку снять их? Смотрите (осторожно снимает с нее очки).

КЬЯРИНА (обеспокоенная и удивленная, машет руками, как слепая) Ой, я же ничего не вижу!

ФИЛУЧЧО. Ну и что? Это же не конец света! (Рассматривая ее) Ну вот, сразу на десять лет помолодели!

КЬЯРИНА. В самом деле?

ФИЛУЧЧО (рад игре) Подождите (Раскрывая ладонь) Сколько тут пальцев?

КЬЯРИНА. Не вижу, ничего не вижу.

ФИЛУЧЧО. А что, разве тут темно?

КЬЯРИНА. Почти.

ФИЛУЧЧО. Тише! Угадайте, кто поднимается по лестнице?

КЬЯРИНА. Кто?

ФИЛУЧЧО. Один молодой человек, который назначил вам свидание.

КЬЯРИНА. Какой молодой человек?

ФИЛУЧЧО. Который обещал придти на свидание (и постепенно приближается к Кьярине) Вот он уже здесь, осторожно (Подходит к Кеьярине, неожиданно обнимает ее и крепко, долго целует в губы).

КЬЯРИНА (не знает, как реагировать, растеряна, от поцелуя у нее кружится голова, она опускается на стул). Уходите…. Не понимаю, что за нахальство…

ФИЛУЧЧО (лицемерно). Простите синьорина Кьярина… Прошу прощения…

КЬЯРИНА. Нет нужды, уходите! (Филуччо. направляется к двери) Подождите, а очки? Я же осталась без очков… (представив, что будет, если останется без очков, она невольно улыбнулась)

ФИЛУЧЧО (торжествуя) Улыбка… Улыбка (По-детски шаловливо) Не отдам очки, хоть лопни, не отдам!

КЬЯРИНА (охваченная искренней непроизвольной радостью, смеется от всей души, громко, взахлеб). Нет, ну как я же я без них…

ФИЛУЧЧО. Получишь завтра! (и поспешно уходит направо).

Кьярина, оставшись одна, на ощупь передвигается по комнате. Наконец, оказывается у секретера, достает пару запасных очков, надевает их и облегченно вздыхает. Потом подходит к окну и, закинув голову, смотрит высоко в небо, вдыхая полной грудью. Нахальство ФИЛУЧЧО потрясло ее, взволновало кровь. Голова у нее идет кругом от множества мыслей и предположений. Замечает на столе мандолину и машинально вешает ее на место. Наконец, садится у стола в центре комнаты, чувствуя, что сейчас что-то произойдет. И действительно, нервы ее не выдерживают — она закрывает лицо руками и разражается рыданиями.

ЛОРЕНЦО (справа). Все в порядке (глядя на Кьярину, которая вытирает слезы и пытается успокоиться) Что случилось? Еще какая-нибудь неприятность?

КЬЯРИНА. Нет, нет. Ты же знаешь, такое бывает, когда мне делается грустно.

ЛОРЕНЦО. Я едва успел заказать каюту. «Сатурния» отходит завтра. А сейчас соберу одежду и нужные материалы, какие надо взять с собой.

КЬЯРИНА (невнимательно, менее заинтересованно, чем прежде). Не понимаю, зачем так торопиться… Сколько времени думаешь пробыть там?

ЛОРЕНЦО. Месяца два. Мне поездка пойдет на пользу, вот увидишь. Телеграмму немке отправил.

КЬЯРИНА (рассеянно). Какой немке?

ЛОРЕНЦО. Кьяри, в каких облаках ты витаешь? Я пошел собирать вещи. Если есть выстиранные рубашки, вели выгладить их.

КЬЯРИНА (просто). Хорошо.

ЛОРЕНЦО (удивленный, что сестра вдруг не противоречит ему, спрашивает) Какие-нибудь проблемы?

КЬЯРИНА (искренне). Да нет никаких проблем.

ЛОРЕНЦО (несколько раз перекрестившись). Бог-отец, бог-сын и бог-дух святой! (Довольный быстро направляется к двери, восклицая) Как Мадонне будет угодно! (И выходит).

КЬЯРИНА (зовет горничную). Мария!

МАРИЕТТА (справа). Что прикажете?

КЬЯРИНА. Нужно погладить рубашки профессора к вечеру, завтра он уезжает.

МАРИЕТТА. Хорошо, синьора.

КЬЯРИНА. Сразу после обеда, поэтому поторопись, и можешь сегодня же вечером уехать в Казерту.

МАРИЕТТА (удивленно). Уехать в Казерту?

КЬЯРИНА. Или не хочешь съездить к матери, узнать как она себя чувствует, не нужно ли ей что?

МАРИЕТТА (как бы для того, чтобы показать свою искренность). Но я уже получила телеграмму…

КЬЯРИНА. Лучше если навестишь, я а побуду здесь одна… Мне ничего не нужно. Профессор уезжает завтра.

МАРИЕТТА. Что же, хорошо, большое спасибо.

КЬЯРИНА. И напомни мне сегодня вечером перед отъездом, что нужно поставить две струны на мандолине.

МАРИЕТТА. Хорошо, синьора.(Уходит направо)

КЬЯРИНА. (напевает песню Филуччо, что запомнила)

С песней мы рассвет встречаем,

С песней солнце провожаем.

И поем, поем, поем…

Как прекрасно быть вдвоем!

(уходя налево, делает долгую фермату).

Действие второе

Та же декорация, что и в первом действии. Прошло десять месяцев. Когда занавес поднимается, мы видим Марию. Она стоит, сложив руки, у окна и смотрит на дверь слева. У стола в центре комнаты сидит синьора Матильда, тоже явно ожидая кого-то. После небольшой паузы слышен быстрый стук шагов, женщины сразу же оживленно переглядываются. Действительно, слева появляется синьора Валерия Муссо с небольшой бутылочкой, завернутой в бумагу. Она подходит к столу, снимает белый халат.

ВАЛЕРИЯ (обращается к женщинам, полагая, что они в курсе дела, из-за которого понадобилось ее срочное вмешательство). Где муж?

МАТИЛЬДА (с готовностью). Он бреется. Если надо, велю позвать его.

ВАЛЕРИЯ (укладывая халат и бутылочку в саквояж, стоящий на столе). Не стоит его беспокоить, если я могу поговорить с кем-нибудь другим из членов семьи.

МАТИЛЬДА. Можете поговорить со мной.

ВАЛЕРИЯ. Вы родственница?

МАТИЛЬДА. Нет, я близкий друг этой семьи, живу в соседней квартире.

ВАЛЕРИЯ. Тогда мне лучше поговорить с мужем. Велите позвать его.

МАТИЛЬДА. Моего мужа?

ВАЛЕРИЯ. Вашего? А о чем я стану с ним разговаривать?

МАТИЛЬДА. А с чьим же тогда мужем вы хотите говорить?

ВАЛЕРИЯ. (рассерженная непонятливостью женщины). Послушайте, мы что, играем в испорченный телефон?

МАТИЛЬДА. Признаться, мне тоже так показалось. Сначала вы сказали, что хотите поговорить с моим мужем.

ВАЛЕРИЯ. А ваш муж тут причем?

МАТИЛЬДА. Это должно быть вам известно, раз вы о нем спрашиваете.

ВАЛЕРИЯ. Я говорю о муже синьоры, которую осмотрела.

МАРИЯ (с любопытством). И как же вы ее осмотрели?

ВАЛЕРИЯ (почти с обидой). Я что, должна вам и об этом докладывать? Осмотрела, как полагается.

МАРИЯ. Да я же хочу знать, где вы осмотрели эту синьору. В этом доме?

ВАЛЕРИЯ. А где же еще? (Указывая на дверь слева) Вон там, в той комнате.

МАРИЯ. Но там лежит синьорина Кьярина.

МАТИЛЬДА. И она не замужем.

МАРИЯ. Она — старая дева.

ВАЛЕРИЯ. Послушайте, меня пригласили с определенной целью. Если вы не в курсе дела, то мы напрасно теряем время. Женщина, которая там лежит, может, и старая дева, как вы утверждаете, но она беременна уже пять месяцев.

МАРИЯ (радуясь такому заявлению Валерии, которое подтверждает то, что она давно подозревала) Вот видите, синьора Матильда, я же вам говорила, а вы не верили!

МАТИЛЬДА. Помолчи, Мария. (Еще не веря, обращаясь к Валерии) Так вы акушерка?

ВАЛЕРИЯ. И у меня есть лицензия, смею вас заверить.

МАРИЯ (имея в виду Валерию). А когда она пришла, я подумала, это медсестра.

ВАЛЕРИЯ. Ко мне пришел молодой человек, оставил адрес и имя женщины и попросил ее осмотреть. Кьярина Савастано. Придя к ней, я спросила: «Вы Кьярина Савастано?» Она ответила «да», и я осмотрела ее.

МАТИЛЬДА (крестясь). Иисус, Иосиф, Святая Анна и Пресвятая Дева Мария… И она уже на пятом месяце?

ВАЛЕРИЯ. А что без цыганки тут не разобраться? Или вы не видели ее живот?

МАТИЛЬДА. Я не видела Кьярину вот уже пять месяцев, потому что гостила в Беневенто у сестры Вернулась только месяц назад. Хотела раз два заглянуть к ней, но она отговорилась, что занята, и я больше не напрашивалась.

МАРИЯ. А что за молодой человек приходил к вам?

ВАЛЕРИЯ. Мне неизвестно, да я и не интересовалась. Главное — нужен уход за синьорой Кьяриной, так как роды могут быть с тяжелыми последствиями.

МАТИЛЬДА (озабоченно). Что-нибудь не так?

ВАЛЕРИЯ. Нет, однако не следует забывать, что беременная — женщина в возрасте.

МАРИЯ. Ей сорок три года.

ВАЛЕРИЯ. И это первая беременность. Ей необходимо исключить макароны, картофель и фасоль.

МАТИЛЬДА. Иначе ребенок не будет расти.

ВАЛЕРИЯ. Нет, расти он все равно будет. Только сейчас он, словно паразит, берет у матери все, что ему требуется. А матери и нужно похудеть, чтобы легче прошло кесарево сечение, если возникнет в нем необходимость. Сейчас поеду в институт и сделаю срочный анализ мочи. (Марии) А вы кто будете?

МАРИЯ. Горничная.

ВАЛЕРИЯ (протягивает Марии печатный листок). Вот адрес Института. Каждые две недели привозите мне бутылочку Завтра опять приду. Постарайтесь, чтобы синьора была спокойна, и не сердите ее. Когда женщина в ее возрасте находится в такой положении, она становится не в себе. Я ухожу (берет со стола саквояж и некоторые другие свои вещи и направляется к двери). До свиданья! (уходит направо).

МАТИЛЬДА (отвечает Валерии, но все ее мысли заняты новостью о беременности Кьярины) До свиданья…

МАРИЯ. С ума сойти можно, ну и дела. Донна Мати, вы слышали?

МАТИЛЬДА. Я не глухая.

МАРИЯ. Пять месяцев… Вы что-нибудь понимаете?

МАТИЛЬДА. Мне кажется, все это снится мне.

МАРИЯ. Но я-то догадывалась… Только очень удивлялась и не могла поверить. Она тому же ловко притворялась… (Подражая жалобному, лицемерному тону Кьярины, с которым та сообщала о своих недомоганиях в начале беременности) «Что-то я неважно себя чувствую… Мари, меня тошнит… Ты положила слишком много сливочного масла в котлеты…» Это в самом начале. А когда понадобилось расширить юбки: «Мари, что со мной происходит? Мне страшно, Мари… Может, это рак… Что скажешь, Мари, не сделать ли мне рентген…» С ума сойти!

МАТИЛЬДА. А знаешь, кто виноват во всем? Тот молодой человек, что вызвал акушерку.

МАРИЯ. И я даже догадываюсь, кто это…

МАТИЛЬДА. Кто же?

КЯЬРИНА (зовет из-за двери). Мариетта!

МАРИЯ. Иду! (Матильде) Не уходите… (И направляется налево, к комнате Кьярины, но останавливается, потому что та выходит ей навстречу).

Кьярина одета просто — юбка и кофта, скроенная колоколом, чтобы скрыть беременность, однако она только еще больше подчеркивает ее очевидность. Кьярина не чувствует себя стесненно в такой одежде и не замечает комичности своей деформированной фигуры. Она двигается уверенно, спокойно, непринужденно. Ее взгляд стал мягче, голос звучит спокойно, даже кротко.

КЬЯРИНА. Мари… (Заметив Матильду). Синьора Матильда, здравствуйте.

МАТИЛЬДА. Дорогая Кьярина…

КЬЯРИНА (Марии). Сходи к синьоре (имеет в виду квартиру Матильды) и попроси дона Альфонсо… (Матильде) Ваш муж сейчас не занят?

МАТИЛЬДА. Он брился, но уже закончил, наверное.

КЬЯРИНА (Марии). Попроси его придти сюда на минутку.

МАРИЯ. Хорошо. (Выходит направо).

КЬЯРИНА (с видом страдалицы, раскинув руки, чтобы получше показать Матильде пугающие размеры своего живота). Видели?

МАТИЛЬДА. Еще бы!

КЬЯРИНА (слегка улыбнувшись, как человек, который смиренно относится к последствиям чужой вины). И на кого, скажите мне, я могу сердиться? Скажите мне, на кого?

МАТИЛЬДА (солидарно, во имя мира). Вы правы.

КЬЯРИНА. Как ни предусматриваешь, как ни стараешься… И замыкаешься дома, не высовывая носа наружу. Ничто не помогает, ничто. Если дьявол задумал сунуть хвост в твои дела, так он непременно сделает это. И тебе никуда не деться. Он все проделал, этот дьявол, чтобы добиться своего.

МАТИЛЬДА (с пониманием). Само собой! (Намекая на серьезность события). Сунул свой хвост…

КЬЯРИНА. Все сложилось как нарочно. Так все совпало одно к одному, словно кто-то, кому это было надо до зарезу, заранее все подготовил, чтобы случилось именно так… Донна Мати, все вдруг сложилось как нарочно… Отъезд в Америку решился в две минуты… Это, по-вашему, нормально. А разве случайно Мариетта, горничная, которая должна была вернуться из Казерты через два дня, задержалась там больше чем на месяц из-за якобы тяжелой болезни матери. И мне кажется, я не ошибаюсь, донна Мати, и поневоле верю в некоторые сверхъестественные явления… По-моему, и с вами дьявол тоже кое в чем постарался…

МАТИЛЬДА. Как это со мной?

КЬЯРИНА. Ну, как же! Разве не он заставил и вас уехать в Беневенто?

МАТИЛЬДА. Ах да…

КЬЯРИНА. Прежде мы же с вами так часто виделись — то я у вас в доме, то вы у меня… То есть я хочу сказать, что мне никогда раньше не доводилось так долго оставаться одной.

МАТИЛЬДА (с ехидством). Извините, донна Кьяри, но ведь этот дьявол… Он же, наверное, не приставлял вам пистолет ко лбу. Любая женщина обычно сразу понимает, какие у него тайные намерения, у этого дьявола. И она защищается, старается избежать… Вам не кажется?

Кьярина задета за живое, поймана, как говорится, с поличным. Обдумывая слова Матильды, повторяет два или три раза, как бы самой себе: «Да… да… да…» Потом сдается, рыдает, тем самым открывая тем самым подруге свою истинную душевную боль.

КЬЯРИНА. Что вам нужно от меня, донна Мати… Что хотите от меня?

МАТИЛЬДА (довольна). Молодец, вот это другой разговор. Вы уж извините, что я вам говорю это, но вы только что сами говорили такое, что унижало больше вас, чем меня. Да, конечно, я ваша подруга и люблю вас, и кроме того в матери вам гожусь. И вы должны ко мне относиться именно как к матери, а не к какой-нибудь дуре.

КЬЯРИНА (еще более взволнованно). Что вы хотите от меня… Что хотите…

МАТИЛЬДА. Поплачьте, станет легче. Вам сейчас надо, как говорится, вывернуть мешок наизнанку — отвести душу, доверившись человеку, кто вас понимает и любит.

КЬЯРИНА (настаивает прежним тоном). Что вы хотите от меня… Что хотите… Ведь это так просто и судить, и рассуждать, когда дело не касается собственных интересов. (Как бы передразнивая сплетничающих соседок) «Опять занималась своим делом… Сама того захотела… Она же не ребенок, в конце концов… А когда женщина не хочет… она запирается в доме и знает, как защититься …»

МАТИЛЬДА. Да ничего подобного. Ну, кто станет говорить это?

КЬЯРИНА. Говорят, донна Мати, говорят. Что мне уже за сорок… что в мои годы надо иметь голову на плечах… думать надо… (в искреннем убеждении) А вот думать, донна Мати, не получается. И в пятнадцать или тридцать, и в пятьдесят или семьдесят — никакой разницы. В любом возрасте, когда происходит то, что случилось со мной, не думают и не рассуждают. Более того, вообще теряют всякое желание рассуждать. (Медленно подходит движется к столу в центре комнаты и садится возле него. Матильда молча, нерешительно садится напротив. После недолгой паузы Кьярина продолжает свой монолог. Предположения, размышления, образы — все, что она приводит в свое оправдание, настолько возбуждают, что она ощущает себя персонажем какой-то необыкновенной сказки; и никогда не смогла бы признать, что является ее действительным персонажем). Кажется, что все легко, все возможно. Поэтому думаешь и о последствиях: и еще как думаешь! Нет, не слушайте, донна Мати, когда говорят: «В тот момент я уже ни о чем не думала!» Это неправда. Я, например, все понимала. И вовсе это не «тот момент». Прежде чем подойти к тому «моменту», я столько провела бессонных ночей, предвидя все. Просчитала пункт за пунктом добро и зло, все, что могло из всего этого получиться. (Перечисляя отрицательные моменты). Ведь я рисковала родить ребенка, которого отец мог и не признать. А мои отношения в семье, что скажет брат, что станут говорить люди, мой возраст. Но мне казалось, что все будет прекрасно, что все отнесутся ко мне замечательно. Думала о брате и говорила себе: ну, что может сказать Лоренцо, когда родиться ребенок? Для него это событие тоже будет радостью. И словно слышала, как Лоренцо скажет: «Кьяри, сестра моя, в нем ведь и моя кровь течет. Если отец не хочет признать свое дитя, неважно: у него есть я». Я представляла, как буду крестить его, мысленно нарисовала, какой в доме будет праздник, придет много друзей, вы, ваш муж, другие соседи…. И повторяла себе: «В сущности люди — они добрые и все понимают». Они будут говорить мне: «Кьяри, думайте о здоровье, ребенок — это всегда благословение божье… Вы столько страдали… Вы совершили мужественный поступок, молодец, Кьярина, мы все поддерживаем вас». Потом я думала: а вдруг случится, что ребенок не родиться. Не первой же я буду женщиной, которая выходит замуж и не имеет детей. Если повезет и ребенка не будет, значит, останусь такой, как и прежде… А подумав, что вдруг все и в самом деле окажется, как прежде, заливалась слезами. Такая тоска охватывала, такая горесть, что я как засыпала в слезах, так в слезах и просыпалась. Жить дальше без детей? А почему я не должна их иметь? Лишь для того, чтобы друзья, провожая меня на кладбище, сказали бы: «Молодец, Кьярина, она оставалась порядочной до последнего момента своей жизни». Те же самые друзья, которые смеялись у меня за спиной, издеваясь, что я не нашла мужа и осталась старой девой (разражается рыданиями).

МАТИЛЬДА (почти шутя). Ну, ладно. Жизнь на этом не кончается. Кому что суждено, то и случится. Послушайте меня, Кьяри, все, что сегодня кажется вам непоправимой бедой, завтра обернется радостью в вашем доме.

КЬЯРИНА (предвидя реакцию брата, робко восклицает). Лоренцо…

МАТИЛЬДА. Но простите, Кьяри, отчего вы так казните себя? Ваша история — самая обыкновенная в нашем мире. Ваш брат — художник. Человек интеллигентный, понимающий. Поначалу он удивиться и не исключаю даже, что будет недоволен, но потом здраво рассудит, и все изменится к лучшему. К тому же он сейчас в Америке… А когда вернется, тогда и увидим…

КЬЯРИНА (все время всхлипывая). Он уже вернулся. Прилетел в Рим и прислал телеграмму, что едет в Неаполь.

МАТИЛЬДА (не скрывая легкого испуга). Как, он может появиться тут в любую минуту?

КЬЯРИНА. Он должен был оставаться в Америке еще полгода, ему предложили там выгодную работу, но он очень тосковал, как пишет в телеграмме, и вернулся. И такое решение он принял внезапно, как всегда это делает.

МАТИЛЬДА. Вот ведь какая чертовщина получается…

КЬЯРИНА. Я потому и послала за вашим мужем, что хочу попросить его встретить брата на вокзале. Я же не могу туда пойти. Лоренцо не понял бы мое отсутствие, а с другой стороны, если он вдруг обнаружит меня в таком виде, его еще паралич хватит на ступеньке вагона.

МАТИЛЬДА. Если ему суждено это, так паралич случится и тут, когда вас увидит.

КЬЯРИНА (в альтруистском порыве). Зато хоть у себя дома!

АЛЬФОНСО (входит справа, за ним следует Мария, он осторожен и мрачен. Из-за нескромности служанки он, несомненно, в курсе дела. Подходит к женщинам, внимательно смотрит на них. Получив от жены выразительный взгляд, с каким обычно смотрят на тяжелобольных, говорит Кьярине). Синьорина Кьярина, вам нужна моя помощь?

КЬЯРИНА. Если это вас не затруднит. Приезжает мой брат из Рима скорым в девять тридцать.

АЛЬФОНСО (охотно). Встретить его?

КЬЯРИНА. Скажите, что я не пришла, потому что мне немного нездоровится.

АЛЬФОНСО. И больше ничего ему не надо говорить?

МАТИЛЬДА (грубо). А что еще ты намерен ему сказать?

АЛЬФОНСО (растерянно). Не знаю… Ну, может быть, на всякий случай как-то подготовить…

МАТИЛЬДА. К чему?

АЛЬФОНСО. К нездоровью синьорины Кьярины.

МАТИЛЬДА. Нет нужды, тут ерундовое дело.

АЛЬФОНСО (не очень уверенно). Так я пошел?

МАТИЛЬДА (резко). Когда скажу, тогда и поедешь!

АЛЬФОНСО (неохотно направляется к двери, потом передумывает и робко говорит). Я только немного подготовлю его… Подберу подходящие слова…

МАТИЛЬДА. Ну чего ты стараешься сверх всякой меры? Синьорина Кьярина просила тебя пойти на вокзал и встретить ее брата. Именно это ты и должен сделать! (передразнивая Альфонсо). Немного подготовлю… Подходящие слова…

АЛЬФОНСО (задетый за живое, отвечает непочтительно). Как же ты груба. И с годами становишься все злее. По-твоему, я не в состоянии выполнить деликатное поручение? Приезжает несчастный человек из Америки, не подозревая даже, какая беда, словно как гром среди ясного неба, обрушилась на его дом, и я, по-твоему, должен лишить этого беднягу утешения, какое ему может дать из бескорыстной солидарности верный друг?

МАТИЛЬДА (имея в виду замысловатую фразу мужа, выражающегося так сложно и многословно). Какой же ты зануда, Альфо!

АЛЬФОНСО (чтобы прекратить спор с женой, от которого все равно не будет толку, обрывает ее). Я пошел на вокзал. (Направляется к двери).

МАТИЛЬДА (нарочито равнодушно). Ты еще тут?

АЛЬФОНСО. Как ты груба, Мати! (выходит направо).

КЬЯРИНА (печально). Ваш муж тоже узнал…

МАТИЛЬДА (обращаясь к Марии, не сомневаясь, что не ошибается). Это ты сказала ему?

МАРИЯ. Он спросил меня об этом.

МАТИЛЬДА (возмущенная таким нелепым утверждением). Помолчала бы лучше! Как может человек спрашивать о том, чего еще совсем не знает.

МАРИЯ (искренне). У меня вырвалось.

КЬЯРИНА (сдерживаясь). Иди на кухню, иди. (Потом, едва горничная уходит, предвидя, как быстро повсюду распространится новость, с горечью замечает). Теперь будет говорить вся округа!

МАТИЛЬДА (незамедлительно реагирует, показывая подруге, как нужно реагировать на такие вещи). И привет нам! Кьяри, поймите же наконец, что люди не сегодня, так завтра все равно узнают. А если профессор приезжает раньше, чем собирался, это даже к лучшему!

КЬЯРИНА (при мысли о неожиданном возвращении брата, снова плачет, как раньше). Что вам от меня нужно… Что вам от меня нужно…

МАТИЛЬДА. Кьяри, Скажите-ка мне четко и ясно — кто этот человек, с которым вы познакомились, кто он? Это достойный человек? Он способен сдержать данное слово?

КЬЯРИНА (жалобно стонет). Да… эх!

МАТИЛЬДА. А почему же он так долго не понимал, что ему надо сразу же выполнять свой долг?

КЬЯРИНА (тем же жалостливым тоном). Он ничего не знал…

МАТИЛЬДА (с удивлением). Вы ему ничего не сказали?

КЬЯРИНА (как выше). Я сказала об этом вчера утром, когда получила телеграмму от Лоренцо.

МАТИЛЬДА. И как он реагировал на такую новость? Разволновался?

КЬЯРИНА (определенно исключая такое предположение). Нет… Наоборот, он чуть в обморок не упал от радости… Даже слова вымолвить не мог, именно от радости.

МАТИЛЬДА. Отчего же вы тянули так долго, почему сразу не сказали?

КЬЯРИНА (все так же со слезами). У него нет никакого положения в обществе. Он совсем нищий. (В ее громких рыданиях проявляется истинная любовь, какую она питает к Филуччо). Я люблю его… Не приведи Господь потерять когда-нибудь этого человека, вот тогда я в самом деле выброшусь из окна и не один раз, а десять. Донна Мати, я ведь не девочка, я уже в возрасте, а он молод. Я побоялась, что скажу ему об этом, а он бросит меня и уйдет… Зачем же прерывать столь счастливые для меня дни… Я словно в раю была, донна Мати.

МАТИЛЬДА. Я думаю.

КЬЯРИНА. И даже не заметила, как время пролетело. Хотела написать Лоренцо, рассказать ему все (с сожалением). Так лучше было бы. Но прежде чем сделать такой шаг, я хотела договориться с этим человеком… И поэтому все время откладывала.

МАТИЛЬДА. А он, напротив, очень обрадовался, когда узнал?

КЬЯРИНА (с гордостью). Он места себе не находил от радости. А я такая глупая, только вчера ему сказала.

МАТИЛЬДА. Простите, донна Кьяри, но ведь он за эти четыре месяца часто видел вас, я думаю…

КЬЯРИНА (с нежной мыслью о Филуччо). Каждый день!

МАТИЛЬДА. Так как же, спрашивается, он ничего не замечал?

КЬЯРИНА. Я затягивала живот. Да так, что иной раз искры сыпались из глаз.

МАТИЛЬДА. А он нисколько не подозревал, что для него это известие будет такой безграничной радостью?

КЬЯРИНА (в порыве чувств, с мыслью о Филуччо). У него такой прекрасный характер, донна Мати. Он всегда смеется, постоянно веселый. И как он любит меня! А когда я сказала ему (имеет в виду беременность), он поначалу очень удивился. Глаза вытаращил и смотрел на меня, не произнеся ни слова. Я даже испугалась. Подумала, уж не задушить ли он меня хочет? Потом он зарыдал. (Вновь как бы представляя радость и состояние души Филуччо, когда тот спросил ее): «Кьяри, ты правду говоришь?» И плакал, плакал… Поверьте, донна Мати, поверьте клянусь мадонной, дорогая. Я почувствовала, будто с меня спали оковы. Потом он начал строить планы на будущее: «Если это мальчик, назовем его так-то, если девочка, ибо так-то… И как ты себя чувствуешь? Не надо ли тебе чего-нибудь?..» Укоряет: «Как же ты до сих пор не приглашала еще акушерку?» И заверил, что через месяц сыграем свадьбу.

МАТИЛЬДА. Молодчина.

КЬЯРИНА (с нежностью и гордостью). Вчера вечером прислал мне корзину свежих фруктов, таких прекрасных, что хоть натюрморт с них пиши, и всю ночь пел и играл на мандолине. И я до утренней зари стояла на балконе и слушала.

МАТИЛЬДА (решительно, неожиданно). Филуччо?

КЬЯРИНА (подтверждает легким кивком головы и сразу же с восторгом добавляет). Как он чудесно играет!

ФИЛУЧЧО (из-за сцены, как всегда, радостно сообщает о своем прибытии). Пришел Филуччо!

КЬЯРИНА (с волнением). Это он, донна Мати…

МАТИЛЬДА. Успокойтесь. Не надо волноваться. Велите войти.

КЬЯРИНА (преодолев сильнейшее волнение, едва не упав в обморок, произносит довольно громко). Входите.

ФИЛУЧЧО (входит справа, за ним идет Пуммарола, который несет корзину с фруктами и овощами). Сюда, Пуммарола. (Обращается к Кьярине с привычной фамильярностью) Кьяри… (Заметив Матильду, тотчас меняет тональность) Синьорина Кьярина, извините… Я не знал, что вы не одна…

МАТИЛЬДА. Но я уже ухожу.

ФИЛУЧЧО. А почему? Общество столь приятной синьоры, как вы, всегда отрадно. Я подумал, может, прервал важный разговор.

МАТИЛЬДА. Нет, мы говорили о пустяках… Ничего особенного.

ФИЛУЧЧО. Я принес овощи и зелень. (Широким жестом знатока). Посмотрите, какая роскошь. Это не обычная корзина с овощами. Это же цветная страница из американского модного журнала. Взгляните, как полыхает желтый цвет этого перца в огненных отблесках крупных красных помидоров! И если Пуммарола поставит корзину так, чтобы свет из окна падал сверху… (Поскольку Пуммарола не слушает его и целиком занят своими проблемами, громко зовет его). Поставь поближе к окну… (Пуммарола, выполняя распоряжение, подставляет солнечным лучам самого себя, а не корзину). Что же ты творишь, Пуммарола? Свет должен падать на овощи, а не на тебя. (И сам ставит Пуммаролу так, как требует). Вот так! (Снова привлекая внимание женщин к корзине). Ну что? Перец, помидоры, кабачки и баклажаны — да это же пиршество красок! Словно Господь-Бог бросил вызов всем художникам в мире, заявив: «Посмотрим, кто изобразит лучше — вы своею кистью или я без нее». (Разгоряченный собственными словами, выражает свою радость тем, что дает хороший подзатыльник Пуммароле, шутливо заверяя его) Ах, какой же ты недотепа!

ПУММАРОЛА (не ожидавший такого необычного завершения, опускает голову после удара и обиженно восклицает) Дон Филу, вы же мне таким манером совсем голову снесете!

ФИЛУЧЧО (не смущаясь, отвечает тем же довольным тоном, что и раньше). Снеси-ка лучше овощи на кухню, обезьяна!

ПУММАРОЛА бормоча что-то непонятное, хмурый и недовольный, уходит налево. Филуччо тем временем, следуя за ним, нюхает воздух, пропитанный ароматом овощей.

ФИЛУЧЧО. Чувствуете, какой запах! Этот аромат только что срезанной зелени и свежих овощей просто пьянит меня. Казалось бы, я давно должен был привыкнуть к подобным благоуханиям, но все равно запах огурца или сельдерея необычайно вдохновляют меня и поднимают настроение. (Пристально глядя на Кьярину, с намеком) А в этом году урожай был отменный. Солнце светило сколько положено, и дождь тоже шел, когда надо. Земля вовремя выпустила крепкие ростки. Все шло словно с благословения всевышнего.

Кьярина улавливает второй смысл и стыдливо опускает глаза.

ФИЛУЧЧО. А видели бы вы, какой лук уродился… Точно позолотили его. Каждая луковка — просто чудо природы.

МАТИЛЬДА (подыгрывая). А гроза? Разве она не могла повредить урожай?

ФИЛУЧЧО (уверенный в себе). А что, по-вашему, она может повредить. Чудо природы уже свершилось.

МАТИЛЬДА (все тем же шутливым тоном уточняет). Нет… я хочу сказать, ведь приезжает брат донны Кьярины. Что думаете делать?

ФИЛУЧЧО (на мгновение растерявшись, удивлен, спрашивает Кьярину). Но синьора Матильда ведь…

Кьярина молчит.

МАТИЛЬДА. Филу, голова у меня уже седая, и я знаю, что говорю. У вас прекрасный характер, который Господь подарил вам, видимо, до самой старости… Но с некоторыми вещами не шутят. Вы отдаете себе отчет, что перевернули всю жизнь одной женщины.

ФИЛУЧЧО. Синьора Матильда, раз уж вы в курсе дела… потерпите чуточку, поговорим потом. Мне трудно сдерживать свои чувства. (Берет руку Кьярины и сжимает ее с бесконечной нежностью). Кьяри, как ты себя чувствуешь?

КЬЯРИНА (с нежностью успокаивает его). Хорошо, хорошо…

ФИЛУЧЧО. Не беспокойся. Я видел синьорину Валерию Муссо. Она сказала, что пока все идет нормально. (Оборачиваясь к Матильде с искренним чувством). Синьора Матильда, я хочу ребенка. И мечтал иметь его от настоящей синьоры. Ребенок уже есть, Кьярину я люблю… Все остальное не имеет никакого значения.

МАТИЛЬДА. Однако вы не ответили на мой вопрос.

ФИЛУЧЧО. Какой вопрос?

МАТИЛЬДА. Как вы думаете уладить все с братом синьорины Кьярины? Профессор вот-вот появится здесь.

ФИЛУЧЧО. Тогда мы скажем ему: «Со счастливым приездом!»

МАТИЛЬДА (давая понять неуместность такого шутливого тона). Ну, знаете ли, Филу, вы все шутите?

ФИЛУЧЧО. Шучу? Синьора Матильда, как плохо вы меня знаете. (Постепенно переходя от шутливого тона к серьезному, дает распоряжение Пуммароле, вернувшемуся в этот момент с пустой корзиной). Послушай, Пуммаро, там, в лавке, мой дядя. Скажи ему, что я сейчас же жду его здесь. Быстро, одна нога тут, другая там!

ПУММАРОЛА. Ладно. (Уходит направо).

МАТИЛЬДА (обмениваясь удивленным взглядом с Кьяриной). Ваш дядя?

КЬЯРИНА (с некоторым удивлением). У вас есть дядя?

ФИЛУЧЧО. А что, разве у моего отца не мог быть брат? (Уточняя). Гаэтано Каннаваччуоло, брат доброй памяти моего родителя.

МАТИЛЬДА. И вы зовете его сюда?

ФИЛУЧЧО. Я хочу все сделать в высшей степени основательно и быстро. За полдня я перевернул весь мир. Как только Кьярина сообщила мне столь счастливую новость и сказала, что профессор приезжает сегодня утром, я незамедлительно послал за своим дядей.

МАТИЛЬДА. И этот ваш дядя должен переговорить с профессором?

ФИЛУЧЧО. Разумеется.

МАТИЛЬДА. Простите, но разве вы сами не можете поговорить с ним?

ФИЛУЧЧО. Синьора Матильда, я слишком впечатлительный человек. Под внешностью скромного продавца овощей и фруктов таятся робость и чистота изысканной души. По правде говоря, в присутствии профессора я немного теряюсь. Ведь сюда наверх я всегда поднимался только, чтобы принести корзину с овощами и фруктами, и нередко встречал профессора — «Добрый день, добрый вечер…» и закрывал дверь. Хотите, чтобы теперь я ни с того ни с сего явился к нему и заявил: «Блюдо готово, остается сесть за стол и признать себя родственниками»?

МАТИЛЬДА. Но все и на самом деле обстоит именно так. И мне кажется, что такой решительный молодой человек, как вы…

ФИЛУЧЧО. Я только кажусь им, синьора Матильда… Только выгляжу решительным, и у вас, как вы говорите, складывается такое впечатление. Но по существу я очень застенчивый человек. Отца не стало, когда мне было всего двенадцать лет. Мне еще только с ребятами играть. А на меня в таком возрасте свалилась вся ответственность за лавку, за маму, которую едва не пришлось отправить в больницу для душевнобольных, так она страдала. И мы оказались без всяких средств, потому что отец не оставил нам ни одной лиры… Лавка и дом, дом и лавка. Ну где же мне найти время на друзей, как научиться общению с людьми? Вот всем этим и объясняется моя застенчивость.

МАТИЛЬДА. А что брат вашего отца?

ФИЛУЧЧО. Дядя Гаэтано?

МАТИЛЬДА. Ну, да. Разве он не мог приехать к вам и помочь?

ФИЛУЧЧО. Видите ли, дядя Гаэтано, конечно, приехал, и поначалу занимался лавкой. Он и сейчас еще интересуется счетами, как ни как, человек образованный… Иногда составляет компанию моей старенькой маме.

КЬЯРИНА (заботливо). Как она себя чувствует?

ФИЛУЧЧО. Со здоровьем у нее все в порядке, а вот с головой… Все время думает об умершем муже: дома, в церкви, на кладбище.

МАТИЛЬДА. А ваш дядя что делает?

ФИЛУЧЧО. Он занимается сельским хозяйством. Хорошо знает землю, удобрения… (как бы приводя пример). Говорит: «Сколько тут га? Ясно, значит, требуется столько-то того-то и столько-то того-то… Этот посев тут не поднимется, а вот там — да…»

МАТИЛЬДА. Специалист по сельскому хозяйству.

ФИЛУЧЧО. Ну да. Мог бы зарабатывать сколько угодно, но если вы намекнете ему на это, он ответит: «Хочу зарабатывать лишь столько, сколько мне нужно на жизнь, и все». Он не женат…

МАТИЛЬДА. Холост…

ФИЛУЧЧО. Красивый мужчина. Ему пятьдесят два года. Он хотел видеть своей женой лишь одну единственную женщину. Но она его отвергла, и с тех пор он больше и слышать не хочет о женитьбе. (Звонит колокольчик у входной двери). Это он.

КЬЯРИНА (с тревогой). Но может быть и Лоренцо…

Тем временем Мария входит слева и проходит прямо в дверь напротив — направо.

МАТИЛЬДА. Не думаю. Во сколько он должен приехать?

КЬЯРИНА. В девять тридцать.

МАТИЛЬДА (смотрит на наручные часы). Сейчас девять тридцать пять… Чтобы доехать с вокзала сюда…

МАРИЯ (возвращается, вводя Гаэтано Каннаваччуоло). Пришел господин… (и уходит налево).

ФИЛУЧЧО (обеим женщинам). Я же сказал вам… Это дядя Гаэтано. (Затем, обращаясь к входящему мужчине). Дядя Гаэтано, входите.

ГАЭТАНО (Это человек пятидесяти двух лет. Высокий, хорошего сложения и здоровья. Седина в волосах и загорелое лицо придают ему моложавый вид. На нем костюм спокойного тона, массового пошива. Легкая летняя шляпа и трость. Он входит скромно и останавливается в двух шагах от дверей). Спасибо.

Матильда поднимается из уважения к нему. Кьярина, стесняясь живота, остается сидеть. Филуччо внимательно следит за поведением каждого. Гаэтано, целиком поглощенный трудной ролью, порученной ему племянником, осторожно приближается к столу в центре комнаты и останавливается недалеко от него, оказываясь между тремя присутствующими. В ответ на приглашающий жест Кьярины он садится к столу, отвечая уважительной улыбкой и полупоклоном и ей, и Матильде. Наступает долгая и неловкая пауза. Все начинают обмениваться выразительными взглядами и впечатляющим поднятием бровей, отчего возникает и все усиливается та яркая мимическая игра, складывающаяся из сатирической двусмысленности и иронических нюансов, которая отличает только истинных наследников Комедии дель Арте, которые обладают поразительной способностью понимать друг друга в такой игре, безошибочным чувством меры, а также умеют тонко дозировать свои жесты. Наконец Гаэтано нарушает длительное молчание, заявив, что готов приступить к делу, произнеся краткую фразу, подобную той, что обычно произносит какое-нибудь медицинское светило, встретившись с тяжелым клиническим случаем.

ГАЭТАНО. Вот я и здесь. (Пристально посмотрев на Кьярину, уверенно заявляет) Вы — Кьярина.

КЬЯРИНА (застенчиво). Да.

МАТИЛЬДА. А я ее подруга… Живу рядом, в соседней квартире. Но сейчас, поскольку вам придется говорит о вещах деликатных, покину вас. (Поднимается из-за стола). Не возражаете, Кьяри. А понадоблюсь, позовите.

ГАЭТАНО (серьезно и миролюбиво). Дорогая синьора, тут и так все ясно. Когда я берусь уладить какое-нибудь дело, то стараюсь, чтобы не было никаких секретов, ни каких-либо задних мыслей. (Обращаясь к Кьярине). Когда должен приехать ваш брат? (Слышен долгий звонок колокольчика. Кьярина вздрагивает).

ФИЛУЧЧО (с тревогой). Уже приехал.

КЬЯРИНА (к Марии, которая в это время проходит через комнату, чтобы открыть входную дверь). Постой, Мари, пока не открывай.

МАТИЛЬДА. Мы ведь не можем оставаться тут все, при начале такого большого разговора? Несчастный профессор возвращается после долгой поездки, и неудобно сразу же выложить ему все. Мне кажется, это чересчур.

ФИЛУЧЧО. Ну, и что же нам делать?

КЬЯРИНА. Донна Матильда верно говорит. (Указывая Филуччо и его дяде на дверь слева) Идите туда. Я сама сообщу ему все, что надо, и позову вас.

МАТИЛЬДА. Мне кажется, вот так мы и должны поступить.

ФИЛУЧЧО. Дядя Гаэтано, пойдем.

ГАЭТАНО. Идем. (Оба уходят налево).

КЬЯРИНА (Марии). Пойди, открой дверь

Мария уходит.

МАТИЛЬДА. Пусть сначала передохнет немного, бедный дон Лоренцо. Я только поздороваюсь с ним и оставлю вас вдвоем.

Альфонсо — за ним следует Мария — входит и останавливается в двух шагах от двери. От Матильды не ускользает, что ее муж сильно взволнован. Мария уходит налево.

МАТИЛЬДА. Альфо, что случилось? Ты один? (Альфонсо, растерян, робко приближается.) В чем дело?

АЛЬФОНСО. Ничего. Вот я тут.

КЬЯРИНА. А профессор?

АЛЬФОНСО. Кто?

КЬЯРИНА. Как кто? Мой брат.

АЛЬФОНСО. А, ваш брат… Он присел там, на скамью привратника — подышать немного свежим воздухом.

КЬЯРИНА (встревожена). А что, ему сделалось плохо?

АЛЬФОНСО. Да нисколько. Он прекрасно себя чувствует. Только не захотел подниматься. Сказал: «Тут, там…»

МАТИЛЬДА. Как это понимать? Чтобы ни с того, ни с сего человек сказал вдруг: «Тут и там»?

АЛЬФОНСО. Ни с того, ни с сего? Ну, тогда ты вовсе ничего не понимаешь. История с донной Кьяриной, по-твоему, пустяк?

МАТИЛЬДА. А он-то откуда знает?

АЛЬФОНСО (сухо). Знает.

МАТИЛЬДА (уверена, что поймала его с поличным). Это ты ему все сказал.

АЛЬФОНСО. Сказал. Ведь нельзя сразу огорошить человека перед фактом. Надо осторожно подготовить его к этому.

МАТИЛЬДА (не сомневаясь). Как только профессор сошел с поезда, ты тут же сообщил ему столь приятную новость. (С чувством отвращения из-за того, что муж оказался таким сплетником). Мадонна, какое же ничтожество мой муж! Извините, Кьяри, я ухожу, не хочу больше портить себе кровь.

КЬЯРИНА (в растерянности). А что же нам делать?

АЛЬФОНСО. Не волнуйтесь, все уладится, вот увидите, все-все уладится.

МАТИЛЬДА (не в силах больше сдерживать свои чувства, взрывается). Что уладится, если ты даже вовремя не сообразил, что нельзя говорить о таких вещах профессору!

ФИЛУЧЧО (за ним Гаэтано, входя слева). Что случилось? Профессор не появился?

МАТИЛЬДА. Нет. Потому что мой муж выложил ему все начистоту.

КЬЯРИНА (испуганно). И что же делать?

ФИЛУЧЧО. Ну… теперь все равно уже дело сделано. Надо кто-нибудь спуститься и уговорить его подняться сюда.

ГАЭТАНО. Мне неловко.

ФИЛУЧЧО. Мне тем более.

МАТИЛЬДА (властно, имея в виду мужа). Спустится он. И хоть сейчас подержи язык за зубами!

АЛЬФОНСО (парирует). К нему сейчас лучше не приближаться. Он злой, как тысячи чертей.

ГАЭТАНО. Хорошо, но нельзя же оставить его там, у дверей.

ЛОРЕНЦО (за сценой, нормальным тоном комментирует то, что нередко отмечается в его доме). Опять входная дверь открыта.

Все смотрят на Кьярину. Она страшно испугалась, услышав голос брата.

ЛОРЕНЦО. Постоянно один и тот же непорядок в моем доме. (Слышно, как сильно стучит входная дверь, словно кто-то энергично хлопнул ею). Мариетта!

МАРИЯ (после короткой паузы входит слева). Что прикажете. (И быстро уходит направо).

ЛОРЕНЦО. Дверь на лестницу должна быть закрыта на замок.

МАРИЯ. А разве она была открыта?

ЛОРЕНЦО. А как я, по-твоему, вошел, через окно? Кретинка!

МАРИЯ. Я была на кухне.

ЛОРЕНЦО. Что за дурацкий ответ! Почему, раз ты на кухне, входную дверь можно не закрывать?

МАРИЯ. Синьорина Кьярина тоже иной раз оставляет ее приоткрытой.

ЛОРЕНЦО. Так или иначе, но тебя я предупредил. Возьми эти чемоданы и отнеси в мою комнату.

Кьярина начинает плакать и быстро уходит налево как раз в тот момент, когда Лоренцо входит справа, а за ним Мария с чемоданами.

ЛОРЕНЦО. Вот и я. (Приветливо улыбаясь, обращается ко всем). Дорогие друзья, профессор приехал.

Мария, пересекая комнату, быстро уходит с чемоданами налево.

ЛОРЕНЦО. Дон Альфонсо был так любезен, что встретил меня на вокзале, а донна Матильда, проявила исключительное внимание, составив компанию Кьярине. И я сердечно благодарю вас за это! Америка великолепна… Если бы я не затосковал там, то остался бы еще на семь месяцев или даже на целый год… У меня немало интересного, что хотелось бы рассказать вам. Но все это куда менее важно, чем та новость, какую вы должны сообщить мне. (Внимательно посмотрев на Гаэтано). Вы — дядя Филуччо и пришли поговорить со мной об этом деле, так как у вашего племянника не хватает мужества сделать это самому.

ГАЭТАНО. Совершенно верно.

ЛОРЕНЦО. Дон Гаэтано…

ГАЭТАНО. Гаэтано Каннаваччуоло к вашим услугам.

ЛОРЕНЦО (учтиво). Сделайте милость. (Указывая на Филуччо). Вот там стоит отец моего племянника, который должен родиться через четыре месяца (Филуччо не решается поднять взгляд). Уже и акушерка приходила, верно?

МАТИЛЬДА. Но этого мой муж не мог вам сказать, потому что он даже не знал об этом.

ЛОРЕНЦО (все с тем же спокойствием, с каким решил вести себя в такой ситуации). Там собрался весь квартал, донна Мати. Достаточно было посидеть десять минут на скамейке привратника, как тут же собралась целая толпа. Еще немного, и мне бы точно сообщили, кто родится — мальчик или девочка. Дорогой Филуччо, ведь люди постоянно смотрят на нас, анализируют, изучают. Нам кажется, что мы все делаем тихо и незаметно, а на самом деле — словно на базарной площади. (Ласково, со вниманием) А Кьярина? (все молчат, словно онемели. После короткой паузы Лоренцо комментирует). Ну, Кьярина стыдится показаться мне на глаза. Только я не понимаю, чего она стыдится.

МАТИЛЬДА. Профессор, извините, я скажу вам все, как есть, и позволяю себе вмешаться, потому что очень по-дружески отношусь к Кьярине и к вам. Вы сейчас говорите совсем не то, что мы ожидали услышать от вас, и что вы были бы вправе сказать. Мой муж сообщил нам, что, узнав эту новость, вы так рассердились, что не захотели подниматься домой…

ЛОРЕНЦО (уточняя то, что Матильде было трудно сказать). …А теперь я оказался дома, и говорю совершенно спокойно, даже не сломал ни одного стула, не швырнул в стену ни одной вазы… Именно это вы хотели сказать?

Матильда кивает, с улыбкой подтверждая его правоту.

ЛОРЕНЦО. Видите ли, донна Матильда, те десять минут, что я провел у порога дома, оказались полезными для всех нас. Те, кому не терпелось расписать мне новость во всех подробностях, имели время, чтобы освободиться от нетерпения. А я смог понять: чем спокойнее и серьезнее мы отнесемся к этому событию, тем меньше дадим людям повод смеяться над нами.

Все четверо, словно освободившись от кошмара, обмениваются радостными взглядами.

ЛОРЕНЦО. Ваш муж рассказал мне все, что случилось. Но имя человека я узнал позже. Филуччо — славный парень, трудолюбивый… И это радует меня. О серьезности его намерений я сужу по тому, что он привел дядю. Зачем же мне возражать против него? Жизнь ставит перед нами свои ловушки. К счастью, тут оказались люди, готовые взять на себя ответственность за то, что сделали. Как они задумали, если это не выходит за рамки обычных норм общежития, так и будет.

ФИЛУЧЧО (обрадованный и взволнованный словами Лоренцо, тут же заявляет). Профессор, мы очень обрадовали меня. Спасибо. Вы отнеслись ко всему случившемуся с человечностью, отличающей таких выдающихся людей, как вы. (С чувством, все более взволнованно). Но окажите мне милость… Мне хочется обнять вас… Хочется выразить вам свои чувства. Позвольте обнять вас.

ЛОРЕНЦО (вполне доброжелательно). Отчего же, конечно!

Лоренцо и Филуччо с волнением обнимают друг друга.

ФИЛУЧЧО (с воодушевлением). Ну, вот, теперь мне намного легче, и я счастлив, что могу говорить с вами уже без обычной робости, какую всегда испытывал в вашем присутствии.

МАТИЛЬДА. Филу, все, что вы собираетесь сказать, лучше говорить в присутствии Кьярины.

ЛОРЕНЦО. А где же она?

МАТИЛЬДА. Сейчас позову. (Зовет, обратившись налево) Кьяри, идите сюда… Ваш брат хочет видеть вас.

Кьярина после недолгой паузы входит и останавливается возле двери.

ЛОРЕНЦО. Кьяри, сестра моя дорогая, чего ты боишься?

КЬЯРИНА (в порыве живейшего волнения бросается к брату и обнимает его). Брат мой!

ЛОРЕНЦО. Сестра моя дорогая… (И они долго стоят обнявшись).

КЬЯРИНА (робко, всхлипывая). Все по-прежнему, Лоренцо? Ничего не изменилось? Я не потеряла тебя? И ты так же сильно любишь меня? (плачет).

ЛОРЕНЦО (утешая ее). Ну, перестань… не надо плакать. Ничего не изменилось, и ты меня не потеряла. Конечно, я тебя по-прежнему люблю… Ведь мы же брат и сестра.

ФИЛУЧЧО (чувствуя себя героем, к Лоренцо). Кьярина — жизнь моя. Профессор, мы любим друг друга и хотим обвенчаться. Вы не против?

ЛОРЕНЦО. Да разве мое мнение так уж и важно? Этот вопрос вы должны задать Кьярине. Если она довольна, то и я рад.

МАТИЛЬДА. Теперь остается лишь назначить день свадьбы. Альфо, пойдем, оставим их, наконец, в покое. Кьяри, ну что? Лучше ведь и придумать нельзя было.

АЛЬФОНСО. Всего доброго, профессор

ЛОРЕНЦО. Извините за беспокойство.

АЛЬФОНСО. Ну, что вы!

МАТИЛЬДА. Мы пойдем, с вашего позволения.

ФИЛУЧЧО. Всего доброго, синьора Матильда.

МАТИЛЬДА. Спасибо. И не делайте глупостей! Идем, Альфо! (Уходит направо, муж следует за ней).

КЬЯРИНА (обращаясь к брату заботливо и ласково). Устал?

ЛОРЕНЦО. По правде говоря, нет. Поездка оказалась великолепной.

КЬЯРИНА. Хочешь что-нибудь попить? Кофе, например?

ЛОРЕНЦО. Нет, благодарю, ничего не хочу. А ты угостила чем-нибудь дона Гаэтано и его племянника?

ГАЭТАНО. Я пил кофе как раз перед тем, как подняться сюда… Спасибо.

ЛОРЕНЦО. Вы живете в Неаполе?

ГАЭТАНО. В пригороде Скудилло. Но нередко ночую в Афраголе, где управляю землями одного своего клиента. И приехал оттуда. Вчера вечером Филуччо послал за мной.

ЛОРЕНЦО. Вы напрасно побеспокоились. Как видите, все закончилось просто и без лишних разговоров.

ГАЭТАНО (не очень в этом убежден, замечает). Что верно, то верно, вроде бы все закончилась… Но есть некоторые детали, которые необходимо обсудить.

ЛОРЕНЦО. Конечно, надо назначить день свадьбы, выбрать шафера. Если захотят новобрачные, разослать приглашения, подумать о свидетелях…

ГАЭТАНО. Понятно, все это еще надо будет решить, но позже.

ЛОРЕНЦО (наивно). А что, прежде надо уточнить какие-то другие обстаоятельства?

ГАЭТАНО (подчеркивая значение своих слов, чтобы Лоренцо понял всю важность происходящего). Это бракосочетание, дорогой профессор. Бракосочетание, которое необходимо отпраздновать, независимо от сложившейся ситуации, которая, возможно, и не совсем всех устраивает.

ЛОРЕНЦО (с нарочитой наивностью). Дон Гаэтано, я… что-то не понимаю вас.

ГАЭТАНО. Профессор, вы устали… Я сейчас удалюсь, и вы отдохнете. Утро вечера мудренее. Окажите мне честь — назначьте встречу на завтра, уделите мне полчаса вашего драгоценного времени, и мы разберемся в этой ситуации.

ЛОРЕНЦО. Дон Гаэтано, да ничего подобного! Я ничуть не устал. Хотите, можем сейчас поговорить.

ГАЭТАНО. Как вам угодно.

ЛОРЕНЦО. Присаживайтесь.

ФИЛУЧЧО. А я, чтобы не мешать вам, спущусь вниз.

ЛОРЕНЦО. Нет, зачем же? Детали, на которые намекает ваш дядя, касаются и вас, так же, как и моей сестры. Садитесь.

Все четверо располагаются вокруг стола.

ЛОРЕНЦО. Кьяри, ты что оставила очки?

КЬЯРИНА. Ты заметил?

ЛОРЕНЦО. И давно обходишься без них? Что, как-то лечилась?

КЬЯРИНА. Нет… нет… Даже и не помню, как это получилось… И не представляю, куда они подевались… Вижу отлично: читаю, пишу, вышиваю, все делаю, что надо по дому…

ЛОРЕНЦО. Молодчина, я весьма рад… Поздравляю. (Дону Гаэтано). Ну, так что?

ГАЭТАНО (после некоторой паузы, собравшись с мыслями, гордо заявляет). Профессор, я джентльмен. Я человек надежный и потому вы можете пообещать мне хоть целый трейлер, нагруженный бриллиантами, в награду за обман, но я все равно лгать не стану. Профессор, у меня незапятнанная совесть и чистые руки.

ЛОРЕНЦО. Но кто же возражает?

ГАЭТАНО. Я живу в деревне, на природе, а она никогда не обманывает. Беседую с деревьями и растениями, разговариваю с фруктами и листьями…

ЛОРЕНЦО. Это, конечно беседы целительные и без дискуссий.

ГАЭТАНО. Знаете, профессор, это просто самая настоящая опера.

ЛОРЕНЦО. С безупречной партитурой.

ГАЭТАНО. Партитура написана божественным музыкантом, и в ней даже у кузнечика и цикады есть свои партии.

ЛОРЕНЦО (с легкой иронией). Ну, конечно, по вечерам вы располагаетесь в саду и слушаете оперу.

ГАЭТАНО (от него не ускользнула ирония, несколько обиженный, возражает). Ну да, усаживаюсь и слушаю оперу. Именно так.

ЛОРЕНЦО. И что же дальше?

ГАЭТАНО. Профессор, я принимаю близко к сердцу все, что касается моего племянника, а следовательно, и вашей сестры. Можете не сомневаться, я поступаю так только в их интересах.

ЛОРЕНЦО. Пойдем дальше.

ГАЭТАНО. У Филуччо нет никакого состояния. Лавка принадлежит его матери и является единственным источником дохода, который ему оставил ее муж, добрая душа, — мой брат. На доход, получаемый от этой лавки, а он, как вы понимаете, не такой уж большой, как можно подумать, должны жить моя невестка, Филуччо и его брат. Я бываю в лавке каждую субботу, сверяю счета, и за эту работу не получаю ни одной лиры. Пока Филуччо живет в доме своей матери, сами понимаете… там, где двое, всегда хватит еды и третьему. Пока все идет хорошо.

Но как только Филуччо женится и у него появится своя семья… а ребенок уже на подходе… он не сможет требовать от матери больше, чем получал до сих пор. А что он получал до сих пор? Зарплату за ту работу, что делает в лавке. Это шестьдесят тысяч лир в месяц и не больше, ровно столько, сколько получал бы за такую работу любой другой человек. Пока что шестидесяти тысяч лир в месяц — если учесть, что он кормится дома, а мать готовит, стирает, гладит… — ему вполне хватает и даже остается что-то. Но когда возникнет семья со всеми неизбежными последствиями, как они будет жить? Умрут с голода все трое?

ЛОРЕНЦО (с сомнением). Это верно (И лишь бы что-то сказать, добавляет). Надо найти какое-то другое решение.

ГАЭТАНО. О, слава тебе Господи! Вот и я о том же говорю. Потому и попросил выслушать меня Каким путем, в каких пропорциях между нами, не знаю, решаете вы, но какой-то выход из положения нужно найти.

ЛОРЕНЦО (обращаясь к Кьярине и Филуччо). А вы разве еще не обсуждали эти вопросы?

КЬЯРИНА. Как же не обсуждали, все время только об этом и говорим.

ЛОРЕНЦО. И ничего не решили?

КЬЯРИНА. Без тебя, Лоренцо? Мы ждали твоего приезда.

ЛОРЕНЦО. Понимаю, понимаю… Ну и что?

КЬЯРИНА (набирается смелости и берет инициативу на себя, чтобы разъяснить брату, каковы их намерения). Филуччо хочет работать.

ФИЛУЧЧО (уверенно). Да, хочу работать.

ЛОРЕНЦО. Что же, молодец.

КЬЯРИНА. Но он не желает ни от кого зависеть, а хочет пойти своей дорогой, иметь собственное дело. И место, какое сейчас занимает в лавке, думает оставить.

ЛОРЕНЦО (торопливо). И потерять шестьдесят тысяч лир в месяц?

КЬЯРИНА. Подожди. Почему не даешь договорить? Он хотел бы открыть свой собственный магазин, современный, за который было бы не стыдно. Из тех, какие ты видел не однажды… Такой магазин, где можно купить все, что угодно.

ФИЛУЧЧО. Магазин, где будут продаваться ранние овощи и фрукты. Виноград в любое время года, овощи вне сезона. Например, на Рождество я вхожу и вижу на прилавке свежие огурцы.

ЛОРЕНЦО. Да. (С горечью). Вы входите и видите огурцы, груши, брюссельскую капусту…

КЬЯРИНА. И ты должен помочь нам.

ЛОРЕНЦО. Дорогая моя сестра… Чтобы открыть подобный магазин, нужен капитал в пять — шесть миллионов лир. У меня ведь не такое положение, чтобы я мог позволить себе подобные расходы, Кьяри, ты ведь знаешь это лучше других. Я живу на доходы от своей работы.

КЬЯРИНА. Но тебе и не надо выкладывать ни одной лиры. Лоренцо, дорогой мой, неужели ты мог предположить, будто я хочу заставить тебя выложить наличные. И в мыслях не было ничего подобного.

ЛОРЕНЦО. Не могу. Решительно не могу.

КЬЯРИНА. Это ясно. Но мы и не думали ни о чем похожем.

ЛОРЕНЦО. Объясни тогда, что же вы надумали.

КЬЯРИНА. Я уже говорила тебе об этом накануне твоего отъезда в Америку. Я намекала про твой склад.

ЛОРЕНЦО. Ах, да… Это хорошее помещение, а наверху еще четыре комнаты… Со всеми удобствами. При желании можно выделить и комнату для ванны. Да и первый этаж очень удобен.

КЬЯРИНА. И такое прекрасное помещение ты используешь как чулан. Держишь там кучу всяких ненужных вещей, ветхую мебель, ломаные стулья…

ЛОРЕНЦО. Багеты, картины, зеркала…

КЬЯРИНА. Все это громоздкие предметы, которыми ты никогда не пользуешься.

ЛОРЕНЦО. Верно, и потому я решил пригласить скупщика и освободить место.

КЬЯРИНА. Четырех комнат нам хватило бы для всей семьи, а склад на первом этаже Филуччо превратил бы в магазин.

ФИЛУЧЧО. Профессор, я не шучу. Где еще я найду здание, расположенное на перекрестке двух главных улиц?

ЛОРЕНЦО. А расходы на оборудование магазина?

ФИЛУЧЧО. Кое-какие сбережения у меня есть, остальное возьмем в долг… Имея собственность, всегда можно занять деньги.

ЛОРЕНЦО. О какой собственности ты говоришь?

ФИЛУЧЧО. О складе и четырех комнатах наверху.

ЛОРЕНЦО. А, это…

ГАЭТАНО (с сигаретой в руке, которую только что достал из пакета). Профессор, вы должны решиться и подарить склад с четырьмя комнатами над ним молодоженам. (И не ожидая ответа, протягивает Филуччо сигарету, приказывая). Зажги!

Филуччо с готовностью и усердием выполняет его просьбу.

ЛОРЕНЦО (переключаясь на другую тему). Гм… Я бы попросил чашечку кофе.

КЬЯРИНА. Сейчас велю приготовить. (Встает, идет налево и зовет). Мариетта, свари кофе для профессора. Да побыстрее. (Возвращается на свое место, и садясь, с огорчением добавляет). Я же предлагала тебе кофе, еще когда ты только вошел.

ЛОРЕНЦО. А вы женаты, дон Гаэтано?

ГАЭТАНО (словно задетый за живое, опускает голову. После некоторой паузы с горькой улыбкой). Нет… жду одну женщину.

ЛОРЕНЦО. Она должна откуда-то приехать?

ГАЭТАНО. Нет… жду уже пятнадцать лет.

ФИЛУЧЧО (к Лоренцо). Вы коснулись незаживающей раны.

ГАЭТАНО (к Филуччо). И поэтому хочешь огорчить профессора? (Воодушевляясь). Мы ведь мужчины, профессор… Я давно влюблен в одну женщину, вот и все, и мне не стыдно признаться в этом.

ЛОРЕНЦО. Понимаю.

ГАЭТАНО. В женщину, которая отвергла, меня и наверное поэтому я заупрямился.

ЛОРЕНЦО. Нет ничего хуже.

ГАЭТАНО. Теперь уже дело дошло до того, что я весь дрожу при виде ее.

ФИЛУЧЧО (намекая на женщину, о которой идет речь). Она оказалась камнем преткновения в его жизни.

ГАЭТАНО. Но я жду ее, она должна повзрослеть.

ЛОРЕНЦО (резко меняет тему). А мебель?

ГАЭТАНО (растерявшись). Какая мебель?

ЛОРЕНЦО. Я спрашиваю у сестры и у Филуччо, как они думают решить проблему с мебелью.

КЬЯРИНА. Действительно, об этом мы и не говорили, но кое-какие соображения у меня есть.

ЛОРЕНЦО. Вот как.

КЬЯРИНА. Помнишь, что ты сказал, когда умерли папа и мама? Ты же такой великодушный… Знаете, великодушие моего брата уже вошло в поговорку. (Со внезапным порывом чувств с гордостью отмечает). Какой же ты красивый! (И посылает ему воздушный поцелуй). Такой добрый, постоянно в заботах о людях, щедрый и конечно же, великодушный, как никто на свете Помнишь, ты объявил мне: «Кьяри, все эти вещи — твои. Папа с мамой так дорожили всей этой мебелью… Когда выйдешь замуж, возьмешь себе».

ЛОРЕНЦО (скромно уточняя). Но тогда же и речи не было о браке.

КЬЯРИНА. Всей этой мебелью можно обставить две квартиры.

ЛОРЕНЦО (обращая внимание Кьярины на истинную причину, по которой комнаты все это время оставались нетронутыми). Придется закрыть святилище.

КЬЯРИНА (с готовностью). Но ведь эта мебель переедет вместе за мной. И я все восстановлю, как было. И мне будет казаться, что я по-прежнему живу с родителями. И они там, на небе, тоже облегченно вздохнут при мысли, что помогли моему счастью. (Вдохновенно). Я слышу, слышу голос мамы… Она говорит: «Дочь моя, на что нам теперь эта мебель, что нам с нею делать? Пусть лучше ею воспользуется твоя семья». И папа советует: «Кьяри, послушай отца, забери мебель и увези ее с собой».

ЛОРЕНЦО. Ну, понятно, она же им не нужна.

КЬЯРИНА. А ты в этих трех комнатах хотел устроить мастерскую… Ну, разве не прекрасный случай?

ЛОРЕНЦО (Как бы продолжая нить своего внутреннего монолога). Мебель твоя, спору нет. (Осторожно). А склад… и четыре комнаты…

КЬЯРИНА (категорически, исключая любой иной поворот событий). Нет, Лоренцо, эти четыре комнаты — вся моя надежда, а склад — единственное средство существования…

ЛОРЕНЦО. Понимаю, но…

КЬЯРИНА. И что же нам делать? Ты уходишь от решения.

ЛОРЕНЦО (резко). Я же рассуждаю, Кьяри. Не торопись. (Мягко, с тонкой дипломатией собирается разъяснить свою точку зрения). Когда я купил этот склад с четырьмя комнатами наверху, все решили, что я сделал глупость. (Обращаясь к Кьярине). Ты первая, помнится, сказала: «Лоренцо, мне кажется, ты совершенно напрасно потратил деньги». Если помнишь, я как раз тогда только-только закончил выплачивать стоимость этой квартиры. (Теперь обращается к Филуччо и Гаэтано). Потому что эта квартира — тоже принадлежит мне. Наш отец снял ее на двадцать лет и выплачивал какие-то пустяки раз в месяц… И потому не считал нужным приобретать ее. А с другой стороны, даже если бы и захотел купить, то его финансовое положение не позволило бы ему сделать это. Папа много зарабатывал, но и тратил немало. Жертвуя многим и зарабатывая своим трудом, я выкупил эту квартиру и вот так обеспечил крышу себе и Кьярине. Потом купил склад с четырьмя комнатами. Зачем? Ну, я не думаю, что человек, совершая какой-то поступок, обязательно должен объявлять всему свету, что, зачем и почему. Каждый имеет право делать, что хочет, и строить бумажные замки, не отдавая никому никакого отчета.

КЬЯРИНА. Ты хочешь сказать, что уже тогда знал предназначение этих четырех комнатам и склада?

ГАЭТАНО. Профессор хочет сказать, что у него было предчувствие, когда он делал такую покупку, что этот расход, столь неуместный тогда, со временем окажется весьма целесообразным.

ЛОРЕНЦО. Нет, дон Гаэтано, я не это хочу сказать. Дайте мне закончить свою мысль. Мы с сестрой всегда жили дружно, нас неизменно связывали прочные родственные узы, и наши отношения были поистине образцом братской любви. Я охотно отдал бы Кьярине не только эти четыре комнаты, но даже десять особняков, будь они у меня… Вся беда в том, что я отнюдь не такой богатый человек. Кьяри, сестра моя, у меня же весьма скромное состояние… Как же мне расстаться с тем немногим, что у меня есть?

КЬЯРИНА. Мой дорогой брат… А что же нам делать?

ЛОРЕНЦО. Кьяри, сестра моя, я слышу голос моего деда, который говорит: «Лоренцо, подумай о будущем!» Филуччо молод… У него все впереди… Было бы желание, и вы всего добьетесь! На первое время снимите скромную квартирку… Сейчас тысяч за сорок — пятьдесят в месяц вполне можно найти очень даже милую квартирку, современную… с мебелью!

КЬЯРИНА (ошеломленно). Но разве я должна уехать и отсюда?

ЛОРЕНЦО. Дорогая моя сестра… разве кто-нибудь говорит об этом? Я только думаю, что создав семью, вы сами почувствуете необходимость жить отдельно, своим домом, чтобы радоваться независимости и свободе, на какую все мы имеем право.

КЬЯРИНА. Филу, а ты что скажешь?

ФИЛУЧЧО (опустив голову). А что я могу сказать…

ГАЭТАНО. Выходит, вы отказываетесь помочь им?

ЛОРЕНЦО. Я не отказываюсь. Я не могу.

ГАЭТАНО. Но извините, как же вы хотите выдать замуж сестру?

ЛОРЕНЦО. Не спешите, дон Гаэтано. Ваш племянник не получал от меня никакого пригласительного билета. Филуччо сам по себе явился в мой дом и повел себя по своему усмотрению, не дожидаясь приглашения его хозяина.

ГАЭТАНО. Профессор, вы человек серьезный и светский. Вы же понимаете, что через несколько месяцев родится ребенок.

ЛОРЕНЦО. Конечно.

ГАЭТАНО. Я хочу вас спросить. Предположим, мой племянник пересчитает денежки в своем кармане и скажет: «Нет, я не могу себе позволить роскошь иметь семью», что вы тогда станете делать? Как вы тогда поступите?

ЛОРЕНЦО. Я хотел бы дать точный ответ, но это мне не под силу. Я мог бы сказать вам, что поступил бы так-то и так-то. Но потом, возможно, повел бы себя совсем иначе, когда речь пойдет не о предполагаемых обстоятельствах, а о действительности. Вот когда Филуччо в самом деле начнет подсчитывать денежки в своем кармане и задаст мне предложенный вами вопрос, тогда я точно и отвечу, как поступлю.

ФИЛУЧЧО. Профессор, мой ответ таков: «Через три недели мы с Кьяриной станем мужем и женой».

КЬЯРИНА (сияя). В самом деле, Филу?

ФИЛУЧЧО. Кьяри, ведь мы ждем ребенка.

ЛОРЕНЦО (выглядит растроганным, протягивает руку Филуччо). Дай мне твою руку! (Крепко пожимает ее). Дай поцелую тебя. (Обмениваются двумя звонкими поцелуями) Дай обниму. (Оба бросаются друг другу на шею). Ты настоящий мужчина. Именно это я и хотел услышать от тебя. Кьяри, сестра моя, ты должна знать причины моего отказа. Не обижайся, но со стороны Филуччо все же мог быть некий расчет, теперь же его честность и доброта вполне очевидны, и я по-настоящему счастлив.

КЬЯРИНА (исполненная надежды). Ну, так что же?

ЛОРЕНЦО. Положитесь на меня. Сделаем все согласно правилам и по закону. Пока что нет нужды снимать квартиру. Оставайтесь тут. Дом большой, и мы не будем мешать друг другу. Что касается склада, который Филуччо хочет использовать под магазин, то составим нормальный договор, обозначив небольшую сумму за аренду.

КЬЯРИНА. Да, но…

ЛОРЕНЦО. Минуточку. Дай мне договорить. А о четырех комнатах мы поговорим потом, так как я еще не решил, где расположу свой кабинет. Если все сложится хорошо и Филуччо серьезно проявит нужную активность после того, как Кьярина подарит ему наследника, я уступлю вам склад с четырьмя комнатам как свадебный подарок.

ГАЭТАНО. Это уже после свадьбы?

ЛОРЕНЦО. Вам порукой будет мое обещание.

ФИЛУЧЧО. Тогда мне лично, возможно, ничего и не надо будет. У меня есть руки, чтобы работать. Собственность отпишите моей матери, этой несчастной женщине, которая останется одна с недоразвитым сыном, моим братом.

ЛОРЕНЦО. Такое решение еще больше делает тебе честь, Филуччо. Не беспокойся о матери. Со старушкой все будет в порядке.

ФИЛУЧЧО (с энтузиазмом, намекая на скорое радостное событие). И если родится мальчик, мы назовем его Лоренцо.

ЛОРЕНЦО. Нет, спасибо, лучше именем отца.

КЬЯРИНА. А если девочка, назовем Аделаидой, как маму.

МАРИЯ (слева, неся кофе). Пожалуйста, кофе. (Расставляет посуду на столе).

КЬЯРИНА. Пей кофе, Лоренцо. (Звонок у входной двери). Мария, открой дверь.

Мария выходит направо.

ПУММАРОЛА (из-за сцены взволнованно). Филу… Филу…

ФИЛУЧЧО. Что случилось?

ПУММАРОЛА (входит запыхавшись оттого, что поднимался бегом по лестнице). Филу, ради бога, только не пускайте в ход руки, потому что я ничуть не виноват.

ФИЛУЧЧО. Что ты натворил?

ПУММАРОЛА. Донна Вирджиния, ваша мать, поднимается по лестнице.

ФИЛУЧЧО (встревожен). По лестнице?

ПУММАРОЛА. Поднимается по лестнице, спешит сюда вместе с вашим братом.

ФИЛУЧЧО. (угрожая). Как же ты допустил это?

ПУММАРОЛА. А что я мог сделать? Привязать ее? Я ничего не мог поделать. Умолял, как святую. Напрасно. Во чтобы то ни стало пожелала явиться сюда. Я говорил ей…

ФИЛУЧЧО (в гневе). Я сам поговорю с ней. (Набрасываясь на Пуммаролу). А тебе я голову размозжу…

ГАЭТАНО (останавливая угрожающий жест Филуччо). Ну, ладно, ну что ты, в самом деле…

ФИЛУЧЧО (все так же нападает на Пуммаролу). Ты разве не знаешь, что мама никогда не выходит из дома? Кто должен следить за ней, я или ты?

ЛОРЕНЦО. Старушка… Заставить ее подниматься пешком на третий этаж…Пойду помогу ей…

МАРИЯ (глядя на входную дверь). Она уже здесь.

Вирджиния входит справа, за нею Паскуалино, брат Филуччо. Вирджиния — необыкновенно красивая женщина двадцати шести лет. Платье и черная шаль не мешают рассмотреть ее изящные, хоть и пышные формы. Густые, черные хорошо причесанные волосы подчеркивают белизну лица, на котором тревожно горят огромные черные глаза, а ее полные красные губы — сама сексуальность. Голос ее мягок и льстив. Она контролирует свои жесты, стараясь держаться скромно, словно монашенка, но ей не удается согласовать их с привлекательностью своего облика. Несчастный Паскуалино — слабоумный. Его возраст — тридцать восемь лет — контрастирует с детскими жестами и рассеянным взглядом, хотя он изо всех сил пытается выглядеть хитрым. Он следует за Вирджинией, упрямо цепляясь за ее юбку.

ВИРДЖИНИЯ. Донна Кьяри, можете не беспокоиться. Все будет хорошо. (Заметив Гаэтано). Добрый день, дон Гаэтано.

ГАЭТАНО (услышав ее голос, бледнеет. Он хотел бы держаться иначе, но его растерянность очевидна. Его охватывает сильная нервная дрожь, и он с трудом что-то бормочет, почти утратив дар речи). Добрый день, донна Вирджиния.

ВИРДЖИНИЯ. Филу, сын мой ты должен извинить меня… Как только я узнала про донну Кьярину, то не смогла удержаться. Я сразу же пошла в церковь.

ПАСКУАЛИНО (вторит словам Вирджинии, усекая каждое слово). Мы пошли в церковь.

ВИРДЖИНИЯ. Я искренне молилась полчаса, потом попросила у священника тридцать свечей.

ПАСКУАЛИНО (показывая пакет со свечами, повторяя как выше). Тридцать свечей.

ВИРДЖИНИЯ. Вы должны зажигать по одной свече перед изображением святого Агостино. Когда закончатся эти, принесу вам еще тридцать, и так до того дня, когда появится на свет ваше невинное дитя. (Между тем достает из-за пазухи пухлую расшитую сумочку). Я знаю, что тут лежит. И это вы должны привязать к животу и держать до того момента, когда свершится радостное событие.

ПАСКУАЛИНО. Свершится радостное событие.

ВИРДЖИНИЯ. И привязать вам мне нужно самой, потому что при этом я должна произнести про себя двадцать слов, известных только мне одной. Пройдемте в вашу комнату, и я прикреплю сумочку у вас на животе.

КЬЯРИНА (взволнованно). Прямо сейчас?

ВИРДЖИНИЯ. Не отказывайтесь, донна Кяьри. Надо чтобы у нас все было в порядке с совестью. Филуччо сразу же выполнит свой долг, а у нас не должно быть сюрпризов во время беременности. Пойдемте (И легонько подталкивает Кьярину к комнате слева. Потом оборачивается к Паскуалино и мягко говорит). А ты, подожди меня здесь, тебе нельзя туда.

ПАСКУАЛИНО. Я хотел посмотреть на живот.

ВИРДЖИНИЯ (нежно). В другой раз, сын мой, в другой раз. (Умоляющим тоном). Дон Гаэта, присмотрите за Паскуалино.

ГАЭТАНО (восклицает в порыве неудержимого желания). Вирджиния!.. (Потом, сраженный волнением, со слезами в горле склоняется, признаваясь всем). Извините, я несчастный человек… Я так несчастен.

ВИРДЖИНИЯ (Еще более нежным, чем прежде, тоном). Это искушение, дон Гаэтано, искушение.

ПАСКУАЛИНО. Искушение.

ВИРДЖИНИЯ. Пойдите исповедуйтесь. А завтра утром причаститесь.

Гаэтано опускается, обессиленный, на стул.

ВИРДЖИНИЯ. Пойдемте, Кьяри. Позвольте (И уходит с Кьяриной налево).

ЛОРЕНЦО (после недолгой паузы, обращаясь к Филуччо, который стоит опустив голову в горестном размышлении). Это ваша мать?

ПАСКУАЛИНО (опередив ответ Филуччо). Мачеха. Папа, добрая душа, женился вторично. Мы с Филуччо — дети от первого брака.

ЛОРЕНЦО (с иронией смотрит на Филуччо и резко бросает ему). Старушка?

ФИЛУЧЧО (стиснув зубы и с горькой насмешкой подтверждает). Старушка.

Занавес опускается.

Действие третье

Снова дом Савасанто. Те же декорации, что и в предыдущих действиях. Слева, вблизи авансцены, лежит груда белья и одежды, подготовленных к стирке, в том числе пеленки для новорожденного, сваленные в кучу на большой простыне, разостланной на полу. Стол в центре комнаты наполовину прикрыт скатертью, на нем посуда, приборы, какая-то еда, остатки завтрака, торопливо проглоченного Лоренцо. Справа стоит детская коляска. Во всей обстановке виден беспорядок, и ощущается нечто тревожное.

Лоренцо стоит у окна, курит трубку и пускает клубы дыма в сторону Везувия.

КЬЯРИНА (появляется слева, неся стопку выглаженного белья и тяжелый чемодан, обращается к Паскуалино, который, проявляя излишнее усердие, забегает вперед). Паскуалино, да уйди ты, бога ради, с дороги. Только мешаешь. Кончится тем, что оба упадем. Едва с лестницы не скатились вот только что… А ну, с дороги! (Паскуалино пропускает ее вперед. Кьярина говорит, обращаясь к кому-то, кто находится слева за сценой, поторапливая его.). Да поспеши ты, не то стемнеет, и остальные вещи придется расставлять при свечах.

ФИЛУЧЧО (из-за сцены). Иду, иду, Кьяри. Помогу Пуммароле и приду.

КЬЯРИНА. Тогда я пошла. Лоренцо, брат мой, я потом вернусь и наведу тут порядок.

ЛОРЕНЦО. Не беспокойся, поступай, как тебе удобно.

ПАСКУАЛИНО. Вы идите, а я здесь разберусь.

ФИЛУЧЧО (появляясь слева со стулом и вешалкой на колесиках в стиле XIX века). Этот Пуммаролла просто ничего делать не желает.

КЬЯРИНА. Пойдем, иначе и в самом деле будет поздно… Там внизу кормилица с ребенком.

ФИЛУЧЧО. Она же там тоже ничего не делает.

КЬЯРИНА. Знаю. Я отправила ее вниз подышать воздухом… Но уже прохладно… Велю сказать, чтоб вернулась.

ФИЛУЧЧО. Ну, пошли (к Паскуалино). А ты перейди в другую комнату, не то мешаешь тут профессору.

ПАСКУАЛИНО. Тогда буду оттуда выносить вещи.

ФИЛУЧЧО. Молодец, неси вещи оттуда. (Кьярине). Пойдем. Профессор, мы еще увидимся (Выходит с Кьяриной направо, а Паскуалино идет налево).

ПУММАРОЛА (выходит слева, неся на плечах прикроватную тумбочку XVIII века и правой рукой прижимает к груди масляную лампу той же эпохи). Но скажите мне, где справедливость?.. Я что, железный? Он говорит: ты же человек рабочий … Но тут затеяли самый настоящий переезд, и для того, чтобы перевезти вещи, нужны специальные грузчики. А я, несчастный, просто умираю от усталости. (Ставит тумбочку на пол и вытирает пот).

ЛОРЕНЦО. Что, еще не закончили?

ПУММАРОЛА. Ах, дорогой профессор, там еще одна такая же тумбочка, а я уже просто умираю.

ЛОРЕНЦО. Так присядь на минутку, передохни, выпей стакан вина.

ПУММАРОЛА (с благодарностью). Как вы добры, профессор… (садится).

ЛОРЕНЦО (наливая ему вина). Пей. Передохни, легче станет…

ПУММАРОЛА. Благодарю. (Пьет небольшими глотками). Даже пить уже сил нет. (Намекая на кого-то, кто вынуждает его к такому нелегкому труду). Нет у него христианского милосердия.

ЛОРЕНЦО. У кого?

ПУММАРОЛА. Не знаете, у кого? У моего хозяина. Потому что он и есть хозяин. То есть стал хозяином. А его отец, добрая душа, был очень благородным человеком.

ЛОРЕНЦО. Ты имеешь в виду Филуччо?

ПУММАРОЛА. Не вынуждайте меня говорить. Ради бога, не вынуждайте!

ЛОРЕНЦО. Он что, плохо обращается с тобой?

ПУММАРОЛА. Плохо, профессор. Раз я вам говорю плохо, значит плохо. Донна Вирджиния — святая.

ЛОРЕНЦО. Мать?

ПУММАРОЛА (поправляя). Мачеха. Это женщина, скажу я вам, такая чуткая, такая добрая, что нет ей равных: ее ни видно и не слышно.

ЛОРЕНЦО. И в самом деле, я давно не встречал ее… Куда она дпоевалась?

ПУММАРОЛА (двусмысленно, как бы для того, чтобы подчеркнуть, что ему не позволено говорить правду). Ей нездоровилось… Пришлось сменить обстановку… (Неожиданно принимает очень хитрый вид). Профессор, донна Вирджиния молода и красива, И дон Филуччо держит ее подальше, потому что чем подальше она, тем спокойнее он себя чувствует. Когда донна Вирджиния принесла сюда наверх свечи, профессор, дон Филуччо наверное, хотел бы в тот момент отдать богу душу. Деньги, профессор, все замки открывают.

ЛОРЕНЦО. Какие деньги ты имеешь в виду?

ПУММАРОЛА. Не заставляйте меня говорить, профессор. Я же просил вас об этом: не заставляйте меня говорить. (С намеком). А что такое правда, знаете, что это такое? Правда — это как солнце в погожий день. Закроете ставни, а солнечные лучи все равно во все щели проникают… И красивая женщина тоже, как свет солнца, всегда сумеет проникнуть, куда захочет. (Допивает свое вино. Потом встает, поднимает тумбочку и взваливает на плечи). Я пошел. (Приостановился, чтобы подвести итоги тому, что задумал и что осуществил Филуччо). Видели, как все ловко проделал Филуччо? Женился не на простой девушке, а на синьоре, и наследник появился. Теперь обставляет четырехкомнатную квартиру. Магазин ранних фруктов и овощей с двумя выходами на две главные улицы… и Пуммарола таскает мебель… Но по ночам Пуммарола спит. Пуммарола не разговаривает с теми, кто на том свете?

ЛОРЕНЦО. А кто же разговаривает с теми, кто на том свете?

ПУММАРОЛА (конфиденциально). Я ведь вам уже сказал правда: она, как солнечный свет… Подождите немного и увидите, как он пробьется в щель… (Подходит к стене слева и снимает картину Палицци).

ЛОРЕНЦО. Зачем ты снял ее?

ПУММАРОЛА. Синьора Кьярина сказала, что картину надо отнести вниз.

ЛОРЕНЦО. Повесь на место. Синьорина Кьярина, если хочет иметь Палицци, должна попросить его у меня.

ПУММАРОЛА (вешая картину на место). Дорогая картина, да? Это дон Филуччо сказал: «Здесь хорошо бы повестить ту небольшую картину с осликом…», и синьорина Кьярина велела мне: «Сними эту самую картину со стены и принеси сюда». (Намекая на Филуччо). Он злой человек, профессор. (Указывая на широкий шрам, у себя на лбу). Видите? Это Филуччо оставил… Ему было пять лет, когда он бросил мне ключ в лицо. И к тому же он не любит животных… боится кошек… Когда встретит маленького котенка, сам не свой делается от гнева. Будьте осторожны, профессор, держите уши востро с доном Филуччо. Он мошенник, себе на уме и циник. (И уходит со своей тумбочкой направо).

ПАСКУАЛИНО (вырезает фигурки из старого календаря). Вырежем еще вот эту, такую красивую фигурку. Видите, сколько терпения должно быть у человека.

ЛОРЕНЦО. Тебе много приходится работать?

ПАСКУАЛИНО. Что и говорить… Тружусь… Нелегко приходится. Но ведь Филуччо нужно было перевезти вещи из такого красивого дома, а я, когда перевозят вещи, всегда помогаю. Если б я отправился с мамой к мессе, кто помог бы Филуччо? (И снова принимается вырезать фигурки).

ЛОРЕНЦО. А мама пошла к мессе?

ПАСКУАЛИНО. Она понесла свечи святой Джервазии за то, что та избавила от болезни.

ЛОРЕНЦО. А кто болел?

ПАСКУАЛИНО. Мама. Она так красиво болела, и даже не знала об этом.

Картон старого календаря с трудом поддается ножницам, из-за чего Паскуалино, прилагая усилие, одновременно прикусывает язык, будучи уверен, что таким образом облегчает себе работу.

ЛОРЕНЦО. А чем же она болела?

ПАСКУАЛИНО. Не знаю. Только наверное из-за папы, и он это отлично видел…

ЛОРЕНЦО. Но разве папа не умер?

ПАСКУАЛИНО. Конечно, умер. Давно уже…

ЛОРЕНЦО. А как же он мог знать, что его жена больна, если лежит в могиле на кладбище?

ПАСКУАЛИНО. Но Филуччо его держит в себе.

ЛОРЕНЦО. Кого держит внутри себя?

ПАСКУАЛИНО. Папу. Папа покоится на кладбище, но он в то же время и внутри Филуччо. (Продолжает вырезать фигурку). Когда папа хочет поговорить с мамой, Филуччо засыпает, а папа в тот момент просыпается… И когда просыпается, говорит из живота Филуччо. А когда закончит говорить, тут папа засыпает, а Филуччо просыпается. И проснувшись, ничего не помнит и даже не знает, что папа сказал маме.

ЛОРЕНЦО (притворившись, будто поверил). Надо же… И ты тоже не знаешь, что папа говорит маме.

ПАСКУАЛИНО. Я!? Конечно, знаю! Мама потому и не выходит замуж второй раз, что папа этого не хочет. Он всегда говорит ей: выйдешь замуж, я во веки веков не выберусь из пламени чистилища. Потому что папа, не знаю уж, сколько еще, должен провести в чистилище.

ЛОРЕНЦО. Бедный папа.

ПАСКУАЛИНО. А если бы не все это, то мама давно бы вышла замуж за дядю Гаэтано.

ЛОРЕНЦО (с интересом). А что, дядя Гаэтано хочет жениться на ней?

ПАСКУАЛИНО. Еще как хочет! Просто счастлив был бы. Но папа все еще там, в чистилище. И мама даже била дядю Гаэтано по щекам.

ЛОРЕНЦО. За что?

ПАСКУАЛИНО. Я не очень хорошо понимаю, за что. Но мама сказала… Я-то ведь вошел в комнату как раз в то время, когда она била его по щекам. У мамы была температура, но она не хотела ложиться в постель. А дядя Гаэтано, напротив, вздумал силой уложить ее. Раздевайтесь, требовал он, и крепко держал ее вот так, прижав к себе. (Показывает, как дядя Гаэтано прижимал к себе Вирджинию). Мама — женщина сильная, а тут еще и с температурой… Она избила его до крови.

ЛОРЕНЦО. А папа как, остался доволен?

ПАСКУАЛИНО. Еще бы! Когда узнал о случившемся, то сказал — как всегда, из живота Филуччо — что мама на год сократила его пребывание в чистилище.

ЛОРЕНЦО. А сейчас мама в церкви?

ПАСКУАЛИНО. Месса давно окончилась. Теперь она уже дома. (Из-за неосторожного движения ножницами дурачок ранит себе кончик пальца на левой руке). Ай! Черт побери!

ЛОРЕНЦО. Что случилось?

ПАСКУАЛИНО. Бо-бо… (Показывает порезанный палец). Бо-бо…

ЛОРЕНЦО (коварно, сразу же воспользовавшись ситуацией, придумывает свой план). Бо-бо? Порезался… Бедный ребенок!…(Осматривая небольшую ранку). Надо же…. Сколько крови…

ПАСКУАЛИНО (напуганный словами Лоренцо, плачет еще громче). Мама-а-а-а!

ЛОРЕНЦО. Но как же это ты? Сейчас я помогу тебе. А пока зажми запястье, да покрепче, не то вытечет вся кровь, умрешь и отправишься в чистилище на встречу с папой.

ПАСКУАЛИНО (испугавшись). Не хочу в чистилище.

ЛОРЕНЦО. Сними куртку. (Помогает дурачку снять куртку). Молодец, вот так хорошо. А теперь зажми еще крепче, не то крови вытечет слишком много.

ПАСКУАЛИНО (зажимает запястье левой руки). Не хочу отправляться в чистилище!

ЛОРЕНЦО. Дашь перевязать руку, и не отправишься. В чистилище ой, как плохо! (Берет кисточку, обмакивает ее в красную краску и наносит широкие красные полосы на раненую руку дурачка). Смотри, смотри, сколько крови!

ПАСКУАЛИНО (совсем перепуганный). Мама-а-а-а-а!

ЛОРЕНЦО. Стой спокойно и держи крепче. (Берет из груды белья детскую пеленку и завертывает ею всю руку дурачка. Потом делает из тех же пеленок широкую повязку, одевает ему на шею и подвешивает на нее забинтованную руку). Вот так лучше. Надень куртку.

Дурачок с помощью Лоренцо вдевает в рукав правую руку, и накидывает куртку на плечо.

ПАСКУАЛИНО. Не хочу отправляться в чистилище…

ЛОРЕНЦО. Будем надеяться, что все обойдется.

ПАСКУАЛИНО. А то вдруг тоже окажусь в животе у Филуччо.

ПУММАРОЛА (справа). Ну, делаем последний заход. (Увидев дурачка с рукой на перевязи, с тревогой). Что случилось?

ЛОРЕНЦО. Поранился. Едва руку себе не отрезал.

ПУММАРОЛА. Но как же так?

ЛОРЕНЦО. Ножницами.

ПАСКУАЛИНО (Появление Пуммаролы и интерес, который тот проявил к нему, еще больше пугают дурачка, и он теперь орет во все горло). Мама-а-а-а-а-а!

ПУММАРОЛА. Но кто же ему дал ножницы?

ЛОРЕНЦО. Мариетта, эта дура!

ПАСКУАЛИНО. Мама!

ЛОРЕНЦО. Пуммарола, не трать время. Скажи его матери, чтобы поскорее пришла сюда, я не хочу отвечать за него.

ПУММАРОЛА. Сказать донне Вирджинии?

ЛОРЕНЦО. Ну, а кому же еще?

ЛОРЕНЦО (с нетерпением). Пуммарола, делай, что я тебе велел. Пойди и позови сюда его мать.

ПУММАРОЛА. Хорошо. (Направляется к двери).

ЛОРЕНЦО (останавливая его). Подожди. Не говори ничего Кьярине и Филуччо, не то перепугаются.

ПУММАРОЛА (догадался, в чем дело). А мама… Мама не перепугается? Хорошо. Вы хотите, чтобы донна Вирджиния поднялась сюда. (Хитро, показывая свою солидарность). Так я велю ей подняться. (Выходит).

МАРИЯ (появляется слева с большой корзиной, полной разных бутылок и кухонной утвари). А чего орет этот дурак?

Паскуалино, задетый словами Марии, перестает плакать и хмурится.

ЛОРЕНЦО. Ничего. Это ты дала ему ножницы?

МАРИЯ. Чтобы посидел спокойно. А что, поранился?

ЛОРЕНЦО. Да, очень сильно порезался.

МАРИЯ (к дураку). А отчего же не пошел с мамой к мессе? (Дурачок не отвечает. Смотрит на девушку мрачно и угрожающе). Синьора Кьярина и Филуччо велели привести его сюда, так как он очень мешал им. Все время болтается под ногами и ничего не дает делать. Конечно, жаль его, потому что дурак. Но люди не могут же бросить свои дела.

Паскуалино зло смотрит на Марию.

ЛОРЕНЦО. Ладно, наберемся терпения. А там внизу, что уже заканчивают?

МАРИЯ. Мне осталось отнести только вот это. (Указывает на корзинку). Но вы же знаете, синьорину Кьярину… Когда ей вздумается навести в доме порядок, она неутомима. (С восхищением). Но какая красивая получилась квартира, все четыре комнаты. С этой обстановкой она кажется еще просторнее. У синьорины Кьярины есть вкус, она так прекрасно все сделала… И комнаты тоже очень точно распределила.

ЛОРЕНЦО. Кормилицу с ребенком куда поместила?

МАРИЯ. В дальнюю комнату, поближе к ванной. А ванная какая красивая! Для столовую, правда, не выделили комнату. Просто совместили с гостиной. Спальня для двоих, как и положено, а рядом с кухней еще комнатка для прислуги. Только знаете, профессор… я хотела вам сказать…

ЛОРЕНЦО. Что?

МАРИЯ. Когда синьора переедет туда, оставьте меня здесь.

ЛОРЕНЦО. Почему? Разве не хочешь работать у моей сестры?

МАРИЯ. Скажу вам правду, я не хотела бы перебираться к ним. Когда в доме всего один мужчина, — это совсем другое дело. Вы же почти никогда не бываете здесь… А когда работаете, то и вовсе не выходите из своей мастерской… И что вам принесут поесть, то и спасибо… Ничего особенного не требуете. Нет, правда… если никто не стоит над душой и не твердит без конца — сделай то и сделай это, то работаю намного лучше и с большим удовольствием (С мольбой). Профессор, оставьте меня здесь!

ЛОРЕНЦО. Ну ладно, еще поговорим об этом.

МАРИЯ (убежденно). Нет, я остаюсь тут. К вашей сестре не пойду. (Делает несколько шагов влево и снимает со стены ту же картину, что уже снимал Пуммарола).

ЛОРЕНЦО (поспешно останавливает ее). Да Оставите вы, наконец, эту картину в покое.

МАРИЯ (оправдываясь). Но мне велела синьорина Кьярина.

ЛОРЕНЦО (властно). Оставь ее в покое.

МАРИЯ. Но она же спросит, почему не принесла. Она дважды повторила мне: «Не забудь ту картину!»

ЛОРЕНЦО. А ты скажи, что опять забыла.

ВИРДЖИНИЯ (появляется справа вместе с Пуммаролой, очень взволнована). Разрешите. (Заметив перебинтованную руку дурачка, пугается) Сын мой… что с тобой? (Подходит к дурачку и по-матерински заботливо ласкает его).

ЛОРЕНЦО (лицемерно). Я сделал ему временную повязку. Но рана глубокая. По-моему, его надо отвезти к врачу. Десяток уколов, и все в порядке.

ВИРДЖИНИЯ (растерянно). Ну, если так… А почему же вы сразу не отправили его туда.

ЛОРЕНЦО. Ответственность. Только вы одна можете взять ее на себя, поэтому я и попросил Пуммаролу: «Вели донне Вирджинии подняться сюда». И не теряйте времени (С понимающим жестом Пуммароле). Проводи, Пуммарола, а то кровь вся вытечет.

ВИРДЖИНИЯ (ласково дурачку). Пошел бы со мной в церковь, ничего бы и не случилось. Пойдем, я отвезу тебя к врачу.

ПУММАРОЛА (охотно помогает осуществлению плана Лоренцо). Нет, донна Вирджиния, при виде крови вам еще может стать плохо… Вы ведь тоже недавно болели. Я сам отвезу его… Уж на меня-то вы можете положиться. Возьму такси и в десять минут обернусь туда и обратно.

ВИРДЖИНИЯ. А Филуччо и Кьярина где?

ЛОРЕНЦО. Расставляют мебель в новой квартире.

ПУММАРОЛА. Подождите их тут. Они скоро закончат. А вы пока отдохните. Садитесь, донна Виржиния, вы еще не окрепли.

ВИРДЖИНИЯ (охотно соглашается). Да, у меня кружится голова.

ПУММАРОЛА (с иронией). Ну, это понятно. Вы же так серьезно болели…

ВИРДЖИНИЯ. И до сих пор еще нездорова, Господь видит.

ПУММАРОЛА (не сомневаясь, что выиграл партию, решительно, обращаясь к дурачку). Пойдем, тебя проводит Пуммарола. Возьмем ту-ту (имея в виду машину). И по дороге я куплю тебе сластей.

Паскуалино во время всей этой сцены не забыл обиду, нанесенную ему Марией. В ответ на приглашение Пуммаролы медленно направляется к выходу, бормоча что-то невнятное, скорее всего какие-то недобрые слова в адрес Марии. В дверях он останавливается и, метнув на нее злобный взгляд, обращается к Вирджинии, мрачно и сердито обвиняя горничную).

ПАСКУАЛИНО. Она назвала меня дураком…

МАРИЯ. Я? Когда? Не помню..

ПАСКУАЛИНО. А теперь говорит, что не помнит. Но она назвала меня дураком.

ПУММАРОЛА. Ну ладно, будь умницей, не придавай этому значения. Пойдем, я куплю тебе … (имеет в виду сладости).

ПАСКУАЛИНО (несмотря на соблазн, не меняет своего отношения к Марии и упрямо продолжает). Я не дурак, поняла. Я в десять лет уже был умственно неполноценным, вот как! А она зовет меня дураком… Знаешь, что сказал священник моей маме? Можешь спросить у нее… вон моя мама, тут. Святой отец сказал: «Умственно неполноценный человек, синьора Вирджиния, — святой человек!» Назовешь меня еще хоть раз дураком, увидишь, как мадонна накажет тебя за это.

ПУММАРОЛА (несколько взволнован, ласково похлопал его по плечу и повторяет). Пойдем, пойдем, купим сладости. (Вместе выходят направо).

МАРИЯ (направляясь к двери). Мне жаль, что так получилось, но я сказала так без всякой злобы. (Выходит направо)

ЛОРЕНЦО. Мне жаль, что вы застали в доме такой беспорядок.

ВИРДЖИНИЯ (уступчиво). Какое это имеет значение. Вы ведь не ждете гостей.

ЛОРЕНЦО. Садитесь. Отчего не присядите?

ВИРДЖИНИЯ. Спасибо. (Садится).

ЛОРЕНЦО. Донна Вирджиния, я должен серьезно поговорить с вами.

ВИРДЖИНИЯ. О чем?

ЛОРЕНЦО. Сейчас все объясню Не случись эта история с раной у Паскуалино, я бы сам пришел к вам.

ВИРДЖИНИЯ. Что-нибудь важное?

ЛОРЕНЦО. Поручение, которое мне дали на днях. Ко мне приходил ваш зять дон Гаэтано Канаваччуоло.

ВИРДЖИНИЯ (с тревогой). Что он хотел? Что сказал?

ЛОРЕНЦО (притворяясь, будто не заметил ее волнения, продолжает разговор с притворным безразличием). Он попросил меня поговорить с вами, чтобы вы со вниманием отнеслись к его предложению обвенчаться с ним.

ВИРДЖИНИЯ (в отчаянии, но убежденно). Но это, знаете ли, уже называется преследованием! (Имея в виду настойчивое предложение Гаэтано). Но что ему надо от меня? Что?

ЛОРЕНЦО (лицемерно) Простите меня, но я не знал, что таким разговором доставлю вам неприятность.

ВИРДЖИНИЯ. Нет, вы здесь ни при чем. Вы же не знаете, в чем дело.

ЛОРЕНЦО. Выходит, подобное желание у вашего зятя возникло уже давно?

ВИРДЖИНИЯ. Как вам сказать… Он пользуется тем, что я одинокая женщина, и теперь дело дошло уже до предела: если он перестанет вести мои дела…

ЛОРЕНЦО. А что, разве он ведет дела вашего доброй памяти покойного мужа?

ВИРДЖИНИЯ. Но у моего доброй памяти покойного мужа ничего не было. Вся собственность принадлежит мне. Эта добрая душа арендовала небольшой участок в Афраголе недалеко от нашего дома. Там мы и познакомились, и полюбили друг друга. Мне было пятнадцать лет. Папа не хотел выдавать меня замуж за вдовца с двумя детьми. Но потом… Он ведь очень любил меня… Наконец, согласился, и мы обвенчались. Папа тоже был вдовцом. Я у него единственная дочь, и когда он умер, все осталось мне. И две фруктовые лавки, принадлежавшие папе, теперь тоже мои.

ЛОРЕНЦО. Понял. И когда умер ваш муж, дон Гаэтано, почувствовав необходимость помогать вам, взял, что называется, вожжи в свои руки.

ВИРДЖИНИЯ. А как я могла вести дела одна? (Перечисляя свои владения, разбросанные по всей Неаполитанской области). Десять гектаров в Терциньо, два виноградника — тридцать гектаров — в Оттайяно, оливковая роща в Сорренто, сыродельня в Мондрагоне, тридцать гектаров конопли в Афраголе, где у меня дом, и кролики, и овцы, и куры…

ЛОРЕНЦО. И несколько поросят…

ВИРДЖИНИЯ. Две свинофермы — одна в Афраголе, другая в Терционьо. Разумеется, дон Гаэтано шантажирует меня…

ЛОРЕНЦО. Да, уж это верно, приложил руку… Но сейчас он зато в курсе всех ваших дел… И в такой ситуации, мне думается, ваш брак с ним уже не был бы чересчур ошибочным шагом.

ВИРДЖИНИЯ (решительно отвергает такое предположение). Да ни за что! Даже если б пришлось потерять все, что имею! Я не могу опять выйти замуж, потому что мой муж запретил мне, он не хочет этого. С тех пор как умер, он только и делает, что без конца повторяет это. Да и без его просьб я бы никогда не вышла бы замуж за дона Гаэтано. Вы только посмотрите на этого человека. Одного взгляда довольно — лжив, корыстолюбив и мстителен. И постоянно следит за мною. Еду в Афраголу, через два часа и он приезжает туда. Еду в Оттайяно — он тут как тут! Знает каждый мой жест, любую мысль, следит за каждым шагом. Вот сейчас, к примеру я у вас сижу и удивляюсь, как же это он еще не появился на пороге. Я уже объяснила, почему не терплю его. Он настолько неприятен мне… При одном только упоминании о нем мне становится так плохо, что я уже совсем ничего не могу делать.

ЛОРЕНЦО. Тогда не будем больше говорить об этом. Зачем напрасно портить кровь? И прошу прощения, что доставил вам столь неприятные минуты. Но поверьте, с моей стороны это не намеренно. Поговорим лучше о другом.

ВИРДЖИНИЯ. Да, так будет лучше. Поговорим о чем-нибудь ином.

ЛОРЕНЦО. Мне хотелось спросить вас, если разрешите.

ВИРДЖИНИЯ. Слушаю вас.

ЛОРЕНЦО. Надеюсь, новая тема не будет для вас такой же неприятной, как предыдущая.

ВИРДЖИНИЯ. Так о чем вы хотите поговорить?

ЛОРЕНЦО. Вы сказали, если не ошибаюсь, что муж запретил вам снова выходить замуж и без конца твердит это с тех пор, как умер. Но если он умер, донна Вирджиния, окажите любезность, объясните мне, как же он это делает? Или вам неприятно рассказывать об этом?

ВИРДЖИНИЯ. Нет, почему же… Все происходит совершенно нормально. С тех пор, как муж умер, он использует для общения со мной своего сына. Я сразу же обнаруживаю это, потому что Филуччо начинает сильно потеть, бледнеет, его глаза вылезают их орбит, и он начинает вещать голосом светлой памяти моего покойного мужа. Вот так он из могилы и руководит мною, помогает, наставляет, как жить дальше.

ЛОРЕНЦО (ему забавно). Я понял.

ВИРДЖИНИЯ. …Я не должна ходить ни в кино, ни в театр, не могу делать макияж, не смею снимать траур…

ЛОРЕНЦО. А вам не кажется, что поступая таким образом, вы постоянно очень много себя лишаете, идете на большие жертвы?

ВИРДЖИНИЯ. Очевидно, такая уж моя миссия, дорогой профессор, хотя тут есть и свои преимущества.

ЛОРЕНЦО. Какие же?

ВИРДЖИНИЯ. Помните тот день, когда я принесла свечи донне Кьярине?

ЛОРЕНЦО. Конечно.

ВИРДЖИНИЯ. В тот же вечер Филуччо вернулся домой сам не свой и даже ужинать отказался. «Филу, поешь что-нибудь…», «Не хочу, ничего не хочу, нутро не принимает». И все не находил себе места, метался по комнате, как безумный… И я поняла — сегодня вечером будет разговор с мужем. В самом деле, Филуччо начал сильно потеть, лицо сделалось белее бумаги. Потом, спустя некоторое время, закрыл глаза, и заговорил мой муж: «Вирджиния, тебе необходимо сменить обстановку. Поезжай в Афраголу и подыши чистым сельским воздухом, ты ведь еще не оправилась окончательно». «И надолго мне туда нужно отправиться?», — поинтересовалась я. «Не знаю. Только если останешься в Неаполе, непременно умрешь». «Но через несколько недель у Филуччо и Кьярины свадьба». «Думай лучше о своем здоровье, поезжай в Афраголу…» Вот почему я и не была на свадьбе. Видите, вот так покойный муж всегда объясняет мне в нужный момент, больна ли я и заставляет лечиться.

ЛОРЕНЦО. Конечно… А, простите, что у вас за болезнь?

ВИРДЖИНИЯ (убежденно). Это был рецидив болезни. А название не могу вам сказать, потому что даже врач не понял, в чем дело. Но это был рецидив.

ЛОРЕНЦО. А что, вы так болели и прежде, до того дня, когда принесли свечи?

ВИРДЖИНИЯ. Ну, конечно. Но после смерти мужа, такое происходит регулярно, и я чувствую, что Господь ведает об этом.

ЛОРЕНЦО. А каковы симптомы вашей болезни?

ВИРДЖИНИЯ (перечисляет без запинки). Удушье, жар, нехватка воздуха, головокружение.

ЛОРЕНЦО. Я понял. Кружится голова, угнетенное состояние…

ВИРДЖИНИЯ. …тяжесть в голове и обмороки. (Неожиданно икает, и у нее начинает дрожать подбородок, она приходит в изумление, а из глаз непроизвольно текут крупные слезы). Видите? (И невозмутимо комментирует, как бы в подтверждение существования своей загадочной болезни). Два-три раза в день без всякой причины я начинаю плакать, как последняя дура. Но потом чувствую себя лучше. Извините, если огорчила вас.

ЛОРЕНЦО. Что вы, что вы! Не беспокойтесь, ведь вам нездоровится.

ВИРДЖИНИЯ. Да, я чувствую некоторую слабость, но потом все проходит. (И продолжает плакать).

Между тем Лоренцо, притворившись, будто скромно отходит в сторону, подошел к старинному комоду, открывает ящик и достает из него великолепную парчовую ткань конца XVII века, хорошо сохранившую яркие, живые краски. Подходит к Вирджинии и деликатным жестом мягко укрывает этой тканью ее плечи. От неожиданного прикосновения Вирджиния изумляется, быстро оглядывается, смотрит на Лоренцо и спрашивает, как понимать его поведение.

ЛОРЕНЦО (поясняет). Это парча конца XVII века. Нравится?

ВИРДЖИНИЯ (в восхищении). Очень красиво! (И перестает плакать).

ЛОРЕНЦО. А знаете, почему я накинул эту ткань на ваши плечи? Потому что она обладает невероятной, прямо-таки необыкновенной силой. Нельзя сказать, что это нечто сверхъестественное, так как действие, какое она оказывает на человека, имеет научное объяснение и подтверждается конкретными фактами. Но все равно воздействие ее можно считать совершенно удивительным.

ВИРДЖИНИЯ (в восторге от услышанного, спрашивает с живейшим интересом). В самом деле?

ЛОРЕНЦО. Ну, что я буду долго распространяться. Скажу просто: каждый, кто накинет себе на плечи эту ткань, сразу же ощущает удивительное состояние полнейшего благополучия. Благотворное воздействие ее на человека сказывается в том, что любое угнетенное состояние почти тотчас сменяется бурной радостью. (Вирджиния находится под сильным впечатлением столь фантастического рассказа и все внимательнее прислушивается к словам Лоренцо). Один великий ученый XVII века, бежавший по каким-то неведомым причинам с Дальнего Востока, был приглашен ко двору Фердинанда IV, дабы вылечить королеву, которая впала в глубокую депрессию и разучилась улыбаться: то ли после какой-то болезни, то ли из-за огорчений, какие ей причинили темные антимонархистские силы. Ученый попросил дать ему месяц. За тридцать дней он и расписал вот этот кусок ткани, что лежит на ваших плечах, и наконец явился ко двору, заявив, что вылечит королеву, нисколько не сомневаясь в успехе. И в самом деле, благодаря именно этому куску парчи королева вновь обрела веселость и всю оставшуюся жизнь была счастлива.

ВИРДЖИНИЯ. И как же это объяснить?

ЛОРЕНЦО. Весь секрет заключен в рисунке, в его контурах. Позвольте? (Берет край парчи и водит по ней пальцем так, чтобы Вирджиния могла следить за движением и рассмотреть детали, которые он намерен ей показать). Взгляните вот сюда, вот на этот рисунок, он начинается завитушкой, а потом все усложняется и развивается, завершается изящной кривой, которая неожиданно образует клубок? Эта линия перекрещивается с нашей мыслью, независимо от нашей воли. Мысль развивается вместе с рисунком, постепенно крепнет, набирает силу, меняет направление, сливается с изящной кривой и достигает клубка, который неумолимо стирает темное пятно печального цвета, какое каждый из нас носит на своей совести. Печальный цвет — это какой? Черный. А какие цвета противопоставляются ему? Да вот же они — розовый, красный, голубой, зеленый… И как только стирается черный цвет, тотчас начинают работать веселые цвета. И видите, как только я накинул ткань на ваши плечи, вы тотчас перестали плакать.

ВИРДЖИНИЯ (счастлива, что это действительно так). Верно…

ЛОРЕНЦО. И я дарю вам эту ткань.

ВИРДЖИНИЯ (польщенная). Дарите?

ЛОРЕНЦО. Потому что она необычайно идет вам и может сделать счастливой.

ВИРДЖИНИЯ (довольная). Спасибо.

ЛОРЕНЦО (с детской простотой). Вирджи, давайте обвенчаемся?

ВИРДЖИНИЯ (с искренним согласием). Давайте!

Долгая пауза, во время которой они улыбаются друг другу, еще раз отвечая друг другу согласием.

ЛОРЕНЦО (почти самому себе, слегка взволнованный). И я говорю совершенно серьезно. Подумать только, еще две минуты назад я легкомысленно придумал эту историю из страха потерпеть неудачу, боясь потерять страдать свое мужское достоинство. Я готов был даже заплакать.

ВИРДЖИНИЯ (шутливо, ласково). И все заключается в этой парче…

ЛОРЕНЦО (радостно улыбается, подходит к Вирджинии, садится рядом и внезапно приобретает серьезный и вдумчивый вид). Вирджи, послушай меня. Вся эта история с парчой — моя выдумка. И ты не верь больше подобным россказням. Не верь ни в эту ткань, ни в загробные наставления твоего мужа, которые передает Филуччо.

ВИРДЖИНИЯ. Не будем больше говорить об этом. Меня не интересует, обманывал меня Филуччо или нет. Возможно, он и полагал, что морочит мне голову. Но ведь муж действительно говорил со мной — это факт! Потому что, посуди сам, если б я не верила в это, все сложилось бы иначе… И мы с тобой не разговаривали бы тут, как разговариваем сейчас. А мне так приятно все это. Ты говоришь, будто придумал историю с парчой? Ты уверен? Но ведь это действительно так — с этой парчой на плечах я и в самом деле сделалась вдруг веселой и счастливой.

ЛОРЕНЦО. Вирджи, нам о многом надо поговорить с тобой. Но сейчас это невозможно. Они уже, наверное, расставили мебель и вот-вот появятся здесь — Кьярина и Филуччо.

ВИРДЖИНИЯ. Тогда я ухожу.

ЛОРЕНЦО. Поступим так: жди меня дома. Я вскоре зайду за тобой, и мы отправимся ужинать в «Торре дель Греко»

ВИРДЖИНИЯ (охотно принимая приглашение). Там и поговорим обо всем. И ты повторишь вою историю про кусок парчи… Ой, как она понравилась мне…

ЛОРЕНЦО (увлеченный только что пришедшей мыслью). Подожди… (снимает парчу с плеч Вирджинии и спрашивает, пристально глядя ей в глаза). Вирджи, так мы обвенчаемся?

ВИРДЖИНИЯ (польщенная этим жестом, потому что она поняла весь его глубинный смысл, отвечает в тон с той же искренностью, что и прежде). Обвенчаемся!

За сценой слышны голоса Кьярины, Филуччо, кормилицы и самый громкий голос — Мариетты.

ЛОРЕНЦО (Имея в виду будущую свадьбу с Вирджинией). Так скажем им об этом?

ВИРДЖИНИЯ. Нет, зачем? Им-то какое дело?

ЛОРЕНЦО. Тогда сделаем так — я уйду в другую комнату. А ты скажешь, что меня не видела, а ждешь Паскуалино, ведь он сейчас вернется от врача. А я вскоре приду к тебе домой. (Вирджиния соглашается с радостной улыбкой). Подойди к окну и стой там, как ни в чем не бывало. (Целует ей руки и быстро уходит налево).

КЬЯРИНА (появляется справа, за ней идут Филуччо, Мария, кормилица с двухмесячным ребенком). О, мадонна, как я устала! (проходит к столу и опускается на стул).

ФИЛУЧЧО (вспотевший, весь в пыли). Казалось, это так просто — расставить мебель в четырех комнатах!

КЬЯРИНА (заметив Вирджинию). Ой… Мама… А вы что здесь делаете?

ВИРДЖИНИЯ. Я поднялась посмотреть на Паскуалино, он порезался, и жду, когда вернется от врача. Пуммарола повез его туда.

ФИЛУЧЧО (грубо). Отчего бы вам не подождать у себя дома? Ведь сюда нелегко подниматься.

КЬЯРИНА. А где мой брат?

ВИРДЖИНИЯ. Я не видела профессора. (Подходит к кормилице поласкать младенца) Какой красивый! Еще не спит?

КОМРИЛИЦА. Он поел и сейчас уснет. (Укладывает младенца в коляску, качает ее и поет нежную печальную колыбельную).

Спи, мой крошка,

Спи, мой милый,

Набирай побольше силы!

Спи, мой славный, засыпай!

Пусть тебе приснится рай,

Баю-бай! Баю-бай!

ПУММАРОЛА (входит справа, за ним Паскуалино, он уже без перевязи, которую сделал ему Лоренцо, протягивает, показывая всем, указательный палец левой руки, на котором еле видна крохотная наклейка-пластырь). Вот мы и вернулись. Все в порядке… Паскуалино сделали операцию.

КЬЯРИНА. А что с ним случилось?

ПУММАРОЛА. Порезался ножницами.

ФИЛУЧЧО. И из-за такого пустяка ты возил его к врачу?

ПУММАРОЛА (намекая). Синьора Вирджиния опасалась заражения крови и возможных скрытых последствий.

ВИРДЖИНИЯ (хочет уйти). До свиданья. Увидимся завтра.

ФИЛУЧЧО. Я сам приду к вам, не надо подниматься сюда.

ВИРДЖИНИЯ (подходит к Кьярине и целует ее). Будьте счастливы, Кьяри! (Младенцу). Спи сладко, малыш! Дети должны больше спать, чтобы расти.

Паскуалино цепляется за юбку Вирджинии

ВИРДЖИНИЯ. Пуммарола, сделай доброе дело. Пойди погуляй с Паскуалино, сходите в Луна-парк, развлекитесь немного, и пусть переночует у тебя. Я чувствую себя неважно, хочется побыть одной…

ПУММАРОЛА. Ну, Паскуалино не раз ночевал у меня. Паскуалино, пойдешь сегодня ночевать ко мне?…

ПАСКУАЛИНО (радостно). С радостью!

ПУММАРОЛА. И поиграешь с собакой и кошкой.

ВИРДЖИНИЯ. До свиданья. (Выходит направо).

КОРМИЛИЦА (монотонно поет колыбельную).

Спи, мой крошка,

Спи, мой милый,

Сон отгонит злые силы,

Баю-бай! Баю-бай!

Поскорее засыпай!

ФИЛУЧЧО. А есть мы будем сегодня что-нибудь?

КЬЯРИНА. Мария, пойди на кухню и приготовь ужин.

МАРИЯ. Сию минуту. (Выходит налево).

ФИЛУЧЧО. Мне кажется, мы никогда не спустимся вниз. Кьяри, я больше не могу тут оставаться.

КЬЯРИНА. Завтра же и переедем окончательно.

ФИЛУЧЧО (в отчаянии). О, мадонна! Я живу в этом доме уже полгода и целиком завишу от твоего брата. Я больше не могу!.

КЬЯРИНА. Понимаю тебя.

ФИЛУЧЧО. И все это время решался вопрос с квартирой и лавкой — даст — не даст, даст — не даст… Должны мы платить ему каждый месяц за аренду — не должны платить…

КЬЯРИНА. Наберись терпения.

ФИЛУЧЧО. Как плохо, когда зависишь от кого-то.

ПУММАРОЛА. Так я пошел. (К Паскуалино). Паску, идем! Покатаемся на американских горках.

ПАСКУАЛИНО. И еще в тир пойдем!

ПУММАРОЛА. Конечно, и сразу двух зайцев убьем…

ЛОРЕНЦО (входит слева). Вы здесь…

КЬЯРИНА. Мы только что закончили.

ПАСКУАЛИНО (показывает Лоренцо пораненый палец). Мне сделали очень хорошую операцию!

ЛОРЕНЦО. Молодец.

ПУММАРОЛА (уговаривая Паскуалино идти с ним). Пойдем же, Паскуалино! (Обращаясь к другим). До свиданья. (Выходит, а следом за ним Паскуалино).

ГАЭТАНО (входит справа, печальный и мрачный). Добрый вечер.

ФИЛУЧЧО. Добрый вечер, дядя Гаэтано.

ГАЭТАНО. Филу, я принял решение. Скажи своей матери, пусть ищет другого управляющего, я больше не хочу ничего делать.

ФИЛУЧЧО. Почему?

ГАЭТАНО. Устал, надо отдохнуть.

ФИЛУЧЧО (от него не укрылось мрачное настроение Гаэтано). Что случилось?

ГАЭТАНО. Филу, мне все стало ясно. Не хочу сказать, что твоя мать должна ставить мне свечку за все, что я делаю в ее интересах, но, святой Боже… Я повстречался с ней, как поднимался сюда. Я предложил ей: «Донна Вирджиния, проводить вас?» Она даже не ответила, взглянула на меня, как на заклятого врага, и ушла, не попрощавшись. Итак, все, что я делаю, все напрасно. Поэтому не хочу больше знать ее.

ФИЛУЧЧО (примирительно). Ладно, успокойтесь, Завтра настроение изменится, и вы передумаете.

ГАЭТАНО. Вряд ли.

ФИЛУЧЧО. Приезжайте на неделе пообедать с нами. На первый обед в нашем новом доме мы приглашаем вас.

ЛОРЕНЦО. А когда вы вступите во владение домом?

КЬЯРИНА. Завтра.

ЛОРЕНЦО (снимает со стены картину Палицци и протягивает ее Кьярине). Хочу сделать тебе подарок.

КЬЯРИНА (с притворным удивлением). Ух, зачем ты ее снял?

ЛОРЕНЦО. Я же сказал, хочу подарить тебе.

КЬЯРИНА. Как ты добр! (К Филуччо). Для него всегда огромная радость — сделать кому-нибудь подарок.

ФИЛУЧЧО. Оставьте, профессор… В наших четырех комнатах уже столько вещей понаставлено, что иногда и не протиснуться.

ЛОРЕНЦО (невозмутимо). Неважно, какой-нибудь уголок стены для такой картины, конечно, найдется.

КЬЯРИНА. Спасибо, как ты добр.

ФИЛУЧЧО. Профессор, мы еще должны решить кое-что. Мне тоже надо подвести свой баланс? Сколько я должен платить в месяц, если, конечно, должен делать это…

ЛОРЕНЦО. Нет… нет… Я уже решил: квартиру и лавку дарю вам.

КЬЯРИНА. В самом деле?

ЛОРЕНЦО. Завтра пойдем к нотариусу и оформим сделку по всем правилам, и собственность отпишем матери.

КЬЯРИНА (ласково). Не бойся, Лоренцо, ты не останешься тут один. Я буду навещать тебя каждый день. Стану приходить, чтобы посмотреть, как ты поживаешь, и узнать, не надо ли тебе чего-нибудь… Мы же в одном доме проживаем.

ЛОРЕНЦО. Если придешь навестить меня, буду рад. Но я не остаюсь тут один. Потому что мы с донной Вирджинией решили обвенчаться.

ФИЛУЧЧО (изумлен, не верит своим ушам). Что?

ЛОРЕНЦО (подтверждая). Мы решили обвенчаться. Обо всем договорились. (Кьярина и Филуччо в изумлении переглядываются). И вы с Кьяриной станете называть меня папой. (Подходит к младенцу). А ты — дедушкой! Как все вокруг крутится, и сколько этот мир преподносит нам сюрпризов. Все, иду вниз. Хочу прогуляться, подышать немного воздухом. (Направляется к выходу, потом передумывает) Кьяри, Филу? А вы, что же, даже не поздравили меня?

ФИЛУЧЧО. Да-а…

КЬЯРИНА. Это так неожиданно…

ЛОРЕНЦО. Понимаю. Ладно, будем считать, что поздравили. До свидания. (Снова направляется к двери и опять возвращается). Филу, мой тебе совет: когда будешь иногда навещать маму, не говори с ней больше голосом папы — я ревнив! (И наконец выходит направо).

ФИЛУЧЧО и КЬЯРИНА снова переглядываются в полной растерянности, а кормилица опять поет монотонную колыбельную…

КОРМИЛИЦА. Спи, мой крошка,

Спи, мой милый,

Сон отгонит злые силы,

Баюшки-баю!

Пусть Господь тебе поможет,

И ничто не потревожит

Колыбель твою!

ЗАНАВЕС

Content

Эдуардо Де Филиппо
Ловкий ход

Действие первое

Действие второе

Действие третье