Эдуардо Де Филиппо

Неаполь — город миллионеров

Перевод Д. Шевлягина

Действующие лица

Дженнаро Йовине

Амалия — его жена

их дети: Мария Розария, Амедео

Эррико Красавчик

Пеппе Домкрат

Риккардо Спазиано — бухгалтер

Федерико

Доктор

Паскуалино — маляр

Поп

Чаппа — бригадир карабинеров.

Агенты

Аделаида Скьяно

Ассунта — ее племянница.

Донна Пеппенелла

Тереза

Маргерита

Действие происходит в Неаполе:

первое действие в конце второго года войны;

следующие действия — после высадки англо-американских войск в Италии.

Действие первое

Большая, грязная, закоптелая комната донны Амалии Йовине на первом этаже. В глубине сцены — большая сводчатая ниша, в ней застекленная дверь с деревянными ставнями, выходящая в переулок. В первой кулисе слева от зрителя — дверь. Напротив, справа от зрителя, — другая дверь из нетесаных досок, на ней неопытной рукой выведено темно — зеленой масляной краской: «Вход во дворик». В правом дальнем углу сцены сколоченная из первого попавшегося под руку материала перегородка образует тесную прямоугольную каморку. В каморке видны узкий тюфяк и другие принадлежности маленькой бедной спальни. На сцене обязательно должны быть: слева от зрителя двуспальная кровать, медные части которой потускнели и позеленели; комод, шифоньер, на них статуэтки святых, стеклянные колпаки; грубый стол и соломенные стулья. Остальную мебель в дурном вкусе прошлого века подберет сам режиссер и расположит так, чтобы подчеркнуть тесноту и неудобства, которые испытывает большая семья от содержания «подпольной кофейни». На столе стоят несколько кофейных чашек различных размеров и цвета и медная полоскательница с водой. Раннее утро. Сквозь стеклянную дверь в глубине сцены видны переулок и два окна, закрытых ставнями, в первом этаже противоположного дома. Между ними в небольшой нише — мраморное изображение мадонны дель Кармине, установленное здесь богомольными жителями переулка. Перед изображением свисает маленькая лампадка.

Действие происходит в конце второго года войны (1942 г.). У стола в центре сцены стоит Мария Розария. На ней дешевенькое платье. Она моет грязные чашки, ополаскивает их и расставляет в порядке на столе. Из переулка издалека доносятся неясные голоса ссорящихся людей. Постепенно ссора разгорается, так что можно разобрать голоса и отдельные выкрики. Иногда верх берет голос Амалии Йовине. Мария Розария спокойно продолжает свою работу, словно все происходящее ее не касается. Из левой двери входит Амедео, он только что проснулся. Зевая и потягиваясь, лениво идет в глубь сцены. Это молодой человек лет двадцати пяти, худощавый, смуглый, симпатичный, проворный, но физически не очень крепкий. На нем свитер из грубой шерсти цвета ржавчины, заштопанный, а кое — где дырявый. В правой руке — похожее на тряпку полотенце.

АМЕДЕО (сестре). Можно немного кофе?

МАРИЯ РОЗАРИЯ. Его еще надо приготовить.

АМЕДЕО. Процедить?

МАРИЯ РОЗАРИЯ (с видом человека, говорящего: «Тебе придется подождать»). Надо сварить вчерашнюю гущу.

АМЕДЕО (недовольно). Эх, да что ж это такое? С утра и кофе нельзя выпить. Собачья жизнь!

Мария Розария не отвечает.

А мама где?

МАРИЯ РОЗАРИЯ. Вышла.

АМЕДЕО. А папа?

МАРИЯ РОЗАРИЯ. Еще не проснулся.

Из каморки доносится странный звук, похожий на хрюканье, а затем вялый, охрипший от сна голос Дженнаро: «Я проснулся, проснулся… Я проснулся опять! Меня мать разбудила! Да разве в нашем доме дадут поспать вволю…» Ссора в переулке становится все более бурной: особенно отчетливо доносится голос Амалии.

ДЖЕННАРО (из каморки). Слышишь?.. Какая катавасия!

АМЕДЕО (Марии Розарии). Разве… это мама?

МАРИЯ РОЗАРИЯ. Она разговаривает с донной Виченцей.

ДЖЕННАРО. Разговаривает? Да она ее сейчас съест!

АМЕДЕО. И все из-за того, что случилось на прошлой неделе?

МАРИЯ РОЗАРИЯ (имея в виду донну Виченцу). Она нахалка, лгунья, интриганка… Когда она приходила к нам, мама угощала ее кофе, да еще, бывало, даст что-нибудь для ее маленькой обезьянки — дочки — то старое платьице, то свежее яичко… Да что говорить, мама у нас иногда все видит насквозь, а то словно слепая… Донна Виченца познакомилась с человеком, который перепродавал нам кофе, а потом добилась, что он ей стал носить… Теперь она не только устроила у себя кофейню совсем рядом с нами, но и берет за чашку кофе по две с половиной лиры. На пол — лиры дешевле.

ДЖЕННАРО (из каморки). «Гран Кафе Италия» конкурирует с «Гамбринусом»!

МАРИЯ РОЗАРИЯ (не обращая на него внимания). И еще говорит всем, что у нас кофе с суррогатом!

ДЖЕННАРО (оттуда же). Постой… Не «у нас», а у вас. У твоей матери… Я бы этого не позволил… С этим делом сиди и дрожи: полиция, карабинеры, фашисты…

МАРИЯ РОЗАРИЯ. Ну да… если бы мы слушали вас, то умерли бы с голоду!

ДЖЕННАРО. Скажи лучше — жили бы честно…

МАРИЯ РОЗАРИЯ. А что, разве продавать кофе — нечестно?

АМЕДЕО. Если мы не будем, то сотни других людей этим займутся… Вон ведь Виченца тоже стала продавать кофе.

ДЖЕННАРО. На прошлой неделе на Понте ди Мола один синьор прыгнул вниз головой с четвертого этажа…

АМЕДЕО. При чем здесь это?

ДЖЕННАРО. Почему бы и тебе не прыгнуть?

АМЕДЕО. Папа, вы не понимаете некоторых вещей… Вы человек другого века.

Мария Розария делает брату знак, словно говоря: «Не обращай на отца внимания».

И все же отец верно говорит!

ДЖЕННАРО. Верно говорю, правда? Тебе сестра сделала знак: «Но слушай, мол, его…» Потому что я надоедлив, ничего не понимаю… Бедные вы… Пропащее поколение… (Небольшая пауза.) Я хочу спросить у тебя… Вот вы продаете кофе по три лиры за чашку. А контрабандист, который приносит вам кофе, где его достает? Разве он тем самым не лишает кофе клиники, госпитали, частные больницы?

АМЕДЕО. Папа, помолчите… Вы вечно говорите не то, а сейчас ну уж совсем как ребенок… Ну какие там клиники и военные госпитали! Товары попадают прямо в дома начальства! Кто принес нам вчера пять кило кофе по семьдесят лир? Разве не офицер фашистской милиции? Мама еще не хотела брать: боялась, что это провокатор. А вы тут «лишает»… Если бы те, которые у власти, действовали по — честному, тогда только последний негодяй осмелился бы разговаривать с вами так, как я теперь… Но когда видишь, что те, кто должен был подавать хороший пример, это всего лишь шайка мошенников… тогда всякий скажет: «Хочешь знать правду… Ты ешь досыта, набиваешь себе брюхо, а я умираю с голоду? Ты крадешь? Ну и я буду красть! Каждый устраивается, как может!»

ДЖЕННАРО. Ну нет, пока я в доме, ты не будешь красть!

АМЕДЕО. Да это я так, к слову…

Ссора в переулке почти совсем утихла.

Выпью-ка я кофе, да и закушу. (Достает из шифоньера большую сковороду, накрытую перевернутой тарелкой, ложку и кусок черствого хлеба.)

Мария Розария косо смотрит на него.

(Заметив это, резко.) Чего ты? Это моя вчерашняя порция макарон.

МАРИЯ РОЗАРИЯ. А я тебе ничего не говорю!

АМЕДЕО (подходит к столу, садится, готовясь есть, но, подняв тарелку, видит, что сковорода пустая). А где же макароны?

МАРИЯ РОЗАРИЯ. Откуда я знаю?

АМЕДЕО (вне себя). Вчера вечером я нарочно оставил свою порцию, чтобы съесть сегодня утром… (С подозрением смотрит в сторону каморки Дженнаро.) Кто же их съел? Папа, вы съели?

ДЖЕННАРО. А разве это были не мои?

АМЕДЕО (в отчаянии). Я сказал, что уйду из этого дома! Да-да… с такой еды ноги протянуть можно! (К Дженнаро.) Вы ведь съели вчера вечером свою порцию?!

ДЖЕННАРО (тоном убежденного в своей правоте человека). Чего ты от меня хочешь? Я не помню. Моя… твоя… Каждый устраивается, как может!

АМЕДЕО. Я не понимаю… вы что, ночью тоже едите? Вы специально для этого просыпаетесь?

ДЖЕННАРО (раздраженно). Какой ты, парень, надоедливый! Сколько лет ты собираешься прожить? Я просыпаюсь специально! Ты бы посмотрел, с каким удовольствием проснулся я этой ночью… Разве ты не слышал тревоги? Два с половиной часа в убежище просидел. Вернулся домой, весь продрог… Я заснуть не мог из-за того, что у меня сосало под ложечкой… И я вспомнил, что там осталось немного макарон: откуда я знал, чьи они? У меня тоже такие были!

АМЕДЕО. Тоже такие! Мне вот сейчас на работу. Что, я теперь голодный должен идти? (В бешенстве.) Я не хочу, чтобы трогали мою еду, черт подери! (Бьет кулаком по столу.) Теперь понятно, кто это делает! Я ведь к чужому не прикасаюсь. Посмотрите, сейчас я все вдребезги разнесу!

Дженнаро поднимает занавеску своей каморки и появляется в рубашке, в незастегнутых штанах с болтающимися подтяжками. Ему лет пятьдесят, лицо худое, истощенное, но ясное, как у честного человека, который, однако, многому научился в нужде и невзгодах…

ДЖЕННАРО. Ну-ну, перестань. Чего ты там разнесешь? Я действительно не помню! А ты уже целый спектакль устраиваешь!

АМЕДЕО. И устрою… Я остался голодный!

ДЖЕННАРО. Макарон-то было вот столечко… (Показывает, сколько было макарон.)

АМЕДЕО. Нет, была полная тарелка! (Делает резкое движение, показывая, что было с верхом.)

В это время Дженнаро берет кусок хлеба и начинает отщипывать от него. Амедео грубо вырывает.

Это мой хлеб!

ДЖЕННАРО (опешив от такой резкости сына). Ну и возьми его себе… Хороша сыновняя любовь!

АМЕДЕО. А вы что, съели мои макароны из отцовской любви? Вот он, весь хлеб! (Показывает кусок хлеба воображаемом у свидетелю.) Видели? Попробуйте-ка с этим кусочком протянуть до полудня!.. (Потом, словно приняв давно обдуманное решение.) Нет, я уйду, уйду из дому. (Направляясь к двери слева, возмущенно.) Тут даже спрятать ничего нельзя… (Уходит.)

ДЖЕННАРО (немного уязвленный). Он прав… Но я действительно не помню… (Возвращается в свою каморку.)

За дверью голоса. Голос Амалии: «Но простите, донна Пеппенелла, разве я вам не говорила?» Голос Пеппенеллы: «Вы очень хорошо сделали!»

Мария Розария уходит в дверь справа. В это время с улицы входит Амалия, за ней следует Пеппенелла. Амалия — женщина лет тридцати восьми, еще красивая. По ее манере говорить, но тону и жестам сразу видно, что у нее решительный характер и она привыкла всеми командовать. Ее одежда весьма проста, ничего лишнего. Только чулки из чистого шелка могут навести па мысль о том, что ей не чуждо тщеславие. У нее. живые, быстрые глаза: все видят и все замечают. Она отдает себе отчет в своих действиях, даже когда ей приходится нарушать общепринятые нормы поведения. Это женщина жадная и непреклонная в том, что касается дел, умеет маскировать свое несогласие с чем-либо любезными словами, давая, однако, понять свое отношение ироническим взглядом. Сейчас она в возбужденном, разгневанном состоянии.

АМАЛИЯ. Она вечно торчала в моем доме… А сколько всякого добра она получила от меня! (С подчеркнутым сарказмом перечисляет оказанные милости.) То свежее яичко… то кусочек вареного мяса… то тарелочку макарон… Господь свидетель, что стоит теперь самая дрянная еда, да еще попробуй ее найти… (Раздраженно, раскаиваясь в своей доброте.) Полтора метра сукна для ее дочери… (Марии Розарии.) Вскипела гуща или нет?

Голос Марии Розарии за дверью: «Только что закипела!»

На, возьми кофе… (Донне Пеппенелле, решительным тоном, чтобы избавиться от нее.) Донна Пеппенелла, потерпите!

ПЕППЕПЕЛЛА (пожилая, бедно одетая женщина. Говорит с покорной угодливостью). Не беспокойтесь, не беспокойтесь. (Не двигается с места.)

АМАЛИЯ (поднимает матрац на двуспальной кровати, достает перевязанный шпагатом пакет и подает его Пеппенелле). Вот здесь полкило муки, как вы просили вчера… С вас сорок лир.

ПЕППЕНЕЛЛА (вытаращив глаза). По восемьдесят лир за кило?.. Подорожала еще на десять лир?

АМАЛИЯ. Хотите, берите, а не хотите — до свидания… Если придет тот «человек»… достану для вас еще… Ведь я делаю вам одолжение и рискую нажить неприятности… Я ведь ничего на этом не зарабатываю, потому что такие дела меня не интересуют…

ДЖЕННАРО (высовывая голову из-за перегородки). Хотел бы я знать, зачем ты лезешь в мошеннические дела?.. Если ей нужна мука, пусть сама ищет… (Пеппенелле.) Что вы, не можете найти?

ПЕППЕНЕЛЛА (с горечью). Да как вам сказать? Мы ее не находим.

ДЖЕННАРО. И приходите за мукой сюда? Что у нас, мельница? Или на наших дверях написано, что здесь макаронная фабрика? (Жене.) А ты все делаешь по — своему. Ты ничего на этом не заработаешь, потому что я не допущу, чтобы в моем доме занимались торговлей…

ПЕППЕНЕЛЛА. А вот у вашей жены доброе сердце… Она услышала, что мне нужно немного муки, и раздобыла для меня… (Достает из ветхой сумочки деньги и, вручая их Амалии, смотрит на нее уничтожающим взглядом.) Вот вам сорок лир.

Дженнаро скрывается за перегородкой.

АМАЛИЯ (принимает вызов и не менее враждебно смотрит на Пеппенеллу). Большое спасибо.

ПЕППЕНЕЛЛА (закрывает сумку и говорит как бы между прочим). Если вам попадется немного фасоли…

АМАЛИЯ (резко и зло). Ну нет, дорогая донна Пеппенелла!.. (Затем, вспомнив о необходимости быть дипломатичной, смягчается.) Тот же самый «человек», который достал муку, обещал нам пару кило фасоли и не принес…. Если принесет…

ПЕППЕНЕЛЛА (покорно). Имейте меня в виду…

АМАЛИЯ. Да, но если будет… то, конечно, с надбавкой!

ПЕППЕНЕЛЛА (вздохнув). Что поделаешь, возьму и с надбавкой! (Продолжая пронизывать взглядом собеседницу.) Всего хорошего!

АМАЛИЯ (раздраженная скрытой угрозой, засучивает правый рукав). II вам того же!

ПЕППЕНЕЛЛА (идет к выходу). Будьте здоровы, дон Дженнаро.

ДЖЕННАРО (из своей каморки, сухо). Не извольте больше приходить!

ПЕППЕНЕЛЛА (уходя, с горечью бормочет). Вы, конечно, правы….

Входит Мария Розария.

МАРИЯ РОЗАРИЯ (останавливается у порога). Кофе…

АМАЛИЯ (поднимает матрац, достает пакет молотого кофе и дает его дочери). Вот, возьми.

Мария Розария собирается уйти, но мать зовет ее.

Поди сюда… В другой раз…

Мария Розария приближается.

(грубо)… по вечерам не опаздывай! (Молниеносно дает ей пощечину, резко поворачивается и берется за свои дела.)

МАРИЯ РОЗАРИЯ (держась за щеку рукой; она не очень удивлена этим, видимо, обычным происшествием, отвечает решительным и сердитым тоном). Я ходила с двумя подругами в кино «Рома».

АМАЛИЯ (тоном, не допускающим возражений, но без драматизма). Нечего было ходить. (Разговаривает как бы сама с собой.) Кругом затемнение, а ты возвращаешься ночью четверть второго… Что скажут соседи? Вчера вечером я промолчала, потому что было поздно… Веди себя как подобает, не то я с тебя шкуру спущу! Иди готовь кофе, скоро начнут приходить клиенты…

Мария Розария уязвлена, немного раздосадована; молча уходит.

ДЖЕННАРО (появляется. Он еще не привел в порядок свою одежду, рубашка не заправлена в штаны. Во время последующей сцены он намыливает лицо, чтобы побриться перед маленьким зеркальцем, висящим на перегородке). И это девушки! За молодежью только и следи, глаз с нее не спускай!

Амалия не отвечает. Достав из-под матраца мешочек, она насыпает фасоль в горшок, стоящий в углу. Дженнаро этого не замечает.

АМАЛИЯ (в сторону «дворика»). Когда приготовишь кофе, свари вот эту фасоль… (Идет к «дворику» и передает горшок Марии Розарии, которая берет его и выходит.)

ДЖЕННАРО. Значит, у нас есть фасоль?

Амалия не отвечает.

ДЖЕННАРО. Я спрашиваю!

Голос Аделаиды в глубине переулка: «Ассу, подожги пару полешек, сварим немного постного супа…» Входит Аделаида. Это простая женщина среднего возраста, хитрая, болтливая. В руках у нее старая хозяйственная сумка с провизией, видны пучки зелени.

АДЕЛАИДА. Донн'Ама, я проводила Ритуччу в школу и по дороге купила ей гостинцев, потому что она не капризничала… Ну до чего же хороша ваша дочка! А как рассуждает!

Амедео появляется слева в комбинезоне слесаря — газовщика, подходит к комоду, берет щетку и начинает чистить фуражку, которую принес с собой. Он слышит последние слова Аделаиды и польщен похвалой маленькой сестренке, о которой идет речь.

Она ведет себя прямо как совсем большая! Сколько же ей лет?

АМЕДЕО (вмешивается). Пять!

АДЕЛАИДА (нежно). Благонравная, как старушка! А как рассуждает! Как чисто говорит! Я нарочно спросила: «Кого ты любишь?» А она мне отвечает: «Маму».

ДЖЕННАРО. Она и вправду обожает свою мать.

АДЕЛАИДА. «А папу?» «Он дурак!» — отвечает она. Ну так чисто, так чисто слова выговаривает… «Рэ» у нее совсем хорошо получается… (Продолжает разговаривать с Амалией.)

Дженнаро, уязвленный словами Аделаиды, косо смотрит па нее, а также на жену и на сына, которым, кажется, понравились слова соседки.

ДЖЕННАРО (после паузы, говорит медленно, сам не веря в убедительность своих слов). Я не принимаю всерьез мнение девочки. Ей всего пять лет… Подумаешь, тоже авторитет. (Обиженно, с упреком, к Амедео.) А вы не учите ее всяким словам.

АМЕДЕО. Разве это мы ее учим? Она сама слышит их в переулке!

ДЖЕННАРО (теряя терпение). Нет, ты учишь! Распускаешь язык дома, а девочка слышит и повторяет!

АМЕДЕО. Я? Да вы с ума сошли!

ДЖЕННАРО. Ладно, если вам будет угодно…

АМЕДЕО. Так оно и есть!

ДЖЕННАРО. Я с вами не желаю говорить…..

АМЕДЕО. А зачем же тогда разговариваете?

ДЖЕННАРО (признавая свой промах). Да вот, всегда забываю!

АДЕЛАИДА (примирительным тоном) Дон Дженна, вы не обращайте внимания… Это ангельские уста. (Имеет в виду девочку.)

ДЖЕННАРО. А произносят слова дьявола!

АДЕЛАИДА. Это шалость… захотелось девочке пошалить… Она до самых дверей школы повторяла, как припев песенки, вот так вот, взявшись за платьице… (Копирует жесты и голос девочки, нараспев.) «Папа — дурак! Папа — дурак!»

ДЖЕННАРО (сердито). Нет, это она не в переулке набралась… Это ее мама учит…

Амалия пожимает плечами, делая вид, что не понимает намека мужа.

Но отец не дурак! Он, правда, немножко невпопад говорит… Потому что был на войне четырнадцатого года, а когда вернулся, с головой у него неладно стало… Хочу что-нибудь сделать — и забываю. Подумаю о чем-то, а через пять минут не могу вспомнить, о чем… Нашел макароны Амедео, решил, что мои, и съел их…

АМЕДЕО (таким же ироническим тоном). А Амедео остался голодным!

Входит Федерико. Он слесарь — газовщик, друг Амедео. Под мышкой у него сверток с завтраком.

ФЕДЕРИКО. Амедео, пошли, что ли?

АМЕДЕО. Подожди, выпью глоток кофе.

ФЕДЕРИКО. А я уже пил. (Многозначительно, глядя па Амалию.) У Виченцы… Знаете, донн'Ама, она берет на пол-лиры дешевле…

АМАЛИЯ (задетая словами Федерико, отвечает холодно). Ну и пейте у Виченцы.

ФЕДЕРИКО. Но ваш кофе, правда, вкуснее… Я и ей то же сказал… (Заметив холодность окружающих, обращается к Дженнаро, чтобы завязать разговор.) Бреетесь, дон Дженнаро?

ДЖЕННАРО (холодно). Нет. Срезаю мозоли! Разве не видно, что я бреюсь? Так нет, нужно еще спрашивать! Праздные вопросы! Не тратьте силы зря и ждите, пока вас спросят.

ФЕДЕРИКО. Ну хорошо, виноват. (Шутливо.) Дон Дженна, что вы скажете? Наладим мы когда-нибудь жизнь?

ДЖЕННАРО. Ты все шутишь. А я скажу тебе, что, если бы я был министром… уж не знаю по какой части, потому что мне неизвестно, от какого министерства это зависит, я бы в два счета наладил жизнь…

ФЕДЕРИКО (забавы ради подзадоривает его). Но как вы думаете, почему товаров не хватает?

ДЖЕННАРО. Товаров-то хватает. Все есть — мука, масло, сыр, одежда, обувь. (Убежденно заключает.) Это старая песенка!

ФЕДЕРИКО. Как это понять?

ДЖЕННАРО (продолжая намыливать лицо). Ты слишком молод и не помнишь… Теперь все повторяется, как в ту войну. Тогда тоже ничего нельзя было достать, цены повышались, товары пропадали… По-твоему, для чего затевают войны?

ФЕДЕРИКО. Ну для чего?

ДЖЕННАРО. Чтобы товары попрятать!

Все одобрительно смеются.

(Прекращает бриться, входит во вкус.) А твердые цены? Теперь это кажется простым делом? А я вам скажу, что твердые цены были и всегда будут разорением для людей. Твердая цена. Название как будто красивое: твердая цена. Тебе кажется, что и твое положение станет тверже. Но куда там!.. Твердые цены — причина всех зол. Потому что правительство, когда оно вводит твердые цены, тем самым заставляет оптовика и розничного торговца прибегать к новым ухищрениям… Получается фокус (сопровождает свои последние слова жестом, который должен обозначать воровство), а несчастному потребителю остаются три выхода: или умирать с голоду, пли побираться, или сесть в тюрьму…

Возгласы одобрения.

Мой план, мой проект закона, если бы от меня зависело…

С улицы входят Эррико Красавчик и Пеппе Домкрат. Это два шофера, бездельничающие вследствие запрета пользования автотранспортом. Оба бедно одеты. Внешность Эррико Красавчика оправдывает его прозвище — он красив, красив в духе неаполитанской улицы, ему лет тридцать пять, он крепкого телосложения, подвижный брюнет, волосы вьющиеся, глаза быстрые. Охотно и добродушно улыбается, но всегда с видом покровителя; симпатичный мошенник — «парень на все руки». Пеппе Домкрат более вульгарен и не так хитер, но зато сильнее: грудь широкая, бычья шея, он может поднять автомобиль одним плечом, когда надо снять покрышки, за что ему и дали прозвище Домкрат. Жестикулирует редко. Больше слушает и размышляет. Ходит и говорит медленно.

ЭРРИКО. Привет!

Раздаются ответные приветствия.

Дон Дженна, познакомьте нас с этим проектом закона!

ДЖЕННАРО (сухо). Вы пришли выпить кофе? Пейте и идите себе.

ПЕППЕ. Но почему мы не можем послушать?

АМАЛИЯ (нетерпеливо, в сторону «дворика»). Готов у тебя кофе?

Голос Марии Розарии: «Еще две минутки!»

ЭРРИКО (к Дженнаро). Ну так как?

ДЖЕННАРО. Ну… мой проект закона… (Вкратце поясняет.) Речь шла о нехватке товаров… Я утверждал, что товары есть, но что твердые цены заставляют их исчезать… Видите ли… Твердая цена — это сложное дело… Тут не объяснишь вот так просто, поболтав поутру… Нет! Тут нужны месяцы и месяцы, годы и годы, чтобы разобраться в этих проклятых твердых ценах… что это такое и как они применяются… И, возможно, всей бумаги на свете и всех чернил вселенной не хватило бы, если бы кто-нибудь захотел написать об этом трактат…

ЭРРИКО. А так, коротенько, нельзя?

ДЖЕННАРО. Не мешай. Я же говорю.

ПЕППЕ. Дон Дженна, у меня не хватает терпения. Вы не сердитесь, но, когда кто-нибудь долго говорит, мне надоедает, и я ухожу.

ДЖЕННАРО. Уходи, если хочешь!

ЭРРИКО (к Пеппе). Дай послушать. Дон Дженна, продолжайте.

ДЖЕННАРО. Тут нужны были бы, как я сказал, годы и годы. Чтобы не заставлять вас терять время и чтобы не надоесть Пеппе Домкрату, я постараюсь вкратце, хотя я и не писатель и не разбираюсь в политике, пояснить вам, чему невзгоды и злоба людей научили меня за мою горемычную жизнь честного гражданина и солдата прошлой войны, послужившего родине верой и правдой! У меня хранится увольнительный лист. (Хочет пойти взять и показать документ, но его останавливают жестами, которые должны означать — «ради бога», «мы вам верим», «да кто же сомневается».) Итак… Твердые цены… По — моему, они созданы на потребу тех самых людей… которые только потому, что умеют держать перо в руках, берут на себя роль профессоров, причем всегда к собственной выгоде, а нам в убыток. Убыток моральный и материальный; прежде всего моральный, а потом материальный…. Сейчас объясню… Твердые цены практически означают: «Раз ты не умеешь жить, не путайся под ногами, я тебя научу, как надо жить!» Но это неправда, что мы, то есть народ, не умеем жить… Это в их интересах говорить, что народ несознательный, безграмотный, не созрел… А сами потихоньку забирают вожжи в свои руки и становятся хозяевами. На этот раз профессорами стали фашисты… (Неожиданно умолкает; с испугом, всем.) Ребята, выгляните наружу, ведь за это, если услышат, мне не поздоровится.

ЭРРИКО. Дон Дженна, говорите. Профессора еще спят…

ДЖЕННАРО. Но у них есть прислужники!

ФЕДЕРИКО (идет в глубь сцены, осматривает переулок и, вернувшись, успокаивает Дженнаро). Говорите, говорите… Там нет никого…

ПЕППЕ (нервно). Сама мадонна видит теперь, до чего мы дошли. Так действительно больше продолжаться не может!

ДЖЕННАРО. Итак… мы остановились на… вожжи в руки, и хозяевами становятся они… И мало — помалу стараются внушить тебе, что они это делают для твоего же добра, сначала манифестом, потом речью, угрозой, законом, приказом, оружием… доводят людей… вот как нас сейчас (имеет в виду предосторожности, которые нужно соблюдать, говоря такие вещи), что мы боимся даже говорить!

Присутствующие одобряют.

АДЕЛАИДА. Заткнули рот, господи, твоя воля!

ДЖЕННАРО. Народ и профессора тогда начинают все делать наперекор друг другу. Профессора принимают свои меры, а народ — свои. И понемногу ты обнаруживаешь, что ничего тебе не принадлежит, что улицы, дворцы, дома, сады не твои… Все это — собственность профессоров. Они могут всем пользоваться как хотят, а ты не волен даже к камню прикоснуться. И вот в этих условиях начинается война. «Кто хотел войны? — Народ», — говорят профессора. «А кто ее объявил? — Профессора», — говорит народ. Если война проиграна, то ее проиграл народ; а если выиграна, ее выиграли профессора. Вы мне скажете: но какое это имеет отношение к нашему разговору? Имеет: потому что твердая цена — это одна из форм принижения, которая держит народ в зависимости и в положении подчиненного. По моему проекту закона каждый несет какую-то ответственность, и если сложить вместе все эти ответственности, то получается единая ответственность, которая делится поровну: почести и страдания, выгоды и убытки, смерть и жизнь. И тогда не будет никаких разговоров о том, что я, мол, созрел, а ты нет!

Присутствующие слушают Дженнаро с большим вниманием и теперь кажутся убежденными. Только…

ПЕППЕ (чистосердечно). Дон Дженна, я ничего не понял…

ДЖЕННАРО. А если бы ты понял, мы бы не дошли до такой жизни.

АМАЛИЯ (которая во время этой сцены занималась своими делами и не обращала внимания на слова мужа, вмешивается, чтобы отвлечь его от этого разговора). Кончай бриться и одевайся!

Дженнаро снова намыливает лицо.

ПЕППЕ. Дон Дженна. а насчет езды на машине без бензина вы ничего не придумали?

ДЖЕННАРО (шутливо). Это уже другой законопроект. На каждый автомобиль — девять шоферов: один за рулем, а восемь сзади вместо мотора.

Все смеются. С улицы входит Риккардо.

Риккардо (это состоятельный служащий. Он держится скромно, но с достоинством. Одет во все темное, на носу пенсне. В руках газета, которую он просматривает). Добрый день! (Останавливается у порога.)

Все с почтением отвечают на его приветствие.

АМАЛИЯ. Добрый день, синьор. Кофе будет через минуту. Выпейте свежего кофе.

РИККАРДО. Да, спасибо… Этой ночью я не сомкнул глаз. У меня ужасно болит голова… Моя жена, как услышит сирену, совсем теряется. Полтора часа просидели в убежище с тремя детишками, потом вернулись. Какой уж тут сон. Она продолжала дрожать, зуб на зуб не попадал.

ПЕППЕ. Да, этой ночью бомб побросали…

РИККАРДО (показывая на газету). Разрушили два дома у парка Маргериты и какие-то здания в Каподимонте…

ПЕППЕ (подтверждая). Недалеко от трамвайного депо!

ЭРРИКО. Ого, да они (имея в виду бомбардировщики) начинают бомбить всерьез!

Справа входит Мария Розария с огромным кофейником. Все обрадованы.

АМАЛИЯ (к Амедео). Закрой двери и сторожи снаружи!

Амедео повинуется. Амалия наливает всем кофе. Каждый, выпив чашку, платит деньги.

ЭРРИКО (прищелкивая языком). Поздравляю, донна Ама, кофе сегодня замечательный!

ДЖЕННАРО (который во время бритья разговорился с Федерико, произносит в заключение). Правильно! Это могло бы стать еще одним законопроектом.

ПЕППЕ. Сегодня ночью я чуть не умер от страха!

АДЕЛАИДА. А я, когда слышу сирену, что бы ни делала, все бросаю, хватаю вот это (достает из-за пазухи четки) и мчусь в убежище.

ДЖЕННАРО. А у меня начинается такой озноб и так бурлит в брюхе, что, скажу вам, приходится сразу бежать в уборную… Сознаюсь в своей трусости… как слышу сирену, бегу…

ПЕППЕ (к Риккардо). Синьор, а вы что скажете? Когда кончится эта война?

РИККАРДО. Э, кто знает…

ПЕППЕ. Но вот говорят, что теперь бомбить будут сильнее, что разрушат наши города… Как вы думаете, синьор, и нас всех перебьют?

ЭРРИКО. Еще сильнее будут бомбить?

ФЕДЕРИКО. Перебьют нас?

АДЕЛАИДА. Говорят, что они сбрасывают яд…

ДЖЕННАРО (кончил бриться, вытирает лицо полотенцем. Спрашивает почти в унисон с другими). Перебьют нас?

ПЕППЕ. Да, это нечестная война. Ну при чем тут семьи, при чем тут дома?

РИККАРДО (показывая другое место в газете). Вы видите,

объявлен призыв новых возрастов!

АДЕЛАИДА. О мадонна делла Либера!

АМАЛИЯ. Синьор, как вы думаете? Призовут и резервистов? Я так беспокоюсь за своего сына Амедео. Что вы скажете?

РИККАРДО. Э… Кто знает?!

ДЖЕННАРО (глядя на него свирепо, почти с презрением). И вы ничего не знаете, синьор? А еще читаете газеты!.. Человек ищет утешения, его надо успокоить, пусть даже просто так…

РИККАРДО (с состраданием, почти нежно). Что ж, чтобы доставить вам удовольствие, я должен бы сказать, что больше не будет ни бомбежек, ни призыва, что опять разрешат свободную езду автомобилей… А откуда мне это известно?

ДЖЕННАРО. Да… Но вы же носите черный костюм…

РИККАРДО (вспыльчиво). Ну и что? Если человек одет в черный костюм, значит, он знает, по — вашему, когда кончится война и будут ли бомбить или нет?

ДЖЕННАРО (неожиданно почтительно, чтобы сгладить впечатление). Нет… Но вы имеете дело с людьми выше нас… Там, в учреждении…

РИККАРДО (решительным тоном, маскируя свой страх). Я ни с кем не говорю. Я ничего не знаю.

ПЕППЕ (к Эррико). Ну хорошо… пошли… Этот синьор не желает говорить… Он нас принял неизвестно за кого. (К Риккардо.) И хорошо делаете. В такие времена лучше держать язык за зубами.

АДЕЛАИДА. Вот именно. Какое нам дело? Это нас не касается. I

ПЕППЕ. Будьте здоровы. Ты идешь, Федери?

ФЕДЕРИКО. Иду. Пошли, Амеде.

АМЕДЕО (он только что вошел). Когда же я получу наконец глоток кофе?.. (Пьет второпях. Затем обращается ко всем.)

Будьте здоровы. (Уходит, разговаривая на ходу с Федерико и Пеппе.)

Эррико задерживается в переулке и закуривает, осматриваясь по сторонам как человек, опасающийся неприятных неожиданностей.

АДЕЛАИДА (прощаясь). Увидимся попозже, донна Ама. Иду будить эту лентяйку. (Имеет в виду племянницу.)

ДЖЕННАРО (входя в свою каморку, к Риккардо). С нами вы можете говорить. Мы люди надежные. Думаем так же, как и вы. (Исчезает.)

РИККАРДО (вполголоса, осторожно). Донна Ама, масло получили?

АМАЛИЯ. Приходите попозже. Есть один «человек», который мне обещал… Но знаете, как бывает… Подвернется покупатель, который платит подороже, — только его и видели… Но если принесет, то масло ваше. Вы знаете, что мы его не потребляем. Во — первых, потому, что оно нам не нравится, а потом… оно стоит так дорого… Кто его может покупать?..

РИККАРДО (язвительно). Ну да, вы ведь ничего не зарабатываете на масле!

АМАЛИЯ (оскорблена, но поддерживает игру). Синьор… Если вы будете так говорить, то я не берусь больше… я до сих пор помогала вам потому, что у вас дети. Но без всякой выгоды для себя, пусть мадонна…

В этот момент появляется Дженнаро. Он уже одет, на нем галстук, жилет; идет в глубь сцены за пиджаком, висящим па спинке стула.

(Подняв руку, чтобы произнести клятву перед изображением мадонны в переулке, словно придумывая, чем бы ей поклясться, после небольшого замешательства, увидев мужа, быстро восклицает.) Пусть она мне не даст больше взглянуть на моего мужа!

Дженнаро останавливается и некоторое время стоит окаменев в той позе, в которой его застала клятва. Затем, смиренно бормоча что-то непонятное, но явно недовольный клятвой, берет пиджак и возвращается в свою каморку. Между тем Амалия достает свертки из-под матраца и подает их Риккардо.

Вот. это сахар, что вы просили. Это шоколад. (Показывал третий сверток.) А в этом свертке — вермишель из белой муки… Все это стоит… (Делая вид, что считает и не может подсчитать в уме.) Подождите, у меня есть бумага, которую мне принес тот «человек»; он скоро придет за деньгами. (Шарит среди безделушек на комоде, берет развернутую бумажку, делает вид, что читает.) Два кило сахара… Кило какао… Десять пачек вермишели. Потом от прошлой недели осталось… (Сдержанно.) Итак, всего… ровным счетом три тысячи пятьсот лир!

РИККАРДО (услышав цифру, бледнеет; секунду стоит в нерешительности, затем овладевает собой и произносит елейным голосом). Видите ли, донна Ама… (Он смущен своей несостоятельностью и пытается изобразить добродушную улыбку.) В данный момент у меня нет наличных. У меня болела жена… И только я один знаю, сколько это мне стоило… С тремя детьми… (Мрачнея.) К концу месяца прямо седею… Жалованье все то же… Кое — какие сбережения, что были, с дороговизной исчезли как дым… и вы понимаете…

АМАЛИЯ (забирая свертки из рук Риккардо, без обиняков). Но ведь у вас есть недвижимость…

РИККАРДО. Есть у меня домик, где я живу. Я его купил в рассрочку; столько лет пришлось трудиться и во всем отказывать себе. И две квартирки в Маньокавалло. (Иронически.) У меня есть недвижимость! А знаете, по какой цене я их сдаю внаем? Одну за двести, а другую за триста лир в месяц. Продать их? Да как я осмелюсь лишить этого немногого моих детей? (Потирает рукой лоб и, словно решаясь на нечеловеческую жертву, достает из кармана маленький сверток в папиросной бумаге, перевязанный ленточкой; с нежностью развертывает его и показывает содержимое Амалии.) Я вот принес серьгу моей жены. Мне ее оценили в пять тысяч лир…

АМАЛИЯ (поправляя волосы, чтобы показать безразличие). Обе?

РИККАРДО (встревоженно). Нет. Только одну. Другую я заложил. (Стыдливо опускает глаза.)

АМАЛИЯ. Ну… оставьте мне ее… Я покажу тому «человеку». Возможно, ему будет достаточно.

РИККАРДО. С меня причитается три тысячи пятьсот… Остается тысяча пятьсот. Вы их припрячьте у себя…

АМАЛИЯ. Если останутся… (Берет сверточек и прячет на груди.)

РИККАРДО. А продукты мне соблаговолите выдать?

АМАЛИЯ (любезно передавая ему свертки). А как же… Вы хозяин… Да, завтра я должна получить телятину… Я отложу для вас килограммчик…

РИККАРДО. Тогда до завтра… (Прячет свертки в кожаный портфель, который он принес с собой, и прикрывает их сверху газетой.)

АМАЛИЯ. Свежие яйца нужны вам?

РИККАРДО. Если есть… Знаете, для детей…

АМАЛИЯ. Завтра постараюсь достать…

РИККАРДО. Спасибо и до свидания. (Уходит.)

ДЖЕННАРО (появляется из своей каморки. Он одет, берет шляпу с гвоздя на степе и чистит ее платком, сосредоточенно думая о чем-то. Затем садится на правой стороне сцены). Я понял одно, Ама… Напрасно ты мне рассказываешь сказки… Мы ведем жизнь, полную опасностей, ждем с минуты на минуту ареста вовсе не из-за какой-то чашки кофе… С утра до вечера я вижу в нашем доме посторонних… Масло, рис, белая мука, фасоль… Ама…

АМАЛИЯ (быстро, чтобы прервать разговор). Я уже тебе не раз говорила, что это все не мое… Мне приносят товар, и я оказываю услуги кое — каким знакомым…

ДЖЕННАРО. Так просто, ради прекрасных голубых глаз?

АМАЛИЯ (кричит). Я ничего не имею с этого!

ДЖЕННАРО (тем же тоном). Тогда как же мы сводим концы с концами? Объясни мне, что это за чудо. На карточки питаемся? Но кто тебе поверит? Только бесчестный человек может этому верить… Питаемся на карточки… Да мы бы уже превратились в высохшие скелеты. Я теперь ничего не зарабатываю, потому что понемногу остановили все трамваи… «Тройку» отменили, «пятерку» отменили… «шестнадцатый» отменили… (Имеет в виду номера трамваев.) Увольнения, ожидания… Уже больше половины трамвайщиков без работы…

АМАЛИЯ. Тогда что же нам делать?

ДЖЕННАРО. Да ты не даешь мне слова сказать. Я говорил, что понял одно… А сейчас не вспомню, что именно… (Останавливается, напряженно размышляя, потом вдруг.) Ах да… карточки… Если на карточки не проживешь… (Снова теряет нить; пытается вспомнить что-то, бормочет.) Святой покровитель моря, я понял… Понял, что именно нужно делать, чтобы жить достойно, не прибегая к этому проклятому черному рынку. (Находит нить.) Ага! Если на карточки нельзя прожить, тогда надо прибегать к черному рынку… Нужно жить в страхе, что тебя арестуют, что попадешь в тюрьму… (Не знает, куда далее уведут его доводы; уступая неизбежному, заявляет мягко, понимающе.) Ама, нам надо быть осторожными… (Встает, намереваясь уйти.)

АМАЛИЯ. Что ты собираешься делать, ты уходишь?

ДЖЕННАРО. Пойду поболтаю в переулке… Подышу немного воздухом… Сегодня ночью в убежище за два часа я продрог до мозга костей… да и сыро там… Если понадоблюсь, позовите меня…

ЭРРИКО (который следил за происходящим, останавливает Дженнаро в дверях). Нет, подождите, прошлой ночью я привез два центнера кофе…

ДЖЕННАРО (испуганно). Два центнера?

ЭРРИКО (выглянув в переулок). Да… А донна Амалия сделала мне одолжение и… (Жестом, как бы говоря: спрятала его.)

ДЖЕННАРО (укоризненно). Дон Эрри, да мы теперь пропадем. Вы меня засадите в тюрьму… Ведь в конце-то концов я… Вы одинокий, а у меня совсем другое положение. Нам нужно помогать друг другу в эти времена, хорошо, будем помогать… Но вы все тащите сюда… Раз, другой… Дон Эрри, я боюсь… Им ничего не стоит выслать, в тюрьму запрятать… Ведь они не разбирают, кто прав, кто виноват… (Имеет в виду власти. Пауза. Потирает лоб рукой и, осматриваясь кругом, к Амалии.) Куда ты его спрятала?

АМАЛИЯ (просто). В постель. Нижний матрац набит кофе.

ДЖЕННАРО (подходит к кровати, щупает матрац, восклицает). Да свершится воля мадонны! А под кроватью-то что… белая мука, масло, сыр… (Неожиданно, как бы вспомнив, к Эррико.) Дон Эрри, те круги сыра, что вы принесли… Нельзя ли их сбыть?.. Ведь ночью прямо дышать невозможно.

ЭРРИКО. Дон Дженна, немножко терпения. С этой партией сыра я уже имел неприятности…

ДЖЕННАРО (решительно). Пусть даже вы что-нибудь на нем и потеряете… Зато лучше для здоровья… Вы знаете, теперь по вечерам становится свежо, а когда закрываешь двери, в комнате дышать нечем. Клянусь вам, что иногда ночью я, заслышав сирену, говорю: «Наконец-то пришло избавление!»

ЭРРИКО. Повторяю вам, немножко терпения.

ДЖЕННАРО (возвращаясь к начальной теме и снова показывая на кровать). Сахар, мука… свиное сало… (Почесывая. озабоченно затылок.) Да у нас тут оптовый склад… (Снова идет к выходу.)

ЭРРИКО (настойчиво). Поэтому вы бы не уходили далеко… А то ведь кто знает… (Делает жест, как бы говоря: надо будет прятать концы.)

ДЖЕННАРО. Ну что ж, придется опять предстать перед господом богом. Потрудимся… Но, дон Эрри, повторяю: заберите весь этот товар из моего дома… (Жене.) Я постою на углу… Если услышите сирену, тревогу… обо мне не думайте… Каждый за себя, один бог за всех. (Поворачиваясь к выходу.) А если, случится, явятся да найдут, беда будет… (Уходит.)

АМАЛИЯ. Сколько вам причитается с меня?

ЭРРИКО (поправляя галстук, галантно). Не беспокойтесь.

АМАЛИЯ (прищурившись, глядит на него). Это что такое? Вы мне их дарите? (Имеет в виду товары.)

ЭРРИКО. У меня еще нет возможности делать такие подарки… Я отдал бы вам свою жизнь… Но денег из ваших рук я не хочу брать. Когда все распродадите, вычтете себестоимость, а барыш ваш.

АМАЛИЯ (польщена больше вкрадчивым тоном, чем обещанием барыша). К чему это? Вам ведь причитается половина… (Достает сверточек с бриллиантом и показывает.) Посмотрите на эту сережку.

Эррико с видом знатока рассматривает камень на свет,

ЭРРИКО. Не плоха.

АМАЛИЯ. Сколько может стоить?

ЭРРИКО. Покажите мне другую.

АМАЛИЯ. Другой нет… она в ломбарде…

ЭРРИКО. Надо бы выкупить и посмотреть, одинаковые ли камни. Закладную квитанцию не можете мне достать?

АМАЛИЯ. Увы!.. Нет… Подождите, какой сегодня день?

ЭРРИКО. Понедельник.

АМАЛИЯ (уверенно). В четверг я вам ее достану.

ЭРРИКО. Вот и хорошо. Выкупим вещичку, и тогда можно будет установить стоимость… (Возвращает серьгу Амалии.)

АМАЛИЯ. Но четыре — пять тысяч лир стоит?

ЭРРИКО. Вполне. (Имея в виду кофе.) Вы его высыпали в нижний матрац?

АМАЛИЯ (подходя к кровати и поднимая край одеяла). Вот видите? Ничего не заметно… Пришлось потрудиться… В этот вот угол (показывает) я вшила две застежки «молнии», так что, когда мне нужно, достаю отсюда кило, два… Просовываешь руку…

Между тем Эррико подошел сзади и, нащупав руку Амалии, пожимает ее. Смущенная Амалия защищается, но не протестует.

…и достаешь. (Деликатно освобождается и водружает руку Эррико на место.)

ЭРРИКО (решительно). А затем просовываешь еще раз! (Обнимает женщину и пытается ее поцеловать.)

АМАЛИЯ (выскальзывая, но все еще с некоторым сочувствием, понимая возбужденное состояние мужчины). Ну ладно, дон Эрри… перестаньте… Раньше ведь вы никогда этого не делали…

ЭРРИКО (как бы возвращаясь к действительности, но не отпуская Амалию). Донна Ама, простите меня… Я не отпущу вас, пока вы меня не простите.

АМАЛИЯ (оправдывая его). Ну ладно, что там… С кем не бывает…

ЭРРИКО. Спасибо, донна Ама, спасибо… (Целует несколько раз ее руки.)

Мария Розария входит справа и наблюдает, уперев руки в бока, с вызывающим видом. Эррико замечает девушку, быстро отстраняется от Амалии и принимает безразличную позу. Амалия, заметив внезапную перемену в поведении Эррико, инстинктивно поворачивается в сторону «дворика» и видит девушку. Сначала она растерянна, затем овладевает собой, приводит в порядок волосы и набрасывается на дочь.

АМАЛИЯ. Тебе чего надо?

МАРИЯ РОЗАРИЯ (холодно и иронически). Нужно положить головку чесноку в фасоль.

АМАЛИЯ. А сама ты не можешь?

МАРИЯ РОЗАРИЯ. Весь вышел.

АМАЛИЯ. Возьми у донны Джованнины.

МАРИЯ РОЗАРИЯ (идет медленно к выходу; дойдя до порога, останавливается, решительно). Сегодня вечером я иду в кино. (Уходит.)

АМАЛИЯ (к Эррико, с упреком). Видите? Девка теперь бог знает что подумала…

Из переулка раздается возбужденный голос Амедео:. «Да я ей рожу разобью!» Голос Аделаиды, успокаивающей молодого человека: «Ну ладно же, это пустяки…» Входит Амедео, за ним Аделаида, которая останавливается в дверях.

АМЕДЕО. Я вам покажу…

АМАЛИЯ. Что случилось, Амедео? Почему ты здесь, в такойчас?

АМЕДЕО. Племянник Паллючеллы… тот, что сбежал с дочерью дона Эджидио. сапожника… Мы с ним друзья. Он пришел ко мне и говорит, что час тому назад пошел выпить чашку кофе к донне Виченце… Немного спустя после ее ссоры с вами… Там была и донна Аделаида… Донна Адела, рассказывайте…

АДЕЛАИДА (подходя к Амалии, лицемерно, стараясь не обострять положения). Донна Виченца говорила… (Становится в центре сцены и голосом и жестами подражает Виченце, чтобы лучше передать происшедшее.) «Подумаешь! Что она, патент взяла? Только она одна может торговать кофе? Она такая… она сякая… Да если уж я не буду продавать кофе, так ей тоже больше не торговать… Такие знакомства, как у нее, у меня тоже имеются… Да не быть мне Виченцей Капече, если я ей сегодня же не подложу свинью!» Схватила шаль, заперла дом и ушла.

АМЕДЕО. Она, конечно, побежала доносить бригадиру карабинеров.

АМАЛИЯ (с внешним спокойствием). Ладно, ты сейчас сделай вот что… Когда придут с обыском, то они здесь увидят…

АМЕДЕО. Я знаю… Но я же вас предупредил?

АМАЛИЯ. II хорошо сделал. Иди позови отца. Он стоит на углу. Когда он нужен, его никогда не бывает.

АМЕДЕО (выбегает в переулок и кричит). Папа! (Замечает его и сопровождает слова жестом.) Идите! (Амалии.) Мышиный Хвост стоит около дома донны Фортунаты… Когда он закурит трубку, это значит, что карабинеры уже в переулке…

АМАЛИЯ. Ты не уходи из дома!

МАРИЯ РОЗАРИЯ (у двери) Вот головка чесноку за две лиры… (Показывает.)

АМАЛИЯ. Хорошо. А теперь распусти волосы и накройся своим шарфом… (Выдвигает ящик, достает черную шаль и набрасывает себе на плечи.)

МАРИЯ РОЗАРИЯ. Когда, сейчас?

АМАЛИЯ (резко). А когда же, завтра, что ли? Делай, что тебе говорят!

МАРИЯ РОЗАРИЯ (берет черный шарф и идет направо). Когда понадоблюсь, позовите меня. (Уходит.)

АМЕДЕО. Я буду там. (Показывает в переулок.) Если он закурит трубку (имеет в виду Мышиный Хвост), я скажу вам… (Выходит сторожить за дверью.)

Входит Дженнаро.

ДЖЕННАРО (он еще ничего не знает). Что случилось, а?..

АМАЛИЯ (серьезно, тоном, не допускающим возражений). Приготовься!

ДЖЕННАРО (в испуге, сознавая драматичность положения). Да ну? Вот тебе на! (К Эррико.) Дон Эрри, я вам говорил… Кончим мы все в тюрьме! (Быстро направляется в свою каморку.)

АМАЛИЯ (очень взволнована, к Амедео). Позови и Паскуалино — маляра и Попа.

АМЕДЕО. Я по дороге сюда уже забежал к ним и позвал. Сейчас будут.

ЭРРИКО (он спокоен и знает, как нужно вести себя в подобных обстоятельствах. Амалии). Донна Ама, не волнуйтесь… (С пафосом.) Я не уйду! Ваша судьба — моя судьба. Я сяду здесь (указывает) и буду выдавать себя за родственника!

АМЕДЕО (заметив условный сигнал, решительно). Мышиный Хвост закурил трубку!

ДЖЕННАРО (высовываясь из-за перегородки своей каморки). Закурил трубку!

АМЕДЕО (имея в виду донну Виченцу). Эта мерзавка сдержала-таки свое слово! (Смотрит наружу, с облегчением.) Наконец-то! Идут Паскуалино — маляр и Поп.

Все в волнении готовятся к чему-то исключительному.

АМАЛИЯ (яростно, в сторону «дворика»). Мари, брось фасоль и беги скорее сюда!

Мария Розария входит и включается в приготовления.

Дженнаро, поторопись!

ДЖЕННАРО (выходит из своей каморки, суетится и как будто в спешке не может с чем-то справиться). Э… Э… Не будем поднимать паники! Позовите Паскуалино — маляра!

АМЕДЕО. Идет! И Поп тоже идет!

Входят две темные личности. Не говоря ни слова, они занимают места слева от кровати, лицом к публике. Прежде чем сесть, оба надевают большие белые передники и накрывают головы монашескими капюшонами, которые принесли с собой и спешно развернули. Их лица скрыты. между тем Амалия с помощью Марии Розарии, Амедео, Аделаиды и Эррико расставляет вокруг кровати четыре канделябра с зажженными свечами.

АМАЛИЯ (вновь торопя мужа). Дженнаро, да скоро ты там?

АДЕЛАИДА. Дон Дженна, поскорее!

ДЖЕННАРО (медленно появляется. На нем длинная белая ночная рубашка; большой белый платок, свернутый несколько раз наискось и завязанный двойным узлом на затылке, поддерживает подбородок, он надевает белые нитяные перчатки и подходит к кровати). Вот видите, что приходится делать, чтобы не умереть с голоду. (С отчаянием, Амалии и отчасти всем присутствующим, которые жестами торопят его.) А все ваше упрямство… все упрямство!

АДЕЛАИДА. Дон Дженна, сейчас не время…

АМАЛИЯ. Иди же скорее, ложись!

ДЖЕННАРО. Ух, я бы тебе разукрасил физиономию! (Показывоет, как бы она распухла от пощечин. Подходит к кровати и в смиренной позе ждет, когда завершат маскарад.)

Амалия пуховкой обильно пудрит ему лицо, затем помогает ему лечь в постель, а Мария Розария снимает со святого, что стоит на шифоньере, цветы и разбрасывает их по покрывалу над телом отца. Каждый занимает свое место, словно это было уже прорепетировано. Создается самая трагическая и безутешная картина. Амедео закрывает застекленную входную дверь и деревянные ставни, приводит в беспорядок волосы и бросается в драматической позе к изголовью кровати. Мария становится на колени рядом с матерью, слева, на переднем плане, прислонясь к кулисе. Аделаида остается справа в том же положении. Она сжимает в руках четки. Эррико без пиджака с платком в руках сидит в глубине сцены справа около входной двери. Дженнаро сидит в постели, в ожидании подмигивает присутствующим. Долгая пауза.

ДЖЕННАРО (озабоченно). Может, это ложная тревога?

АМЕДЕО. Ну да еще!

Пауза.

ДЖЕННАРО. Вот увидишь, приготовили мы все это представление, а никто не придет!

АМЕДЕО (отвергая предположение отца). Ведь он… закурил трубку!

ДЖЕННАРО (допуская возможную ошибку Мышиного Хвоста, по вине которого, очевидно, он и раньше оказывался жертвой). Я на прошлой неделе полтора часа пролежал в кровати…

Все делают жест, как бы говоря: «Ну что ж поделаешь». Пауза.

АДЕЛАИДА (видя, что ожидание затянулось, начинает разговаривать). Я уже говорила, донна Ама…

Вдруг слышатся удары во входную дверь. Все взволнованы.

АМЕДЕО (едва слышно). Это они!

ДЖЕННАРО (в крайнем испуге, Амалии). У — у, шпионка проклятая!

АМАЛИЯ. Ложись!

Дженнаро вытягивается под покрывалом, как покойник. Аделаида начинает читать молитвы, устремив глаза в небо. Паскуалино — маляр и Поп бормочут какие-то нелепые слова, которые должны означать заупокойные молитвы. Остальные тихо плачут. Удары снаружи становятся все настойчивее. Эррико открывает дверь. Появляется бригадир Чаппа, за ним — два агента в штатском.

ЧАППА (как бы обращаясь к другим агентам, оставшимся на улице). Вы ожидайте на улице.

Чаппа — человек лет пятидесяти, в волосах у него седина, поступь тяжелая, взгляд острый. Он знает свое дело, жизнь и служба закалили его душу. Он прекрасно понимает, что в определенных случаях, особенно в Неаполе, нужно сделать вид, что «кое — чего» не замечаешь. Он входит, осматривается и, не снимая фуражки, говорит почти про себя, слегка усмехаясь.

Что это, а? (Поглаживает усы и, оглядевшись по сторонам, иронически.) Да это прямо эпидемия! Вчера — три покойника на Матердеи, два — в Фурчелле. А сегодня — пять в Поджореале… (Всем, как бы предлагая им прекратить маскарад.) Да не на кладбище в Поджореале… а в тюрьме Поджореале. (Официальным тоном.) Ну, хватит, ребята, я зла никому не желаю. (Ударяет сильно рукой по столу.) Но, проклятье Иуде, я не хочу, чтобы меня дурачили. (Затем к «покойнику».) Эй ты, Лазарь, воскресни, а не то я надену тебе наручники!

АМАЛИЯ (тоном убитого горем человека). Бригадир, ради святой мадонны… Это мой муж, он умер этой ночью в два часа тридцать пять минут…

ЧАППА. Ты и пять минут не забыла!

АМЕДЕО (плача в голос с сестрой). Папа, пала!

Обе «монахини» бормочут молитвы, которые похожи на ругательства.

АДЕЛАИДА (читает свои молитвы). Господь бог, господь бог, Допусти его в свой чертог…

Чаппа, прищурившись, присматривается к ней.

ЭРРИКО (при взгляде бригадира встает и указывает на кровать, как бы желая смягчить Чаппу). А человек-то был какой…

ЧАППА (покачивая головой). Человек-то был?.. (Неожиданно.) Прекратите наконец этот спектакль! (С отвращением.) Ну что за народ? Да вы что, за деревенских дураков считаете нас?

АДЕЛАИДА (настойчиво). Господь бог, господь бог, Допусти его в свой чертог…

ЧАППА (решительно). Ну хорошо! Тут лежит покойник. А я буду могильщиком. Подниму тебя сейчас с кровати! (Решительно идет к Дженнаро.)

АМАЛИЯ (останавливает его, с жестом отчаяния). Нет, бригадир! (Обнимает его колени, душераздирающе рыдает. В этот момент артистка должна достичь необыкновенного драматизма, без всякого намека на карикатуру, во — первых, потому, что наш народ умеет притворяться, а во — вторых, потому, что опасность на самом деле велика.) К чему такие подозрения! Мой муж действительно умер! Мы не такие люди! Кто вам наговорил на нас, тот желает нам зла! (Встает и, становясь хозяйкой положения, широким жестом показывает Чаппе печальную картину.) Разве вы не видите горе этой семьи? Вам не жаль этих двоих детей, которые потеряли отца? (Пылко, с презрением.) Если вам не жаль их, если вы не сочувствуете несчастью, поразившему мой дом, подойдите, убедитесь, потрогайте покойника, если у вас хватит смелости! (Почти вызывающим тоном.) Совершите это святотатство, если вас не страшит отлучение от церкви! (Теперь она уже подталкивает бригадира к кровати, заметив, что Чаппа, поддавшись впечатлению, не решается шагнуть.) Подойдите… ну, идите же…

ЧАППА (пораженный как драматичностью сцены, так и великолепной выдержкой Дженнаро). Зачем мне подходить? Если он действительно умер, кто его тронет? Я ничего не знаю!

МАРИЯ РОЗАРИЯ (плача). Он умер, бригадир… Папа умер…

АДЕЛАИДА (видя, что Чаппа почти сдается, дерзко продолжает). Господь бог, господь бог, Допусти его в свой чертог…

Чаппа снова, прищурившись, оглядываете в нее, затем смотрит на Эррико, который встает, показывая на «умершего».

ЭРРИКО. А какой был человек…

ЧАППА. Да, черт побери, чего они тут голову морочат! (Не может смириться с мыслью, что его дурачат, и решает бросить вызов присутствующим, включившись в их игру.) Ну ладно, вы говорите, что он умер, я вам верю. И верю настолько, что мне захотелось немножко утешить вас. Я сяду, составлю вам компанию и уйду только тогда, когда унесут покойника! (С вызовом берет стул и садится в центре сцены у стола.)

АДЕЛАИДА (зло, с плохо скрываемой ненавистью смотрит на Чаппу). Господь бог, господь бог, Допусти его в свой чертог…

«Монахини» громче читают свои странные молитвы, остальные действующие лица продолжают игру, изредка переглядываясь украдкой, однако общее замешательство налицо. Слышится медленное причитание Аделаиды.

Кавалер креста,

Услышь наши голоса…

Ради твоего мучения

Подай знак освобождения…

Подай знак освобождения…

Последнюю строчку произносит подчеркнуто, ибо она соответствует обстановке.

Издали раздается мрачный и тревожный сигнал сирены, за которым следуют обычные в таких случаях беготня и крики в переулке. Все растерянно и вопросительно смотрят друг на друга. Каждый ждет от другого решения, что делать. «Монахини» «молятся». Шум снаружи растет. Слышатся отдельные голоса: «Наннина, неси детей!», «Не толкайтесь», «Спокойнее, спокойнее», «Бутылку с водой…», «Скорее!», «Откройте убежище!», «Где же хозяин дома?», «Чего вам? Вот я», «Синьор, не берите с собой собаку, сколько раз вам говорили». Между тем положенное число сигналов сирены прозвучало.

Следует напряженное молчаливое ожидание.

АМАЛИЯ (примирительно). Бригадир, у нас тут близко хорошее убежище… Не будем же из-за пустяков…

ЧАППА (закуривая сигарету, холодно). Если вам страшно, можете идти! Грех оставлять покойника одного. Я его покараулю! (С наслаждением курит.)

«Монахини» встают и прощаются женскими голосами.

ПОП. Мы уходим!

ПАСКУАЛИНО. Мы пошли!

Выбегают, не обращая внимания на то, что сзади у них видны залатанные брюки.

ЧАППА (заметивший это, продолжает игру, иронически). Монахини-то в штанах!

Слышны первые выстрелы зенитной артиллерии.

ЧАППА (к Дженнаро). Покойник, послушай меня: вставай и пойдем все вместе в убежище!

ПЕРВЫЙ АГЕНТ (поддавшись панике). Бригадир, не будем рисковать.

ЧАППА (упрямо). Если тебе страшно, иди!

Изредка вдали слышны глухие взрывы бомб, падающих на город. Амалия в панике прижалась к левой стене, обнимая детей, как бы защищая их. Эррико и Аделаида тоже прижались к степе.

ПЕРВЫЙ АГЕНТ (после сильного взрыва). Бригадир… (Решительно.) Я ухожу! (Убегает, за ним — второй агент.)

ЧАППА (по мере приближения взрывов, обращаясь к Дженнаро с внешним спокойствием). Эта бомба, пожалуй, поближе… Уже слышны и самолеты… А это вот пулеметы…

Еще один взрыв, ближе и сильнее.

Ага! Ага! Ну, если бомба упадет на нас, нам крышка. Это же не дом, а так, игрушка!

Бомбежка усиливается. Взрывы следуют все чаще, иногда стекла входной двери дрожат. Бригадир остается тверд и невозмутим и не спускает глаз с Дженнаро. «Покойник» еще более невозмутим и недвижим, чем он. Зенитные орудия постепенно затихают. Взрывы слышатся все реже и дальше. Наконец наступает тишина, опасность миновала.

(С чувством облегчения обращается к Дженнаро.) Выходит, ты умер взаправду: бомбы на тебя, как на мертвого, не производят впечатления…

Дженнаро и глазом не моргнет.

А ты упрямый покойник! (Встает со своего стула, подходит к спинке кровати и, опершись на нее, как на подоконник, говорит, обращаясь к «покойнику».) Встань! Послушайся меня, встань, для тебя же лучше будет! (На мгновение выходит из себя и трясет спинку кровати обеими руками.) Тебе говорят или нет: встань!

Дженнаро не подает признаков жизни.

(Обходит вокруг кровати и палкой поднимает край одеяла, обнаруживая под ним запасы всяких продуктов.) Смотрите-ка, сколько здесь добра-то всякого!

После паузы слышен протяжный сигнал сирены: «Отбой». В переулке возобновляются беготня и шум: «Кончилось!», «Где же Нанничелла?», «Дайте дорогу, что это за хамство?!», «Дженнарино!», «Чья это туфелька?», «Пожар вон там, внизу», «В соседнем переулке в дом попало», «Пожарные!». Слышна сирена пожарной автомашины.

(Смотрит на Дженнаро уже с восхищением. Почти забавляется.) Браво! Браво! Ты не умер, я же знаю. Я в этом уверен. Держишь под кроватью контрабанду. Но я тебя не арестую. Святотатство трогать покойника, но еще большее святотатство — поднимать руку на такого живого, как ты! Не арестую я тебя! (Пауза.) Ну доставь мне удовольствие, пошевелись… Я даже обыск не буду делать…

Дженнаро, очевидно, не верит этим лестным обещаниям.

(Продолжает.) Если ты пошевелишься, я тебя не арестую… Честное слово!

Для Дженнаро честного слова было бы достаточно, но он ожидает другого обещания.

(Догадывается и серьезным, решительным тоном тотчас же говорит.) И обыск не буду делать. Честное слово!

ДЖЕННАРО (уступая, все же предупреждает Чаппу). А если арестуете, то вы последний мерзавец!

ЧАППА (довольный тем, что не ошибся и разгадал игру с самого начала, сдерживает свое слово). Даю слово, не арестую. Но помните, что я не дурак!

ДЖЕННАРО (усаживаясь в кровати, удовлетворенно). И я тоже, бригадир!

ЧАППА (широким жестом, великодушно, по — испански раскланиваясь). Синьоры, до свидания. (Идет к выходу.)

ВСЕ (отбросив притворство, с большим уважением прощаются с великодушным бригадиром, который оказывается «не дурак»; все искренне выражают ему свое восхищение). Всего хорошего!

АМАЛИЯ. Всегда к вашим услугам, бригадир… Чашечку кофе?

ЧАППА. Нет, спасибо, я уже пил.

Между тем Дженнаро слез с кровати и присоединился к хору приветствий; вместе со всеми он провожает бригадира к выходу в переулок.

Действие второе

После высадки англо — американцев. Комната донны Амалии блещет чистотой и показной роскошью. Стены цвета цикламена, потолок молочного цвета, украшен позолотой и лепкой. В глубине сцены больше нет каморки донаДженнаро. Там видна стена, до определенной высоты и на полтора метра в ширину покрытая белыми керамическими плитками, эта стена служит спинкой для мраморной подставки, вделанной в стену. На этой подставке торжественно высится огромная блестящая кофейная машина. Вся мебель новая, полированная, в современном стиле. На двуспальной кровати — роскошное покрывало желтого шелка. В переулке перед изображением мадонны дель Кармине цветы засохли, свечи погасли; видны, однако, новые украшения, и также пять электрических лампочек, заключенных в стеклянные шары. Амалия тоже стала совсем другой: она нарядная, обвешана драгоценностями и, пожалуй, выглядит моложе. При поднятии занавеса она стоит перед зеркалом и поправляет прическу. На ней платье из тонкого шелка, чулки и туфли в тон одежды. Волосы обильно напомажены, в ушах длинные висячие серьги.

Из передней слышны неясные голоса бродячих торговцев, напоминающие о Неаполе времен Бурбонов. Оживленное движение в переулке создает впечатление, что наступила «свобода» и что съестные припасы продаются в изобилии. Голоса торговцев: «Великолепные куры!», «Перец, баклажаны!», «Кто курит? Кто курит?», «Картофельные котлеты, с пылу с жару!», «Американские сигареты!», «Свежая рыба!», «Кремни для зажигалок!».

Амалия берет с туалета большой флакон одеколона и смачивает себе руки и шею. Затем наливает немного одеколона на левую ладонь и брызгает им на мебель и на пол.

Входит Ассунта — племянница донны Аделаиды Скъяно; она живет с теткой в соседнем доме. Одета в черное, серьги тоже черные. Это траур женщины из народа. Ей года двадцать четыре. Непосредственная, общительная, немного рассеянная. Все рассказывает кому угодно, как о себе, так и о других; это, разумеется, часто приводит к ссорам, создаст неловкое положение. В таких случаях Ассунта, чтобы выпутаться, глуповато улыбается и заканчивает прерванную речь: «гм… ах… да…» — а затем разражается истерическим, неудержимым смехом. Увидев Амалию, Ассунта останавливается и показывает ей наполовину развернутый сверток.

АССУНТА. Донн’Ама. посмотрите, какой хороший кусок мяса. Завтра мы из него сварим суп.

АМАЛИЯ (безразлично). И правда хороший!

АССУНТА (льстиво, заискивая). Хотите взять его себе? А я пойду куплю другой кусок для нас. По пятьсот лир.

АМАЛИЯ. Не-ет… Для ужина у нас уже все готово.

АССУНТА (понимающе). Я знаю… Красавчик нас тоже пригласил, меня и тетю. Поэтому мы будем варить суп завтра.

АМАЛИЯ (хвастливо). Да, он многих приглашал…

АССУНТА. Как здоровье Ритуччи?

АМАЛИЯ. С Ритуччей что-то не очень хорошо.

АССУНТА. Тетя с ней?

АМАЛИЯ. Я ее попросила побыть немного. Девочка успокаивается, когда около нее донна Аделаида.

АССУНТА. Она умеет обращаться с детьми… Пойду отнесу мясо… Разрешите… (Уходит.)

Входит Тереза, за ней — Маргерита. Это две простые девушки, они сильно накрашены и разряжены в яркие цвета. Каблуки чрезмерно высоки, а юбки слишком коротки.

ТЕРЕЗА. Добрый день, донн'Ама!

АМАЛИЯ. Добрый день.

МАРГЕРИТА. Мария Розария готова?

АМАЛИЯ. Я видела, она одевалась. Куда это вы идете в такой час?

ТЕРЕЗА. Так, прогуляться.

АМАЛИЯ. Будьте осторожны с этими прогулками. Я уже сколько раз говорила своей дочери… Например, этот английский сержант, что ходит с ней, кто он? Почему не знакомится? Почему не представится мне?

ТЕРЕЗА (чтобы рассеять всякие сомнения). Донн'Ама… он такой хороший парень… Он застенчив… Не очень хорошо говорит по — итальянски и стесняется разговаривать с вами.

МАРГЕРИТА (рассудительно). Он ведь солдат, ну и, конечно, должен подчиняться уставу… Он оформляет бумаги, потому что по их законам нужно получить разрешение из самой Америки. Он сказал, что, как только все будет готово, он явится к вам и будет просить руки Марии Розарии.

ТЕРЕЗА. Что же касается этих прогулок… о которых вы сказали «будьте осторожны», то в них нет, собственно, никакой опасности. Потому что американцы — люди без предрассудков и плохого не позволят. Гуляют, обнявшись с девушками, но так, как с подругами, как с друзьями. А не то чтобы плохое что замышляли.

АМАЛПЯ. Да… но, однако, они дружат только с девушками. С мужчинами они не больно церемонятся. Вот и значит, что плохое замышляют.

ТЕРЕЗА. У них, американцев, совсем иной образ жизни; они более развязны, более общительны. Вашей дочери повезло. Он на ней женится и увезет в Америку. Этот Джои сначала все ухаживал за мной. Потом познакомился с Марией Розарией и признался, что она ему гораздо больше нравится. И лучше, что он сказал об этом откровенно. Прямо мне в лицо заявил: «Твоя френда найсовей!». А я отвечаю: «О'кей!» Вечером он привел своего другого френда, который сразу влюбился в меня и мне понравился тоже, и мы договорились. Потом я ему говорю: «У меня есть френда, это значит Маргерита (показывает), нет ли у тебя френда?» Он привел еще одного друга. И так мы стали три френда и три френды.

МАРГЕРИТА (ворчливо). Да, но мой френд мне не нравится: он коротышка.

АМАЛИЯ. Ну и в чем дело? Скажи ему прямо: «Слушай, ты мне не найс, приведи мне другого, который мне найс больше тебя».

Мария Розария входит слева в пестром летнем платье, в босоножках, без шляпы.

В котором часу ты вернешься?

МАРИЯ РОЗАРИЯ (независимо). Не знаю. Когда освобожусь, тогда и вернусь.

АМАЛИЯ. Сестренке нездоровится. (Уходит налево.)

ТЕРЕЗА (Марии Розарии). Пошли?

Мария Розария. А что мне там делать? Я целую неделю хожу, а он не показывается!

ТЕРЕЗА. А может, сегодня придет.

МАРИЯ РОЗАРИЯ. Мне все равно. Терезина, клянусь тебе, мне все равно. Я сама была виновата, и плакать мне одной. Но я хотела бы его увидеть и сказать ему: «Вместо того чтобы подсылать ко мне своих дружков со всякими выдумками, лучше бы ты сам, лично сказал мне правду».

ТЕРЕЗА. Но вчера вечером мой парень мне говорил, что сегодня приведет его.

МАРИЯ РОЗАРИЯ. Он уехал, поверь мне, он уехал. А сегодня или завтра уедут и ваши.

ТЕРЕЗА. Пусть уезжают, нам-то что.

МАРИЯ РОЗАРИЯ (долго глядит ей в глаза, намекая на случившееся). «Нам-то что»?

ТЕРЕЗА (вспомнив, что и она в таком же положении, растерянно). Да…

Обе девушки некоторое время молчат, они понимают друг друга.

МАРГЕРИТА (сварливо). А мне мой не нравится: он коротышка.

ТЕРЕЗА (вспыльчиво). Дуреха, ничего ты не понимаешь! (Марии Розарии.) Тут такие неприятности, а она — длинный, коротышка…

Идут к выходу.

Входят Амалия иАделаида.

АМАЛИЯ (девушкам). Возвращайтесь пораньше…

ДЕВУШКИ. Ну ладно. (Уходят, болтая между собой.)

АДЕЛАИДА (о Ритучче). Уснула. Мне кажется, жар тоже уже спал.

АМАЛИЯ. Детей без болезней не вырастишь.

АДЕЛАИДА. Если еще за чем понадоблюсь, не стесняйтесь.

АМАЛИЯ. Сделайте одолжение, пришейте эту пуговицу к рубашке Амедео… (Показывает рубашку и пуговицу, которую она взяла в коробке на столе.) Иголка и нитки там, на тумбочке.

АДЕЛАИДА. Да это я быстро, быстро… (Берется за дело, присев у стола.)

Поп входит, пропуская в дверь виноторговца с бочонком на плече.

ПОП. Входи, дорогой Гариба. (В руках у него резиновый шланг для перекачки вина. Он уже свой в доме. Проходит в правую дверь.) Донн'Ама, синьорино Красавчик просил сказать вам, что это (имеет в виду вино) — выдержанное «Грань — яно».

АМАЛИЯ (в правую дверь, виноторговцу). Бутылки все перемыты.

ПОП (развязывая и развертывая сверток в мешковине, который он принес с собой). Шесть белых булок… Мука союзников… но испечены по — нашему в пекарне Маталена в Фраттамад — жоре… (Раскладывает хлеб па мраморной доске.) Сигареты прислала вам Терезина из Фурчеллы… (Показывает сверток с американскими сигаретами.) И эту вот записку— (Достает из кармана сложенный в несколько раз листок из тетрадки.) Она посылает вам. (Отдает записку и идет, чтобы положить сверток с сигаретами в ящик комода.)

АМАЛИЯ (вертит записку в руках, ясно, что не умеет читать. Объясняет все плохим освещением). Я плохо вижу… Донн' Адела, посмотрите, что тут она пишет…

АДЕЛАИДА (берет записку из рук Амалии). Дайте-ка сюда. (Готовится читать, но и ей это не удается.)

ПОП. Донн'Ама, ваш сын достал на ужин двух козлят, впору хоть к столу королю… Я имею в виду прежних королей, а не теперешнего… Я уже отнес козлят зажарить и сегодня вечером, в половине восьмого, пойду заберу их и принесу сюда вместе с пармезаном и с полной сковородкой сладкого перца.

АМАЛИЯ (заметив, что Аделаида не может прочесть). Донн'Адела, если не умеете читать, не будем терять времени.

АДЕЛАИДА. Нет, знаете, в чем дело? Я этим вот глазом (показывает на правый глаз) не очень хорошо вижу. К тому же записка написана карандашом…

ПОП. Ну, я пойду помогу им налить вино. (Уходит в правую дверь.)

АДЕЛАИДА (наконец разобрала текст и медленно, по слогам, читает). «Дорогая дойна Амалия, примите… (Останавливается в сомнении. Потом продолжает.) Ага… примите это в смысле получите… примите сигареты, что принес английский сержант. Однако английский сержант запросил надбавку по десять лир за пачку. Я сказала: „Но как же, ведь ты англичанин…“ А он мне ответил: „Пусть буду англичанин, коли хочешь, но если тебе подходит цена, ладно, а нет — я пойду к другому итальянскому торговцу“…».

АМАЛИЯ. Заучили песню.

АДЕЛАИДА (продолжая читать). «Не нужно было их брать? Так, как я поступаю, поступайте и вы, чтобы не причинять этим убытка друг другу. Пусть люди посидят три дня без курева. В четверг с божьей помощью все вместе возобновим продажу по повышенной цене, по сто шестьдесят лир. Привет. И сообщите мне о ценах на одеяла и шерстяные свитера, потому что с наступлением холодов цены повысятся. Советую также запасти на зиму консервированный томат». (Возвращает записку Амалии).

АМАЛИЯ. Я уже запаслась томатом. (Берет хлеб и кладет его в ящик комода.)

С улицы входит Ассунта.

АССУНТА. Тетя, пойдемте домой. Картошку я уже потерла. Вы сами посмотрите.

АДЕЛАИДА (вставая). Рубашку я повешу сюда, на этот стул, донн'Ама. До свидания. Коли понадоблюсь, позовите.

АМАЛИЯ. Да, если проснется Ритучча.

АССУНТА. Я тут останусь. Вы идите домой, а я немного здесь побуду.

АДЕЛАИДА. Всего хорошего, донн'Ама. (Кладет принадлежности шитья и рубашку и уходит.)

АССУНТА. Донн'Ама, я хотела вас спросить… (Глубоко вдыхая воздух.) Ах, какие тонкие духи! Это вы душитесь? (Подходит к туалетному столику.) Как приятно, когда женщина следит за собой! (Берет флакон одеколона и смотрит на него как завороженная.) Вот этот, да? И флакон тоже удивительной формы! Вам его принес Красавчик, да?

АМАЛИЯ (немного помрачнев, почти оскорбленно). С чего это вдруг Красавчик принесет мне? Я сама купила.

АССУНТА. Нет… я подумала… Ведь все в переулке говорят… что вы… В общем, что Красавчик… (Замечает, что сказала лишнее, и начинает улыбаться.) Гм… ах… да…

АМАЛИЯ. Ну что говорят? (Выходит из себя.) Что там могут болтать эти…

АССУНТА (прерывая ее, встревоженно). Вы не сердитесь. Это я так сказала… (Словно вспомнив предупреждение.) Тетя мне всегда говорит, что я должна научиться держать язык за зубами. Но я не со зла. Я дурочка… (Начинает смеяться истерическим смехом, который не дает ей закончить фразу.) Иногда я одна смеюсь… (Смеется до слез.)

АМАЛИЯ. Чего ты смеешься?

АССУНТА. Ой, не надо, не говорите, не то будет хуже… (Не может остановиться. Затем вдруг, словно рассердившись на себя.) Господи Иисусе, да что это со мной?

АМАЛИЯ (раздраженно). Слушай, дуреха, ты своим смехом можешь вывести из себя…

АССУНТА (немного утихает). Что ж поделаешь? Это моя слабость. Дайте немного высмеюсь. (Овладевает собой.) Вот и прошло. Хотела я вас спросить… С тетей я не могу говорить, потому что она еще глупее меня… Вы же такая женщина, что купите и продадите весь мир…

АМАЛИЯ (с досадой). Ну говори же, Ассунта…

АССУНТА. Вот… Я хотела спросить, я — старая дева?

АМАЛИЯ. А я почем знаю?

АССУНТА. Я вышла замуж за Эрнесто Сантафеде двадцать четвертого марта тысяча девятьсот сорок первого года, но наш брак так и остался на бумаге, потому что Эрнесто был в армии и служил в Северной Африке. (Восхищаясь платьем Амалии.) Какое красивое платье на вас сегодня! Новое?

Амалия (с деланным безразличием). Позавчера портниха принесла.

АССУНТА (возобновляя прерванный разговор). Он пошел в солдаты, когда еще за мной ухаживал, и последний раз мы виделись как жених и невеста. А как муж и жена, — прямо будто кто-то на нас несчастье послал, — мы не смогли… (подыскивает слова) как это говорится? Ну, это дело… (Сопровождает фразу жестом, ударяя в ладоши.) Пришел он в отпуск на пятнадцать дней, я все приготовила в комнате. Тетя перебралась в мезонин, чтобы оставить нас одних, потому что нам нужно было поворковать… Но как нарочно начались эти бомбежки… Я так красиво нарядилась… Вылила на себя флакон одеколона… (Имитирует сигнал тревоги.) Пе — е-е… И бежим… Так пятнадцать дней отпуска и провели в убежище… Он уехал… И только его и видели! Потом пришло извещение, о котором узнали даже не мы, а свояк одной моей подруги, он был в Риме и наказал передать нам с одной старушкой, которая должна была поехать в Калабрию и проездом находилась в Неаполе…

АМАЛИЯ. Э — э-э! (Как бы говоря: «Какая длинная история!»)

АССУНТА. Что же поделаешь?! Передали, что он был в плену… Один его товарищ, который вернулся, сказал мне, что он умер. Другой — что видел его живым… Вот я и думаю: при всех этих слухах я — все же старая дева?

АМАЛИЯ. А как же? Раз так получилось; что ты не жила со своим мужем. Но дело в том, что, так как у тебя нет точных сведений, ты по — прежнему замужем.

АССУНТА (озабоченно). В том-то и дело…

АМАЛИЯ. Ты не можешь выйти замуж второй раз…

АССУНТА (отмахиваясь). Кто? Я? Да нешто я об этом думаю? Прежде всего я чту светлую память человека, который, возможно, умер… (Показывает черный металлический медальон, висящий на шее.) Вот, видите? Он у меня всегда здесь. Я и траур надела. Сняла, когда мне сказали, что он в плену. Потом надела опять… (Смеясь над своим положением.) О боже, я то снимаю, то надеваю опять этот траур. С ума сойти можно… Надеялась, что сниму его и больше не надену… (Лукаво.) Когда же я жизнь-то узнаю? (Сокрушаясь.) Видно, когда рак свистнет!

Входит Эррико. На нем великолепный светло — серый костюм, желтые ботинки, яркий галстук, в петлице цветок. Дорогая шляпа. Все это свидетельствует о большой перемене в его положении. Он теперь мультимиллионер. Это заметно и по его медленной, уверенной походке и крупному бриллианту на среднем пальце правой руки, который он выставляет напоказ с назойливой небрежностью… Теперь Красавчик — кумир женщин квартала, это ему хорошо известно и льстит его самолюбию.

ЭРРИКО. Вот и я. (Замечает Ассунту, недоволен.) Донна Амалия, ваш слуга.

АМАЛИЯ (восхищена, пожирает его глазами). Поздравляю вас и желаю доброго здоровья!

ЭРРИКО. Спасибо. Да, тридцать шесть стукнуло. Начинаем стареть.

АССУНТА. Тридцать шесть лет. Вы в самом расцвете…

АМАЛИЯ (с легким упреком). Откровенно говоря, я ждала вас пораньше.

ЭРРИКО. Моим долгом было явиться немного раньше, чтобы приветствовать вас и поблагодарить за чудесный букет роз, который вы мне прислали на дом сегодня утром, и попросить извинения за беспокойство, которое вы себе причиняете, празднуя в вашем доме мое рождение.

АМАЛИЯ. Ну что вы… Вы — человек одинокий, и здесь вы будете чувствовать себя как в своей семье…

ЭРРИКО. Еще раз спасибо. (Галантно.) Однако вы сами не должны переставлять ни одного стула. Мы с Амедео позаботились обо всем. (Садится справа у стола.) Итак, я говорил… Я пришел бы раньше, но меня немного задержали дела. Мне нужно было отправить два грузовика в Калабрию, и, не будь я лично при погрузке, товар исчез бы. Я его сдал, мне выдали чеки, и я ушел. Затем потерял полдня в АЧЧ, Би — Ви — Би. бай — бай — бай, и сам черт не разберет, как еще они называются… Там, чтобы получить разрешение, нужна рука самого господа бога. Потом забежал на полчасика к ювелиру… Да об этом деле я уже вам говорил… Зашел домой переодеться, потому что я выглядел как портовый грузчик… И вот я здесь… Амедео пришел?

АМАЛИЯ. Нет! Он тоже ушел еще ночью.

ЭРРИКО. Девушка, а тебе дома нечего делать?

Ассунта не знает, что ответить.

АМАЛИЯ. Она здесь на случай, если Ритучча проснетея…

ЭРРИКО. Как здоровье малютки?

АССУНТА (услужливо). Лучше. Из-за нее я и здесь. Если бы не… думаете, я но знаю, что, когда вы здесь, мне надо уходить… потому что… (Внезапно останавливается и начинает смеяться.) Гм… ах… да… (Истерически смеется.)

АМАЛИЯ. Опять начинаешь?

АССУНТА (смеется). Ну что я могу поделать? Это моя слабость! (Неудержимо смеется.) Какая я дура… Иногда смеюсь так, без причины… Кто мне поверит… Разрешите… (Уходит.)

ЭРРИКО. Ну и дура!

Появляется Поп, за ним следует виноторговец с пустым бочонком на плече.

Поп. Вино все разлито по бутылкам.

ЭРРИКО (подавая ему бумажку в сто лир). Дай ему сто лир… (Показывает на виноторговца.)

ПОП (передает деньги). Благодари синьора.

Виноторговец благодарит жестом.

Он немой.

Виноторговец уходит.

Вам ничего не требуется?

ЭРРИКО. Будь в переулке. Понадобишься — позову.

ПОП. К вашим услугам… (Уходит.)

ЭРРИКО (Амалии). Значит…

Входит Пеппе, продолжая разговор с Федерико, который следует за ним.

ПЕППЕ. Ничего у нас не получится, Федери…

ФЕДЕРИКО. Послушай, сейчас я подпишу этот чек и отдам тебе.

ЭРРИКО (с досадой). В этом доме слова не дают сказать!

ПЕППЕ (к Федерико). Дело не в чеке… А в том, что надо платить двести шестьдесят тысяч лир.

ФЕДЕРИКО (готовясь подписать чек). Ладно, надо же кончить с этим делом… (Амалии.) Донн'Ама, две чашки кофе… Привет, Красавчик.

Амалия наливает две чашки и подает.

ПЕППЕ. Выпьем кофе. Я угощаю. А что касается денег, то тут ничего нельзя рассчитать.

ФЕДЕРИКО. Значит, там пять покрышек для «Фиат-1100»?

ПЕППЕ. Да, и совсем новенькие. На них еще заводская марка и тальк не стерлись. Вот тут Красавчик, он в этих делах разбирается.

ФЕДЕРИКО. Я очень уважаю Красавчика, но я сам в этом разберусь!

ПЕППЕ. Тогда гони двести шестьдесят тысяч лир да скажи спасибо, что отдаю. Еще немного, и они будут стоить триста тысяч лир…

ФЕДЕРИКО. Но я уже их запродал… Надо же и мне заработать немного?

ПЕППЕ. И хочешь заработать сто пятьдесят тысяч лир? В общем, поговори с Амедео, ведь мы с ним вместе продаем… Если он согласится скинуть тебе сколько-нибудь…

Пьют кофе.

ЭРРИКО. Постарайтесь сойтись в цене.

ПЕППЕ (Красавчику). «Априлия» как ходит?

ЭРРИКО. Я уже пробовал. Она у меня в гараже. Если хочешь за нее семьсот тысяч, хорошо, а нет, так вот тебе ключ… (достает из кармана жилета ключик от машины) и иди забирай ее.

ПЕППЕ. Да я и просил за нее как раз семьсот тысяч лир.

ЭРРИКО (вспоминая). А… гм… а я уже забыл… Впрочем, эта машина стоит того… (Извлекает из кармана брюк пачку банковских чеков и выбирает из них два.) Держи, тут два чека: один на пятьсот, другой на двести… (Подает.)

ПЕППЕ (берет чеки). Ого! Благословенна рука господня! Как хорошо, когда человек разбирается… (К Федерико.) А ты вечно шум поднимаешь… С тобой столько волынки, прежде чем дельце сварганишь.

ФЕДЕРИКО (задетый за живое). Ты же знаешь, что я не жадный! Держи двести шестьдесят тысяч лир… (Пишет в чековой книжке и, оторвав чек, вручает его Пеппе.) Тут нужен дон Дженнаро с новым проектом закона.

Входит Амедео, он тоже расфранчен.

АМЕДЕО. Добрый день, синьоры. (Идет к комоду, шарит на нем. Находит что-то очень важное для себя.) Ах вот он! А я-то уже думал, что не найду его. (Показывает сверток в газетной бумаге.)

Входит Риккардо, он похудел, одет бедно, вид жалкий.

РИККАРДО. Добрый день!

Ему еле отвечают.

АМАЛИЯ (с неудовольствием). Добрый день, синьор. (Обменивается взглядом с Красавчиком.) Желаете чего-нибудь?

Риккардо растерянно смотрит на присутствующих, делает Амалии знак, что хотел бы поговорить с нею с глазу па глаз.

АМАЛИЯ. Ну ладно, подождите минутку…

РИККАРДО (решительно). Да, я подожду… (Отходит в сторону, вправо, в глубь сцены.)

ПЕППЕ (отводит Амедео в сторону). Амедео, сегодня вечером мы не сможем увидеться?

АМЕДЕО. Вечером у нас гости. Ты придешь?

ПЕППЕ. А как же? Я приглашен.

АМЕДЕО. Тогда здесь и поговорим.

ПЕППЕ (осторожно). Здесь мы не сможем поговорить! (Украдкой осматривается вокруг.) Есть одна машина с пятью новыми покрышками… Завтра вечером нам придется потрудиться…

АМЕДЕО (прерывая разговор). Ладно, поговорим об этом на улице…

ПЕППЕ (Амалии). Донн'Ама, получите за кофе… (Подает деньги, Амалия прячет их в карман.)

ФЕДЕРИКО. Донн'Ама, сигареты есть?

АМАЛИЯ (быстро). Нет. Не принесли.

ПЕППЕ (иронически). Ладно, все понятно. С сегодняшнего утра сигареты исчезли.

ФЕДЕРИКО. Запрещено директором.

ПЕППЕ. Федери, ты идешь?

ФЕДЕРИКО. Иду. (Прощается.) Синьоры, всего хорошего! Амедео, ты остаешься?

ЭРРИКО. Да, Амедео останется здесь. Амедео, нам надо поговорить!

ПЕППЕ. Тогда до вечера, до ужина. Пошли. (Уходит, разговаривая, с Федерико.)

АМАЛИЯ (к Риккардо). Итак, чем могу служить, синьор?

РИККАРДО (робко). По тому соглашению, что мы с вами заключили…

АМЕДЕО (к Эррико). Я буду в переулке на углу. Когда понадоблюсь, позовите меня. (Собирается уходить, затем останавливается, словно вспоминая.) Сверток… опять забыл о нем… Тут триста тысяч лир… (Замечает, что сказал лишнее в присутствии Риккардо.)

АМАЛИЯ (стараясь замять, шутливо упрекает сына). Триста тысяч лир?! Какой шутник.

АМЕДЕО (смутившись, говорит больше для Риккардо). Это деньги моего приятеля, который должен прийти за ними… Ну ладно, я буду на углу… (Берет сверток, оставленный на столе, и выходит.)

АМАЛИЯ (к Риккардо). Итак?

РИККАРДО (застенчиво, приготовившись изложить свое печальное дело, но без неприязни к собеседникам, словно во всем виновен он сам). Я говорю не с точки зрения закона, нет, ради бога… Но я хотел бы обратиться к вашей совести…

Амалия не торопясь усаживается слева у стола, повернувшись спиной к Риккардо. Эррико, который раньше сидел у противоположного края стола, занимает такое же положение и невозмутимо курит.

Первый раз, когда я оказался без денег, вы мне предложили продать одну из моих квартир, сказав, что имеете покупателя. Я, будучи в крайней нужде, согласился. Так же произошло и во второй раз, когда я потерял место бухгалтера в обществе по ремонту лифтов и продал вторую квартиру. Потом я узнал, что обе квартиры купили вы. Приношу вам свои поздравления и желаю вам пользоваться ими сто лет. Затем вы мне дали сорок тысяч лир под залог дома, где я живу с детьми, и заставили меня подписать у нотариуса бумагу, в которой за мной сохраняется право выкупа дома путем возвращения суммы в течение шести месяцев с момента подписания. (Пауза. Заметив, что его слова воспринимаются холодно, все более робеет. По собирается с духом и продолжает.) Срок обязательства истек двадцать дней назад, согласен… Но вы посылаете мне через вашего адвоката предупреждение: «Или вноси квартплату четыре тысячи лир в месяц, или убирайся!» (Столь вопиющая несправедливость придает ему силы.) Не говоря уже о том, что мне некуда идти… я не в состоянии платить четыре тысячи лир в месяц… Вы имеете смелость забрать мой собственный дом всего за сорок тысяч лир?

ЭРРИКО (не меняя положения). Но… речь идет не о сорока тысячах лир… В обязательстве сказано, что если вы не уплатите сорок тысяч лир в течение шести месяцев, то, для того чтобы стать собственницей вашей квартиры, синьора Амалия обязана внести вам еще пятьдесят тысяч лир. Поэтому адвокат и послал вам предупреждение… Почему вы не желаете взять пятьдесят тысяч лир?.. Забирайте их и ищите себе другую квартиру…

РИККАРДО. Искать другую квартиру? Да разве, имея жену и троих детей, я найду другую квартиру?

ЭРРИКО (нетерпеливо). Простите, что же вы хотите? Так нехорошо, и этак нехорошо…

РИККАРДО. Видите ли, у меня с собой есть десять тысяч семьсот лир. (Достает из бумажника деньги и показывает.) Я продал два пиджака и зимние брюки… Вещи и того не стоили… Но, знаете, при нынешних ценах… Я хотел бы предложить синьоре эту сумму в счет сорока тысяч лир, которые с меня причитаются. А так как общество должно мне выплатить при увольнении почти восемьдесят тысяч лир… Речь идет о нескольких днях.

АМАЛИЯ (не собирается соглашаться). Но, простите… Это вы должны были сделать в течение шести месяцев, согласно обязательству…

РИККАРДО (искренне). Не мог. Поверьте мне, не мог. И потом я надеялся, что вы войдете в мое положение… (Умоляюще.) Окажите мне эту милость…

Никто ему не отвечает.

(На мгновение растерялся, говорит как бы сам с собой.) Сменить квартиру, легко сказать… Раньше это было просто… Ничего не стоило сменить квартиру… Потому что, даже если переходили в худшую, более бедную, человек шел в нее с удовольствием… Потому что даже на улице чувствовали себя почти как дома… (Словно вспоминая счастливые дни.) Выйдешь, бывало, вечером… Навстречу тебе идут спокойные, мирные люди… Они улыбаются… приветствуют тебя… Все были такие доброжелательные. Иногда, если человеку хотелось развлечься немного, не тратя денег, он шел смотреть, как убраны витрины… Без зависти… без обиды… Видел вещь… говорил: какая красивая! Приберегал деньги и покупал ее, в пределах своих возможностей… Переменить квартиру… Сейчас не успеешь носа высунуть из дома, как уже тебе кажется, будто ты попал в чужую страну…

ЭРРИКО (несколько растрогавшись). Это, конечно, не мое дело… Но если донна Амалия желает…

РИККАРДО (ободрившись, старается воспользоваться благоприятным моментом). Донн'Ама, вот здесь десять тысяч семьсот лир. Сделайте это ради моих детей, которые, клянусь вам… (с горечью) если бы вы знали, чего мне стоит выговорить это… сегодня останутся голодными…

Эррико смотрит на Амалию, которая в свою очередь уставилась на него с удивлением, потому что прочла в его взгляде сочувствие.

АМАЛИЯ. Но, извините… Это все красивые слова… (К Эррико, который настойчиво смотрит па нее, стараясь смягчить ее. Тоном, не допускающим возражений.) Ты лучше не вмешивайся. (Решительно встает.) Деньги умели брать… А теперь заявляете, что ваши две квартиры я захватила… Что, я за них не заплатила?

Риккардо пытается успокоить ее, опасаясь крика.

Да разве мы ходили к вам, когда были голодны? (Убежденно и мстительно.) А мои дети не страдали от голода? Когда у вас было место и по вечерам вы совершали прогулки и часами торчали у витрин, мы тогда ели гороховую шелуху, сваренную со щепоткой соли и парой помидоров, без всяких жиров… (Вне себя, все больше переходит на крик.) Мне очень жаль, но они теперь мои: две ваши квартиры и дом, где вы живете… Забирайте пятьдесят тысяч лир через адвоката. Если же вы хотите оставаться в доме, который вам напоминает о том, как вы набивали себе животы, когда мы сидели голодные, платите аренду. А нет, так будьте добры убирайтесь! Оставьте нас, мы заняты… (Подталкивает Риккардо к двери.) Освободите помещение, освободите! Идите, бухгалтер, пройтись всегда полезно.

РИККАРДО (унижен, но говорит, не теряя самообладания, почти вежливо). Хорошо, не сердитесь! Я уйду… Постараюсь подыскать… Освободим дом… Завтра утром я пойду к адвокату и завершим сделку… (Ошеломленный своими мыслями и всей этой сценой, идет к выходу, бормоча на ходу что-то. На пороге задерживается, поворачивает направо, затем замечает, что ошибся, и идет налево.)

АМАЛИЯ (с удовлетворением). Уф! Теперь, думаю, он понял раз и навсегда! (К Эррико, возобновляя прерванный разговор.) Итак… Вы были у ювелира?

ЭРРИКО (утвердительно). Я обменял те два камня, что купил шесть месяцев назад… Доплатил четыреста тысяч лир и взял вот эти два… (Показывает два бриллианта, завернутые в папиросную бумагу.) Эти теперь стоят ровно три миллиона с половиной.

АМАЛИЯ (смотрит зачарованная). Какие красивые!

ЭРРИКО. Чистейшей воды и без всяких дефектов…

Амалия выглядывает на улицу, потом осторожно поднимает кафельную плитку в полу слева от кровати и достает мешочек с драгоценностями.

АМАЛИЯ. Я вечно в тревоге… (Развязывает мешочек и, положив в него оба бриллианта, кладет его на место, аккуратно укладывая плитку, так, чтобы она была вровень с полом. Снова выглядывает на улицу, затем с облегчением.) Итак, эти два камня мои…

ЭРРИКО (встал, подошел к двери и рассеянно смотрит на движение в переулке). Дележ уже произведен. (Идет к Амалии, останавливается в центре сцены, с горечью.) Поскольку вам так трудно присоединить мою долю к вашей…

АМАЛИЯ (приготовившись к серьезной, давно уже продуманной речи). Послушайте, Красавчик… Вы знаете, как я вас уважаю и как вы мне нравитесь. Так меня тянет к вам порой, что, когда вы смотрите на меня такими страстными глазами, я молю бога, чтобы мечта моя стала действительностью; я готова отхлестать себя по щекам за это свое желание…

Эррико печально опускает глаза.

Наша деловая дружба… когда я покупала и перепродавала товары, которые вы доставляли сюда на грузовиках… дала нам хороший заработок… И слава богу… (Резюмируя.) Зачем же кривить душой? У меня взрослая дочь… А Дженнарино?

ЭРРИКО (скептически). Вот уже больше года, как вы не имеете известий о доне Дженнаро. Я не хочу накликать беду, но неужели вам не кажется, что если бы он был жив, то, верно, нашел бы какой-нибудь способ сообщить вам, где он находится? После таких бомбежек, какие были, невозможно было найти его след. Его увели немцы… И зачем они его увели? Зачем им такая обуза? На дорогах стреляли… Бомбы, шальные пули… Поверьте мне, дон Дженнаро умер!

АМАЛИЯ (достала из ящика комода письмо и показывает его Красавчику). А это видите? Адресовано Дженнарино… Пришло три дня назад… Я его вскрыла, думала найти какое-нибудь известие… Это от одного человека, который все это время был вместе с ним… Он шлет ему привет и сообщает о себе… По штемпелю не разберешь, откуда оно… Дженнарино, наверное, дал этому человеку свой домашний адрес… Куда я пойду? У кого спрошу? Он жив, жив, жив! А если ничего не дал о себе знать, значит, не мог… И, вы знаете, Дженнарино стоит у меня все время перед глазами, вот здесь.

ЭРРИКО (обезоружен, растерянно). Ясно, что для вас будет радость…

АМАЛИЯ (убитым тоном). И радость и горе. Потому что, конечно, вы понимаете… Начнет спрашивать: «А что это за торговля? Это можно делать… а этого нельзя»… В общем, свяжет меня по рукам и ногам…

ЭРРИКО (приближаясь к ней, пристально глядя па нее, почти с упреком). Конечно…

АМАЛИЯ (отстраняясь). «Это опасно… Будем осторожны…».

ЭРРИКО. А… не по другой причине?

АМАЛИЯ. По… всем причинам.

ЭРРИКО (зло напоминая женщине об одном недвусмысленном обещании). Но не из-за меня ведь, нет? Правда? Нет, не из-за меня?

АМАЛИЯ (не имея больше сил притворяться, в упор смотрит ему в глаза и, стиснув его руки, чувственно шепчет), И из-за тебя тоже!

Эррико с силой обнимает ее, медленно приближает свои губы к ее и долго целует. В этот момент входит Поп, шарит по карманам жилета и направляется в сторону «дворика». Заметив влюбленных, останавливается, пораженный, затем возвращается назад и стоит у порога, повернувшись спиной к ним. Входит Неизвестный.

Неизвестный. Кофе!

Поп (грубо останавливает его, поворачивает кругом и говорит, подталкивая сзади). Торговля временно прекращена! Идите в дом на углу. Идите, ну!

Неизвестный, что-то бормоча, уходит. Амалия и Эррико, услышав голос Попа, в растерянности отходят друг от друга. Амалия исчезает в двери слева.

ЭРРИКО (недовольным и сердитым тоном). Тебе чего надо?

ПОП (все еще шаря по карманам жилета, как бы в подтверждение своих слов). Оставил спички во «дворике».

ЭРРИКО (грубо). Ну иди и возьми!

ПОП (с улыбкой, чтобы смягчить его). Да ну… Зачем они мне? (Видя, что не сумел рассеять мрачного настроения Эррико, решает.) Ладно… Пойду и возьму… (Выходит в дверь направо, глядя исподлобья на Эррико.)

Входит Амедео.

АМЕДЕО (к Эррико). Итак, вы сказали, что хотите со мной говорить?

ЭРРИКО (решительно). Слушай, парень, я родился на улице и знаю жизнь лучше тебя…

АМЕДЕО (растерянно). К чему это вы?

ЭРРИКО. К тому, что в один прекрасный момент тебе надо поставить точку и послушать того, кто умеет видеть и слышать… и понимать. Ты идешь по опасному пути…

АМЕДЕО. Какому пути?

ЭРРИКО. Тебе надо бросить дружбу с Пеппе Домкратом! Ты слишком молод и можешь натворить глупостей, которые будут стоить тебе свободы. Ты знаешь, почему его зовут Пеппе Домкрат?

АМЕДЕО (делая вид, что не знает). Почему?

ЭРРИКО (иронически). Не знаешь, да? Потому что он выслеживает автомашины, ночью вертится около них и, улучив удобный момент, поднимает, подсунув плечо под рессору… (Давая своим тоном понять, что не терпит возражений.) А ты снимаешь колесо!

АМЕДЕО (решительно отрицая). Я?!

ЭРРИКО. Не понял? Сейчас, сейчас я скажу яснее. (Амалии, входящей из двери слева.) Мы пойдем немного погуляем. (Берет Амедео за руку и почти насильно увлекает его на улицу.)

АМЕДЕО (пытаясь оправдаться). Дон Эрри, здесь какая-то ошибка!

ЭРРИКО. Иди — иди…

Выходят. Почти одновременно в глубине сцепы слева из переулка появляется МарияРозария. Она молча идет направо. Кладет на стол сумочку, бросает взгляд па мать, складывает руки и молча неподвижно стоит с презрительной и вызывающей миной. Из двери справа появляется Поп и уходит на улицу.

АМАЛИЯ (внимательно следит за поведением дочери. Чувствует, что произошло что-то необычное, и спрашивает с иронией). Эге… быстро вернулась. Что тебе жених сказал?

МАРИЯ РОЗАРИЯ (пренебрежительно). Жених уехал — и поминай как звали.

АМАЛИЯ (почти весело). Ах так? Ну тебе-то что, найдешь другого.

МАРИЯ РОЗАРИЯ (холодно). Найду кого хочу и кто мне нравится, поняли? Я сама найду. А вы занимайтесь своими делами!

АМАЛИЯ (шутливо). Эх, бедняжка! А ты только об этом и говорила! Путешествие! Америка… В Америке тебя только и ждали…

МАРИЯ РОЗАРИЯ. Меня ждало несчастье… И я не только говорила… Я сердце свое отдала… И вы могли бы получше смотреть за мной! А теперь напрасно кричите, все равно ничего не исправишь…

АМАЛИЯ (изумленно и не веря своим ушам). Ничего не исправишь? Говори, что ты наделала?

МАРИЯ РОЗАРИЯ (с трудом веря, что можно свалить на мать вину за случившееся, запальчиво). Нужно было раньше смотреть! Когда я по вечерам уходила с подружками, вы бы лучше, вместо того чтобы радоваться — ведь так вам было удобнее, — присматривали бы за мной… Вместо того чтобы думать о сделках, о деньгах… подумали бы обо мне!

АМАЛИЯ (не совсем овладев собой, почти оправдываясь). И ты можешь говорить, что я не думала о тебе? Я убивалась ради детей, ради дома…

МАРИЯ РОЗАРИЯ (иронически). Вы? Да когда вам было думать обо мне? Когда? А о вашем Красавчике кто бы стал думать? Я?

АМАЛИЯ (еле сдерживая ярость). Нет, вы видали?.. Я тебе еще раз объясняю… Мы с Красавчиком составляем компанию но купле — продаже… И эти дела тебя не касаются! (Внезапно выходит из себя, зло.) А за собой я сама посмотрю, поняла? Ты лучше говори… выкладывай. (Идет в глубь сцены и прикрывает дверь.) Когда… Где?

МАРИЯ РОЗАРИЯ (обращаясь с матерью, как с равной, кричит, глядя ей в глаза). Тут!.. Я его приводила сюда!.. Когда вы вечером совершали прогулки и устраивали вечеринки с Красавчиком…

АМАЛИЯ (в изумлении). Здесь? В моем доме? Дрянь ты этакая! II тебе не стыдно говорить это матери в глаза?! Да ты недостойна называть меня матерью! Я тебя своими ногами растопчу… Я из тебя лепешку сделаю…

МАРИЯ РОЗАРИЯ (не сдается). Позовите Красавчика… Скажите ему, чтобы и он пришел бить меня… Все равно уж вы ему дали это право.

АМАЛИЯ (с трудом сдерживается, чтобы не услышали в переулке). Распутница! Да, распутница!

МАРИЯ РОЗАРИЯ (указывая пальцем па мать). Такая же, как и вы…

АМАЛИЯ (вне себя). Я убью тебя, слышишь ты? (Решительно идет к Марии Розарии, которая, увидев, какой оборот приняло дело, убегает направо, преследуемая матерью.)

За сценой ссора принимает еще более агрессивный характер. Слышно как МарияРозария увертывается от ударов. Между тем в переулке начинается движение: слышны голоса. Произошло что-то необычное. Различаются слова: «Ну да, это он!», «Привет…», «Наконец-то…», «Дон Дженни, здравствуйте!», «Вот он, дон Дженнаро». Голоса заполняют весь переулок, словно в праздничный день. Один голос заглушает остальные: «Дон Дженна, а мы все здесь думали, что вы умерли». Затем слышен взволнованный голос Дженнаро: «А я вот жив и вернулся!» Хор приветствий и восклицаний не умолкает, в это время с улицы входит Аделаида с видом человека, желающего сообщить нечто неожиданное и важное. Не видя никого, кричит.

АДЕЛАИДА. Донн'Ама, донн'Ама!

АМАЛИЯ (привлеченная голосами в переулке и необычным топом Аделаиды, входит из «дворика». С любопытством). Что случилось?

АДЕЛАИДА. Ваш муж!

Входит Дженнаро.

Дженнаро (приветствуя всех широким жестом направо и налево, а также вверх, в сторону балконов). Спасибо! Спасибо вам всем. Потом расскажу… Потом расскажу…

На нем рваная, засаленная одежда, фуражка итальянская, штаны американские, вместо пиджака — камуфляжная накидка немецкого солдата. Он очень похудел. Вид усталый, но лицо сияет радостью оттого, что он видит вновь свою семью и свой дом. За плечами у него нечто вроде вещмешка, набитого всяким тряпьем, в руке жестяная круглая банка с проволочной дужкой, служившая ему вместо котелка. Перешагнув порог, бегло осматривается. На лице — удивление, которое достигает высшей точки, когда он видит жену в роскошной одежде. Он ее не узнает, решает, что ошибся дверью, извиняется почтительно.

Простите, синьора… (Уходит.)

АДЕЛАИДА (догоняет Дженнаро и зовет его назад). Здесь, дон Дженна, входите. Это ваш дом… Жена ваша, видите?

Дженнаро не осмеливается войти, затем неуверенно входит. Осматривается, он подавлен роскошью в доме, его взгляд встречается со взглядом Амалии, в нем борются восхищение и страх. Амалия стоит окаменелая, не решается вымолвить ни слова. По внешнему виду мужа она сразу же поняла, сколько страданий он перенес.

АМАЛИЯ (едва слышным голосом). Дженнаро… (В тоне ее восклицание, удивление, ласка и простое человеческое понимание.)

ДЖЕННАРО (робко, как бы извиняясь перед женой за то, что не узнал ее сразу). Ама… Прости, но… (Делает несколько шагов к ней; его лицо искажено скорбью. Ему хочется говорить, плакать, ликовать, по он едва может выговорить имя.) Ама…

Муж и жена бросаются друг к другу и нежно обнимаются. Амалия невольно плачет.

ДЖЕННАРО (взволнованно). Целая вечность, Ама…

Амалия всхлипывает, он смахивает слезу.

Целая вечность… (Рыдает.)

Пауза.

Первая очнулась Амалия.

АМАЛИЯ (стараясь ободрить мужа). Ну хорошо… сядь, отдохни, расскажи мне… Где ты был?

ДЖЕННАРО (как бы переживая вновь свою страшную одиссею). Вот, Ама… Рассказать тебе так сразу? Да целого года не хватит, чтобы поведать все, что я видел, все, что я пережил. Горы бумаги нужно, чтобы описать всю историю этих тринадцати, четырнадцати месяцев, что мы были врозь… Стоит вот здесь, видишь, Ама… (Показывает на глаза.) Перед глазами… не выходит из головы… Я право не знаю, с чего и начать… (Добродушно улыбается.) Теперь кажется, что я все, все забыл… Наш дом… ты… переулок… друзья… (Потирает лоб рукой.) Тихо, тихо… (Неожиданно решительно и оживленно.) Лучше поговорим о вас, о доме… Как Амедео… Ритучча… Мария…

АМАЛИЯ. Ритучче нездоровится.

ДЖЕННАРО (озабоченно). Что с ней?

АМАЛИЯ (спокойно). Ничего… Небольшой жар… С детьми бывает…

ДЖЕННАРО. Дочка моя… (Амалии.) Она там? (После утвердительного кивка Амалии уходит в дверь слева.)

АДЕЛАИДА (которая до этого момента не спускала глаз с Дженнаро). Бедный дон Дженнаро… Как оп плохо выглядит… Боже! Боже! Я пойду, донн'Ама… Увидимся попозже… (Идет к выходу, обращается к изображению мадонны в переулке.) О мадонна! Простри над нами длани свои!

АМАЛИЯ (в сторону правой двери). Мария… Иди сюда… Отец вернулся!

Входит Мария Розария, вытирая глаза и поправляя волосы.

МАРИЯ РОЗАРИЯ (растерянно). Папа вернулся…

АМАЛИЯ (презрительно). Не показывайся в таком виде… И не говори ничего… Не то с ним, беднягой, плохо станет…

С улицы вбегает Амедео.

АМЕДЕО (взволнованно). Говорят, папа вернулся?

ДЖЕННАРО (входит пятясь, говорит в сторону комнаты слева). Ама, у нее сильный жар… Мне не нравится, как она дышит… (Поворачиваясь к Амалии, видит Амедео, и слова застревают у него в горле.)

АМЕДЕО. Папа!

Обнимаются.

ДЖЕННАРО. Амеде… (Прижимая к себе сына.) Это чудо!

АМЕДЕО. Как хорошо, что ты вернулся…

ДЖЕННАРО (замечает Марию, забившуюся в угол, словно в испуге; мгновение ждет, что дочь подбежит к нему; наконец говорит ей удивленным тоном, в котором звучит легкий упрек). Мари, разве ты не видишь отца?..

Мария Розария не выдерживает, бежит к нему и обнимает. Дженнаро, держа в объятиях двоих детей, переживает счастливые минуты. Он глубоко взволнован, его переполняет радость.

ДЖЕННАРО. Если бы вы знали, если бы знали… Потом расскажу… (Снимает фуражку, освобождается от мешка за плечами и идет к своей каморке, которую зритель видел в первом акте, чтобы положить там все. Не находя ее, останавливается в растерянности. Несколько недоволен; Амалии.) А где же моя комнатка?

АМАЛИЯ (как бы оправдываясь, но не без уважения к мужу). Комната, Дженна…

ДЖЕННАРО (имея в виду все изменения в доме). И ее выкинули тоже?

АМАЛИЯ (оправдываясь). Тебя не было…

ДЖЕННАРО. Верно, меня не было… (Невольно поглядывает в угол, в котором он спал раньше и который сейчас так изменился. Смирившись.) Мне жаль немного… (Долгая пауза. Внимательно осматривает все вещи и мебель, иногда бросая па Амалию одобрительный взгляд.) Конечно… Так гораздо красивее…

АМЕДЕО. Но… где ты был, папа?

ДЖЕННАРО (искренне). Не знаю. Если бы я хотел вам сказать, где был, я бы не смог… Садитесь-ка… (Кладет фуражку, сверток и жестянку на стул в глубине сцены и садится рядом с детьми напротив Амалии.) Так вот… Что вам сказать? Когда получили приказ об эвакуации прибрежной полосы на триста метров… За полтора часа вдруг: «Очистить!» (Амалии.) Ты помнишь? Народ с узлами, чемоданами…

АМАЛИЯ (вспоминая сцену). Как же…

ДЖЕННАРО. Я тогда проходил мимо тюрьмы. Возвращался из Фраттамаджоре, куда пошел забрать десять кило яблок и четыре кило хлеба… Четырнадцать километров с четырнадцатью кило на плечах… Что уж там говорить об усталости… (Как бы заключая.) Ладно! Па полпути я услышал, что будут бомбить с моря… «Бегите! В убежище!», «Бомбят с моря!», «Американские линкоры!», «Идите в убежище». Я подумал о тебе, о детях… Как мне идти в убежище? (С вызовом.) Пусть себе бомбят, думаю, откуда хотят… С моря, с неба, с земли, из-под земли… Я доберусь домой… Ну, я пошел… Четырнадцать кило за плечами… Не бросать же… Дорогу обстреливали со всех сторон… Это был ад кромешный. По крышам домов, через магазины, но водостокам… бежит народ… Пулеметы… Немцы… кругом валяются трупы… В этой суматохе меня кто-то саданул локтем. И я упал. Хлеб, яблоки — все рассыпалось. Ударился головой о землю, все здесь было содрано… (Показывает па затылок.) Помню, что эта рука была вся в крови… (Показывает левую руку, как будто она до сих пор в крови.) Слышу: все стреляют, тут я потерял сознание… (Вспомнив о своей ноше.) Не знаю уж, кто съел те яблоки… (Пауза.) Когда начал понимать, после того как пришел в сознание, почувствовал, будто кто-то придавил меня и душит, слышу голоса, люди кричат… Хочу пошевельнуться — и не могу… Ноги вроде есть, а не чувствую их… Думаю, может, я под развалинами убежища и на мне люди лежат… (Новое предположение вытесняет предыдущее.) Шум приближающегося поезда… Сначала далеко… Потом все ближе… А мое «убежище» куда-то мчится… Тогда я закрыл глаза, чтобы лучше слышать… Говорю: «Так, значит, это поезд?» Слышу шум колес… Поезд! Свет мелькнул и исчез, потом опять появился… Сколько времени это длилось… не знаю… Потом тишина… Понемногу становилось свободнее. Уже можно было пошевельнуться… Все светлее… все больше воздуха, можно дышать… Народ двигается… Сходит с поезда. И я сошел… Где я был? В какой стране? Понятия не имею! Перевязали мне рану в полевом лазарете, а через пару дней немецкий сержант спрашивает, что я умею делать… Я в страхе сразу подумал: «Если скажу, что я трамвайщик, он ответит… (пытаясь подражать сержанту, о котором говорит) здесь трамваев нет… Вы не нужны»… (Имитирует выстрел из автомата.) Та-та-та-та… и будь здоров…

АМЕДЕО (имея в виду нацистов). Они быстро разделываются!

ДЖЕННАРО. Огляделся я немного и говорю: «Я грузчик. Таскаю камни…» (Многозначительно, давая понять, какой тяжелой, изнурительной работой ему пришлось заниматься.) И потаскал же я камней, Ама… Без еды, без питья, под бомбежкой… Я ему поправился, он частенько подходил поговорить со мной… Я не понимал, что он мне говорил, и знай отвечал «да»… И так прошло три месяца… Потом я удрал вместе с несколькими неаполитанцами… Уговорились… Вдруг один оборачивается и говорит: «Святая мадонна, они в нас стреляют». «Пусть себе стреляют, говорю, лучше смерть!» Это была не жизнь, Ама!.. И так по ночам, поселок за поселком… (Замолкает, затем, как бы вспоминая про себя, устремив глаза в пространство.) И на телеге. И на подножках поездов… И пешком… Больше все пешком… Какое святотатство, Ама… Расстрелы, города разрушены, дети растеряны. А сколько убитых… И их и наших… И чего я только не повидал!.. (Он совсем поник, картины пережитого со всеми подробностями встают перед глазами.) А мертвые все одинаковы… (Пауза. Тоном все более взволнованным, как бы желая дать понять об изменении в его образе мыслей.) Ама… и вернулся я совсем другим. Ты помнишь, когда я пришел с той войны, что со мной было? Психом был, ссорился со всеми…

Амалия подтверждает.

ДЖЕННАРО. На этот раз — нет! Это, Ама, не война, это совсем другое… Это такое, чего мы не можем понять… Мне пятьдесят два года, но только теперь я чувствую себя по — настоящему мужчиной. (К Амедео, хлопая его по ноге.) С этой войны теперь возвращаются хорошими… не хотят никому причинять зла… (Затем Амалии, тоном предостережения.) Не будем делать зла, Амалия… не будем делать зла… (Все пережитое: возвращение домой, воспоминания, встреча с близкими, а больше всего сознание своего ничтожества в этой трагедии — вызывает в нем физический кризис; он рыдает.)

АМАЛИЯ (обеспокоена и против своей воли взволнована). Ну хорошо, Дженнаро…

АМЕДЕО (утешая). Папа…

ДЖЕННАРО (устыдившись своей слабости, оживляется, па его лице появляется легкая улыбка). Что поделаешь… (Как бы возвращаясь к рассказу.) Потом… (Переживаний так много, что он не может пи обобщить, ни проанализировать наиболее важные из них.) Теперь… (Нерешительно.) В голове какая-то пустота… Опять село за селом… (Схватывая пить воспоминаний.) Познакомился я с одним человеком… Ну так вот… Слушайте… Вместе с ним мы спали в заброшенном хлеву… Утром я отправлялся подработать, где мог и как мог, а вечером возвращался в этот хлев… Я заметил, что он никогда не выходил… сделал себе нору в старом хворосте… По ночам говорил во сне… (Подражая хриплому и испуганному голосу товарища.) «Вот они! На помощь! Оставьте меня! Оставьте!» Он заставлял меня вздрагивать… Ама, он был еврей…

АМАЛИЯ (с участием). Бедняжка!

ДЖЕННАРО. Этот бедняжка был еврей. Он сознался мне через два месяца после того, как мы с ним поселились в хлеву… Вечером я приходил. Приносил хлеб и сыр, пли хлеб и фрукты, или только фрукты… Ели вместе… Мы стали как братья… (Улыбается, вспоминая одну из подробностей этой странной жизни.) Самое страшное началось, когда он вбил себе в голову, что я его выдам… (Снова серьезно.) Он стал таким… (показывает палец), бледный, глаза навыкате, красные… Мне он казался сумасшедшим… Однажды утром схватил меня за грудь… (Показывает левой рукой, а правой угрожает воображаемому собеседнику.) «Ты меня выдашь!» (Искренне.) «Да не выдам я тебя». (Снова с еврейской интонацией, с тем же жестом.) «Ты собираешься продать мою шкуру…» (Немного нетерпеливо.) «Мне и в голову не приходило… Я хочу вернуться домой…». (Умоляющим голосом еврея.) «Не выдавай… не выдавай меня…». И он плакал… (Серьезно.) Ама, если бы ты видела, как он плакал… Здоровый такой мужчина, с седыми волосами… дети взрослые… Фотографии мне показывал… Какое варварство… До чего дошли… За такие дела придется расплачиваться, Ама… Он все еще у меня перед глазами… Хватает мои руки… целует их… (Снова подражай еврею.) «Не выдавай меня…». (Как бы отвечая товарищу.) «Неужели ты думаешь, что я способен…». (Амалии.) Я его хотел убедить… (Как бы обращаясь к еврею.) «Прежде всего, я честный человек, и если мадонна смилостивится и ты уцелеешь и попадешь в Неаполь, можешь справиться». Но все было бесполезно. Он вбил себе в голову… Потом опять село за селом… Перешли фронт, сами не знаем как… Узнали об этом, только когда увидели солдат, одетых в другую форму… Не могу тебе передать, как мы обрадовались. Обнялись, расцеловались… Как родные братья… Я ему свой адрес дал, говорю: «Что бы ни случилось…» (делает жест, означающий: «Располагай мною»).

АМАЛИЯ (вспомнив о письме, полученном на имя Дженнаро, о котором она говорила Эррико; мужу). Может, это от него пришло письмо… (Берет письмо со стола, где оставила его раньше, и подает Дженнаро.)

ДЖЕННАРО (рассматривает письмо, находит внизу подпись и радостно восклицает). Ну конечно… Он… (С чувством человеческой солидарности.) Слава богу! II он цел и невредим… (Читает.) «Любезный синьор Дженнаро. Думаю, что наконец-то вы вернулись к своим. Шлю вам свой привет и горячо поздравляю». (Жене.) Не забыл… (Читает.) «Ваша жена и ваши дети, какова бы ни была их судьба, будут, я уверен, достойны вас и ваших страданий…».

Амалию охватывает волнение, которое она с трудом скрывает, поправляя волосы.

«Желаю вам, чтобы радость встречи с ними вознаградила вас за все ваши тревоги. Я чувствую себя хорошо…».

АМЕДЕО (понимая, что письмо идет к концу, обрывает нетерпеливо). В общем, папа, тебе досталось…

ДЖЕННАРО. Не говори… Не говори… Я еще вам ничего не рассказал… Это еще пустяки…

АМЕДЕО. Теперь ты здесь, с нами… Не думай больше об этом.

ДЖЕННАРО. Не думать больше? Легко сказать. Кто это может забыть…

АМЕДЕО (легкомысленно). Ладно, папа, у нас уже все это кончилось…

ДЖЕННАРО (уверенно). Нет. Ты ошибаешься. Ты не видел того, что видел я… Война не кончилась…

АМЕДЕО. Папа, здесь мы уже живем спокойно.

ДЖЕННАРО (удовлетворенно). Вижу, вижу… Сколько раз я чудом избегал смерти! Ама, прямо на волосок был… Я должен поставить свечу мадонне в Помпеях… (Встает, осматривается вокруг, удовлетворенно.) Вот умри я, не видать бы мне ни этой красивой, заново отделанной квартиры, ни этой новой мебели и Марии Розарии, такой элегантной… И Амедео… А ты в этом красивом платье… прямо как настоящая синьора… (Заметив серьги, золотые украшения и кольца Амалии, на мгновение задумывается. Амалия невольно старается куда-нибудь спрятать свои драгоценности.) Но покажи, Амалия… (Удивленно.) Неужели это бриллианты?

АМАЛИЯ (стараясь приуменьшить их ценность). Да… Бриллианты…

ДЖЕННАРО (мрачнеет, в его мозгу тысяча предположений, он пытается отбросить особенно навязчивые. Длинная пауза. Невольно посматривает с подозрением на Марию Розарию. Девушка слегка потупляет взгляд. Говорит серьезным и испытывающим тоном). Э… объясни мне кое-что, Амалия…

АМАЛИЯ (с деланной улыбкой). Что ты хочешь знать, Дженнаро? Мы немножко встали на ноги… Амедео работает, зарабатывает хорошо… Я понемножку торгую…

ДЖЕННАРО (тревожно). Опять мне придется быть покойником?

АМАЛИЯ (пользуется случаем, чтобы направить разговор в другое русло, смеется над остротой мужа больше, чем следует). Нет… Что ты говоришь, Дженнаро.

ДЖЕННАРО (протягивая руки перед собой). Не заставляйте меня быть покойником, это, по-моему, дурная примета… (Вспоминая.) В самые опасные моменты я всегда видел себя окруженным четырьмя свечами… «Это, говорил я, и принесло мне несчастье…».

АМАЛИЯ (успокаивая). При чем тут это? Теперь все по — другому… Англичане, американцы…

ДЖЕННАРО (сразу смягчается при мысли, что обещания, данные англо — американцами во время войны, превратились в действительность). Понимаю… Помогают нам… Они же говорили, что помогут. Значит, сдержали слово… (Другим тоном.) А эта твоя торговля в чем состоит?

АМЕДЕО. Они организовали компанию с Красавчиком.

АМАЛИЯ (недовольна, застигнута врасплох). Да… Мы организовали общество… Он ездит на грузовиках… Перевозит…

ДЖЕННАРО (понимающе). Перевозки… Транспортное общество… Ого, и, конечно, грузовики вам дают американцы…

АМАЛИЯ (горько). Да — а… (С легкой иронией.) Идешь к ним и говоришь: «Мне бы один или два грузовика», — и они дают…

ДЖЕННАРО (укрепляясь в своем убеждении). Сдержали слово. Да… Как говорится… Быка узнают по рогам, а честного человека по тому, как слово держит… (К Амедео, чтобы узнать, чем он занимается.) Амедео, а ты?

АМЕДЕО (скупо). Я… занимаюсь автомашинами… (Польщен интересом отца к его словам.) Когда вижу машину… в хорошем состоянии… покупаю… Купля — продажа.

Дженнаро не очень удовлетворен этими объяснениями, Амедео переводит разговор на сестру.

(Улыбаясь.) Мария Розария вам сделала сюрприз… Едет в Америку. Выходит за американского солдата.

Мария Розария по — прежнему угрюмо молчит, не смея взглянуть на отца. Амалия стоит как на иголках.

ДЖЕННАРО (удивлен, восхищен, опечален). Ты? Покинешь меня? Да не может быть того… Без одного глаза жить можно, но без отца… (Нежно обнимает дочь, которая разражается рыданиями, закрыв лицо руками. Дженнаро приписывает ее слезы, тому, что Мария Розария вынуждена покинуть семью.) Ну не плачь, я с тобой… Я тебя не отпущу… Папа тебя выдаст за неаполитанца… За твоего земляка…

Поспешно входит Эррико.

ЭРРИКО. Ама… (Замечает Дженнаро, быстро соображает, старается найти верный тон.) Ах… Да… да тут и дон Дженнаро?! (Не верит своим глазам.)

ДЖЕННАРО. (обрадованный встречей со старым приятелем). Привет, Красавчик…

Обнимаются.

Прибыл полчаса назад… Потом расскажу… Потом я вам все расскажу…

ЭРРИКО. Где вы были?

ДЖЕННАРО. Не знаю даже, что сказать… Целый роман… Я узнал, что вы организовали с моей женой транспортное общество… что дела идут хорошо, и хочу поздравить вас…

ЭРРИКО (в некотором замешательстве смотрит на Амалию). Ну к чему это? А донна Амалия говорила мне недавно о вас… Что вы все время перед ее глазами и что она ждет с часу на час… А вы явились удачно… Потому что сегодня вечером мы празднуем мой день рождения, и донна Амалия, зная, что я одинок, сделала мне честь, пригласив сюда… И мы среди своих отметим событие…

ДЖЕННАРО (одобрительно). Ну что ж… И хорошо сделали… Вы одиноки… В такие мрачные времена неплохо собраться, побыть вместе, поболтать друг с другом… Время теперь тяжелое… В тех краях, где я был, еще пушки грохочут… постоянные бомбежки… Клянусь вам, когда я слышу, как хлопают дверью, у меня кровь леденеет в жилах. И попал я…

ЭРРИКО (прерывая). Полно, дон Дженнаро, не думайте об этом больше… (Имея в виду предстоящий ужин.) Сейчас придут друзья, и мы немножко развлечемся…

ДЖЕННАРО. Развлечемся? Вы шутите? (Как бы призывая к действительности всех присутствующих.) Война не кончилась…

ЭРРИКО. Как вам нравится квартира после ремонта?

ДЖЕННАРО (неуверенно). Красиво, красиво…

Мария Розария уходит в дверь налево.

С улицы входит Поп с большой сковородкой, покрытой белой салфеткой.

ПОП (с большим почтением) Вот он, козленок! (Видит Дженнаро, изумляется.) Дон Дженнаро… Как вы себя чувствуете?

ДЖЕННАРО (в порыве большой радости). Поп! И ты тоже уцелел! А я всегда думал: «Как-то там поживает Поп?»

ПОП. Уцелели и мы, видите? Чудом…

ЭРРИКО (показывая на сковороду). Дон Дженна, это жареный козленок с картошкой для пирушки, о которой я вам говорил…

ДЖЕННАРО (вдыхая запах вкусного блюда). Ах, черт, жареный козленок, с картошкой… (Вспоминая.) Да ведь там, на севере, из-за такого угощения мы перегрызли им друг другу глотки… (Пытается перевести разговор на столь дорогую ему тему.) Какие времена… Какие времена… Представьте себе: спрятались мы в ров посреди поля, потому что крутом рвутся гранаты, пушки палят… настоящий ад, дон Эррико… Сидим три дня без еды, без питья, семь человек с двумя мертвецами, убитыми осколками… (Загораясь.) И вот вдруг…

Поп (который остался у двери, чтобы наблюдать за переулком). А вот и сковорода со сладким перцем и пармезан с баклажанами!

Входит человек с двумя сковородами.

Иди за мной!

Проходят в дверь направо.

ДЖЕННАРО. Скажите пожалуйста! Полный обед! (Возобновляя разговор.) 'Гак вот, я говорил… Спрятались в ров, потому что вокруг рвались гранаты, пушки палили…

Амалия как на иголках, Амедео поглядывает на часы. Только Эррико делает вид, что слушает, хотя явно думает о другом.

И вот вдруг…

АМАЛИЯ (с неестественной нежностью). Подожди. Дженнаро… Ты нам расскажешь потом, попозже… Теперь надо накрывать на стол…

ДЖЕННАРО. Да это недолго…

АМАЛИЯ. После ужина… Сейчас придут люди…

ЭРРИКО. Соберутся друзья…

ДЖЕННАРО. Ну тогда я пойду немного умоюсь, я весь в пыли.

ЭРРИКО. Правильно!

ДЖЕННАРО (направляясь в дверь налево). А потом вам расскажу… Дон Эрри… волосы могут встать дыбом от того, что мои глаза видели… Прошлая война была шуткой… (Уходит.)

Амалия не осмеливается взглянуть на Эррико, который выходит и садится за дверью. Появляется Ассунта.

АССУНТА (в дверях, Амалии, с готовностью). Донн'Ама, может, помочь вам?..

АМАЛИЯ (одобрительно). Да… Хорошо бы… А то у меня просто голова кругом идет… Нужно накрывать на стол…

АССУНТА (услужливо). Слушаю вас…

Амалия достает из ящика скатерть и подает Ассунте, которая готовится накрывать на стол. Амедео помогает ей. Чтобы удлинить стол, они приставляют к нему еще один столик, который плохо подходит.

И тетя готовится. Надела новое красивое платье. Она ведь тоже кучу денег зарабатывает… Умеет устроиться… А я не буду переодеваться… Я в трауре… останусь так…

Амедео выходит в дверь направо, чтобы принести что-то.

(Тоном предостережения.) Донн'Ама, говорят, дон Дженнаро вернулся, это правда? Мне тетя сказала… Говорит, что он очень похудел. Мы и подумали с тетей… Как теперь будет донна Амалия… А когда узнает Красавчик… (Делает жест, означающий: «Что тогда произойдет!») Потому что он теперь, конечно, не будет больше…

ЭРРИКО (прерывая ее резко). Что — не будет?

АССУНТА (застигнута врасплох). Ничего…

ЭРРИКО (сжав зубы, со злостью). Вечно ты лезешь в мои дела.

АССУНТА (раскаиваясь). Ну что я могу поделать…

Входит Амедео с посудой и вместе с Ассунтой начинает накрывать на стол. Амалия, огорченная промахом Ассунты, уходит в дверь налево. Входят Пеппе и Федерико, за ними другие мужчины и женщины, приглашенные на ужин. Вновь пришедшие останавливаются около Эррико и горячо его поздравляют. Мужчины в темных костюмах, на женщинах роскошные меховые накидки, прямо сверх помятых будничных платьев. Все с ног до головы увешаны драгоценностями, которые всячески выставляются напоказ. Некоторое время спустя входит Аделаида в праздничном платье. Кое-кто принес букеты или корзины цветов и другие подарки. Появляется Поп, расставляет подарки, украшая помещение. Создается праздничная атмосфера вокруг «героя дня», Красавчика, который обменивается со всеми улыбками и благодарит со свойственным ему сознанием собственного превосходства. В комнате царит оживление.

ПЕППЕ. Мы все собрались здесь, чтобы поздравить вас, как полагается.

ЭРРИКО. Спасибо. Но это торжество не по случаю моего дня рождения. Нам пришлось изменить все. Это торжество в честь дона Дженнаро, который вернулся…

ФЕДЕРИКО. Да, я уже слышал…

ПЕППЕ (увидев Дженнаро, входящего из двери слева). Вот он, смотрите. (Идет ему навстречу с распростертыми объятиями.) Дон Дженна, привет…

ДЖЕННАРО. Привет, Пеппе… (Идет к группе приглашенных, которые его горячо приветствуют. Пожатия рук, объятия.)

ПЕППЕ. Что вы делали все это время?

ДЖЕННАРО. Не будем говорить сейчас. Я дома. Это кажется чудом, но я дома… (Замечает роскошные наряды приглашенных и невольно трогает свою куртку, которая кажется ему еще более ужасной в сравнении с нарядами остальных присутствующих. Это убивает его, связывает, внушает ему робость. Как бы оправдываясь.) Черт побери! Какая роскошь! Мне жаль только, что я плохо одет и недостоин вашего общества… Это вот, видите (показывает на свою одежду), это как бы славное полковое знамя… И если бы оно могло говорить… (Располагается рассказывать.) Представьте себе, спрятались мы в ров посреди поля, потому что вокруг падают гранаты, пушки палят… (Останавливается, как бы ожидая проявления интереса к своим словам, но не находит его: слушатели кажутся рассеянными, кроме нескольких человек, которые, кивая головой, делают вид, что заинтересованы.) Сидим три дня без еды, без глотка воды, семь живых с двумя мертвецами… И вот вдруг…

ФЕДЕРИКО. Ладно, дон Дженна, не думайте о печальных вещах… Теперь вы среди нас, и мы поможем вам забыть все…

АДЕЛАИДА. Вам нужно есть, пить, чтобы поправиться немного, потому что вы очень похудели…

ФЕДЕРИКО (одобрительно). Правильно! Именно так!.. (Шутливо.) Дон Дженна, это новый проект закона…

Вес смеются. Поп уходит.

ПЕППЕ (отделяется от группы, которая продолжает поздравлять Дженнаро, и, взяв за руку Амедео, закончившего накрывать на стол, отводит его влево, почти к просцениуму, с оглядкой). Ну как?

АМЕДЕО. Так, ничего!

Пеппе (удивлен). Как это…

АМЕДЕО. Я не хочу попасть в тюрьму. Красавчик прочел мне нотацию. Теперь и отец вернулся…

ПЕППЕ (пытаясь уговорить). Но как же… Это как раз самая легкая операция. Инженер по вечерам оставляет машину в переулке Нэва, на спуске. С парнем, который караулит машину, я сговорился: его найдут связанным и с платком во рту… (Продолжает говорить вполголоса.)

ДЖЕННАРО (приглашая всех занять места, сердечно). Проходите, проходите… Мой дом в вашем распоряжении.

Все располагаются с благодарностью. Из двери слева появляется Амалия, за ней — Мария Розария. На Амалии тоже богатая накидка из чернобурых лис. МарияРозария отходит в сторону.

АМАЛИЯ. Добрый вечер!

ВСЕ (с восхищением). Добрый вечер, донн'Ама…

ПЕППЕ (имея в виду наряд донны Амалии). Здорово!

АДЕЛАИДА. До чего же красива наша хозяйка!

Другие также выражают свое восхищение.

АМАЛИЯ (отчасти в силу своего характера, а отчасти потому, что немного взволнована оказанным ей приемом, хвастливо, с широким жестом). Ассу, скажи Иону, чтобы начинали подавать…

Ассунта делает знак в сторону правой двери.

(Всем.) Садитесь!

Присутствующие весело подходят к столу, садятся. Дженнаро, пораженный этой сценой, все с большей робостью смотрит на свою нарядную жену.

Аделаида. Дон Дженна, садитесь!

ДЖЕННАРО. Да, жизнь действительно — кинематограф! Я вижу себя среди вас и не верю своим глазам… (Садится.)

ЭРРИКО. Тем не менее это так…

ДЖЕННАРО. Потому что мы там страдали… И не так страшен был голод… не так страшна жажда, как моральные страдация… И потом… опасность смерти… (Приготовившись снова терпеливо рассказывать.) Представьте себе, спрятались мы в ров посреди поля, потому что кругом рвутся гранаты, пушки палят… И вдруг грузовик…

ЭРРИКО (словно вспомнив о важном деле). Кстати… Простите, дон Дженна, иначе я забуду… (К Федерико.) Федери, продается один грузовик… Пойди посмотри завтра… Имеется разрешение на поездку… Если тебя интересует…

ФЕДЕРИКО. Ну как же не интересует? Сейчас договоримся о свидании на завтра… Пеппе Домкрат тоже придет…

ЭРРИКО (как бы говоря: «Дело некрупное»). Речь идет о двухстах процентах…

ПЕППЕ. Ну что ж! Прогуляемся…

ДЖЕННАРО (слушал их в ожидании момента, когда можно будет возобновить свой рассказ, и сразу же врывается в паузу). Так вот… спрятались мы в ров, потому что вокруг рвутся гранаты…

ПЕППЕ (тем же тоном)….пушки палят…

ВСЕ (нетерпеливо, но доброжелательно). Дон Дженна…

ФЕДЕРИКО (со сковородой. Торжественно). А вот и козленок! (Ставит на стол напротив Амалии.)

ПЕППЕ. Вы нам отравите этого козленка!

АССУНТА. Так хочется покоя… Поберегите свое здоровье… Ведь все уже кончилось.

ДЖЕННАРО. Что вы говорите? Что кончилось?

ЭРРИКО. Ладно, воля ваша… Но давайте примемся за еду, не будем думать о неприятностях.

Амалия, откинув меховую накидку, начинает разрезать жаркое. Поп уходит в дверь справа. Все начинают есть, продолжая разговаривать и смеяться.

ДЖЕННАРО (наблюдает, раздумывает. Его охватывает тоска, которую он не может скрыть. Решительно встает). Ама, я побуду немного у Ритуччи… (Идет к двери налево.)

ЭРРИКО (удивленно). Дон Дженна, что вы? Уходите?

ВСЕ (разочарованно). Дон Дженна…

ДЖЕННАРО. Я побуду у малютки. У нее сильный жар.

АМАЛИЯ (не очень настойчиво). Я бы пошла к ней…

ДЖЕННАРО. Нет — нет… оставайся здесь… А я вовсе не голоден…Только устал… Оставайся за столом… (Подчеркнуто.) Так будет лучше… (Идет.)

МАРИЯ РОЗАРИЯ (встает и догоняет отца. Решительно). Я пойду с тобой, папа…

Дженнаро берет ее за руку.

АДЕЛАИДА (поднимаясь и тоже подходя к Дженнаро). Дон Дженни, нехорошо… Я понимаю, вы еще под впечатлением… Страх не прошел… Но успокойтесь… Ведь теперь у нас здесь тихо… Все кончилось…

ДЖЕННАРО (убежденно). Нет! Вы ошибаетесь… Война не кончилась… И ничего не кончилось! (Делает еще несколько шагов.)

Аделаида, немного смущенная, возвращается к столу. Дженнаро хочет сказать что-то дочери, но замечает, что она опустила взгляд. Одно мгновение он колеблется, по все еще ничего не подозревает. Инстинктивно чувствует что-то неладное, мрачнеет. Нежно привлекает девушку к себе и спрашивает у нее жестом: «Что с тобой?» Мария Розария отвечает: «Ничего». Выходят.

Поп торжественно вносит из двери справа две бутылки с вином.

Поп. А вот и вино!

Все очень обрадованы. Принимаются за еду, разговаривая о Дженнаро, покинувшем стол, о делах, о вкусных закусках.

Действие третье

На следующий день. Декорации те же, что и во втором акте. Поздний, вечер. Перед мадонной в переулке горят лампочки. Бригадир Чаппа сидит у стола в центре. Дженнаро ходит в глубине сцены и время от времени выглядывает в переулок.

ЧАППА (после паузы). С тех пор как я делал обыск в вашем доме, я всегда вспоминаю вас с некоторой симпатией. Пока вас не было, я несколько раз заходил сюда и справлялся о вас. Вот почему я пришел к вам. Мне жаль… У меня тоже дети: троих бог послал! Я тоже человек, как и все; вхожу в положение, понимаю, когда налицо обман — я когда имею дело с таким человеком, как вы…

ДЖЕННАРО (убежден в искренности Чаппы и благодарен ему; прерывает). Понимаю, бригадир, все понимаю и благодарю вас. То, что вы сказали мне о моем сыне Амедео, в другое время свело бы меня с ума, и кто знает, как бы я поступил. А теперь что я сделаю? Выгоню его из дома? А моя дочь? А моя жена? Моя жена не сумела быть им хорошей матерью…

ЧАППА. Но я еще не все сказал вам о вашем сыне… (С внезапной суровостью.) Сегодня вечером я должен буду арестовать его…

ДЖЕННАРО (покорно). Что ж! Если он того заслуживает…

ЧАППА. Еще бы! Уже давно мои люди не спускают глаз с него и с Пеппе Домкрата. Дон Дженна, ведь они черт знает что творят! Ни на минуту машину оставить нельзя. Чуть отвернулись— и ее уже нет… Этот Пеппе Домкрат такой ловкий: подлезет под машину и поднимет ее плечом. Как это он делает, не понимаю… Сначала отвертывают гайки, а потом, все так же поддерживая машину плечом, снимают резину. Сегодня вечером они займутся такой работенкой, но нам тоже удается узнавать кое-что… Они выследили одну машину в переулке Нэва Турретта… Если захвачу их с поличным, надену наручники на Пеппе Домкрата и на вашего сына…

ДЖЕННАРО (холодно, почти бесстрастно). И наденьте наручники…

ЧАППА (удивлен тоном Дженнаро). Арестовать его?

ДЖЕННАРО (тем же топом). Если застанете с поличным, арестуйте его.

Из двери слева показывается Ассунта.

АССУНТА (нетерпеливо). Вернулась донна Амалия?

ДЖЕННАРО. Нет.

АССУНТА (разочарованно). И Амедео еще нет?

ДЖЕННАРО. Нет.

АССУНТА. Когда же они вернутся? Тут доктор ждет.

Из двери слева входит доктор, за ним — Аделаида.

ДОКТОР (молод, из начинающих, он вежлив и учтив. Одежда скромная, немного поношенная, но опрятная). Никто не приходил?

ДЖЕННАРО. Пока никто, доктор.

ДОКТОР (нетерпеливо). Боже мой, я же вам говорил… Имейте в виду, состояние девочки действительно тяжелое…

АДЕЛАИДА (взывая к небу). Святая Анна!

АССУНТА (подходит к тетке и начинает в унисон с ней читать «Аве Мария», подражая классическому монашескому тону). Аve Maria, gratia plena, Dominus tecum, btntdicta tu in mulieribus…

Постепенно их чтение переходит в бормотание.

ДОКТОР (взглянув на обеих женщин). Действительно тяжелое! Прежде всего потому, что вы лишь в последний момент вспомнили о враче.

АДЕЛАИДА. Дева непорочная!

Ассунта начинает «Аве Мария» сначала.

ДОКТОР (со снисходительной жалостью к двум женщинам). Ну да, вот они, ваши проклятые обычаи. Я просто удивлен, как вы еще выживаете…

АССУНТА (чистосердечно). Разве вы не знаете, в чем дело? Ведь мы врачей считаем дурной приметой.

ДОКТОР (обиженно). Ну и умирайте! Но не впутывайте нас в последний момент в это дело! «Дурная примета»! Мне нравится, что вы говорите это мне в глаза! Между тем «дурная примета» знаешь что тебе скажет? Что с минуты па минуту это бедное создание на тот свет отправятся!

АДЕЛАИДА. Святой архангел Гавриил!

Ассунта снова бормочет слова молитвы.

(Прерывая молитву, доверительным тоном.) Святая Рита, святая Рита, она носит твое имя. (Читает с начала «Аве Мария» вместе с Ассунтой.)

ДОКТОР. Вы зря созываете весь рай. Это делает вам честь, что вы проявляете такие чувства. Вера — это великое дело. Но в данном случае, если не принесут лекарство, которое япрописал, малютка умрет.

АДЕЛАИДА (сердито). Доктор, да вы накличете еще беду на ангельскую душу!

АССУНТА. Вы видите, что мы были правы?

ДОКТОР (заканчивая ее фразу). Что мы, врачи, — дурная примета?

АДЕЛАИДА (пытаясь разуверить его). Нет… Но кто знает, иные говорят: «Будем надеяться. Последнее слово еще не сказано…»

ДОКТОР. Нет. Последнее слово сказано. И сказал его я, если вам угодно. Будем надеяться, конечно… Самое последнее дело потерять надежду. Если они найдут лекарство, девяносто девять процентов из ста, что девочка спасена.

АДЕЛАИДА. Святой Антоний из Пузиллеко!

Ассунта опять читает молитвы. Затем обе женщины выходят в дверь слева.

ДОКТОР (взглянув на часы). Подумать только, сколько времени прошло!

ЧАППА. А трудно найти это лекарство?

ДОКТОР. Гм… Трудно… Сейчас все трудно найти… Потом, в такой час… Да даже если бы был день… Лекарство теперь на вес золота… И если оно есть, то только на черном рынке. Ладно, подожду еще немного.

ДЖЕННАРО. Извините нас, доктор.

ДОКТОР. Ничего. Разрешите. (Уходит в дверь слева.)

ДЖЕННАРО (горько). Если есть, то только на черном рынке. Видели бы вы мать, когда доктор сказал: «Если не найдете лекарства, девочка умрет»… Она выбежала в чем была. И теперь бегает по всему Неаполю. Найдет ли? Кто знает? Доктор сказал: «Только на черном рынке сможете найти». Жена моя побледнела как смерть.

Амедео вбегает с улицы запыхавшись. Присутствие Чаппы приводит его в замешательство, но он берет себя в руки.

АМЕДЕО (к Дженнаро). Ничего нет. Открыты две — три аптеки, но в них этого лекарства нет. Я был в Фурчелле, в Паллунетто, в Кавоне. Спрашивал в каждом доме — ничего! Говорят: «Завтра… если попадется…»

Появляется Поп.

ПОП (у входа, запыхавшись). Дайте присесть. Ноги горят! (Садится на первый попавшийся стул.)

Из двери слева входит доктор.

Доктор (к вновь прибывшим). Ну как?

ПОП (подходит к доктору и показывает ему принесенные лекарства). Доктор, вот эти нашел, не обойдетесь ли…

ДОКТОР. Обойдусь, если это то, что мне необходимо… (Рассматривает лекарства.) Это от чесотки…

ПОП (с готовностью). Не подойдет?

ДОКТОР (недовольно). Послушайте, ваши глупости выводят меня из себя!

ПОП (подавая ему другую бутылочку). А вот это как, посмотрите-ка?

ДОКТОР (быстро взглянув па лекарство). Это помогает удерживать молоко у рожениц,

ПОП (в замешательстве). Да ну? (Подавая коробку.) А это?

ДОКТОР (отклоняя все). И это тоже не то. (Приходя в ярость.) Натащил неизвестно что! Святой бог, я же тебе написал на бумажке. Раз не то, что я написал, не носил бы…

ПОП (стараясь задобрить). Доктор, вы не сердитесь. Теперь совсем не так, как до войны, когда можно было все достать. Немножко доброй волн надо и со стороны докторов… (Упрямо.) Посмотрите, нельзя ли обойтись этим…

ДОКТОР. Парень, я сейчас тебя вышвырну на улицу, и покойной ночи! «Обойдитесь этим…». Да что ты думаешь, это тебе подметки подбивать, что ли? (Достает из кармана ручку и пишет в своем блокноте.) Попытайся еще… (Отрывает листок.) Иди к моему коллеге. Может, у него есть. Адрес я тебе тут сверху написал.

ПОП (берет листок). Это далеко?

ДОКТОР. За десять минут сможешь сбегать туда и обратно. Ненужное не тащи, не то я тебе все в лицо выплесну.

ПОП. Ладно. (Убегает.)

ДОКТОР. Всего хорошего. (Уходит в дверь слева.)

АМЕДЕО (во время последующего диалога ходит по комнате, озабоченно посматривая то на Чаппу, то на отца, то на часы, то в переулок. Он взволнован и расстроен. Уйти не осмеливается, по все же что-то важное тянет его из дому. Наконец решается и полуулыбкой пытается оправдать свой уход). Возможно, что мама нашла. (Имеет в виду лекарство.) Она принесет. Немножко терпения… Папа, ты будешь здесь? Я сбегаю в переулок Турретта.

Чаппа украдкой посматривает на Дженнаро.

ДЖЕННАРО (невозмутимо). Ну что ж, если это тебе так необходимо…

АМЕДЕО (не понял душевного состояния отца; даже осмелел от его невозмутимого гона). Одно срочное дело. Но я быстро вернусь.

ДЖЕННАРО (уклончиво). И знаете, что я думаю, бригадир? Что вам в эти дни приходится постоянно быть на ногах при исполнении ваших обязанностей. (К Амедео.) Ты торопишься?

АМЕДЕО (неуверенно). Нет.

ДЖЕННАРО (Чаппе). Ну да. (Сыну.) Садись.

Амедео несколько поражен, машинально садится.

Потому что в этой неразберихе во время войны растет преступность. Контрабандисты, спекулянты, жулики… Езда с подделанными пропусками, фальшивые документы… Похитители автомобилей…

Амедео вздрагивает от неожиданности.

И я всегда вспоминаю, что вы мне сказали в тот день, когда я изображал покойника: «Но еще большее святотатство поднимать руку на такого живого, как ты». Некоторые вещи прощаются… И вы поэтому не надели тогда на меня наручники. Понятно… Это живые люди, живой народ, ему надо как-то защищаться. Жулику, если он сумел вывернутся, ты говоришь: «Ладно, ты меня в дураках оставил, но ты нашел средство к существованию». А иной, пожалуй, даже похвалит: «Ловкий парень». Нужны хитрость и смелость, чтобы разъезжать на грузовике с фальшивыми документами… И все же потом говорят: «Он проворный малый, напористый, наладил перевозку…» Сколько людей сыты благодаря этим грузовикам, которые снуют туда и обратно… К тому же он рискует шкурой, потому что где-нибудь в глуши его может настичь пуля… Проституция? Что ж, бригадир… А разве война не несет нищету? А нищета не несет голод? А голод к чему приводит? Вот и получается. Кто от нищеты, кто от голода, кто по невежеству, кто по доверчивости… Но потом это проходит, забывается… Так было во всех войнах… Мы расплачивались… За войну всем приходится расплачиваться… Но воры… Нет, это не прощается! Правда, бригадир?

Чаппа делает знак, как бы говоря: «Я с вами согласен».

Вором из-за войны не становятся. Конечно, все что угодно можно свалить на войну. Но вором родятся. И потом, нельзя говорить, что вор — неаполитанец. Или же римлянин, миланец. Англичанин. Француз. Немец. Американец… Вор это вор. У него нет матери, нет отца, нет семьи. У него нет национальности. Нет ему места в наших краях. Недаром до войны воры, чтобы разбогатеть, уезжали за океан…

АМЕДЕО (не подозревая, в недоумении). А почему ты мне говоришь это, папа?

ДЖЕННАРО (не желая ничем выдать план Чаппы, пытается в то же время вернуть сына на честный путь). Да потому…. Потому что у нашего города дурная слава… Что поделаешь? Это наше несчастье… Стоит услышать: «Неаполитанцы», — и уже настораживаются. И всегда так было. Когда происходит особенно ловкая кража совсем в другом городе или даже придумывают какой-нибудь случай смеха ради, то всегда говорят, что это произошло в Неаполе. (Подражает воображаемому сплетнику.) «Вы ничего не знаете? В Неаполе пропал пароход со всем грузом». А ведь это неправда, бригадир. Не может такого быть. Люди только притворяются, что верят этому. Да, кроме того, простите, как может пропасть пароход? Что это, кошелек? И потом, если это даже и правда, то я вам скажу такую вещь… Логически, если пароход пропал, это значит, что неаполитанский вор должен был войти в сделку с другим вором, не неаполитанцем… В противном случае как же пропадет этот пароход? Грузовики — да. Но это же грузовики. Говорят, их уже сотни исчезли… Поэтому (сыну) ты, пока молод, должен бы подавать хороший пример… Так, чтобы, когда услышишь, что говорят плохо о Неаполе, ты с чистой совестью мог сказать: «Да, там есть воры, но там есть и честные люди, как и во всех других городах света».

ЧАППА. Именно так.

АМЕДЕО (соглашается с теорией отца). Конечно… Хватит, папа, я ухожу…

ДЖЕННАРО (как бы говоря со скрытой горечью: «Ты этого заслуживаешь»). Иди!

Чаппа хочет вмешаться, но потом сдерживается. Амедео идет.

Платок у тебя есть?

АМЕДЕО (шарит в кармане, находит). Да, папа.

ДЖЕННАРО. И… надень пальто.

АМЕДЕО (все более удивляясь). Но зачем, папа?

ДЖЕННАРО. Затем, что вечером становится холодно. Возможно, что ты задержишься.

АМЕДЕО. Нет, я не задержусь. Но если тебе хочется… (Берет со стула у комода пальто и вешает его на руку.) Я скоро приду, папа. (Уходит.)

ДЖЕННАРО (после долгой паузы, мрачный и подавленный). Будьте здоровы, бригадир. И спасибо…

ЧАППА (поднимаясь). Прощайте, дон Дженна. Желаю выздоровления девочке. (Медленно уходит, как бы следуя за Амедео.)

Пауза Дженнаро погружен в мрачные мысли, его терзают печальные предчувствия. В дверь слева входит Мария Розария. Она стала совсем другая: одета скромно, лицо серьезное, идет к комоду, берет чашечку с питьем и молча уходит. Дженнаро смотрит па нее с выражением скорби и нежности. Между тем с улицы медленно и осторожно входит Пеппе Домкрат, спокойно покуривая сигарету. Осматривается, кого-то ищет, замечает Дженнаро.

ПЕППЕ. Добрый вечер, дон Дженнаро!

Дженнаро не отвечает.

Амедео дома?

Дженнаро (холодно). Только что ушел.

ПЕППЕ. Это он на свидание со мной! (Смотрит на часы, затем про себя.) Отправился немного рановато. (Другим тоном.) Как малютка?

ДЖЕННАРО. Как бог даст!

ПЕППЕ. Я тоже не очень хорошо себя чувствую… Дон Дженнаро, дорогой мой, у меня так болит вот это плечо, что не могу им пошевельнуть… (С трудом двигает правым плечом.)

ДЖЕННАРО (делает вид, что заинтересован.) Правое плечо?

ПЕППЕ. Точно.

ДЖЕННАРО (быстро). Это автомобиль.

ПЕППЕ (поражен, но полагает, что ослышался). Как?

ДЖЕННАРО. У вас болит плечо?

ПЕППЕ. Ага!

ДЖЕННАРО. Правое плечо?

ПЕППЕ. Так точно.

ДЖЕННАРО. Это автомобиль.

ПЕППЕ (весьма озабочен). Значит, я правильно понял! Но, простите, при чем тут автомобиль?

ДЖЕННАРО (бросает многозначительный взгляд, маскируя его намеренной двусмысленностью, что еще больше беспокоит Пеппе. Игра длится мгновение). Вы, возможно, управляете автомобилем и во время езды открываете окно справа.

ПЕППЕ (облегченно). Ах! Нет — нет — нет — нет. Не это. Тут вопрос в… Дон Дженнаро, знаете, деньги зарабатываешь… труд тяжелый. Я состою в компании с вашим сыном, но сегодня вечером скажу, что нам надо немного отдохнуть.

ДЖЕННАРО. Ну да! Отдых нужен… (Многозначительно.) На пару лет.

ПЕППЕ. Э! На пару лет? Пожалуй, да. Нормальное дело. Видите ли, дон Дженнаро (мечтательно), я желал бы пожить в уединенном месте…

Одобрительный жест Дженнаро.

Где никого не видно и не слышно… Как вам объяснить? Ну, как у францисканских монахов…

ДЖЕННАРО. Вот — вот… нечто вроде монастыря…

ПЕППЕ. Правильно! Без роскоши, скромно: пусть даже в одной комнате, в каморке…

ДЖЕННАРО (дополняя)….в келье!

ПЕППЕ. Вот именно: в келье. (Предвкушая радость одиночества.) Чтобы кто-нибудь за тобой ухаживал, приносил еду…

ДЖЕННАРО….всегда в одни и тот же час. Без забот, без хлопот, не надо думать: «Что я буду есть завтра?» Там найдутся люди, которые об этом позаботятся. Есть надежный человек.

ПЕППЕ. Пусть даже за плату…

ДЖЕННАРО. Совсем не требуется. Это хорошо, когда без корысти. Прочное окошко с решеткой…

ПЕППЕ (смутившись). Нет. Решетка мне не нравится.

ДЖЕННАРО. Но требуется!

ПЕППЕ. А почему это требуется?

ДЖЕННАРО. Простите, вы сказали, что хотите жить в уединенном месте…

Пеппе утвердительно кивает.

А в такие времена, когда такая преступность, разве вы знаете, кто вам желает добра, а кто зла? Вам нужно быть там в полной безопасности. И потом эти францисканские кельи… Они, собственно, хороши с решетками, если я правильно понял, куда вы собираетесь…

ПЕППЕ. Вы правильно поняли.

ДЖЕННАРО. Тогда решетки нужны.

ПЕППЕ. Ну, пусть будут решетки.

ДЖЕННАРО. Конечно.

ПЕППЕ (поднимаясь, чтобы идти, хватается левой рукой за правое плечо). Иисусе, да я и взаправду не могу двинуть этим плечом. (Решительно.) Сегодня вечером скажу об этом Амедео.

ДЖЕННАРО. Сделайте это последнее усилие, и с этой ночи начнется отдых.

ПЕППЕ. Точно. Будьте здоровы, дон Дженна. (Идет к выходу.)

ДЖЕННАРО. Я буду вас навещать, когда вы попадете в келью.

ПЕППЕ (в тон Дженнаро, который показался ему добродушным). Я за решеткой, а вы на улице…

ДЖЕННАРО. Я буду носить вам апельсины и сигареты.

ПЕППЕ. А я буду ожидать вас.

ДЖЕННАРО. Все равно придется ходить к сыну, зайду и к вам.

Пеппе уходит. Пауза. С противоположной стороны переулка входит Эррико.

ЭРРИКО (немного устал и взволнован. Заметив Дженнаро, обращается к нему с искренним участием). Добрый вечер. Как здоровье Ритуччи?

Дженнаро не отвечает.

Я встретил Попа. Он сказал мне, что у нее по — прежнему жар…

Дженнаро остается невозмутимым.

Я искал это лекарство. (Показывает записку.) Вот здесь у меня записано, но не смог найти. Может, завтра… (Поведение Дженнаро удивляет его. Он не знает, что сказать, наконец овладевает собой. Медленно садится у противоположного края стола, напротив Дженнаро, который не удостаивает его даже взглядом. Пауза.) Нехорошо получилось… В особенности если подумаешь, что вы… возвратились… А донна Амалия не то чтобы забросила… Но знаете, как бывает? Говорят, с детьми это часто случается… Не надо слишком беспокоиться. Ведь это ребенок, может статься, что внезапно все разрешится к лучшему. (Снова тишина.) Донна Амалия к тому же не заслуживает этого. Она жизни не пожалеет ради семьи. (Пауза.) За время, пока вас не было, мы все убедились в том, как она к этому относится. А если кто-нибудь и отзывается дурно о донне Амалии, то это мерзавец. И вы его не слушайте. Я ваш друг и могу вам это сказать.

Дженнаро смотрит вверх, стараясь овладеть собой.

Я иногда позволял себе делать отеческие наставления вашему сыну. И делал это от всей души. Нас не было. (Молчание Дженнаро приводит его в отчаяние. Голос его становится взволнованным. Он уже говорит не со своим собеседником, а с самим собой, словно исповедуясь перед своей совестью.) Женщина одна в доме. Без мужчины. Конечно, знаете как… Меня видели, я часто приходил, и понятно, что могли подумать… (Искренне и с достоинством.) Но я даю вам честное слово, что донна Амалия уважала и уважает вас. (Пауза.) Вы и утром сегодня со мной обошлись холодно. Я это заметил. И нарочно вернулся, чтобы увидеться и поговорить с вами. Мужчины мы или дети? Дон Дженнаро, если кто и должен просить у вас извинения, так это я. Но в отношении Амалии вы должны быть спокойны.

Это и хотел сказать Эррико Красавчик. Теперь у него стало легче на душе. Пауза.

Поскольку этой ночью я еду в Калабрию… а когда едешь ночью и порой не знаешь, вернешься живым или нет… я хотел… имея в виду ваше поведение сегодня утром… (Видя, что Дженнаро не намерен примириться с ним, встает, готовясь уйти.) Если могу вам оказаться полезным в чем-нибудь… (Идет.) Очень вам желаю, чтобы выздоровела девочка… и доброй ночи… (Делает еще несколько шагов и. не поворачиваясь, почти растроганным голосом.) Еще раз, дон Дженна… (Уходит в переулок налево.)

После паузы входит Поп.

ПОП (идет в дверь слева). Дон Дженна, ничего! Вот нашел эту коробочку пилюль. (Показывает. Имея в виду врача.) Сейчас покажу ему. (Уходит.)

Входит Амалия. Измученная, убитая горем, она очень изменилась. Впервые она предстает перед нами как мать. Она даже как будто постарела. Не хочет и не может больше притворяться; ей нечего больше скрывать. Безутешная, садится у стола в центре.

АМАЛИЯ. Нигде! Нигде! Нигде! Я спрашивала у всех! Весь Неаполь обошла! Невозможно найти! У кого есть, те припрятали. (В отчаянии.) Какую же совесть надо иметь? Спекулируют лекарством! Лекарством, которое может спасти человека! (С криком боли.) Что же, значит, дочка моя должна умереть?! (С негодованием.) Они его припрятали, чтобы набить цену! Ну разве это не подлость? (Не ожидая ответа, встает и уходит в дверь слева.)

Дженнаро следит за ней взглядом. С улицы входит Риккардо.

РИККАРДО (он в темном плаще, из-под которого видна ночная пижама. Участливо). Разрешите? Добрый вечер. (К Дженнаро.) Мне сказали, что вам нужно лекарство для вашей девочки. Мне кажется, что оно у меня есть. (Показывает маленькую коробочку.) Это?

ДЖЕННАРО (взволнованно). Садитесь, пожалуйста. (Встает и говорит в дверь слева.) Доктор, подите сюда на минутку.

ДОКТОР (за сценой). Сейчас. (Входит.) Что такое?

ДЖЕННАРО. Этот синьор живет тут рядом с нами. Он говорит, что у него есть лекарство, которое вы спрашивали. Посмотрите, оно ли.

ДОКТОР (к Риккардо). Покажите. (Осматривая коробочку.) Оно самое. Именно оно.

РИККАРДО. Оно у меня случайно осталось. Шесть месяцев назад у меня заболела дочка такой же болезнью.

ДОКТОР. Нам просто повезло. Давайте лекарство.

РИККАРДО (отказываясь передать коробочку). Нет, я хотел бы передать его синьоре Амалии.

ДЖЕННАРО (нерешительно переглянувшись с доктором). Амалия! Иди-ка на минутку сюда. Бухгалтер желает видеть тебя.

Амалия входит, за ней — Поп, который останавливается и вопросительно смотрит на собравшихся. Пауза.

РИККАРДО (Амалии, бесстрастно, без тени злорадства или мести в голосе). Донна Амалия, лекарство, которое доктор прописал вашей дочке, у меня есть. (Показывает.) Вот оно.

АМАЛИЯ (поражена, но не сдается). Сколько хотите?

РИККАРДО (сочувственно, без злобы). Что вы мне желаете возвратить?

Амалия выжидающе смотрит на него.

Все, что у меня было, теперь принадлежит вам. Вы все у меня отняли… недвижимость, вещи моей жены, белье… семейные ценности…

Амалия опускает голову.

За тысячи лир я вымаливал у вас немного риса для моих детей… Теперь речь идет о вашей дочери…

АМАЛИЯ (как бы призывая его к гуманности, почти тоном упрека). Но это же лекарство…

Дженнаро медленно идет в глубь сиены и поворачивается к ним спиной, словно стараясь спрятаться от них. Доктор следит за диалогом, переводя взгляд то на Амалию, то на Риккардо. Поп безучастен: он ищет что-то в карманах жилета и брюк, стараясь показать, что чем-то занят.

РИККАРДО. Согласен. И вы правильно говорите, без лекарства иногда умирают. А без еды, по — вашему, донна Амалия, живут?

Амалия неподвижна, не осмеливается что-либо сказать.

Если бы я не снял с себя последнюю рубашку, мои дети разве не умерли бы с голоду? Как видите, рано или поздно каждому приходится стучаться в дверь к соседу. Да, я знаю, в этот момент вы дадите мне все, что я пожелаю… Донна Амалия, если бы я хотел потешиться и посмотреть, как вы бегаете по всему Неаполю, как это делал я, чтобы найти немного манной крупы, когда у меня заболел малыш…

Амалия вздрагивает.

Если бы я вам сказал: «Побегайте, донна Амалия, походите-ка из подъезда в подъезд, из дома в дом…» Но я этого не сделаю! Мне хотелось только заставить вас понять, что бывают случаи, когда мы должны протянуть друг другу руку… (Подавая коробочку доктору.) Вот вам, доктор. И будем надеяться, что донна Амалия поняла. Желаю девочке выздоровления. Доброй ночи. (Уходит.)

Амалия сразу же решительным жестом заставляет доктора пойти в комнату, где лежит больная.

Поп (слегка почесывая затылок). Вот это да!

ДЖЕННАРО (явно растроган, так что не может удержаться. Пытается говорить о другом). А ты? Ты не занимался спекуляцией? Сколько миллионов у тебя?

ПОП. Ого… Э — э… Откуда у меня миллионы! (Вспоминая только что разыгравшуюся сцену и словно доказывая самому себе свою добропорядочность.) Я, когда съем помидор с хлебом, чувствую себя королем! Да, я кое-что пытался сделать, кое — какое дельце, но пришлось отказаться… (С чувством неверия в себя и в свое счастье.) Однажды я и Паскуалино — маляр купили пятьдесят кило сушеного инжира. Говорим: «Подождем немного: когда цены поднимутся, продадим его…» Дон Дженнаро, дорогой мой, он у нас весь зачервивел. Промыли его, выставили просохнуть — половину съели мыши, а остальное сгнило. Конечно, можно было бы найти дело… Но к чему мне это? В особенности сейчас. Жена моя погибла от бомбежки… Дон Дженнаро, это было страшно… (Вспоминая ужасную сцену.) Были мы в убежище, стояли, вот как сейчас мы с вами. На улице бомбы падали, а мы ссорились. «Да замолчи ты, говорю, люди слышат!» А она… (подчеркивая неудержимое красноречие жены) тра — та — та… тра — та — та. Вдруг в тот самый момент падает стена с той стороны, где стояла она… Один миг, дон Дженнаро. Жена только успела сказать: «Вот выйду отсюда, поговорим!» Но, к счастью, умерла сразу, даже ничуть не мучилась. Хорошая смерть,

АССУНТА. Доброй ночи.

Тетка и племянница молча уходят. Поп усаживается в переулке за дверью. Дженнаро стоит, устремив осуждающий взгляд на жену. Амалия чувствует этот взгляд: она раздосадована. Наконец, не выдержав, сама нарушает тишину, почти злобно.

АМАЛИЯ. Что ты так смотришь? Я делала то, что и другие. Я защищалась, ловчила… Ну почему ты на меня уставился и ничего не говоришь? С самого утра ты смотришь на меня и молчишь. В чем ты меня обвиняешь? Что тебе наговорили?

ДЖЕННАРО (который любой ценой желал бы избежать объяснения). Почему я молчу? Ты хочешь, чтобы я говорил? Я скажу. (Попу.) Поп, будь добр, иди, завтра утром увидимся.

ПОП (встает и ставит стул на место). Доброй ночи. (Идет.)

ДЖЕННАРО. Не забудь о моем поручении.

ПОП (из переулка). Ладно. (Уходит.)

ДЖЕННАРО (закрывает застекленную дверь и медленно подходит к жене. Не знает, с чего начать; смотрит па дверь в комнату больной девочки, наконец решается). Амалия, не знаю почему, но этот ребенок, что лежит там, заставляет меня думать о всей нашей стране. Я вернулся, ожидая найти свою семью или уничтоженной, или спасшейся, живущей честно. Почему я так думал?.. Потому что я возвращался с войны… А тут, оказывается, никто не хочет слышать о ней. Когда я вернулся с прошлой войны, все меня зазывали: один туда, другой сюда. Чтобы узнать, чтобы послушать о боевых эпизодах, о героических подвигах… До того ведь доходило, что, когда мне нечего стало говорить, помню, чтобы отвязаться, я выдумывал, рассказывал о случаях, которых не было или же были, но с другими солдатами… Потому что собиралась толпа, народ хотел слушать… ребятишки… (Вспоминая энтузиазм слушателей тех времен.) «Солдат! Расскажи нам! Дайте ему выпить! Итальянский солдат!» А теперь почему никто не хочет и слышать об этом? Прежде всего потому, что… это не твоя вина, ведь не ты затеяла эту войну… Затем потому, что деньги кружат голову… (Понимающе.) Сначала ты видела их понемногу, потом сотнями тысяч, миллионами… Ты уже больше ничего другого не понимала… (Открывает ящик комода, достает два — три пакета с оккупационными кредитками по тысяче лир. Показывает их Амалии.) Смотри, вот… Они производят на тебя впечатление, потому что ты их видела понемногу и не успела понять то, что понимаю я, который вернулся и увидел их сразу все вместе… Вся эта масса тысячных бумажек кажется мне какой-то шуткой, безумством. (Рассыпает банковские билеты по столу перед Амалией.) Заметь, Амалия, я прикасаюсь к ним, и у меня не бьется сердце… А оно должно биться чаще, когда берут в руки тысячные бумажки. (Пауза.) Что тебе сказать? Останься я здесь, возможно, и я потерял бы голову… А что я должен делать с дочерью, которая вчера вечером у кровати больной сестренки покаялась мне во всем? Взять ее за руку, вывести на улицу и сказать: «Иди в проститутки»? И сколько таких отцов, которым пришлось бы выгнать своих дочерей? И не только в Неаполе. Во всех странах света. А что мне делать с тобой, Амалия, раз ты не сумела быть хорошей матерью? Убить тебя? Разыграть трагедию? (Все более взволнованно и мудро.) Но не достаточно ли трагедий, что разыгрываются по всему свету, не достаточно ли траура, который у всех нас на душе… А Амедео? Амедео, который стал вором?

Амалия вздрагивает, устремляет глаза в пространство. Слова Дженнаро, как в зеркале, отражаются на ее лице.

Амедео стал вором. Твой сын крадет. И… возможно, о нем я не подумал, потому что о нем есть кому подумать… (Волнение Амалии не проходит незамеченным для него. Он чувствует жалость.) Ты теперь меня поняла. И я понял, что должен быть здесь. Чем больше грозит семье гибель, тем большую ответственность доджей брать на себя отец семейства. (Мысли его устремляются к больной малютке.) И если бы каждый мог заглянуть в эту дверь… (Указывает на дверь, слева.) Если бы каждый положил руку на сердце… Теперь нужно подождать, Амалия… Надо подождать. Как сказал доктор? Нужно переждать ночь. (Медленно идет вглубь, открывает стеклянную дверь, как бы впуская свежий воздух.).

АМАЛИЯ (побеждена, убита горем, плачет, словно очнулась от кошмара). Но что же произошло?.. Что произошло?..

ДЖЕННАРО (громко. Его голос слышен в переулке). Война, Ама!

АМАЛИЯ (растерянно). Что я в этом понимаю? Что же произошло?!

Мария Розария входит из двери слева. В руках у нее миска с ложечкой. Она идет в сторону «дворика».

ДЖЕННАРО. Мари, согрей мне немного кофе…

Мария Розария, не отвечая, идет к маленькому столику направо, зажигает спиртовку и ставит на нее небольшой кофейник.

АМАЛИЯ (вспоминая счастливую скромную жизнь в прошлом). По утрам я ходила на рынок… Амедео провожал Ритуччу в школу и шел на работу… Я возвращалась домой и готовила обед… Что же произошло?.. По вечерам мы все садились вокруг стола и, прежде чем начать есть, крестились… Что произошло?.. (Тихо плачет.)

Медленно входит Амедео. Смотрит на всех.

АМЕДЕО (с беспокойством). Что с Ритуччей?

ДЖЕННАРО (сидит у стола. Услышав голос Амедео, вздрагивает. Его лицо проясняется. Ему хочется заплакать, но он овладевает собой). Нашлось лекарство. (Встает и, сдерживая себя, продолжает.) Доктор сделал все, что надо. Теперь нужно переждать ночь. (Затем спрашивает с деланным безразличием.) А ты? Не пошел на свидание?

АМЕДЕО (робко). Нет. Я подумал, что с Ритуччей плохо, и вернулся. Решил, что нехорошо так поступать.

ДЖЕННАРО (с легким упреком). Да, нехорошо. Поцелуй меня.

Амедео порывисто целует.

Иди побудь немного у кровати малютки. У нее жар.

АМЕДЕО. Да, папа. (Идет.)

ДЖЕННАРО (останавливая его). И если завтра Ритучче будет лучше, я тебя сам провожу в газовую компанию, и ты снова поступишь на работу.

АМЕДЕО (твердо). Да, папа. (Уходит в дверь слева.)

Мария Розария приготовила кофе и подает чашку отцу. Дженнаро нежно смотрит на нее. Видит по ее глазам, что девушке тоже хотелось бы получить поцелуй прощения, как и Амедео. Не колеблясь, привлекает ее к себе и целует в лоб. Мария Розария чувствует себя словно освобожденной и в волнении уходит в дверь налево. Дженнаро собирается выпить кофе, но, посмотрев на Амалию, усталую и убитую, останавливается.

ДЖЕННАРО (подходит к жене и с сочувствием и нежностью искренне произносит). На… выпей глоток кофе… (Подает ей чашку. Амалия охотно принимает и смотрит на мужа вопросительным взглядом, в котором читается мучительный вопрос: «Как мы все это исправим? Каким образом сможем стать опять честными людьми? Когда?» Он догадывается, о чем она думает, и отвечает мудро.) Надо подождать, Ама. Ночь должна пройти! (С этими словами садится рядом с ней к столу, как бы в ожидании, с верой в лучшее будущее.)

ЗАНАВЕС

Content

Эдуардо Де Филиппо
Неаполь — город миллионеров

Действие первое

Действие второе

Действие третье