Книга Вина (сборник)

сост. Р. Светлов

Защиту интеллектуальной собственности и прав издательской группы «Амфора» осуществляет юридическая компания «Усков и Партнеры»

© Светлов Р., составление, предисловие, вступительные статьи, 2009

© Оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2009

Вместо предисловия. Трансмутации Диониса

Найдется ли сегодня кто-нибудь настолько проницательный, кто сумел бы увидеть за алкоголизмом – ибо по данному вопросу статистики ухитрились обнародовать горы разного рода сведений – просто образ прихотливо вьющейся виноградной лозы и тяжелых гроздьев винограда, насквозь пронизанных золотом солнечных лучей. Едва ли найдется… и не следует этим обольщаться: ведь наше истолкование темы вина только одно из многих возможных, к тому же оно по времени самое последнее, – следовательно, незрелое… Задолго до того, как вино стало проблемой для инстанций, управляющих жизнью общества, оно было богом.

Хосе Ортега-и-Гассет. Три картины о вине

Возможно, слово «алхимия» происходит от древнегреческого himos – «сок», «влага», «сплав». Если это так, то название «алхимия» как нельзя лучше применимо к тому чуду, которым стал для древних греков Дионис.

Основная алхимическая идея состоит в том, что все в мире на самом деле едино. Материальные элементы – только внешние проявления одной и той же энергии. Поэтому возможны удивительные превращения (трансмутации), когда киноварь становится ртутью, обычная земля – золотым песком, а смертная душа – бессмертной. Эта идея приходила людям в голову уже в давние времена. Для того чтобы натолкнуться на нее, не было нужды в химических опытах или мистических подвигах. Достаточно было присмотреться к ветви винограда, на которой каждая из ягод является алхимическим тиглем.

Оставалось только выяснить: где тот «философский камень», который заставляет виноградный сок становиться вином, а человека, отведавшего этот напиток, ощущать себя равным небожителям? В отличие от алхимиков греки, видевшие богов рядом с собой, не пошли искать элемент, ответственный за чудесные превращения. Они назвали имя Диониса – бога, который оказался причастен к созданию вина, который наделил этот напиток чудесным, хотя и страшным, свойством, который в конечном итоге и сам был вином, а еще – небесной частью человеческой души.

В наше, стыдливое во многих отношениях, время винопитие рассматривают как проблему социальную, медицинскую, психиатрическую и стараются решить ее, по меткому выражению Ортеги-и-Гассета, «гигиеническим образом». Мы раздвоены между дорогими винными салонами, где изощренные сомелье соблазняют нас особенностями «тел» и «характеров» редких сортов вина, и тупыми лицами конченых алкоголиков, пробавляющихся суррогатами, оскорбившими бы любого древнего грека, тем более Диониса. Вино нас притягивает – но это притяжение оборачивается коллективным чувством вины. Мы не научены искусству общения с ним, нам кажется, что вино – всего лишь один из аксессуаров «пищевой корзины», которым некоторые из нас излишне злоупотребляют. Мы забыли, что это особая сила, обладающая собственной волей и правами. И мы страшимся вина, для нашей культуры оно – враг, потому что упорно не хочет быть помещенным в «цивилизованный» и «человеческий» мир.

* * *

Эта книга о том, как воспринимали вино и его бога в эпоху, когда оно еще не изгонялось стыдливо в теневую сторону общественной жизни. Тогда запреты на потребление вина были исключением, а поклонение ему – правилом. Медики специально расписывали, в какое время года какое вино лучше пить. А многие философы-морализаторы подробно объясняли, отчего оно так необходимо человеку.

Греки и римляне знали толк в вине. «Знали толк» не в том смысле, что потребляли его в немалых количествах. Вокруг вина была выстроена культура, в которой сливались религиозные, социальные, эстетические и диетические моменты.

Мы привыкли все раскладывать по полочкам – даже то, что с точки зрения греков и римлян едва ли следовало разделять и различать. Вот и в нашем случае древний грек не стал бы расчленять религиозный, эстетический и социальный смыслы винопития. Бражничество было делом общественным, для него предусматривались симпосии – пиры, на которых собирались свободные и равные друг другу граждане. Пиршества позволяли их участникам почувствовать единство – то самое, что на поле боя станет причиной неколебимости греческой фаланги. Одновременно пиры представляли собой пространство досуга, который греки, да и римляне (по крайней мере, до эпохи Империи) проводили в дружеском кругу.

Пир – место, где его участники могли получить высшее эстетическое наслаждение. Его побуждали разные объекты: как живые существа, так и рукотворные предметы. Первыми служили флейтисты или флейтистки, танцовщицы или танцовщики, причем последними могли становиться сами участники пира, например юноши-эфебы, изображаемые на афинских вазах VI–V вв. до н. э. Вторыми – амфоры, кратеры, килики, канфары, котилы, в которых вино приносилось, смешивалось, из которых оно пилось, которые позволяли играть в коттаб – одну из самых «куртуазных» забав древности, – соревнуясь на меткость. Чаще всего чаши «говорили». На них изображались красивые мальчики и гетеры, пьющие и произносящие речи симпосианты. Их дополняли Дионис, его спутники-сатиры, гроздья винограда, бродильные чаны, кратеры, полные божественным напитком. Содержимое сосуда выливалось на глиняную поверхность, и алхимический подвиг Диониса, символически изображенный на ней, готовил человека, держащего в руках чашу, к его повторению. Чаши прямо призывали пирующего: «Выпей меня!», «Налей неразбавленного!», «Одним залпом!»

Пир был признанным местом для эротических развлечений, ухаживаний, а порой – и для настоящих оргий, характер которых у современной пуританской культуры вызывает множество вопросов. На пиру собирались мужчины; если там появлялись женщины, то это были либо музыкантши и танцовщицы, либо гетеры. Последние, впрочем, нередко объединяли в себе все перечисленные выше функции. Так называемые «эротические» сцены, довольно распространенные на греческих вазах (и не только на них, но монументальная античная живопись сохранилась очень плохо), демонстрируют нам самые разнообразные излишества, которым предавались греки на этих «мальчишниках». Но совместные удовольствия становились для эллинов еще и стимулом к единству – и на поле боя, и на народном собрании. Подобные, спаянные общим досугом, группы людей играли огромную роль в жизни античных полисов, составляя основу для того явления, которое сейчас назвали бы политическими партиями.

Наконец, пир выступал элементом торжественного общения с богами. Часто ему предшествовал ритуал, сопровождаемый жертвоприношением. Одетые в чистые одежды, увенчанные веками, отведавшие вместе с богами мяса жертвенного животного, древние эллины переходили к «крови Диониса» – вину. Существовал определенный порядок возглашения тостов. Так, третья чаша обязательно посвящалась Зевсу Сотеру (Спасителю). Этому обычаю следует даже Сократ, как следует из платоновских диалогов, говоря: «третью чашу – Спасителю», когда в третий раз подступается к какому-либо предмету своей беседы.

Опьянение, охватывающее участников пира, принималось как дар Диониса, которым нужно пользоваться с умом, чтобы суметь унести свое тело, наполненное вином, на собственных ногах. На этот счет существовало немало предостережений. Афинский комедиограф Евбул, живший в IV в. до н. э. утверждал, что после трех чаш здравомыслящему гостю следует удалиться домой, четвертая чаша – для тех, кто соревнуется в умении пить залпом, пятая чаша вызывает крики за столом, после шестой гости теряют власть над собой, после седьмой начинается драка, восьмая может довести до тюрьмы, от девятой приходят болезни, а десятая сводит с ума. Римский философ и писатель Апулей (II в. н. э.) говорил: «Первая чаша способствует жажде, вторая – веселью, третья – наслажденью, четвертая – безумию»[1].

В возможность сойти с ума из-за неумеренного потребления вина греки верили всерьез. Безумие, которое наслала на Диониса ревнивая мачеха, Гера, могло передаваться и тем, кто причащается «крови» виноградного бога. Древнегреческий историк Тимей из Тавромения (IV–III вв. до н. э.) рассказывал, что в сицилийском городе Акрагант однажды компания юношей допилась до такой степени, что вообразила себя оказавшейся на корабле во время бури. Они начали выкидывать из дома утварь, чтобы разгрузить готовый пойти ко дну корабль, и не слушали уговоров прибежавших на шум соседей. На следующее утро «корабельщиков» повели в суд. Их качало и мутило, они утверждали, что страдают от морской болезни и всерьез оправдывали разгром, который устроили в здании, необходимостью избавиться от лишнего груза. Один из них назвал судей «тритонами» и доверительно сообщил, что прятался от волн на самом дне трюма. Поняв, что выпивохи находятся в невменяемом состоянии, судьи отпустили их, напоследок запретив пить вино в подобных количествах. В ответ на это юноши торжественно поклялись: «Если мы спасемся от этого страшного шторма и достигнем гавани, то на родине, рядом с изображениями морских божеств, поставим статуи вам – нашим спасителям, столь счастливо нам явившимся!»

Как Дионис превратил когда-то захвативших его тирренских (этрусских) пиратов в дельфинов, так вино переключило акрагантских гуляк на созерцание совершенно иной реальности, чем та, в которой пребываем мы[2].

Впрочем, благоразумные предостережения по поводу безумия действовали редко. Другой афинский комедиограф, Посидипп, живший в III в. до н. э., составил перечень тостов, на которых и десяти чаш не хватило бы:

Пару первых чаш за Нанно нальем и за Лиду;

Пары достойны еще мудрый Антимах, Мимнерм;

Пятая станет моей, за того шестую мы выпьем,

Кто, мой Гелиодор, страсти себя посвятил!

В честь Гесиода – седьмая, восьмую решили – Гомеру,

Чаша девятая – Муз. Память десятой почтем.

Будем пить за Киприду без меры. Остаток – Эротам.

Пьян или трезв – все равно чту с благодарностью их[3].

Тремя чашами ограничивались редко. И если учесть, что чаша даже разбавленного вина вмещала в себя в разы значительно больше хмельного сока, чем современные бокалы, станет понятно: даже на третьей современный человек начинал бы ощущать опьянение. Именно поэтому выпивке предшествовал плотный обед, который не позволял вину сразу же валить сотрапезников с ног. Однако после четвертой и пятой хмель подхватывал человека и далеко не каждый имел в себе силы воскликнуть, подобно герою эпиграммы греческого поэта Стратона (II в. н. э.):

Хватит, довольно вина! Мы выпили больше, чем в меру.

Мысли мутятся мои и заплетается речь.

В каждом светильнике по два огня, и на каждом на ложе,

Где было трое гостей, шестеро видятся мне.

Мне уж теперь одного виночерпия кажется мало:

Как посмотрю я – при нем и водочерпий стоит.

* * *

Возможность потерять рассудок – а совместный характер пиршества, желание не отстать от сотрапезников как раз подталкивали к этому – привела эллинов к мудрой мысли о необходимости избрания человека, который руководил бы празднеством. На поле боя эллинов возглавлял стратег, на агоре – архонт, во время богослужения – иерофант, хор в театре вел хорег; следовательно, и пир требовал властителя. Таковым был симпосиарх, буквально «пироначальник», функции которого куда превосходили те, которыми в наше время мы наделяем тамаду. Как полководец смотрит за расстановкой своих полков, так симпосиарх предлагает гостям возлечь на ложах в правильном порядке. Как иерофант руководит жертвоприношениями и возглашает молитвы, так «пироначальник» начинает общую молитву, в которой участвуют все гости, и призывает к возлияниям, посвященным богам. Как архонт или хорег он руководит речами, которые по очереди произносят пирующие, подает темы для бесед, прерывает слишком буйных. Особой его задачей было уследить за состоянием тела и души симпосиантов, чтобы призвать тех, на кого вино произвело чрезмерный эффект, покинуть пиршественную залу либо опорожнить желудок при помощи гусиного перышка (последнее древние полагали замечательным способом прояснить голову).

Образ симпосиарха – один из важнейших в античной литературе, посвященной винопитию. О нем рассуждают и философы, и поэты. Вот один из образов идеального «пироначальника», который сообщает нам Плутарх Херонейский: «А таковым он будет, если и опьянению нелегко поддается и не лишен вкуса к выпивке. Кир в послании к лакедемонянам писал, что превосходит своего брата царственностью как в прочих отношениях, так и в том, что легко переносит много несмешанного вина: ведь если пьяница безобразен и несносен, то и чрезмерно трезвый скучен и более пригоден начальствовать в школе, чем в симпосии. Перикл всякий раз, когда его избирали стратегом, облекаясь в хламиду, обращался к себе самому с напоминанием: „Смотри, Перикл, ты начальствуешь над свободными, начальствуешь над эллинами, начальствуешь над афинянами“. Так и наш симпосиарх пусть говорит себе: „Ты начальствуешь над друзьями“, – и, требуя благочиния, не отнимает веселия. Он должен не быть чуждым ни серьезности, ни шутливости, так чтобы обе эти стороны его характера находились в правильном соотношении, а именно с некоторым преобладанием суровости, как в благородном вине: ведь за чашей они придут к равновесию, ибо вино смягчает нрав и делает его более податливым. Ксенофонт говорил о Клеархе, что присущая ему угрюмость и грубоватость в сражениях оборачивалась светлой бодростью и отвагой; так и тот, кто по природе не злобен, но важен и серьезен, в застольном настроении оказывается любезным и дружелюбным. Поэтому симпосиарх должен знать по опыту – и лучше всего, о каждом из участников симпосия, – как на них действует вино, кто сколько может выдержать несмешанного, кто в какую сторону подвержен уклонению от душевной уравновешенности. Ведь как различные сорта вина требуют различного смешения с водой, и, зная это, царские виночерпии подливают воды больше или меньше, так и люди по-разному воспринимают вино, и симпосиарх должен знать и учитывать это, чтобы, подобно руководителю хора, поощряя одного из участников симпосия, сдерживая другого, привести к гармоническому соответствию их различные природные свойства: не в равном для всех числе котил и киафов[4], а в присущей человеку восприимчивости к действию вина заключена мера того, что причитается каждому. Если же такое близкое знание каждого из пирующих и затруднительно, то во всяком случае симпосиарху необходимо считаться с общими различиями природных свойств и возрастов: так, старики скорее подвергаются опьянению, чем молодые, впечатлительные – скорее, чем спокойные, грустные и озабоченные – скорее, чем беззаботные и веселые, ведущие умеренный образ жизни – скорее, чем привычные к разгулью. Есть и другие подобные различия, зная которые симпосиарх будет более способен поддерживать доброе согласие и благочиние в застолье. И понятно также, что симпосиарх должен дружелюбно относиться ко всем угощаемым и ни к одному не иметь какой-либо затаенной неприязни: ведь только при этом условии его распоряжения не будут уязвлять, его беспристрастие не вызовет сомнений, шутки будут восприняты без обиды»[5].

Если подобный человек найдется, то застолье будет успешным. Можно радостно предвкушать начало пиршества – еще в VI в. до н. э. это ожидание красочно изобразил Ксенофан из Колофона:

Чистый лоснится пол; стеклянные чаши блистают;

Все уж увенчаны гости; иной обоняет, зажмурясь,

Ладана сладостный дым; другой открывает амфору,

Запах веселый вина разливая далече; сосуды

Светлой студеной воды, золотистые хлебы, янтарный

Мед и сыр молодой: всё готово; весь убран цветами

Жертвенник. Хоры поют. Но в начале трапезы, о други,

Должно творить возлиянья, вещать благовещие речи,

Должно бессмертных молить, да сподобят нас чистой душою

Правду блюсти: ведь оно ж и легче. Теперь мы приступим:

Каждый в меру свою напивайся. Беда не велика

В ночь, возвращаясь домой, на раба опираться; но слава

Гостю, который за чашей беседует мудро и тихо!

Впрочем, истинный «пироначальник» – сам Дионис (Вакх). Именно он руководит пиром – это часто изображалось на чашах для вина, где Дионис восседал во главе участников симпосия, освящая своим присутствием происходящее. И он сам – правило потребления вина. Античные греки смешивали вино с водой (о причинах этого – ниже). Эвен Паросский, поэт IV в. до н. э., пишет об одной из пропорций смешения следующим образом:

Лучшая мера для Вакха – без лишку, ни много, ни мало;

Иначе к буйству он нас или к унынью ведет.

Любит он с нимфами смесь, если три их и сам он четвертый;

Больше всего и к любви он расположен тогда.

Будучи ж крепким, он духом своим отвращает эротов

И нагоняет на нас сходный со смертию сон.

* * *

Пикантный образ Вакха, любовно «смешивающегося» с тремя нимфами, на самом деле подсказывает пропорцию соединения вина с другой жидкостью в кратере: на одну меру вина три воды (обитателями вод и были нимфы).

Вино греки воспринимали как утешительный дар «Труды прекращающего» Владыки Диониса. Рассуждения греков и римлян о смысле этого дара вращаются вокруг нескольких взаимосвязанных тем. Вино дано в утешение уставшему от трудов и забот человеку. Оно заставляет забыть о бедах, болезнях, неразделенной любви, неминуемой смерти, хотя бы на короткое время позволяет сердцу биться радостно. Молодых оно воодушевляет, старым помогает вспомнить молодость. Платон утверждал: «Питье вина делает более сильными удовольствия, страдания, гнев, любовь». Вот как А. С. Пушкин перевел двустишие Иона Хиосского:

Злое дитя, старик молодой, властелин добронравный,

Гордость внушающий нам, шумный заступник любви!

Для трагического миросозерцания эллинов вино являлось идеальным выражением алхимического «фармакона». Оно – огненный яд, кровь бога, гомеопатическое причастие которой и самого человека заставляет ощущать себя беззаботным и счастливым – богом, хотя похмелье каждый раз напоминает о смертности и конечности человеческой природы, о том, что душа и тело – две совершенно разные вещи. Впрочем, похмелье – управляемый процесс, если помнить о его неизбежном наступлении еще вечером…

Один из замечательных призывов отбросить заботы оставил нам древнейший античный лирик Алкей (VII–VI вв. до н. э.):

Дождит отец Зевс с неба ненастного,

И ветер дует стужею севера,

И стынут струйки дождевые,

И замерзают ручьи под вьюгой.

Как быть зимой нам? Слушай: огонь зажги,

Да не жалея в кубки глубокие

Лей хмель отрадный, да теплее

По уши в мягкую шерсть укройся…

И еще:

К чему раздумьем сердце мрачить, друзья?

Предотвратим ли думой грядущее?

Вино – из всех лекарств лекарство

Против уныния. Напьемся же пьяны!

А вот что пишет о целебной силе вина поэт Мелеагр из Гадары (I в. до н. э.):

Чистое пей, ты, страдалец в любви, и к отрокам пламя

Бромий, забвенье даря, пусть успокоит в тебе;

Чистое пей! Осуши до краев наполненный кубок,

Горечь страдания прочь ты из души изгони!

Асклепиад Самосский, живший в III в. до н. э., призывает сам себя:

Пей же, Асклепиад! Что с тобою? К чему эти слезы?

Не одного ведь тебя Пафия в сеть завлекла,

И не к тебе одному посылались жестоким Эротом

Стрелы из лука. Зачем в землю ложиться живым?

Чистого выпьем вина Дионисова! Утро коротко.

Станем ли лампы мы ждать, вестницы скорого сна?

Выпьем же, весело выпьем! Несчастный, спустя уж немного

Будем покоиться мы долгую, долгую ночь.

С Асклепиадом согласны подражатели Анакреонту:

Когда вина я выпью,

Тревоги утихают.

Что мне до всяких тягот,

Хлопот или смятений?

Я смертен – знаю точно,

И не в моей то воле.

Зачем блуждать бесцельно?

Так выпьем же винишка

От доброго Лиэя!

Едва мы только выпьем,

Тревоги утихают.

Постоянный спутник Диониса – Эрот, и это еще одно доказательство алхимической природы вина в восприятии древних греков. Вино подстегивает сексуальное желание, пробуждает в душах воспоминание о любви, заставляет увидеть объект своего чувства еще более совершенным – и воспеть его на симпосии. Как говорил римский комедиограф Тереций: «Без Цереры и Либера нет Венеры». Множество античных чаш украшено надписями «такой-то красив» или «такая-то красива». Греческий Эрос по природе своей был бисексуален и прекрасно разбирался в удовольствиях, которые каждый из полов может принести. Он избрал пир в качестве одного из излюбленнейших мест своего обитания. На чашах для вина постоянно изображаются обнаженные сатиры, спутники Диониса, пародирующие и в этой пародии обнажающие человеческую страсть к удовольствиям, рожденным вином. Они собирают виноград, выжимают его сок, тащат мехи с вином, пируя, поднимают чаши – и при этом обязательно изображаются во всей своей исключительной мужской силе. Эрегированный фаллос сатира непомерно велик, он разительно контрастирует с античными изображениями полового органа у обнаженного мужского тела. (Как известно, эстетическое чувство эллинов требовало, чтобы мужские фигуры были носителями небольшого по размерам пениса.) Торчащий, словно сук, фаллос не мешает сатиру поучаствовать в других делах: виноделии, поклонении Дионису, возлияниях. Он – еще одна сторона стихии, которая не только пьянит, но и возбуждает. Сатир, гонящийся за нимфой, тот же самый, что тащит мех с вином. Если же «под рукой» нимфы не оказывается, в качестве объекта страсти может быть использована опустевшая амфора, превращающаяся в импровизированное влагалище.

Сатиры просто бравируют своей сексуальностью, а людям только и остается, что подражать им. Обнажение – лейтмотив изображения пира в греческой вазописи. На одних чашах раздеваются юноши-эфебы, готовящиеся исполнить или военный танец (пирриху), или же движения с чашами для вина. На других это гетеры, которые собираются возлечь рядом с пирующими. На третьих – сами симпосианты, которые, кажется, спешат достичь состояния вечно хмельных и вечно жаждущих сатиров. И когда греческие художники живописуют «пикантные» сцены симпосия, их участники демонстрируют резко возросшие в размерах фаллосы: как будто вино накачивает их до размеров сатировых «корней». Одно из самых знаменитых изображений играющих с чашами симпосиастов показывает нам обнаженного юношу, который делает нечто вроде гимнастического мостика и держит на своем животе большую наполненную вином чашу. При этом его фаллос в полной боевой готовности – возникает впечатление, будто именно им он и поддерживает сосуд.

Античные поэты неоднократно связывали Диониса и Эрота. Уже упоминавшийся Мелеагр из Гадары писал:

Вынесу, Вакх, я тобою клянусь, твою дерзость: веди же,

Будем кутить; ведь сам бог смертною правит душой.

Ты, рожденный в огне, любишь пламя, что есть у Эрота,

Сетью опутав, ведешь жалко молящего ты.

Ты и предателем явно рожден, и коварным: твои ведь

Таинства прятать велишь, но открываешь мои.

Александрийский поэт Каллимах (III в. до н. э.) вторит ему:

Если по собственной воле пришел я, Архин, к твоей двери,

Коль захочешь, брани, но коль позвал, то впусти!

Путь указал мне Эрот и чистого Вакха бокалы.

Первый меня потащил, ум мой похитил второй.

Имя ничье не назвал я, придя, но коснулся губами

Двери твоей. Виноват, ежели в этом вина.

В античном сборнике анакреонтической поэзии (названной так в честь древнего поэта Анакреонта, жившего в VI–V вв. до н. э. и восхвалявшего жизнь в радости и любви) подобная тема вообще доминирует:

Дай воды, вина дай, мальчик,

Нам подай венков душистых,

Поскорей беги – охота

Побороться мне с Эротом.

В переводе Г. Р. Державина «анакреонтика» звучит не менее интересно:

Зачем витиев правил

Вы учите меня?

Премудрость я оставил,

Не надобна она.

Вы лучше поучите,

Как сок мне Вакхов пить,

С прекрасной помогите

Венерой пошутить.

Уж нет мне больше силы

С ней одному владеть;

Подай мне, мальчик милый,

Вина хоть поглядеть;

Авось еще немного

Мой разум усыплю;

Приходит время строго:

Покину, – что люблю.

* * *

Смысловое пространство симпосия требовало от его участников игры. Даже самый рассерьезный участник превращался под воздействием Диониса в Homo ludens, Человека играющего. Предметом игры было вино, ценой победы – любовь и признание. Ради одной из таких забав в пиршественный зал вносили большой, наполненный до отказа бурдюк (мех) с вином. На него требовалось забраться и удержаться. Для пущего интереса его смазывали оливковым маслом. Эта своеобразная коррида пародировала древние критские игры с живыми быками и намекала на то, что «наполненному вином» требуется немалое искусство, дабы сохранить равновесие. «Скачки на бурдюках» также позволяли похвастаться своей ловкостью и силой.

Среди постоянных развлечений эллинов и римлян на пиру назовем и жонглирование чашами с вином. Современные требования «выпить стопку с пятки» или «с локтя» – ничто в сравнении с теми упражнениями, которые устраивали в древности. На вазах мы видим изображения киликов, котил, кратеров и даже амфор, которыми без видимых усилий жонглируют танцующие симпосианты. Они держат их внешней стороной кистей рук, коленями, локтями, пятками, плечами, зубами, животом. Плутарх в «Застольных беседах» рассказывает: «Так, на одном симпосии, чтобы уколоть академика [в данном случае – философа, принадлежавшего к Академии Платона] Агаместора, у которого одна нога была сухая и увечная, предложили, назначив пеню за невыполнение, всем выпить кубок стоя на правой ноге; когда же очередь сделать назначение дошла до Агаместора, он предложил всем выпить так, как он покажет; затем, взяв небольшой глиняный сосуд, он всунул в него свою увечную ногу и в этом положении осушил кубок, остальные, признав себя неспособными повторить это, должны были платить пеню». Увечье помогло находчивому академику – даже в подобных печальных обстоятельствах тело оставалось прекрасным орудием для забавы с вином.

Другая игра, коттаб, имела прямой любовный смысл. Суть ее заключалась в том, чтобы посвятить остатки вина на дне своей чаши предмету воздыханий. Для этого она особым образом закручивалась, после чего струйка вина направлялась в некий объект. Им становилась обычно чаша другого участника (или гетеры-участницы) пира. Часто игра усложнялась – на поверхность вина в стоящем перед пирующими кратере помещались ореховые скорлупки. Они свободно плавали там, пока кто-либо из симпосиантов не топил их «любовным посланием» из своей чаши. При этом называлось имя возлюбленного, в честь которого и совершался бросок «частички души». Наиболее ценился полет струйки вина по высокой, изящной траектории.

Для пущего развлечения придумывали специальные устройства, которые позволяли еще более разнообразить эту игру. Например – установленные на высоком «подсвечнике» фигурки крылатых фаллосов, при попадании в которых раздавался звон колокольчика. Можно с полной уверенностью утверждать, что подобная забава была еще и проявлением любовной магии: победитель мог рассчитывать, что его подношение умилостивит Эроса и смягчит сердце объекта страсти.

* * *

Вино испытывало не только ловкость человека, но и его натуру. Поэт Феогнид (VI в. до н. э.) говорил: «Только герой безупречный, выпив немало вина, глупость не скажет потом». Философ Гераклит верил, что «невежество и так трудно прятать, а за вином еще труднее». Эсхил вторил ему: «Душа видна в хмелю – как облик в зеркале». Ксенофонт Афинский предостерегал в своем «Домострое»: «Человека, невоздержного в употреблении вина, не сделаешь заботливым: пьянство заставляет его забывать обо всех нужных делах». И Платон утверждал, что вино обнаруживает нравы. В диалоге «Законы» он задавал, в сущности, риторический, вопрос: «Можем ли мы назвать какое-нибудь другое удовольствие, кроме испытания вином и развлечениями, более приспособленное к тому, чтобы сперва только взять пробу, дешевую и безвредную, всех этих состояний, а уж затем в них упражняться?» Наблюдение за пирующими, их речами, поведением позволяет опытному человеку постигнуть природу каждого из этих людей. Платон требует такого испытания, дабы знать, можно ли доверять педагогам детей, правителям – народ, полководцам – солдат.

Древние владыки неоднократно использовали пир как средство вызнать тайные помыслы своих подданных. Вино, словно философия или искусство оракулов, тайное делало явным, скрытое – общеизвестным. Оно преобразовывало имена, показывая их внутреннее звучание. Гай Светоний Транквилл в своем жизнеописании Цезаря Тиберия упоминает шуточный пример такого преобразования: «Еще юнцом его [императора Тиберия] называли в лагерях за беспримерную страсть к вину не Тиберием, а „Биберием“, не Клавдием, а „Калдием“, не Нероном, а „Мероном“». Прозвища Тиберия обыгрывают звучание его имен: он происходил из рода Клавдиев, а отца его звали Нерон. «Биберий» означает «Выпивоха», «Калдий» – «Любитель подогретого вина», «Мерон» – «Тот, кто пьет неразбавленное вино».

Иногда кровь Диониса действительно становилась вестником богов. Когда отец Октавиана Августа, будущего императора, гадая о судьбе своего сына, плеснул вино на алтарь, горевшее там пламя взметнулось выше кровли. По сообщению Светония («Жизнь Цезаря Августа»), подобное предзнаменование получал только Александр Македонский.

Порой кровь Диониса и кровь человеческая объединялись в одной жертвенной смеси. Геродот рассказывает просто-таки шекспировскую историю, в которой вино и кровь играют важнейшую роль.

В 525 г. до н. э. персидский царь Камбис приступил к завоеванию Египта. В египетской армии традиционно служило большое число эллинских наемников. Их предводитель, по имени Фанес, прозорливо полагая, что дело египтян проиграно, бежал к персам. Однако его сыновья остались в египетском лагере и стали жертвой бывших солдат Фанеса, которые отказались предать египетского фараона. На общей сходке были выбраны новые предводители, предложившие страшную месть их бывшему командиру. Детей Фанеса схватили и перед самым началом решающего сражения зарезали, а кровь смешали с вином. Эту безумную смесь отведали все греческие наемники, после чего устремились в атаку на персов.

Впрочем, кровавое жертвоприношение и круговая порука не помогли египтянам. Сражение было проиграно, и Египет оказался под властью персидских царей.

Интересно, что древние медики сравнивали вино, изливаемое на огонь, с процессом оплодотворения. Гиппократ в сочинении «О семени и природе ребенка»[6] использует упомянутый выше образ: «В женском теле вспыхивают удовольствие и теплота, лишь только семя сойдет в матку, а затем перестают; так же точно, если кто будет лить вино на пламя, то последнее сначала вспыхивает и увеличивается после прибавления вина, а затем перестает; вот таким же образом у женщины теплота от мужского семени возрастает, а потом уничтожается». Вино рождало Диониса в человеке, сбрасывало с него бремя телесных тягот – хотя бы на время, достаточное для того, чтобы ощутить свою исключительность и избранность.

По легендам, которые будут приведены далее, Дионис рожден Семелой посреди огненного моря, когда молнии, спутницы ее небесного возлюбленного Зевса, испепеляли фиванскую царевну. Огонь – один из образов, постоянно сопровождающих греческое представление о вине. Он перекликается с идеями античных философов о том мировом огне, что является первоосновой всего. На ум приходят концепции Гераклита Эфесского, утверждавшего, что космос – огонь, мерами возгорающийся и мерами затухающий, или философов-стоиков, точно так же сравнивавших с огнем Первоначало.

Мешает этим ассоциациям утвердиться резкое возражение Гераклита против винопития: философ предпочитал опьяняться иным – Логосом, который мудрый человек мог услышать и без помощи Диониса. Дионисийство же он считает скверным обычаем: «Не твори они шествие в честь Диониса и не пой песнь во славу срамного уда, бессрамнейшими были бы их дела. Но тождествен Аид с Дионисом, одержимые коим они беснуются и предаются вакхованию». Так, Гераклит отождествляет сына Зевса и Семелы с фаллосом, который действительно воздвигали в честь этого бога на земледельческих празднествах, и с телом человека. «Душа в нем [в Дионисе, т. е. в теле] сходит с ума и опьяняется», – говорит далее Гераклит[7]. Эфесский философ рисует мистериальную картину человеческой судьбы: душа – сухая, огненная субстанция, которая погружается в тело, словно в воды, гасящие огонь, опьяняющие, делающие ее влажной. В этом хмельном состоянии человек похож на вакханта, который видит мир совсем не таким, каков он есть. «Когда взрослый муж напьется пьян, его ведет [домой] безусый малый; а он сбивается с пути и не понимает, куда идет, ибо душа его влажна». «Вино и вкушение мяса делают тело сильным и крепким, а душу слабой».

Борьба Гераклита с Дионисом строилась на убеждении, что опьянение клонит человека долу. При этом многие принципы философа звучали вполне по-дионисийски. Например: «Война – отец всех, царь всех. Одних она объявляет богами, других – людьми, одних делает свободными, других – рабами». Или: «Одно и то же в нас – живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое, ибо эти [противоположности], переменившись, суть те, а те, вновь переменившись, суть эти». Всеобщий переход противоположностей, в который Гераклит верил свято, есть проявление того же алхимического принципа, что Дионис олицетворял для «срамных вакхантов».

В чем-то Гераклит был подобен Орфею, легендарному певцу, носителю тайного знания, которое очень ценили греческие теософы, погубленному менадами, жрицами Диониса, за отказ поклониться их богу. Смерть Гераклита выглядит как показательная месть всемогущего бога «сухому» философу. Гераклит – Дионис «навыворот». Вспомним вопрос, который задавал больной водянкой философ врачам: «Можете ли вы сделать из ливня засуху?» Перед нами чисто «дионисийская» загадка, решить которую без понимания алхимической природы винного божества было невозможно. Смерть Гераклита подтверждает, что в античности влажная природа Диониса была сильнее аскетической сухости моралистов.

Производство и особенности античного вина. Вино и античная медицина

Современные пристрастия к тем или иным сортам хмелящего напитка не следует переносить на древность. Нынешнее предпочтение сухих вин совсем не разделяли в античном мире. Сухие вина полагались жесткими и «крепкими», вместо них в почете были натуральные сладкие. Воздействие последних полагалось более мягким и благотворным, а вкус позволял не заботиться о закуске: напомним, что винопитие происходило уже после обеда. Разбавление подобных вин водой не лишало их вкусовых качеств, позволяя ощутить оттенки, не различимые в «чистом» варианте.

Поэтому античные виноделы в основном выращивали «ликерные» сорта винограда, которые отличаются высоким накоплением сахара. К этому добавлялись разнообразные ухищрения, усиливавшие процесс «услащения» ягод. Не прекращавшаяся в течение всей античной истории селекция была важным фактором, предопределившим появление знаменитых «лесбосских», «хиосских» или «фалернских» вин. Но не меньшую роль играли технические навыки местных виноградарей. Как только гроздья полностью сформировывались, а ягоды достигали крупных размеров, начиналась их обработка, хорошо известная при изготовлении сладких вин до настоящего времени. Часть листьев удаляли, лозы изгибали и перевязывали, ухудшая ток растительных соков. За одну-две неделю до начала сбора урожая гроздья у основания перекручивали. Таким образом, уже на последних этапах созревания виноград подвяливался.

Этот процесс продолжали и после уборки винограда. Грозди выкладывались в сухое место на солнце, а затем в тень, чтобы содержание образующего спирт и дающего сладкий вкус сахара в них повысилось еще более. В VII книге «Одиссеи» Гомер рассказывает:

Там разведен был и сад виноградный богатый, и гроздья

Частью на солнечном месте лежали, сушимые зноем,

Частью ждали, чтоб срезал их с лоз виноградарь, иные

Были давимы в чанах, а другие цвели, иль осыпав

Цвет, созревали и соком янтарным наливались.

Это означает, что увяливание винограда было само собой разумеющимся явлением уже в IX–VIII вв. до н. э.

Ту же картину изображает и Гесиод в своей дидактической поэме «Труды и дни»:

Вот высоко середь неба уж Сириус стал с Орионом,

Уж начинает Заря розоперстая видеть Арктура:

Режь, о Перс, и домой уноси виноградные гроздья.

Десять дней и ночей непрерывно держи их на солнце,

Дней на пяток после этого в тень положи, на шестой же

Лей уже в бочки дары Диониса, несущего радость.

Поскольку Арктур восходит с зарей шестого сентября, это означает, что во времена Гесиода (около 700 г. до н. э.) собранный виноград выдерживали на воздухе минимум до двадцатого сентября. В более поздние столетия этот срок мог растягиваться, либо же, наоборот, гроздья оставляли на лозах до наступления холодов.

Только после этого виноград отправлялся в давильни. Было три отжима: первый, который осуществлялся «вручную» (точнее – ногами) и сок от которого наиболее чист и ценен; второй, «черновой», – при помощи пресса; и третий, окончательный, опять же при помощи механического пресса – из остатков виноградного жмыха. Второй и третий отжимы ценились значительно меньше.

Ягоды к моменту помещения их в давильни накапливали до пятидесяти процентов сахара, что приводило к медленному и «глубокому» брожению. Наиболее подходящим местом для долгого процесса считались пифосы – громадные глиняные сосуды, вместимостью до двух тысяч литров. Их стенки изнутри обрабатывали воском, смешанным с растительными смолами, а также окуривали серой. После наполнения винным суслом пифосы вертикально закапывали в землю. Если вино не потребляли молодым (в Греции и Риме существовали празднества, напоминающие современные «праздники божоле»), оно выстаивалось в пифосах от шести месяцев до двух лет. За это время приобретало примерно пятнадцатиградусную крепость, но все еще оставалось сладким. Процесс брожения прекращался – и по естественным причинам (винные дрожжи не могли при таком алкогольном «обороте» напитка продолжать свою деятельность), и путем добавления различных «присадок» – смолы, морской воды, золы от сожженной виноградной лозы. Затем пифосы открывали и вино переливали в амфоры – сосуды объемом до тридцати литров.

* * *

Использование «присадок» приводило к созданию различных типов вина в не меньшей степени, чем разница между почвами или сортами винограда. В частности, вино, в которое прибавлялась морская (соленая) вода, в Риме называли «греческим», видимо по той причине, что в Элладе этот обычай был достаточно распространенным. Вот что пишет о приготовлении подобного вина Катон Старший в своем сочинении «Земледелие»:

«Греческое вино следует делать так: собери „пчелиного“ винограду, когда он хорошенько созреет. Отобрав лучший, подбавь на мех этого сока два квадрантала устоявшейся морской воды или модий чистой соли. Если хочешь приготовить вино золотистого цвета, возьми половину золотистого, половину „пчелиного“ винограда и добавь к соку 1/30 часть старого дефруту. Какое бы вино ты ни приправлял дефрутом, подбавляй дефруту 1/30 часть»[8].

Свидетельство Катона важно тем, что оно относится к первой половине II в. до н. э. и является одним из первых подробных рассказов о технологии приготовления вина – довольно безыскусной, поскольку Катон был сторонником старинной римской простоты.

Сочетание морской соленой воды и ядовито-сладкого фруктового варева делало вкус подобного «греческого» вина вызывающе пряным. Спустя два с половиной столетия Плиний Старший в своей «Естественной истории» будет удивляться тому, как древние могли пить подобные «заряженные» морской солью, смолами, тростниковым и пальмовым пеплом, толченым мрамором (!) вина. Однако и спустя столетия подобные добавки были широко распространены в античном мире: без них большинство потребителей все еще не мыслили себе вакхический напиток.

У Катона мы встречаем еще один рецепт создания «греческого» вина, когда виноградный сок подвергался увариванию еще до начала брожения:

«В том имении, которое далеко отстоит от моря, греческое вино делай так. Влей 20 квадранталов виноградного соку в медный или свинцовый котел; разведи под ним огонь. Когда это вино остынет, влей его в сорокоамфорный долий. Вылей в отдельную посуду квадрантал пресной воды и положи туда модий соли: пусть делается рассол. Когда рассол будет готов, влей его туда же в долий. Натолки в ступке достаточное количество шпажника и тростника; секстарий всыпь туда же в долий, чтобы вино было ароматным. Через 30 дней долий замажь. К весне разлей вино по амфорам. Два года дай постоять на солнце. Затем внеси под крышу. Это вино будет не хуже косского»[9].

Тридцать дней вино стояло открытым: контакт с кислородом подстегивал брожение. Только после того как винные дрожжи набирали достаточную силу, долий закрывался.

Из того же отрывка становится ясной и одна радикальная ошибка античных виноделов: кипячение виноградного сока и вина в котлах из меди и серебра приводило к появлению вредных для человеческого организма солей.

Следующий рецепт Катона, посвященный косскому вину, показывает, какую важную роль в то время играла морская вода:

«Если хочешь приготовить косское вино, то возьми воды в открытом море, когда море спокойно и нет ветра, за 70 дней до сбора винограда, – притом из такого места, куда не доходит пресная вода. Начерпав морской воды, влей ее в долий, но не наливай дополна: пусть доверху не хватает 5 квадранталов. Закрой долий крышкой, но оставь продушину. Когда пройдет 30 дней, перелей потихоньку воду в другой долий, не замутив ее, то, что осело на дне, оставь. Через 20 дней перелей воду таким же образом в другой долий, не замутив ее: там и оставь до сбора винограда. Из каких гроздьев хочешь приготовить косское вино, те оставь в винограднике и дай им хорошенько выспеть; когда пройдет дождь и после него подсохнет, тогда собери их, положи на два-три дня на солнце на открытом воздухе, если не будет дождей. Если будет дождь, разложи их под крышей на плетенках, а если где окажутся испорченные ягоды, оборви их. Тогда возьми морской воды, о которой сказано выше, и влей в пятидесятиамфорный долий 10 квадранталов морской воды. Тогда нарви ягод «смешанного» винограда[10] и наложи их в этот долий дополна. Подави виноград руками, чтобы он пропитался морской водой. Наполнивши долий, закрой его крышкой, но оставь продушину. Когда пройдет три дня, вынь виноград из долия, выжми его в давильне и слей это вино в чистые, сухие и вымытые долии»[11].

* * *

Древние греки и римляне справедливо полагали, что лучшее вино содержится в середине пифоса-долии: нижние слои наполнялись осадком, приводившим к образованию «винного камня», а верхние были излишне перебродившими из-за неизбежного контакта с воздухом. Обычно «вершки и корешки» шли в потребление сразу после вскрытия пифоса – долго они храниться не могли. Амфоры же, наполненные «сердцевиной», могли выдерживаться и 20 лет, приобретая новые (порой горькие) оттенки вкуса.

Впрочем, античные люди не стали фанатами «старого» вина. «Столетние» вина грекам и римлянам знакомы не были: в тех условиях хранения по достижении двадцатилетнего срока они начинали портиться. Поэтому в первую очередь ценилась не столько выдержка, сколько место, где вино было произведено. Но и этот фактор в случае «выдержанных» вин переставал действовать. Это великолепно подметил римский сатирик Марк Валерий Марциал (40–104 гг. н. э.):

Если, Овидий, вину, что родится в номентских угодьях,

Дать постоять и его выдержать несколько лет,

Долгая старость и вкус у него, и названье скрывают,

И как угодно можно назвать старинный кувшин.

В зависимости от того, какого типа вино хотели получить, процесс брожения могли усиливать, отапливая погреба, в которых хранились амфоры, или, наоборот, замедлять, перенося сосуды в прохладное место.

Амфоры было легко транспортировать – вплоть до начала Римской империи они исполняли роль главной, если не единственной тары для перевозки вина. Для простоты подсчета амфоры загружались в погреба или корабли треугольными «кластерами» по 10, 36 или 55 штук. Лишь в имперское время для перевозки также стали использоваться просмоленные бочки. Амфора имела еще и то преимущество, что ее пространство позволяло четко различить «проблемные» части вина. Верхний слой, как и в случае пифоса, был «болен» из-за контактов с воздухом, которые не могли прекратить самые тщательно подогнанные пробки из пакли и воска (или смолы): здесь вино окислялось. Внизу собирался винный камень. Однако верхняя и нижняя части амфоры были у´же середины. Горлышко делали достаточно узким, а низ специально заостряли, чтобы амфоры легко входили в песок или в специальные углубления-«клинья», которые находились в винных подвалах и трюмах кораблей. Скапливавшийся внизу осадок имел небольшую поверхность для смешивания со здоровым «телом» вина, наполнявшим крутые «бедра» сосуда. Когда амфору вскрывали, в первую очередь «сбрасывали» больную «верхушку» вина. Затем аккуратно сцеживали здоровое «тело», оставляя «устой» в заостренной части.

Страсть к крепкому сладкому напитку, вкупе со стремлением минимизировать площади для его хранения, привела к тому, что греки научились «выпаривать» уже готовое вино на медленном огне. Мы не знаем, когда конкретно они начали так делать, но во времена Аристотеля и Александра Македонского в некоторых областях Греции из вина получали настоящий сироп. Конечно, при медленном кипячении часть алкоголя выветривалась. Однако испарялся значительно больший объем воды, а сахар оставался. В итоге вино становилось крепче (достигая градуса современного портвейна) и слаще. Нам прекрасно известно, что сахар только помогает спирту в его действии – поэтому античные вина были весьма «решительны» по отношению к человеку, их потреблявшему. Их воздействие напоминало эффект от так называемых «вареных» (или «кипяченых») вин, распространенных и в наше время в Италии, Греции и на Кавказе. При иллюзии полной ясности головы ноги предательски отказывались слушаться хозяина. Потому, наверное, заплетающаяся походка человека, возвращающегося домой с пиршества, была одним из любимых предметов изображения в греческой комедии и в изображениях на вазах.

Греческие вина щедро ароматизировались и перед потреблением. В ход шел изюм, миндаль, жареный орех, семена укропа, клещевины, мед, молоко. Все это позволяло скрыть недостатки выделки вина – уровень селекции в греческом и римском мире не стоит преувеличивать, – а также следы брожения. Гомер выразительно описывает дух, который исходил от такого напитка:

Если, когда тем пурпурно-медвяным вином насладиться

В ком пробуждалось желанье, то в чашу его нацедивши,

В двадцать раз более воды подбавляли, и запах из чаши

Был несказанный: не мог тут никто от питья воздержаться.

* * *

Пить такое густое, перенасыщенное сладостью и пряностями вино мог действительно только «скиф» – необузданный человек. «Скифский» способ употребления вина однозначно трактуется греко-римскими писателями как варварский, вредный для разума и приводящий к быстрому опьянению. Еще понятный в холодном скифском мире, где вино оказывало согревающее действие, в Элладе он казался неестественным.

И, как это часто бывает, именно неразбавленное вино становилось предметом восхищения у многих античных поэтов. Величайший римский лирик Гай Валерий Катулл (около 87–54 гг. до н. э.) восклицает, обращаясь к слуге:

Ну-ка, мальчик-слуга, налей полнее

Чаши горького старого фалерна,

Так велела Постумия – она же

Пьяных ягод пьянее виноградных.

Ты ж, погибель вина – вода, отсюда

Прочь ступай! Уходи к суровым, трезвым

Людям: чистым да будет сын Фионы!

От пьющих неразбавленное всегда разило перегаром – что отлично подметил Марциал:

Несет вовсю от Миртилы вином вечно,

Но листья, нам в обман, жует она лавра,

К вину не воду подбавляя, а зелень.

И всякий раз, как покрасневшей и вспухшей

Ее ты повстречаешь где-нибудь, Павел,

Сказать ты можешь: «Напилась она лавра!»

Однако потребление неразбавленного вина все равно было примером «девиантного» поведения. Во времена поздней республики и ранней империи в Риме это стало своеобразным вызовом традиции, отказом от насаждаемой, часто лицемерной, культуры воздержанности в пользу искусственно принимаемой позы варварства. В Древней Греции же неразбавленное вино обществом воспринималось как неукротимая сила, которую нужно было смирить. Франсуа Лиссараг в своем великолепном исследовании образа вина и винопития в античной вазописи точно подметил, что для древнего эллина «чистое вино и вино разбавленное всегда являются культурными индикаторами…»[12]. В результате составлялись правила, по которым строились пропорции смешения 1:3, 1:5, 1:7[13]. При дальнейшем разбавлении вино могло превращаться в типичное средство обеззараживания воды, напоминая о себе уже не вкусом, а ароматом добавок.

Для произведения правильного смешения нужны были и еще особые сосуды – кратеры («смесители»), в которых осуществлялась сама процедура. Они всегда стояли посередине пиршественного зала и украшались особыми лентами, венками, цветами. Их внутреннее устройство могло быть весьма непростым: некоторые кратеры имели двойное дно; внешнее пространство наполняла горячая или холодная вода, согревавшая (зимой) либо охлаждавшая (летом) смесь. И лишь во внутренней части находился напиток Диониса. Мы знаем, что инженерная мысль древних создала в эпоху эллинизма нечто вроде тульского самовара, который позволял вскипятить до десяти литров смеси за несколько минут.

То, что кратер служил важнейшей составляющей не только пира, но и образного мышления древних эллинов, подтверждается философом Платоном. В его диалоге «Тимей» бог-демиург именно в неком мистическом кратере смешивает «природы тождественного и иного» ради создания душ божественных и человеческих. Пропорции, при помощи которых он составляет эту смесь, до сих пор вызывают споры среди философов и математиков; было бы соблазнительно предположить, что они имеют хоть какое-то отношение к правилам смешения вина и воды.

Смешанное, то есть усмиренное, подвластное не только божественной, но и человеческой природе, вино входит в повседневную жизнь древних греков и римлян. Без него не обходился даже завтрак – греки, проснувшись, подкрепляли себя кусочками лепешек, размоченных в вине. Оно также становилось предметом диетической мудрости, широко представленной в «Гиппократовом корпусе» – сборнике медицинских текстов, приписанных знаменитому Гиппократу Косскому, врачу и теоретику медицины, жившему в V–IV вв. до н. э.

Вот как начинается трактат Гиппократа «О здоровом образе жизни»: «Люди должны вести такой образ жизни: зимою они должны как можно больше есть, а пить как можно меньше; питьем пусть будет вино, возможно менее разбавленное, а пищею хлеб и все жареные блюда; но зелени в это время года должно употреблять как можно менее. От такого образа жизни тело будет наиболее теплым и сухим. Но когда настанет весна, больше следует вводить в себя напитков, именно вина, разведенного большим количеством воды, и пить глотками, а кушанья должно употреблять более мягкие и поменьше; хлеб совсем устранить, а употреблять пресные лепешки; также следует устранить мясо, а все жареное заменить вареным…»

В смеси вина и воды последняя бывает и источником опасности – когда она слишком жесткая или застоявшаяся, а потому болезнетворная. Впрочем, у Гиппократа и на этот счет имеется совет. В сочинении «О воздухах, водах и местностях» он пишет: «Самые лучшие воды – те, которые вытекают из мест возвышенных и земляных холмов, ибо они и сами по себе сладки и светлы, и могут выносить умеренное вино. Зимою они теплые, а летом – холодные; такие воды происходят из глубочайших источников. Больше всего я одобряю те источники, которые текут к восходам солнца, особенно же летним, ибо они по необходимости бывают светлы, хорошего запаха и легкие».

Наконец, вино является лекарством. Гиппократовы рецепты, заложившие основы европейской винотерапии, показывают, что эллины готовы были использовать кровь Диониса не только как средство для лечения начинающейся простуды или источник питания при упадке сил. В четырнадцатой главе трактата «О диете при острых болезнях» мы читаем: «Вино сладкое и крепкое, белое и черное… должно различать в острых болезнях на основании следующих признаков. Сладкое вино меньше, чем крепкое, отягощает голову и меньше ее поражает и сильнее, чем другое, послабляет, но зато оно увеличивает печень и селезенку. Поэтому оно и не полезно тем, которые содержат горькую желчь, ибо у них оно сверх того производит жажду. Кроме того, оно в верхней кишке возбуждает ветер, не будучи вредным нижней кишке в отношении ветра; однако ветер от сладкого вина нелегко выходит, но задерживается в области подреберья. И это вино меньше вообще гонит мочу, чем крепкое белое; однако мокроту оно выводит сильнее другого, потому, что сладко; и у тех, у кого оно, выпитое, производит жажду, меньше выходит, чем другое вино, а у кого оно совсем не возбуждает жажды, у тех – больше. Что касается вина белого, крепкого, то оно в самом главном уже похвалено и осуждено в рассказе о вине сладком. Проникая легче другого к мочевому пузырю, будучи мочегонным и слабительным, оно всегда очень полезно в этих болезнях, ибо, если для всего иного оно менее пригодно, чем другое, однако очищение, которое делается им через мочевой пузырь, облегчает, если выгоняется то, что должно. Хороши эти познания о пользе и вреде вина, которые старейшим моим предшественникам не были известны! Вином же бледнокрасным и черным, вяжущим, ты мог бы пользоваться в этих болезнях при следующих условиях: если нет ни тяжести головы, ни поражения ума, если нет препятствий для мокроты нестись вверх, если также не задерживается моча, но испражнения желудка будут слишком влажны и с кусочками: в этих случаях весьма полезно делать перемену белого вина и во всех подобных им. Но сверх того нужно знать и то, что, если вино будет более разведено водой, оно менее повредит всем верхним частям и тем, что около мочевого пузыря; а более чистое вино будет полезно частям около внутренностей».

Выращивание винограда и изготовление вина было предметом рассуждений многих античных писателей, касавшихся темы сельского хозяйства, – Ксенофонта и Катона Старшего, Теофраста и Варрона, Квинтилиана и Плиния Старшего. В эпоху императора Октавиана Августа эта тема проникла в официальную римскую поэзию. Так, ближайший друг императора Гай Цильний Меценат попросил Публия Вергилия Марона (70–19 гг. до н. э.) сочинить поэму, посвященную красоте и благости сельской жизни. Просьба имела практическую цель: Август выделил земли под заселение их ветеранами из легионов его отца, Юлия Цезаря. Однако ветераны, привыкшие к совершенно другому образу жизни, не слишком торопились наслаждаться благами деревенского существования, составляя не самую спокойную часть тогдашнего римского общества. Вергилий создал блестящую поэму под названием «Георгики», которая была признана скорее среди образованных римлян, чем среди тех, кому адресовалась: большинство из них, скажем правду, вообще не слышали о ее существовании…

Вот что поэт пишет во второй книге «Георгик» о виноградарстве. Этот небольшой фрагмент интересен перечислением сортов вина, которые были популярны в Италии в I в. до н. э.:

К нам, о родитель Леней![14] Кругом твоими дарами

Полнится все, для тебя созревшими гроздьями поле

Отягчено, и пенится сбор виноградный в точилах.

К нам, о родитель Леней, приди и вместе со мною

Суслом новым окрась себе голени, скинув котурны.

<…>

Гроздья с деревьев у нас иные свисают, чем гроздья,

Что с метимнейской лозы собирает по осени Лесбос;

Фасский есть виноград и белый мареотидский, —

Первому лучше земля пожирней, второму – полегче;

Псифия – лучший изюм для вина, лагеос – этот

Пьется легко, но свяжет язык и в ноги ударит.

Как не прославить мне вас, скороспелый, красный,

ретийский?

Все-таки спора о них не веди с погребами Фалерна.

Есть аминейский – дает он самые стойкие вина;

Тмол уступает ему и царь винограда – фанейский.

Мелкий аргосский еще, – ни один у него не оспорит

Ни многосочья его, ни способности выстоять годы.

Нежный родосский, приличный богам и второй перемене,

Не обойду и тебя, ни тебя, бумаст полногроздый!

Но чтобы все их сорта перечислить и все их названья,

Цифр не хватит, да их и подсчитывать незачем вовсе,

Ибо число их узнать – все равно, что песок по песчинкам

Счесть, который Зефир подымает в пустыне Ливийской,

Иль, когда Эвр на суда налегает, узнать попытаться,

Сколько о берег крутой разбивается волн ионийских.

* * *

От времен Византийской империи до нас также дошел замечательный текст, который показывает, насколько трепетно античные ученые относились к земледелию вообще и к виноградарству в частности. Документ был составлен около 950 г. явно по заказу императорского двора и получил название «Геопоника». Как и многие сочинения византийского периода (самый известный пример – «Библиотека патриарха Фотия»), это сочинение, скорее всего, представляет собой выписки из несохранившейся до наших дней более ранней энциклопедии Кассиана Басса, в свою очередь являвшейся антологией агрономических трактатов античных авторов. Несмотря на всю многосложность истории этого текста, он представляет собой достаточно живое целое, пользовавшееся авторитетом не только у византийских книжников. Особенного внимания заслуживает книга четвертая, посвященная античным взглядам на виноградарство.

Геопоники, или Кассиана Басса Схоластика выборки о сельском хозяйстве

Книга IV[15]

В этой книге – четвертой по счету книге выборок о земледелии – содержатся сведения о посадке и работах, связанных с виноградом, вьющимся по деревьям, – анадендрадами, и об их пересадке; о миртовом винограде, о так называемом зверином винограде и о различных видах прививки; о том, каким образом одна и та же кисть винограда может состоять из разных ягод; о сохранении винограда и многое другое полезное.

1. О лозах, вьющихся по деревьям.

2. Еще о таких же лозах.

3. Как легко и быстро производить пересадку укоренившихся виноградных лоз.

4. О миртовом винограде.

5. О ранних сортах винограда.

6. О позднем винограде.

7. О винограде без косточек.

8. О винограде целебном и очищающем.

9. О благовонном винограде.

10. Как сделать, чтобы осы не трогали лоз винограда и других фруктов.

11. Как сохранять виноград свежим на лозе до весны.

12. О прививке винограда.

13. О прививке просверливанием.

14. Как сделать, чтобы в одной и той же виноградной грозди были различные ягоды: белые и черные или красные.

15. О сохранении винограда.

Глава 1. О лозах, вьющихся по деревьям. [Из] Флорентина

1. Лозы, вьющиеся по деревьям, всем хороши: они дают прекрасное вино, и более прочное, и более сладкое; их можно сажать с промежутками, и землю, отведенную под них, засевать подряд каждые два года. 2. Лозы можно сажать не под всеми деревьями, а только под теми, у которых по одному корню, как например у белого тополя, или под такими, у которых корни идут во все стороны, а листья не очень густо: нельзя, чтобы лоза была совсем затененной. Таковы вязы, черные тополя, ясени, клены. 3. Высотой пусть они будут футов в тринадцать. В вифинских, тарсийских и воанийских селениях деревья, на которые взбирается лоза, достигают шестнадцати футов высоты, и это не портит вина, но делает его еще лучше, особенно аминийское. 4. Итак, на хорошей земле пусть эти деревья растут в высоту, о которой говорилось выше; на земле тощей их нужно обрубать на высоте восьми футов, чтобы земля не тратила всех своих сил на деревья. 5. Ветви должны быть распростерты по возможности к востоку и к западу. Деревья эти нужно, как и виноград, окапывать и в меру унаваживать. 6. Эти лозы должны быть высокими и сильными, их следует сажать преимущественно окоренившимися саженцами. Одни для посадки брали такие саженцы из питомника; другие почти уже взрослую сильную лозу обрезают, вынимают вместе с корнями и вместе с той землей, в которой она растет, и сажают ее в яму, находящуюся рядом с деревом. 7. Ухаживают за лозой следующим образом: сажай ее на расстоянии трех футов от дерева; когда она совсем принялась, так что ее можно соединить с деревом (на это укажет ее толщина), расстели ее всю по земле и, засыпая землей, подведи ее к дереву; на расстоянии фута от его корней оставь конец лозы над землей свободным; все глазки, которые можно было сохранить, «ослепи», содрав их ногтем, чтобы оставшиеся на верхушке побеги, один или два, могли крепнуть и расти. Выросший побег нужно осторожно подвести к дереву и дать ему отдых. 8. Нужно последить, чтобы на этой части дерева были тщательно обрезаны ветви вокруг корней, все было бы уничтожено и ничто не прикрывало бы корней. 9. Нужно помнить, что такие лозы (т. е. вьющиеся по деревьям) следует обрезать подлиннее и оставлять ветки не меньше чем в два локтя. 10. Ветви лозы нужно так располагать по древесным сучьям, чтобы плодоносящие части находились повыше и чтобы их качало ветром. 11. Ярусы сучьев должны быть расположены на пятнадцать локтей один от другого: тогда и вино будет лучше и его получится больше. 12. В промежутках между рядами можно сажать плодовые деревья, у которых мало корней, например гранатник, яблони, кидонию. Можно сажать на некотором расстоянии и маслины, хотя некоторые и не допускают этого. 13. Некоторые утверждают, что смоковница уживается рядом с виноградной лозой; опыт показал, что это не так, и поэтому лучше обсаживать смоковницами виноградный сад снаружи. 14. Мы знаем, что в Вифинии вьющаяся по деревьям виноградная лоза любит вишню, особенно осеннюю; очень любит ее и аминийская лоза: она дает и много плодов, и много вина, благодаря вишне. 15. Засевать землю под этими лозами можно, как было сказано выше, каждые два года подряд. Люди опытные утверждают, что посев этот не только не вредит земле и не отягощает ее, а напротив, они заявляют, что от посевов и вино станет лучше. 16. Случается, что виноградная лоза, обвиваясь вокруг ствола, так и поднимается до самой его вершины. С течением времени она начинает задыхаться, так как эта близость к дереву ее стесняет и давит, поэтому в Вифинии многие вставляют между лозой и деревом клин, создавая таким образом между ними расстояние, которое позволяет ей отдохнуть.

Глава 2. Еще о таких же лозах. [Из] Африкана

Вбей вокруг лозы, вьющейся по дереву, стоймя три козьих рога острием вниз, а другим концом вверх, засыпь их землей так, чтобы из земли торчал только край их, пусть дождевая влага заливает рога, лоза будет очень плодоносной.

Глава 3. Как легко и быстро производить пересадку укоренившихся виноградных лоз. [Из] Дидима

1. После того как мы начнем окапывать воронкой, однократно или двукратно, большие виноградные лозы, мы увидим, что большая забота принесет и крупную прибыль. 2. На взрослой лозе, т. е. десятилетней и старше, выбирают внизу (т. е. не выше одного фута от земли) самую длинную и красивую ветку; ее укладывают в канаву глубиной в один фут и такой длины, чтобы там уместилось четыре глазка; такое количество их надлежит засыпать. Следует, однако, засыпав четыре глазка, оставить еще глазки на верхушке, но не больше двух-трех. 3. Если же ветка настолько длинна, что ее хватит и на вторую канаву, то у тебя получатся от одной лозы два саженца с корнями: вторую часть ветви ты засыплешь землей тем же способом и соблюдая указанные числа. 4. Ветку, которая останется от этой двойной посадки, которая даст тебе два саженца с корнями, нужно отрезать, так как она в большинстве случаев бесполезна. 5. Нужно следить и особенно остерегаться, чтобы та часть ветки, которая находится между старым стволом и засыпанной частью, не пустила ростков. Бывает, что два-три глазка, находящиеся между, начинают распускаться, и это препятствует окоренению зарытой ветки. 6. Остерегаясь этого, нужно сдирать ногтем глазки так, чтобы они не смогли дать ростков; а если вокруг лозы пошли молодые побеги, то и их нужно срезать. 7. Из двух или трех глазков, которые следует оставлять, как мы учили, на верхушке отводка (так он называется), следует оставить побег только из одного глазка – лучший. 8. Возле оставленного побега нужно воткнуть тонкую палку или тростинку, чтобы побег, еще слабый, не уставал, а мог прислониться к тростнику и не искривился бы и не упал на землю. 9. Корни станут более сильными, когда на второй год ветку отрезают, разумеется, от виноградной лозы, чтобы саженец, длительно оставаясь около материнской лозы, не повредил ей, извлекая из матери все силы. 10. Жители же Вифинии по истечении года делают только один надрез на упомянутой ветке и не отделяют полностью от матери отводок, который еще не окончательно укоренился; они не позволяют ему таким образом слишком истощать материнскую лозу и с помощью надреза делают оба растения самостоятельными. В конце концов, когда наступает время пересадки, т. е. в начале третьего года, они совершенно отрезают отводок. 11. Поэтому считают более предпочтительными окоренившиеся саженцы, выращенные в питомниках; еще гораздо лучше – взрослые ветви, которые сажают, нарезав из них чубуки, и однажды пересаживают. Их можно хорошо вырастить, не истощая материнские лозы; они быстрее принимаются и становятся самостоятельными лозами.

Глава 4. О миртовом винограде. [Из] Тарантина

Миртовый виноград вырастает на мирте. Он получится, если ты к мирту привьешь ветви виноградной лозы.

Глава 5. О ранних сортах винограда. Его же

1. Если ты черную виноградную лозу привьешь к вишне, то весной у тебя уже будет виноград: лоза принесет виноград в то самое время, когда вишня приносит свои ягоды. 2. Лоза скорее распустится, если из нитра в порошке и воды ты сделаешь массу густоты меда и сразу после обрезки щедро смажешь ею глазки: через восемь дней они распустятся. 3. Ты сделаешь виноград ранним, если положишь под лозы только виноградных косточек, «сладких», т. е. еще не прокисших. Будет еще лучше, если ты эти косточки положишь под саженец при посадке.

Глава 6. О позднем винограде. Его же

1. Грозди, которые вырастут первыми, нужно сорвать, и вместо них вырастут другие. Следует хорошенько ухаживать за лозой, и она вторично вырастит грозди, которые созреют поздно. 2. Возьми эти грозди и положи в глиняные горшки с дырками в донышке, старательно закрой их сверху и привяжи горшки к виноградной лозе так, чтобы их не качало ветром.

Глава 7. О винограде без косточек. [Из] Демокрита

1. Некоторые выращивают виноград без косточек таким образом: у ветки, предназначенной к посадке, ровно ту часть, которую собираются засыпать землей, осторожно раскалывают пополам, вынимают ушной ложечкой сердцевину, затем связывают половинки влажным папирусом и укладывают ветку в землю. 2. Еще лучше, если всю часть ветки, укладываемую в землю, укладывают вместе с морским луком: морской лук способствует и росту и сращиванию. 3. Другие срезают уже плодоносящие лозы, ушной ложечкой вынимают как можно глубже из плодоносной ветви сердцевину, но ветку не раскалывают, как было сказано выше, а оставляют ее цельной. Затем разводят киренайский сок водой до густоты сапы, вливают это внутрь в ветку, ставят ее прямо и привязывают к колу, чтобы сок не вылился. В течение восьми дней этот сок вливают в ветку, пока она не пустит ростков. 4. Так же можешь поступить с гранатником и с вишней, если хочешь иметь от них плоды без косточек.

Глава 8. О винограде целебном и очищающем. [Из] Флорентина

1. Известно, что целебный виноград полезен во многих случаях и особенно при змеиных укусах. О том, как его выращивают, и нужно сейчас рассказать. 2. Ветку лозы, предназначенную к посадке, расколем внизу пальца на три или четыре и, вынув сердцевину, вольем туда противоядия, а затем обернем папирусом расколотую часть и посадим. 3. Более рачительные садовники поливают и корни противоядием. 4. Подобным же образом мы вырастим и очищающую лозу, а именно: расколем ветку и вложим туда чемерицу. 5. Следует знать, что ветка целебной лозы, взятая для посадки, не имеет той же силы. При пересадке или прививке она слабеет, так как противоядие от времени выдыхается. Поэтому нужно во время приготовления противоядия смазывать им корни. 6. От ядовитых укусов полезно пить вино с этой лозы, уксус из него, есть самый виноград и изюм. Если их нет, то листья целебной лозы растирают и прикладывают. 7. При отсутствии же всего, жгут ветви целебного винограда и прикладывают эту золу, она спасает человека. 8. Впрочем, ветки не только целебной, но и любой виноградной лозы помогают от укуса собаки, только не бешеной. Об этом говорит Флорентин в первой и второй книгах своих «Георгик».

Глава 9. О благовонном винограде. [Из] Паксама

Если ты хочешь наполнить местность благоуханием, расколи ветки лозы, которые ты сажаешь, и влей в них, как было сказано выше, ароматов. Будет еще лучше, если ты свежие ветки, облитые ароматами, в таком виде или привьешь, или посадишь.

Глава 10. Как сделать, чтобы осы не трогали лоз винограда и других фруктов. [Из] Демокрита

Возьми в рот оливкового масла и взбрызни им виноградные лозы, виноград или другие фрукты.

Глава 11. Как сохранять виноград свежим на лозе до весны. [Из] Вирития

Возле виноградных лоз в месте очень тенистом вырой яму глубиной около двух локтей; насыпь туда песку и вбей кольев; ветви согни и перекрути раз или два, осторожно поворачивая их вместе с гроздьями; подвяжи ветки к кольям, прикрой их, чтобы их не мочило и чтобы гроздья не прикасались к земле.

Глава 12. О прививке винограда. [Из] Флорентина

1. Садовник должен выбрать для прививки виноградную лозу с толстым стволом, который сможет принять одну или две ветви. 2. Некоторые делают прививку в земле, на глубине в полфута, почти в самом комле лозы. 3. Иные прививают ее на уровне земли, и это лучше. Привой, вставленный на верхушке, срастается с трудом, так как его раскачивает ветром. 4. Если окажется необходимым вставить привой в верхушку, потому что ствол внизу плоский, то приготовь заранее колья и подвяжи к ним привитую верхушку из опасения ветров. Некоторые вставляют привой в «плечи» лозы. 5. Если ты привьешь лозу к вишне, то у тебя будет очень ранний виноград. В то самое время, когда вишня обычно приносит свои плоды, т. е. весной, она даст и виноград. 6. Временем для прививки является весна; морозов теперь больше нет, и когда делают надрез на лозе, то сока из нее вытекает немного и он не водянистый, а густой и клейкий. 7. Привои нужно брать круглые, крепкие, с частыми глазками, преимущественно из «рук». На привое достаточно двух-трех глазков; если же его засыпают землей, то трех или четырех. 8. От одной и той же ветки не следует отрезать больше двух привоев, так как часть ветки за первыми семью глазками бесплодна и бесполезна. 9. Крепче срастаются молодые привои с кусочком прошлогодней ветви. 10. Мы не будем делать прививку сразу же, как только срежем с лозы привои. Срезав, сейчас же их спрячем: уберем в пифос, чтобы они не высохли, и привьем их, пока они еще не распустились. 11. Привой, вставленный у земли в комель лозы, приживется лучше, так как он будет получать питание и от земли, но лоза, привитая таким образом, дает урожай позднее, как и другие ветки, посаженные в землю. 12. Привои, вставленные высоко, сращиваются с трудом, так как их раскачивает ветром, но лозы, привитые таким образом, скорее принесут урожай. 13. Высокий подвой должен быть ровным и гладким, толщиной в большой палец. Места, оставшиеся после пилы неровными, следует выгладить острым ножом. 14. Привой длиной до двух с половиной пальцев нужно с одной стороны срезать так, как мы это делаем, чиня тростники, которыми мы пишем; с одной стороны должна быть видна цельная сердцевина, с другой – кора. 15. Вставлять привой нужно до конца этого среза так, чтобы не было щели между стволом и привоем, а затем замазать золой или глиной; это не позволит воде проникнуть внутрь и сбережет влагу в привое. 16. Часть ствола у среза нужно перевязать мягкой, но прочной перевязью, а затем обмазать вязкой глиной. Некоторые примешивают к глине коровяк. 17. У привитых лоз в разгаре лета поздним вечером мы смачиваем эту повязку водой с помощью губки. 18. Когда привой будет величиной в четыре пальца, тогда нужно вбить рядом колья и привязать его к ним из боязни ветров. 19. Когда привой вырастет, нужно перевязь отрезать ножом, чтобы она не терла лозу и чтобы сок из ствола проникал в привой. 20. Привои нужно срезать в новолуние: прививка тогда скорее удастся. 21. Иные не только весной, но и после сбора винограда производят прививку: тогда сок в лозе гуще.

Глава 13. О прививке просверливанием. [Из] Дидима

1. По моему мнению, самой лучшей является прививка просверливанием: при подобной прививке у лозы нет такого промежутка, когда бы она гуляла; она все время приносит плоды; привой, вырастая вместе с лозой, образует с ней единое целое; лоза от просверливания ничуть не страдает, ее ничто не душит и не трет. 2. Производится прививка просверливанием так: просверлив ствол виноградной лозы так называемым галльским буравом, подтяни ветку лучшей соседней лозы и вставь ее в отверстие, не отрезая ветки от ее прежней материнской лозы. Ветка будет жить, получая питание от старой материнской лозы и срастаясь в одно с принявшей ее лозой. 3. В течение двух лет вставленная ветка совершенно срастается с лозой, куда ее вставили. 4. Тогда, наконец, когда рана от бурава зарастет, нужно отрезать ветку от прежней материнской лозы и спилить ствол привитой лозы над просверленным отверстием. В дальнейшем пусть привой станет самой главной веткой этой лозы.

Глава 14. Как сделать, чтобы в одной и той же виноградной грозди были различные ягоды: белые и черные или красные. Его же

1. Нужно взять две разных ветки от различных сортов винограда, расколоть их посередине, остерегаясь задеть глазки и не допуская малейшего выпадения сердцевины. Один сорт надо приложить к другому и соединить их вместе так, чтобы глазки по возможности совпали один с другим и два составили как бы один. 2. Затем нужно туго обвязать ветки папирусом, кругом обмазать морским луком или вязкой землей и так и посадить и в течение трех или пяти дней поливать, пока ветки не дадут ростков.

Глава 15. О сохранении винограда

1. Виноград, собираемый впрок на зиму, нужно срезать в полнолуние, в хорошую погоду около четырех часов дня, когда роса уже высохла. 2. Нужно следить, чтобы все ягоды, т. е. косточки, были цельными, и поэтому срезать ягоды нужно самым острым ножом, чтобы работа шла легко и не надобно было пускать в ход силу. 3. Нужно срезать самый спелый виноград; а не зеленоватый или почти перезрелый. 4. Некоторые срезают только самые грозди; другие же вместе с гроздьями срезают и веточки, покрытые листьями; сразу же остригают ножницами гнилые, сухие и незрелые ягоды, если они есть, чтобы вместе с ними не начали гнить и соседние. Нужно черешок каждой грозди срезом окунуть в смолу, растопленную на огне. 5. Грозди нужно разложить на полу, отдельно одна от другой, чтобы они не соприкасались; предварительно пол усыпают мякиной, если возможно, то лупиновой, так как она тверже и суше и отгоняет мышей. Если лупиновой мякины нет, то за ней на втором месте стоит бобовая мякина или гороховая и от прочих стручковых. Из злаков предпочтительнее ячменная мякина. 6. Если ничего этого нет, то накоси сухой травы и подстели ее тонким слоем. 7. Веточки с листьями нужно также разложить на полу или подвесить. 8. Иные укладывают грозди на короткое время в вареное вино. 9. Другие складывают их в осмоленные ящики с сухими опилками, сосновыми, еловыми, тополевыми или с просяной мукой. 10. Другие опускают грозди в кипящую морскую воду, а если нет моря, то в рассол с вином, затем высушивают и складывают в ранее перечисленные высевки. 11. Некоторые же кипятят золу от смоковницы или виноградной лозы и погружают в нее грозди, затем обсушивают их и складывают в мякину от перечисленных выше растений. 12. Виноград сохраняется очень долго, если его развесить там, где хранится зерно, особенно если его там веют. Пыль, поднимающаяся от хлеба, садясь на виноград, много способствует его сохранению. 13. Ты сохранишь виноград и следующим способом: вскипяти дождевую воду так, чтобы от нее осталась одна треть, выставь ее на открытый воздух, т. е. остуди, и влей в сосуд, обмазанный известью. Затем возьми спелых гроздьев с ягодами более твердыми, выбери незрелые и гнилые и положи гроздья в эту воду так, чтобы она их покрыла. Тщательно накрой и замажь гипсом сосуд и поставь его в прохладное место, куда не попадает солнце и где не разводят огня. 14. Вода эта приобретает винный вкус; ею очень легко можно обмануть больных, и виноград в ней остается в полной сохранности. 15. Некоторые советуют развешивать гроздья на чердаке, но привязывать не за черешок около среза, а перевернув верхушкой вниз, чтобы их больше продувало, так как от перевертыванья между виноградинами окажется больше пространства. 16. Хорошо вешать их также в пифосах с мустом так, чтобы они не соприкасались ни с мустом, ни друг с другом: они сохранятся такими же, какими были сняты с лозы. 17. Ты сохранишь гроздья, если сразу же после сбора винограда положишь их цельными и нетронутыми в глиняный сосуд, горло которого тщательно замазано гипсом. 18. Точно так же, если их окунуть в гончарную глину, разведенную до густоты меда, и подвесить, то они сохранятся; перед употреблением же их обмывают. 19. Точно так же, если их смазать соком портулака и подвесить, то они сохранятся. Некоторые сохраняют их в вине, смешанном с водой. 20. В течение целого года виноград сохранится, если его собрать немного раньше, погрузить в горячую воду с квасцами и сразу же оттуда выхватить. 21. Сохраняется виноград и в меду. 22. То, что сказано о винограде, подходит и для яблок.

История Диониса и происхождение вина

Рождение Диониса было связано с двумя случившимися последовательно трагедиями, вызванными ревностью Геры, жены Зевса. Миф о первом его рождении от богини Персефоны, дочери Деметры («Матери-Земли»), стал известен довольно поздно, в VI в. до н. э. Он распространился благодаря сообществам «орфиков» – почитавших легендарного певца Орфея как носителя божественного знания и веривших, что найденные (скорее всего – подделанные) в шестидесятых годах того столетия «орфические поэмы» принадлежат этому полубогу и пророку одновременно. В орфической версии могли сказаться какие-то древние, возможно критские или фракийские, представления о младенце-боге Загрее (позже – один из эпитетов Диониса), принесенном в жертву ради жизни космоса. В любом случае эти представления были переосмыслены в мистическом и алхимическом духе.

Христианский апологет Климент Александрийский (II – начало III вв. н. э.) не без сочувствия пишет о страстях, которые, согласно орфическим преданиям, пришлось испытать малютке-богу: «Таинства Диониса противны человеческому естеству. В то время, когда был он дитя и облаченные в доспехи куреты совершали воинственные танцы вокруг него, титаны, введя всех в заблуждение, подобрались к нему и отвлекли детскими игрушками, после чего растерзали… Титаны водрузили кухонный котел на треножник, части Диониса положили в него и поначалу варили их, а затем, нанизавши на вертела, стали жарить их на огне Гефеста».

Раннесредневековый языческий платоник и теософ Олимпиодор (VI в. н. э.) полагал, что символическое вручение Дионису титанами зеркала (одной из игрушек, при помощи которой они привлекли его внимание) означало «удвоение» сына Зевса, а затем и «умножение». Бог вышел из себя «в разделенное множество тварных вещей». Таким образом, весь сотворенный мир стал инобытием бога. Сердце Диониса успела схватить Афина, которая в итоге была прозвана «Палладой» от греческого «паллейн», «биться»[16]. Когда Зевс испепелил титанов своими молниями, этот пепел был превращен Громовержцем в тела, отныне ставшие носителями человеческих душ. Кровь Диониса, пролившаяся на землю, родила гранатовые деревья.

Возведенный Зевсом на олимпийский престол сразу после рождения, Дионис-Загрей правил совсем недолго. Однако в «орфических поэмах» уже этот, «первый», Дионис отождествляется с вином (он персонифицируется под именем Ойноса – «Вина»). Погибший Дионис именуется Зевсом не иначе как Вином, разъятые члены которого он приказывает Аполлону похоронить в обиталище богов. После смерти Диониса-Загрея на Олимпе появляются некие кратеры, украшающие «стол Гелиоса» – центральный зал олимпийских симпосионов.

Однако Зевс, сохранивший благодаря Афине его сердце, зачал Диониса снова (по одной из версий, дав своей новой возлюбленной некий напиток, содержащий сущность Загрея). Дочь Кадма и Гармонии, фиванская царевна Семела, чье имя имеет малоазийские корни и, судя по всему, означает «земля», была соблазнена Зевсом, который являлся к ней под покровом ночи, чтобы не причинить смертной девушке вред своим божественным огненным обликом. Узнав об очередной измене мужа, взбешенная Гера под видом служанки пришла в Фивы и посоветовала Семеле уговорить ее возлюбленного предстать перед ней в своем подлинном виде. Зевс оказался в логической ловушке, которые эллины так щедро разбрасывали по своим мифам: незадолго перед тем он пообещал любезной его сердцу царевне выполнить любое ее желание.

Вынужденный держать свое слово Зевс превратился в убийцу земной возлюбленной. Громовые молнии, окружавшие его олимпийскую сущность, испепелили Семелу. Лишь недоношенное дитя Зевс успел выхватить из огня и зашил в собственном бедре. В результате Дионис стал вторым ребенком, рожденным непосредственно Зевсом – первой была Афина Паллада, появившаяся на свет, как известно, из его головы.

Когда подошел срок, Зевс распустил швы на своем бедре и отдал дитя на воспитание Гермесу. Чтобы скрыть его от ревности Геры, он велел одевать сына в одежды девочки. Гермес передал сына Зевса Ино, сестре Семелы. Однако Гера узнала об этом и наслала на несчастную семью Ино безумие. Ее муж Афамант, страстный охотник, принял своего старшего сына, Леарха, за оленя и убил его. В свою очередь Ино бросила младшего сына, Меликерта, в кипящую воду, а затем вместе с мертвым ребенком утопилась в море. Аполлодор в своей «Мифологической библиотеке» утверждает, что как раз Ино с Меликертом под именами Левкотеи и Палемона стали покровителями мореплавания, к которым в начале бури обращались с просьбой о помощи корабелы.

Диониса удалось спасти от безумия приемных родителей и его перенесли в Нису – легендарный город в Азии (на территории современного Туркменистана), где ребенка воспитывали тамошние нимфы, в благодарность за это превращенные позже в созвездие Гиады.

Нонн Панополитанский, замечательный греко-египетский поэт V в. н. э., собравший в своей эпической поэме «Деяния Диониса» массу мифов о рождении и судьбе сына Зевса, многие из которых известны ныне только благодаря Нонну, вкладывает в уста Громовержца предсказание о предназначении Диониса:

Ныне по знаку Део[17], богини полей и угодий,

Вскроются тучные почвы от жениха их, железа,

Класов отец породит дитя сухое от пашни,

Сын мой блистательнодарный тогда и высадит в землю

Благоуханный и влажный плод целящего лета;

Вакх, утолитель печали, гроздь, гонящую скорби,

Явит, соперник Деметры. Хвалу вознесешь мне, увидя,

Как лоза заалеет, росою гроздной налившись,

Вестницею веселья, как мнут селяне в давильне

Тяжкой стопою грозди в пору позднего лета,

Как Бассариды[18] толпою, пястями потрясая,

С криком несутся по долам, волны волос распустивши,

Как помутившись духом, вакханствующее застолье

Вопль испускает блаженный (за чашей следует чаша),

Превознося Диониса, заступника рода людского![19]

Уже выйдя из Нисы, Дионис обладал этим даром. Мстительная Гера наслала на него яростное безумие, от которого сыну Зевса удалось избавиться лишь во Фригии (область в Малой Азии), благодаря матери Зевса Рее, очистившей его от проклятия; она посвятила его в божественные таинства и даровала внуку взрослое женское одеяние, которое мы не раз видим на античных изображениях Диониса.

После возвращения здравого рассудка Дионис направился в Индию, подчиняя всю землю своей власти (античные завоеватели – Александр Македонский, Деметрий Полиоркет, Марк Антоний – будут подражать этому легендарному завоевательному походу Вакха).

В VII–VI вв. до н. э. в Древней Греции формируется «литургический» сборник гимнов, посвященных важнейшим олимпийским богам, который был приписан Гомеру. Вот как восхваляет двадцать шестой «гомеровский гимн» Диониса-завоевателя:

Шумного славить начну,

Многохвалимого сына Кронида и славной Семелы.

Пышноволосые нимфы вскормили младенца, принявши

К груди своей от владыки-отца, и любовно в долинах

Нисы его воспитали. И, волей родителя-Зевса,

Рос он в душистой пещере, причисленный к сонму

бессмертных.

После того как возрос он, богинь попечением вечных,

Вдаль устремился по логам лесным Дионис многопетый,

Хмелем и лавром венчанный. Вослед ему нимфы спешили,

Он же их вел впереди. И гремел весь лес необъятный.

Так же вот радуйся с нами и ты, Дионис многогроздный!

Дай и на будущий год нам в веселии снова собраться!

Некоторые из земных властителей пытались сопротивляться культу и силе Диониса, за что были жестоко наказаны им. Самые известные примеры подобного наказания – история Ликурга, царя эдонов, который в состоянии безумия зарубил собственного сына, приняв его за ненавидимую им виноградную лозу, а потом был разорван на части лошадьми. Точно так же фиванский царь Пенфей, отказавшийся принять вакхические таинства, был разорван собственной матерью Агавой. Женщины греческого города Аргос, не желавшие «менадствовать», оказались наказанными коллективным безумием, став вакханками вопреки своей воле. Пострадал от гнева Диониса и Орфей, не отдавший свой аполлинический талант на службу вакхической одержимости.

Одним из самых знаменитых подвигов Диониса была метаморфоза, которую он испытал на корабле тирренских (этрусских) пиратов и в которую вовлек своих похитителей. Этот сюжет вдохновлял многих античных авторов – от афинских трагиков до Овидия. В древнейшем из источников деяний Диониса, седьмом «гомеровском гимне», история тирренских пиратов представлена следующим образом:

О Дионисе я вспомню, рожденном Семелою славной,

Как появился вблизи берегов он пустынного моря

На выступающем мысе, подобный весьма молодому

Юноше. Вкруг головы волновались прекрасные кудри,

Иссиня-черные. Плащ облекал многомощные плечи

Пурпурный. Быстро разбойники вдруг появились морские

На крепкопалубном судне в дали винно-черного моря,

Злая вела их судьба. Увидали,

Перемигнулись и, на берег выскочив, быстро схватили

И посадили его на корабль, веселяся душою.

Верно, то сын, говорили,

Тяжкие узы они на него наложить собралися.

Но не смогли его узы сдержать, далеко отлетели

Вязи из прутьев от рук и от ног. Восседал и спокойно

Черными он улыбался глазами. Все это заметил

Кормчий и тотчас, окликнув товарищей, слово промолвил:

«Что за могучего бога, несчастные, вы захватили

И заключаете в узы? Не держит корабль его прочный.

Это иль Зевс-громовержец, иль Феб-Аполлон сребролукий,

Иль Посейдон. Не на смертнорожденных людей он походит,

Но на бессмертных богов, в олимпийских чертогах живущих.

Ну же, давайте отчалим от черной земли поскорее,

Тотчас! И рук на него возлагать не дерзайте, чтоб в гневе

Он не воздвигнул свирепых ветров и великого вихря!»

Черный вкруг мачты карабкался плющ, покрываясь цветами,

Вкусные всюду плоды красовались, приятные глазу,

А на уключинах всех появились венки. Увидавши,

Кормчему тотчас они приказали корабль поскорее

К суше направить. Внезапно во льва превратился их пленник.

Страшный безмерно, он громко рычал; средь судна же являя

Знаменья, создал медведицу он с волосистым затылком.

Яростно встала она на дыбы. И стоял на высокой

Палубе лев дикоглазый. К корме моряки побежали:

Мудрого кормчего все они в ужасе там обступили.

Лев, к предводителю прыгнув, его растерзал. Остальные,

Как увидали, жестокой судьбы избегая, поспешно

Всею гурьбой с корабля поскакали в священное море

И превратились в дельфинов. А к кормчему жалость явил он,

И удержал, и счастливейшим сделал его, и промолвил:

«Сердцу ты мил моему, о божественный кормчий, не бойся!

Я Дионис многошумный. На свет родила меня матерь,

Кадмова дочерь Семела, в любви сочетавшись с Кронидом».

Славься, дитя светлоокой Семелы! Тому, кто захочет

Сладкую песню наладить, забыть о тебе невозможно.

Отметим, что на пиршественных чашах не раз изображались дельфины – дружелюбные, играющие с людьми морские животные. Изгибая спины, они мчатся по замкнутому кругу внешней поверхности чаши. Порой на их спинах сидят отроки, держащие в руках копья или чаши с вином.

* * *

Особым образом выделялись мифы, в которых Дионис выступал щедрым дарителем искусства виноградарства и винокурения. Согласно Аполлодору («Мифологическая библиотека»), чудесными свойствами в первую очередь были наделены дочери Ания, сына Аполлона и Рео (это имя буквально означает «Гранат»). Их звали Элаида, Спермо и Ойно (т. е. «Олива», «Семя» и «Вино»), и они были способны производить из земли масло, злаки и вино. Сестры проживали на острове Делос, соответственно миф о дочерях Ания пользовался наибольшей популярностью у греков-«островитян».

Эротически двусмыслен миф об Ойнее (т. е. «Вине»), царе города Калидон в Этолии. Посетивший Калидон Дионис задержался у царя Ойнея потому, что влюбился в его жену Алфею. Понимая, что лучше не противиться сыну Зевса, Ойней счел за благо удалиться из дворца, сославшись на необходимость совершить некие религиозные отправления. Пока он отсутствовал, Дионис без труда добился взаимности царицы и удовлетворил свое желание. Он так высоко оценил гостеприимство Ойнея, что подарил ему виноградную лозу, подсказав, как ее сажать, возделывать, что делать с виноградным соком, и приказал отныне именовать вино в честь калидонского царя.

Мрачных красок в эту историю добавляет судьба отпрыска Диониса и Алфеи, красавицы Деяниры. Дар отца не сделал ее счастливой, и мы видим обратную сторону аналогии божественной крови и виноградного сока. Дочь «бога лозы» стала последней женой Геракла. Именно ее пытался украсть кентавр Несс, которого Геракл догнал и поразил стрелами из своего лука, смазанными ядом (опять же кровью!) Лернейской гидры. На смертном одре Несс посоветовал сберечь его кровь как якобы средство сохранения вечной любви.

Замысел мстительного Несса удался. Приревновав Геракла к очередной красавице, Деянира послала ему плащ, пропитанный кровью умершего кентавра. Прикоснувшись к коже героя, кровь Несса пропитала ее ядом и вызвала такие муки, что Геракл был вынужден окончить свою жизнь на костре. Узнав о смерти мужа, Деянира покончила с жизнью – то ли повесившись, то ли заколов себя мечом.

По-настоящему драматический, даже «трагедийный» миф рассказывали о жителе древней Аттики по имени Икарий, которому довелось принять в своем доме странствующего Диониса (об этом повествует Гигин – «Мифы»). Бог рассказал Икарию, как готовить вино, и подарил бурдюк с пьянящим напитком. Погрузив бурдюк на телегу, Икарий отправился вместе с дочерью Эригоной и собакой Мерой к знакомым пастухам. Те угостились поднесенным сполна: как мы уже знаем, сладкие античные вина немедля ударяли в ноги и «выводили из строя» вестибулярный аппарат. Впервые испытав это ощущение, они решили, что Икарий собрался их отравить. Схватив дубинки и мотыги, пастухи избили его до смерти. Эригона искала потерявшегося отца до той поры, пока собака не подвела ее к трупу Икария. Придя в ужас, Эригона повесилась на дереве, под которым ее отец был убит. Тоскующая по хозяевам собака бросилась в глубокий колодец.

Возмущенный бессмысленной смертью Икария и его близких, Дионис наложил на Аттику проклятье: одна за другой юные девушки стали вешаться на деревьях – подобно неутешной Эригоне. Не зная, как остановить эту напасть, афиняне обратились к покровителю оракулов Аполлону с вопросом о том, чем они прогневали богов. Узнав, что все дело в смерти Икария и Эригоны, жители Аттики нашли и казнили провинившихся пастухов, а в честь Эригоны и Диониса учредили праздник «качелей».

Дионис почтил память Икария тем, что превратил его в Арктур – самую яркую звезду в созвездии Волопаса. Именно о ней говорит Гесиод, советуя начинать сбор урожая, «когда Заря встречает Арктура», то есть шестого сентября. Эригона превратилась в созвездие Девы – под его сенью происходит сбор винограда и «вылеживание» виноградных гроздей. Наконец, собака Мера стала Сириусом, самой яркой звездой летнего небосвода, и связана со временем, когда виноград набирает сок и спелость.

Нонн Панополитанский приводит совершенно иную историю о происхождении винограда и вина. В его «Деяниях Диониса» это событие связано со смертью юного возлюбленного Диониса по имени Ампел (Ампелос – буквально «виноградная лоза», «виноградник»), убитого быком. Скорбь Диониса была настолько велика, что олимпийцы решают утешить его, воскресив Ампела в виде виноградной лозы. Прежде всего к опечаленному Дионису обращается мойра (богиня судьбы) Атропос («Неотвратимая»):

Видя скорбь Диониса, сочувствуя горести бога,

Атропос из состраданья слово божие молвит:

«Жив, Дионис, твой отрок! Он ведь горестной влаги

Не перешел Ахеронта[20], жалобный плач твой подвигнул

Неумолимую Мойры нить по-новому свиться:

Ампелос, если и умер – не мертв! Ибо в сладостный нектар,

В сок приятный, бодрящий юношу я обратила!

Должно чтить его мерой пляски веселой и пальцев

Ловкой игрой на авлосе двуствольном на праздничном пире,

Либо в ладе фригийском, либо в дорийском напеве.

Пусть его чтит и в театре муж благозвучным напевом

На аонийской цевнице, будь родом он хоть исмениец,

Хоть марафонец. Восславлен в Муз песнопениях будет

Ампелос сладостный вместе с владыкою грозди, Лиэем![21]

Ты змеевидную станешь носить повязку вкруг прядей,

Лоз и грозды, и листья венцом сплетутся вкруг кудрей

Богу Фебу на зависть, ибо во дланях тот держит

Жалобу лишь, гиакинф, в цветок обращенный печалью,

Ты же даришь напиток, для смертных одно утешенье,

Это земное подобье небесного нектара, отрок

Твой любимый насколько цветка из Амикл превосходней!

Если того сильнее город битвенной медью,

То твоего любимца отчизна, славная током

Вод, блестящих от злата, бурлящих меж берегами,

Златом она гордится, не медью, в битвах добытой!

Так что, если хвалиться шумливобурным потоком,

Сколько сильнее Эврота бурная влага Пактола!

Ампелос, скорбь дотоле бесскорбного Диониса,

Должен ты, как только грозди медовые в лозах созреют,

Завоевать все четыре стороны света весельем,

Шествием и возлияньем радостному Дионису!

Плакал Вакх, чтобы боле на свете не плакали люди![22]

Пророчество Неотвратимой тут же начинает сбываться:

Тут скорбящему Вакху явилось великое чудо,

Ибо восстал из праха словно бы вьющимся змеем

Ампелос сам собою, ветвясь кустом древовидным

Вверх. Из мертвого чрева, на ветви делясь, извиваясь,

Рвется побег прекрасный, из кончиков пальцев пустились

Усики в рост, корнями ступни врываются в землю,

Кудри гроздьями стали, даже и мех и его небриды

Вдруг распустился прекрасным гибкой листвы узорочьем,

А удлиненная шея стала плетью с гроздовьем,

Стебли пошли от сгибов локтей и побеги от пястей,

Полны сладостных ягод, из гнутых рогов меж висками

Кисти вдруг зазмеились лозы, прижимаясь друг к другу…

Все заполнилось ими, они же росли, завивались,

Снова росли, и уж зелень лозы распустилась повсюду,

Ветви дерев соседних гроздьями плотно усыпав.

Вот и еще одно чудо: юноша ловкий коснулся

Высоколистого древа вершины проворною дланью

И превратился в растенье Киссос[23], добравшись до верха;

Стали стебли витые по имени отрока зваться,

Только родившейся ветви лозы обхватили побегом,

Листьями, милыми сердцу… Виски божество осеняет,

Вьет венок и на кудри густые его возлагает

Радуясь, Дионис, и рвутся к богу побеги,

На глазах вызревая в сладостноспелые грозды:

Самознающий боже без виноградной давильни,

Гроздие в длани приявши, ягоды жать начинает

Плотно и крепко перстами, на свет обильное бремя

Гроздьев винных выводит, лозы смарагдовоалой

Сладостнокрепкий напиток! И белоснежные пальцы

Льющего хмель Диониса от крови багрянца алеют.

Рог быка он хватает и сладостнокрепкий отжаток

Вакх в уста проливает, вино испробовав первым,

После отведав и ягод… Тем и другим насладившись,

Слово такое он молвит, веселый и радостно-гордый:

«Нектар и амвросию ты, Ампелос, милый, мой отрок,

Породил. Аполлон два цветка особо отметил —

Только не станет он лавра есть, пировать с гиакинфом,

А из колосьев не сделать – прости, о Деметра! – напитка!

Ампелос, сколь же почтенна участь твоя! Пред твоею

Красотой уступили и нити суровые Мойры!

И пред тобою смягчился Аид, самой пред тобою

Персефонейи суровой стал нрав и мягче, и кротче!

Мертвый – для Диониса-брата ты к жизни вернулся!

Нет, не умрешь ты, как умер Атимний; болотины Стикса,

Пламени Тисифоны, Мегайры[24] взора не встретишь!

Отрок, живым пребудешь и в смерти, и в Леты потоках

Ты не канешь вовеки, могиле не взять тебя, даже

Побоится и Гея укрыть тебя в сумрачных недрах!

Сделал тебя растеньем отец мой в честь Геи, и тело

Стало нектаром сладким – судил так Кронион-владыка!

Нет, не таким, где природа на лепестках терапнийских

Изобразила верно непреходящее горе;

Милый, сиянье и свежесть хранишь на узорчатых листьях,

Даже и смерть рассказала о красоте твоей, отрок!

Нет, вовек не погибнет румянец ланит или пястей,

Ибо за смерть и погибель страшную буду я вечно

Мстить, на алтарь возливая вино, приготовив к обряду

Мужеубийцу-быка. И будут гамадриады[25]

Страстно завидовать листьев узору, от благоуханных

Гроздий твоих эротов меня обовьет дуновенье!

Ах, могу ли я в чаше смешивать яблоко с гроздью?

В кубок, нектара полный, смокв добавить немного?

Нас наказать оскомой яблоко может и смоква!

Нет ничего, что могло бы с лозой виноградною спорить!

Нежноцветущий нарцисс ли, роза иль цвет анемона,

Лилия иль гиакинф – не сравняются с гроздами Вакха!

Ибо во влаге винной, истекшей из сдавленных ягод —

Всякого благоуханье цветка! Лишь этот напиток

Может смешаться со всяким, придав духовитость и крепость

Травам, добавленным в чашу. Твоя лоза – украшенье

Всех цветов и растений на луговине весенней!

Внемли мне, Дальновержец, ты, что печальною ветвью

Вечно виски осеняешь, а кудри повязкой тугою:

Стоны читаются в листьях – в садах лишь произрастает

Знаменитый цветок, вино же сладкое всюду

Я изливаю, мне должно венок носить над главою,

Ампелоса я в сердце ношу, как вино, постоянно!

Внемли владыке гроздей, владыка воинственной битвы —

Возливает Арею убийца, от лоз Диониса,

От ярко-алого сока ягод лишь радость струится!

Вы же, Део и Паллада, вы проиграли! Олива

Не пробуждает веселья, нет в колосе хмеля для смертных![26]

Груши медовосладок плод, а мирт возрастает,

Благоухая цветами – но ни единый стебель

Не дарует забвенья забот и бед человеку!

Гроздь моя превосходней всех растений, без винной

Влаги никто из живущих яств вкушать и не станет

На пирах, и без винной влаги и пляска не в пляску!

Коль, светлоокая, можешь, то пей ты сок из оливы —

Дар мой великолепный затмил твое приношенье!

Ибо оливковым маслом натерты мужи-атлеты —

Только невеселы что-то! А муж, несчастьем сраженный,

Дочь потеряв иль супругу (такая судьба оказалась),

Иль кто по детям погибшим скорбит, по родителям милым,

Пусть пригубит только малость вина, почувствует сладость —

И возрастающей боли умерит приступ напиток.

Ампелос, и после смерти ты сердце радуешь Вакху:

Ибо по всем моим членам ты разливаешься, милый!

Клонят в лесах окрестных все деревья вершины

Мужу подобно, что выю согнув, о милости молит,

Древняя пальма склонила широко-пространные листья,

Яблоню ты стопами обвил, а дланию гибкой

Смоквы ствол обхватил, и несут, как служанки, деревья

Госпожу свою кротко, ее легко поднимают —

Ты же вверх устремляешь свои проворные пясти,

Встав на плечи служанок, узоры тонкие листьев,

Пестрые стеблей побеги, усики с самых верхушек

Словно бы в сновиденье тычутся в лоб и ланиты,

И ветерок прохладу сулит своим дуновеньем,

Словно служанка желает не тронуть в дому ни пушинки,

Лику царицы владычной прохладу она навевает!

Если тебе угрожает полуденный жар Фаэтона —

Дует ветер прохладный над виноградным гроздовьем,

Зной укрощая палящий огнедышащей Майры[27];

Если же Хор[28] явленье летний жар возвещает,

Сириус знойным дыханьем соком ягоды полнит!»

Так, гордясь, он измолвил, и то, что было печалью

По любимому, отнял сок благовонный из гроздьев.

Так говорилось в сказаньях о плетях лозы виноградной,

Названной по любимцу. Но песнопевцы древнее

Знают присловье об этом: просочился на землю

Сквозь небесные кровы ихор плодоносный с Олимпа,

И народился напиток лозы вакхиадской, а в скалах

Сам собой от него же ствол возрос виноградный:

Дик он был, необхожен, в чаще ютился безвестной,

Вольно раскидывал плети и гибкие всюду побеги:

Истинный лес благолозный вино родящих растений,

Чаща, взращенная соком, что выгнал стволы и побеги,

Сад изобильный и пышный, где ввысь устремляется бурно

Грозд, прижавшийся к грозду пурпурному в беспорядке;

Частью недозревает сок ягод, покуда растущих,

Светом пурпурным блистающих – все столь различны при этом!

Полупрозрачны иные, белы, словно пена морская,

Прочие – златоянтарны, мерцают, прижавшись друг к другу,

Ягоды… Есть и такие, что смоли чернее по цвету,

Их же могут и спутать, кто хмелен, с растущими рядом

Ягодами ветвей оливы блистательноплодной!

Сверху какой-то грозди сребристой с круглящимся плодом

Сам собой наползает черный налет от побега,

Приведя за собою лозу с сочащейся гроздью!

Там сосну обвивают соседнюю крепко побеги,

Вверх, затененный повсюду, ползущие усики рвутся,

К радости Пана великой; если Борея дыханье

Треплет верхушку древа с побегами грозди густыми,

Кровью смолистой исходит сосна под таким бичеваньем.

Кольцами свившись однажды, плети змея обхватила,

Ягоды алчно сосет нектар благовонный и крепкий;

Вот ужасную пасть насытив Вакховой влагой,

Так, что из грозной глотки валятся сладкие гроздья,

Выю вместе с подбрадьем соком змея обагряет…

Бог же, скитаясь по горным склонам, змее удивился,

Видя подбрадье и выю в росах винно-пурпурных…

В кольца узорчатогибким телом мгновенно свернувшись,

К чреву глубокому в скалах бросился, к ближней пещере

Аспид проворный, завидев Эвия…[29] Тут же и вспомнил

Вакх, узревший гроздовья, обильно текущие соком,

Данные в древности давней пророчества Рейи-вещуньи!

Стал он выравнивать камень скалы, углублять понемногу

Внутренность оной, железом равняя стенки изострым,

Ямки широкой в камне дно углубляя помалу!

Так сотворил он впервые прообраз винной давильни;

Сочнообильные кисти снимает он тирсом изострым

С плети лозы гроздовой – вот серпа стального прообраз!

Сатиров хор его славил… Один же вдруг наклонился,

Руки к лозе простирая – и стал собирать эти грозды.

Миску взял другой и в миску складывал кисти,

Освобождая грозди ягод от зелени пышной.

Третий, даже без тирса, без острого даже железа

Тянет десницу, глядя пристально в груды сих ягод —

Плод и сочный, и крепкий он с черенков обирает,

Подле груды высокой ягод на корточках сидя;

После чего ссыпает бог виноград в эту ямку,

Горкою оставляя ягоды посередине,

После их ровным слоем по дну рассыпает, ровняя,

Дабы, как на гумне зерно, они плотно лежали.

Так он полнит до края ягодами углубленье

И начинает ногами давить виноградные грозды.

Сатиры, потрясая космами в ветре, стремятся

Делать то же, что делал бог Дионис перед ними,

И подвязав небриды пестрые прямо под плечи,

Славу они возглашали вакхийским неистовым ладом,

Яро топтали грозды, стопами переминаясь,

Эвия восхваляя, и с лона того гроздовья

Грязнобелая пена взбурлила над месивом алым!

И не в обычные чаши напиток сбирали, но в бычьи

Полые роги, а после стали говаривать люди:

«В рог наливать – значит, смешивать винную влагу

с водою!»

Вот уж из уст перепивших одних изливается влага

Винная, вот уж и ноги его заплетаются спьяну,

Быстро бежать уж не может, о левую правая бьется

Пятка, подбрадье седое дерет он, хмелен от Вакха…

Скачет другой, опьяненный, в диких прыжках извиваясь,

Слышится гул непрестанный бубнов с бычьею кожей!

Кто-то, выпив чрезмерно вина, веселящего душу,

Побагровел от питья пурпурно-темного сразу!

Тот, уставившись взором блуждающим в ветви деревьев,

Скрывшуюся среди листьев простоволосую нимфу

Видит, или вдруг хочет забраться в горные чащи,

Переступая неверной по каменным кручам стопою!

Но Дионис его тянет назад! Иной вкруг истока

Водного бродит и только желает деву наяду

Выловить, деву нагую – и вот косматою лапой

Нимфу почти уж хватает, плывущую в водах бурливых…

Быстро наяда нырнула – и нет уж девы в потоке!

Рейя лишь Дионису дарит единому средство

От хмельного забвенья – аметист всеохранный![30]

Многие из рогатых сатиров прыгали, пьяны,

И в хороводах веселых кружились. Один же, пылая

Пьяным весельем, с собою ведущим страсти эротов,

Потянулся лохматой лапой к одной из вакханок.

Вот, совладать не в силах с подстегнутым хмелем желаньем,

Он за пояс девичий чистую нимфу хватает

И срывает одежду, против воли Киприды,

Обхватив ее бедра розовые покрепче…

Вот уж Мистиду тащит другой, стыдливую деву,

Хочет возжечь он светоч в честь пляски ночной Диониса —

Он ладонями гладит, пальцами нежно лаская

Мягко-округлые груди, ее к себе прижимая…[31]

А Дионис, после пира в честь сладостного гроздовья,

Направляется, гордый, в пещеру Кибелеиды —

Пясти его обвивают плети лозы виноградной,

Учит он Меонийку[32], что значит праздник полночный!

Искусство алхимического перерождения, оказавшееся во власти Диониса, только подтверждается историей таких персонажей, как Ойней, Эригона, Ампелос. Люди становятся вином, виноградниками, небесными созвездиями, морскими божествами – и все по воле Диониса Лиэя, «Освободителя». В последнем эпитете слышится указание на функцию освобождения не только от тягот жизни, но и от обыденных форм смертного существования, на привитие способностей к метаморфозам, преображающим существо того, кто оказался в «зоне внимания» Лиэя.

Метаморфозы – одна из самых излюбленных тем античной поэзии и литературы (ср., например, знаменитые произведения Овидия и Апулея, носящие подобные названия), и Дионис подбрасывал немало сюжетов для древних писателей. Достаточно вспомнить о даре, который он даровал фригийскому царю Мидасу – превращать в золото все, к чему тот прикасается. Вскоре выяснилось, что дар этот имеет изнаночную сторону: отныне Мидас не мог удовлетворить свою жажду и голод. Обратившись к Дионису с молитвой о пощаде, фригийский правитель получил повеление омыться в реке Пактол. Окунувшись в нее, Мидас утратил сомнительные алхимические способности. Зато река, которая приняла на себя его дар, долгое время именовалась «Золотым потоком», будучи основой благосостояния таких государств, как Фригия, Лидия или эллинистический Пергам.

Гнев Геры против Диониса забылся, когда винный бог помог ей справиться с ее же собственным сыном Гефестом. Родившийся на свет хилым и хромым на обе ноги, Гефест был в младенческом возрасте сброшен Герой с Олимпа – по обычаю спартанцев, убивавших детей, которые казались им увечными. Воспитанный морской богиней Фетидой, он решил отомстить своей матери. Павсаний, писатель II в. н. э., рассказывает об этом так: «Он послал ей в подарок золотой трон, имеющий невидимые оковы; когда Гера села на него, то осталась связанной. Гефест же не хотел слушаться никого из богов, пока Дионис, к которому Гефест питал особое доверие, напоив его пьяным, не привел того на небо»[33]. Хмельной Гефест помирился с матушкой и освободил ее. Гера, в свою очередь, пошла навстречу Дионису, отныне ставшему полноправным олимпийским богом. Он освободил из Аида свою мать Семелу, которая под именем Фионы также вошла в число небожителей.

Подытожить историю Диониса нам помогут отрывки из гимна к богу, составленного уже в период после походов Александра Македонского:

Кто говорит, что в Дракане[34], а кто – что в ветристом,

Кто – что на Наксосе иль на Алфее глубокопучинном

Зевсу Семела тебя, забеременев, на свет родила,

Отрасль Кронида, Зашитый в бедро! Утверждают другие,

Будто бы в Фивах божественных ты, повелитель, родился.

Все они лгут. Вдалеке от людей породил тебя, прячась

От белолокотной Геры, родитель бессмертных и смертных.

Есть, вся заросшая лесом, гора высочайшая, Ниса:

От Финикии вдали и вблизи от течений Египта…

«Изображений ее немало воздвигнется в храмах.

Так как их три, то и будут на третьем году постоянно

Люди тебе приносить гекатомбы из жертв безупречных…»

Молвил Кронион и иссиня-черными двинул бровями:

Волны нетленных волос с головы Громовержца бессмертной

На плечи пали его. И Олимп всколебался великий.

Так сказавши, кивнул головою Кронид-промыслитель.

Зашитый в бедро! И в начале

Мы воспеваем тебя и в конце. Для того, кто захочет

Помнить о песне священной, забыть о тебе невозможно.

Радуйся также и ты, Дионис, из бедра порожденный

С матерью славной Семелой, что ныне зовется Фионой!

* * *

Почитание Диониса в Элладе и Риме имело многообразный характер. Ему поклонялись и как земледельческому божеству, и как богу цветов (олицетворяющему наступление весны), но мы остановимся на культе Вакха-Либера как виноградного и винного божества.

Он отмечается даже в таких государствах, как Спарта, где винопитие запрещалось еще законом Ликурга. Чтобы воспитать своих детей в отвращении к хмельному соку, вино здесь дозволяли пить только илотам – крепостным, работавшим на военное сословие спартанцев, а затем приводили этих пьяных полурабов в город и показывали их юным согражданам. Тем не менее в Спарте в конце августа – начале сентября справлялись игры в честь Аполлона Карнея – Карнеи, важнейшую часть которых составлял бег юношей, и первый из пришедших к финишу возглашал благословение Лакедемону. Эти игрища имели отношение к сбору винограда, хотя и завуалированное, в отличие от «дионисийских празднеств» других греческих народов. Отметим, что именно Карнеи помешали в 480 г. до н. э. спартанцам отправить под Фермопилы военную помощь «тремстам» – личной охране царя Леонида.

На побережье Лаконики находилась гора Ларисия, посвященная Дионису. Праздник в его честь здесь справляли в начале весны, причем еще в римские времена местные жители утверждали, что уже после зимы в местных виноградниках можно найти спелый виноград. Все это доказывает, что и спартанцы прекрасно помнили об «освобождающем боге» вне зависимости от их священного законодательства. Есть свидетельства, что на товарищеских обедах, известных под названием «фидитии», их участники должны были нести к общему столу вино.

Главной жертвой, приносимой в честь Диониса-Либера, считался козел. Его закалывали в разных регионах Эллады и Италии. Об этом писали многие поэты, например Леонид Тарентский, живший в эллинистическую эпоху:

Козий супруг, бородатый козел, забредя в виноградник,

Все до одной ощипал нежные ветви лозы.

Вдруг из земли ему голос послышался: «Режь, окаянный!

Режь челюстями и рви мой плодоносный побег!

Корень, сидящий в земле, по-прежнему даст сладчайший нектар,

Чтоб возлиянье, козел, сделать над трупом твоим».

Ему вторит Вергилий:

Козья вина такова, что у всех алтарей убивают

Вакху козла и ведут на просцении древние игры.

Вот почему в старину порешили внуки Тесея

Сельским талантам вручать награды, – с тех пор они стали

Пить, веселиться в лугах, на мехе намасленном прыгать.

У авзонийских селян – троянских выходцев – тоже

Игры ведут, с неискусным стихом и несдержанным смехом,

Страшные хари надев из долбленой коры, призывают,

Вакх, тебя и поют, подвесив к ветви сосновой

Изображенья твои, чтобы их покачивал ветер.

После того изобильно лоза, возмужав, плодоносит.

В лоне глубоких долин – виноград и в рощах нагорных,

Всюду, куда божество обратило свой лик величавый.

Будем же Вакху почет и мы воздавать по обряду

Песнями наших отцов, подносить плоды и печенье.

Пусть приведенный за рог козел предстанет священный,

Потрох будем потом на ореховом вертеле жарить.

* * *

Наиболее показательные празднества в честь Диониса отмечались в самом демократическом городе Эллады – Афинах. Подчеркнутое внимание к богу-освободителю, возможно, было связано с сутью устройства афинского общества, которое любило подчеркивать свою свободу от условностей, присущих противникам, – а Спарта на протяжении значительной части истории Эллады оставалась противницей Афин.

Первым «вакхическим» праздником в афинском календаре были Сельские Дионисии – они приурочивались к декабрю и сопровождались торжественными шествиями, на которых носили изображения огромных фаллосов, представлявших природу «сельского» Диониса. Аналог этих празднеств – римские сатурналии, справлявшиеся в конце солнечного года (двадцатые числа декабря), когда завершались сельскохозяйственные работы и оставалось лишь ожидать, чтобы семя (зерно), брошенное в землю, и виноградный сок, собранный в пифосах-долиях, «возросли» в виде озимых и молодого вина.

В конце декабря наступала очередь «Галои» – торжества, посвященного плодовым садам и виноградникам. Главными фигурами на этом празднике являлись Деметра, Персефон и Дионис, чьи культы совмещались в знаменитых Элевсинских мистериях, столь почитаемых афинянами. Галои праздновали женщины, которые рыхлили почву вокруг виноградных лоз и, судя по всему, пробовали молодое, еще не добродившее вино.

Спустя примерно месяц после этого празднества наступала очередь празднества Ленеи, во время которого сельские и городские жители возглашали дифирамбы в честь Диониса. Античные источники сообщают нам о своеобразных процессиях хмельных афинских граждан, ехавших на сельских повозках.

В феврале раннее вино, заложенное в пифосы под конец сентября, было уже готово. В его честь справлялись Анфестерии (Антестерии), «праздник цветов». В первый день происходило освящение вина: жрица благословляла принесенные в святилище Диониса кувшины с «первинами» божественного напитка из заготовленного в подвалах. Этот день афиняне называли «Пифогия» – «откупоривание пифосов».

Второй день назывался хоэи, по имени кувшинчиков, из которых древние эллины совершали возлияние в честь умерших. Таким образом, он продолжал чествование молодого вина, будучи еще и днем поминовения умерших.

Смешанное под присмотром жрецов вино пили все, даже дети – начиная с четырех лет. В школах объявлялся выходной, и ученикам дарились маленькие раскрашенные кувшинчики, наполненные слабым вином.

Одновременно празднующие воспроизводили особо чтимый и хорошо известный в древнем Средиземноморье символический «священный брак» между прибывшим в Афины на мистическом корабле Дионисом («фигуру» бога везли на повозке, изображающей корабль) и верховной афинской жрицей – женой «царя-правителя», как называли в Афинах чиновника, отвечавшего за дела культа.

Уже вечером второго дня настроение людей резко менялось. Наступало время памяти об усопших; недаром ни в этот день, ни на третий ничего нового не начали. Завершались хоэи кличем: «Изыдите, Керы (демоны смерти), нет больше Анфестерий!»

* * *

Параллельно с Анфестериями или несколько предваряя их в деревнях вокруг Афин греки справляли праздник под названием Эора (греческое «качели»). Он был посвящен мифу об Икарии и Эригоне. На деревьях подвешивались куклы, изображающие женские фигурки, и дети с веселыми песнями раскачивали их. Между храмовыми колоннами крепились настоящие качели, а также созданные из цветов изображения фаллоса, возможно символизирующие Диониса. На качелях сидели девушки, которых раскачивали деревенские парни.

Праздник был веселый, совершенно забывалось, что фигурки на дереве и девушки на качелях символизируют несчастную Эригону и аттических дев, совершивших некогда коллективное самоубийство. Юноши соревновались также в корриде на мехах с вином. Это соревнование символизировало состояние пастухов, по невежеству погубивших Икария.

На рубеже февраля-марта происходили Великие Дионисии, учрежденные еще афинским тираном Писистратом, длившиеся пять дней.

Сначала Дионису приносили в жертву козла, после чего с помпой выносили священное изображение Вакха из городского храма за город, в рощу Академа. По наступлении вечера статую возвращали назад – на этот раз в театр, который становился центром следующих дней празднества.

На сцене театра разыгрывались трагедии, сатировы драмы, позже – комедии. Афинские театральные фестивали были самыми знаменитыми в Элладе, но не единственными. Каждый из греческих городов считал своим долгом иметь театр, чью орхестру украшал обязательный алтарь, посвященный Дионису. Не только в Афинах – во всей Элладе с V в. до н. э. театр превратился в главную эстетическую страсть, с которой могли сравниться лишь более поздние римские цирковые представления. Театр стал центром не только художественной жизни греков. Для трагиков и комедиографов он был политическим и религиозным рупором, и порой воодушевленная театральным представлением толпа направляла политику своего государства самым причудливым образом[35].

Во время Дионисий продолжались шествия с фаллосом – символическим изображением бога, а также винопитие, поводом к которому могла стать победа какого-либо из участников театрального конкурса. Подобный триумф драматурга Агафона послужил поводом для знаменитой встречи, изображенной Платоном в диалоге «Пир»…

Философ и вино

На первых страницах платоновского диалога «Пир» есть примечательные рассуждения его участников: Павсания и Эриксимаха о том, следует ли им сегодня пить или нет: «Хорошо бы нам, друзья, – сказал Павсаний, – не напиваться допьяна. Я, откровенно говоря, чувствую себя после вчерашней попойки довольно скверно, и мне нужна некоторая передышка, как, впрочем, по-моему, и большинству из вас: вы ведь тоже вчера в этом участвовали; подумайте же, как бы нам пить поумереннее…

– Ну, так нам, кажется, повезло: мне, Аристодему, Федру и остальным, – сказал Эриксимах, – если вы, такие мастера пить, сегодня отказываетесь, – мы-то всегда пьем по капле. Сократ не в счет, он способен пить и не пить, так что, как бы мы ни поступили, он будет доволен…»

Сократ, способный пить и не пить, оставаясь при этом философом, – идеал мудреца, который настолько владеет собой, что способен сохранять ясность ума даже в процессе безудержного возлияния. Античные философы были убеждены, что состояние собранности и благоразумия, которое они способны достичь путем разумения и духовных упражнений, означает полную власть над собой, в том числе и над своей реакцией на хмель. Платон верил, что Сократ именно такой человек, отдающий себе отчет во всех своих словах и поступках. На него не действовало ни опьянение, ни софистические ухищрения собеседников, ни угрозы власть имущих, ни эротические испытания, которые устраивали некоторые из учеников.

От Платона сложно было бы ожидать апологии винопития. Даже в процитированном «Пире» его участники приобщаются не к вину, а к Эросу, именно Любовь делая предметом своих рассуждений. Однако в «Законах» основатель Академии неожиданно обращается к теме вина.

* * *

«Законы» – одно из самых недооцененных сочинений Платона. Этот диалог находится в тени его грандиозного проекта «Государство» и обычно расценивается как попытка дать здравые и приближенные к реалиям своего времени рецепты построения наилучшего государственного устройства. Однако внимательное прочтение «Законов» показывает, что они самодостаточны и не являются тенью «Государства».

Один из самых главных вопросов этого диалога: может ли человек править собой? И ответ его совсем не так оптимистичен, как нам хотелось бы. Чего стоит «психология», излагаемая в «Законах»! Душа, по мнению зрелого Платона, есть соединение двух начал – благого и злого. Поэтому самостоятельно к добродетели может прийти только избранный мудрец – подобный Сократу. Остальные должны быть ведомы кем-то или чем-то. В таком «ведении» участвуют и божественный промысел, и государственные уложения. В каком-то смысле человек – марионетка; следовательно, задача законов – дать ему в помощь опытных кукловодов.

Вино вовсе не изгоняется из правильно устроенного государства. Устами Афинянина – одного из ведущих участников беседы – Платон постулирует, что симпосий – прекрасное место для испытания человеческой породы. Дионисов дар выводит наружу те склонности, которые мы скрываем от других, а порой и от самих себя. Многие черты характера и «породы» человека открываются благодаря гомеопатическому приобщению крови Диониса. Обнажается не только худшее, но и лучшее. Вино раскрепощает, придает человеку, умудренному годами, молодой задор, позволяет ему естественно чувствовать себя даже среди юных созданий.

Ведомые опытными симпосиархами, пиры приводят к единству коллектив свободных граждан и помогают законам установить свою власть над двойной природой человека.

Платон

Законы[36]

Из книги I

Мегилл. …Мне кажется, спартанские постановления относительно удовольствий – лучшие в мире. Ибо наш закон вообще изгоняет из пределов страны то, под влиянием чего люди более всего подпадают сильнейшим удовольствиям, бесчинствам и всяческому безрассудству. Ни в селениях, ни в городах, о которых пекутся спартиаты, ты не увидишь нигде пиршеств и того, что после них неудержимо влечет к удовольствиям всякого рода, и каждый, кто встретит пьяного гуляку, сейчас же налагает на него величайшее наказание, которое уж не снимут под предлогом Дионисийских празднеств. А у вас видел я как-то повозки с такими гуляками[37], да и в Таренте у наших поселенцев видел я во время Дионисий весь город пьяным[38]. У нас же ничего подобного не бывает.

Афинянин. Все это и тому подобное, лакедемонский гость, достойно похвалы, если только сопровождается известным самообладанием; где же царит распущенность, там это тем более нелепо. Впрочем, любой афинянин мог бы легко задеть тебя, указав на распущенность ваших женщин[39]. Как в Таренте, так и у нас, и у вас все это может быть разрешено, мне кажется, одним словом: это не плохо, а правильно. Удивленному же чужеземцу, видящему необычное для себя зрелище, всякий может ответить: «Не удивляйся, чужеземец! Таков у нас закон. У вас, быть может, есть закон иной, но о том же самом». Дорогие друзья, речь идет у нас теперь не о прочих людях, но о добродетели и недостатках самих законодателей. Поэтому разберемся подробнее в вопросе об опьянении. Ведь это обычай немаловажный и требует для своего распознания недюжинного законодателя. Я не говорю о том, надо ли вообще пить вино или нет, но только об опьянении: надо ли относиться к этому, как скифы, персы, карфагеняне, кельты, иберы, фракийцы – все это племена воинственные, – или же так, как вы? Как ты говоришь, вы от этого обычая воздерживаетесь полностью, скифы же и фракийцы употребляют вообще несмешанное вино – как сами, так и их жены; они льют его на свои одежды и считают этот обычай благим и счастливым. Персы весьма привержены этому обычаю, да и вообще они склонны к роскоши, которую вы отвергаете, однако все это у них более упорядочено, чем у остальных.

Мегилл. Бесценный мой, мы обращаем в бегство всех их, лишь только берем оружие в руки.

Афинянин. Дорогой мой, не говори так! Ведь сплошь и рядом причины бегства и преследования остаются, да и будут оставаться невыясненными. Поэтому не стоит ссылаться на победу или поражение в битвах, точно они служат ясным, а не сомнительным показателем обычаев хороших и плохих. Ведь бoльшие государства побеждают в сражениях и порабощают меньшие, как, например, сиракузцы локров (несмотря на то, что последние слывут за обладающих наилучшими в тех местах законами), афиняне – кеосцев; можно было бы найти тысячи таких примеров[40]. Поэтому отложим в сторону победы и поражения и попытаемся говорить о каждом обычае самом по себе, чтобы убедиться, что одно прекрасно, другое же плохо. Однако прежде всего выслушайте несколько слов, как, по моему мнению, надо рассматривать, что хорошо, а что нет в этих обычаях.

Мегилл. Что ты разумеешь?

Афинянин. Мне кажется, все, кто готов сразу, лишь только услышат упоминание о каком-либо обычае, порицать его или хвалить, поступают совершенно не так, как надо. Это все равно как если бы кто, лишь только при нем похвалят пшеничный хлеб, стал бы тотчас же ругать хлеб, не допытываясь ни о производимом им действии, ни об его употреблении, а также не зная, каким образом, кому, с какой иной пищей и в каком состоянии надо его употреблять. Так же точно, кажется мне, поступаем мы теперь в наших рассуждениях. Услышав одно лишь упоминание об опьянении, одни тотчас стали его порицать, другие – хвалить; все это совершенно неуместно. Каждый из нас пытался это делать при помощи свидетелей и хвалителей. Одни из нас, опираясь на большинство, полагали, что высказывают господствующее мнение; другие основывались на том, что мы видим, как побеждают в сражениях те, кто не употребляет вина. Однако в свою очередь и это у нас осталось невыясненным. Если мы и каждое из остальных узаконений будем разбирать таким образом, то, по-моему, это будет неразумно. Я хочу говорить о том же самом, то есть об опьянении, но иным образом – тем, который мне кажется надлежащим, если только я смогу выяснить для нас правильный способ исследования всех подобных вопросов. К тому же по этому поводу сотни и тысячи племен находятся в разногласии с вашими двумя государствами и могли бы, пожалуй, словесно с вами сразиться.

Мегилл. Конечно, если есть какой-либо правильный путь для рассмотрения подобных вопросов, не надо медлить с их обсуждением.

Афинянин. Давайте рассмотрим это следующим образом: если бы кто стал хвалить разведение коз и само это животное как прекрасное приобретение, а другой, увидев, что козы пасутся на обработанной земле без пастуха и причиняют там вред, стал бы их ругать и порицать так же всякое другое живое существо, не имеющее над собой начальника или имеющее его, но плохого, то, скажи, признали бы мы порицание подобного человека хоть сколько-нибудь здравым?

Мегилл. Конечно, нет.

Афинянин. Можем ли мы считать начальника корабля пригодным, если он только обладает знанием морского дела, но еще неизвестно, подвержен ли он морской болезни или нет? Что скажешь на это?

Мегилл. Никоим образом нельзя считать его пригодным, если он обладает кроме своего искусства еще и той слабостью, о которой ты говоришь.

Афинянин. А начальник войска? Способен ли он начальствовать, если обладает знанием военного дела, но в то же время труслив и при опасностях, опьяненный страхом, страдает головокружением?

Мегилл. Как можно!

Афинянин. Но если бы он и не обладал искусством и был бы к тому же трусом?

Мегилл. Ты говоришь о совершенно негодном человеке, начальнике не над мужчинами, а над какими-то бабами.

Афинянин. Что же, если кто хвалит или порицает какое-либо сообщество, которое по своей природе должно иметь начальника, чтобы быть полезным, и он никогда не видел правильного руководства и отношений в этом сообществе, но всегда наблюдал его либо в состоянии безначалия, либо с дурными начальниками, признаем ли мы дельными похвалу или порицание со стороны подобных наблюдателей этих сообществ?

Мегилл. Как можно! Ведь они никогда не видели ни одного из этих сообществ в правильном действии и не были к ним близки.

Афинянин. Так имей это в виду! Не признаём ли мы совместно пирующих и самые эти пиршества одним из видов многочисленных этих сообществ?

Мегилл. Вполне признаём.

Афинянин. Но разве кто видел когда-нибудь правильный порядок этих пиршеств? Вам-то легко ответить, что никогда и никто. Вам они чужды, у вас они не узаконены. Но я часто бывал на многих пиршествах да и, к слову сказать, много о них расспрашивал; и даже я никогда не видел и не слышал, чтобы какой-либо пир, весь целиком, прошел как следует, – разве только лишь в малой и незначительной своей части; в большинстве же случаев все совершается, так сказать, превратно.

Клиний. Что ты этим хочешь сказать, чужеземец? Выразись яснее! Ведь мы, как ты говоришь, даже если нам случится быть на пиру, вряд ли сможем, ввиду нашей неопытности, сразу распознать, чтo происходит там надлежащим образом, а чтo – нет.

Афинянин. Естественно. Но попробуй понять это с помощью моих указаний. Ты понимаешь, что на всяких собраниях, во всяких обществах, каковы бы ни были их занятия, должен быть надлежащий начальник?

Клиний. Как же иначе?

Афинянин. Мы сейчас сказали, что начальник над воинами должен быть мужествен.

Клиний. Конечно.

Афинянин. Ведь мужественный человек меньше труса подвержен смятению под влиянием страха.

Клиний. И это так.

Афинянин. Если было бы какое-то средство поставить во главе войска полководца, совершенно не подверженного страху и смятению, неужто мы не постарались бы изо всех сил сделать это?

Клиний. Постарались бы, и очень.

Афинянин. Теперь же у нас речь не о начальнике войска, место которого на войне, при враждебных столкновениях, но о начальнике дружелюбия и мирных взаимоотношений, наступающих между друзьями.

Клиний. Верно.

Афинянин. Подобного рода общение, особенно если ему сопутствует опьянение, не происходит без шума. Не так ли?

Клиний. Разумеется, и еще какого!

Афинянин. Стало быть, и здесь прежде всего должен быть начальник?

Клиний. Еще бы! Больше, чем где бы то ни было!

Афинянин. Не должно ли, если это возможно, поставить таким начальником человека, не склонного к шуму?

Клиний. Как же иначе?

Афинянин. И очевидно, он должен разумно относиться к подобным собраниям. Ведь ему надо не только быть на страже присущей им дружбы, а еще и заботиться об ее укреплении через это общение.

Клиний. Совершенно верно.

Афинянин. Не правда ли, надо ставить начальником над нетрезвыми человека трезвого, мудрого, а не наоборот. Ведь если над нетрезвыми будет поставлен пьяный, юный, неразумный начальник, он лишь благодаря очень счастливой случайности не наделает страшных бед.

Клиний. Да, то был бы поистине счастливый случай.

Афинянин. Если бы такого рода общения происходили в государствах по мере сил правильно, а кто-то стал бы порицать самый этот обычай, то, быть может, его порицание было бы обоснованно. Если же этот обычай ругают за полнейшее его извращение, то отсюда явствует, что не сознают, во-первых, свойственной ему неправильности, а во-вторых, того, что все оказывается скверным, если происходит подобным образом, то есть без трезвого хозяина и распорядителя. Разве ты не замечаешь, что пьяный кормчий и вообще всякий нетрезвый начальник – чем бы он ни распоряжался – опрокидывает вверх дном корабли, колесницы, войско – все, чем он управляет.

Клиний. Ты молвил истинную правду, гость. Скажи нам еще, что хорошего принесет нам законное и правильное свершение пиров? Как мы сейчас сказали, если войско находится под правильным руководством, то, кто за таким военачальником следует, одерживает победу, а это немалое благо. Точно так же и в остальных случаях. Ну, а правильно поставленные пиршества – какие преимущества дадут они частным лицам или государствам?

Афинянин. А какие преимущества принесет, могли бы мы спросить, государству один правильно воспитанный мальчик или хорошо поставленный хор? На это мы ответили бы: от одного-то государство получило бы малую пользу. Но если вы спрашиваете вообще, какая выгода государству от воспитания тех, кто воспитан, то нетрудно ответить, что хорошо воспитанные дети легко станут хорошими людьми и, став такими, и все остальное будут делать прекрасно, в том числе и побеждать в битвах врагов. Воспитание ведет и к победе, победа же иной раз – к невоспитанности. Ведь многие, обнаглев из-за одержанных на войне побед, под влиянием этой наглости преисполнены множеством пороков. Воспитание никогда не оказывалось Кадмовым, победы же часто для людей бывают и будут такими[41].

Клиний. Как нам кажется, друг мой, ты утверждаешь, будто совместный досуг за чашей вина имеет большое значение в воспитании, если при этом все совершается правильно.

Афинянин. Конечно.

Клиний. А сможешь ли ты затем доказать истинность своего утверждения?

Афинянин. Доказать, чужеземец, что поистине дело обстоит именно так, мог бы, ввиду частых сомнений, один только бог. Но я охотно укажу, почему, как мне кажется, следует это утверждать. К тому же ведь мы приступили сейчас к рассуждению о законах и государственном устройстве.

Клиний. Именно твое мнение по вопросам, вызывающим ныне так много сомнений, мы и хотели бы знать.

Афинянин. Нам надлежит поступить так. Вы постарайтесь усвоить, а я попробую так или иначе разъяснить свою мысль. Сперва выслушайте вот что: все эллины считают, что наше государство словоохотливо и многословно, что же касается Лакедемона, то он немногословен, а на Крите развивают скорее многомыслие, чем многословие. Я боюсь, как бы вы не подумали, что о предмете незначительном – об опьянении – я говорю много, распространяясь в длиннейших рассуждениях о столь малозначительной вещи. Однако в рассуждении было бы невозможно с достаточной ясностью охватить вопрос о сообразном с природой исправлении пиршеств, если не принять во внимание правильных основ мусического искусства[42]. Равным образом и мусическое искусство нельзя понять без всего в совокупности воспитания. А все это требует длиннейших рассуждений. Решите же, как нам поступить: не оставить ли пока этот вопрос и не перейти ли к рассмотрению какого-либо другого закона?

Мегилл. Чужеземец-афинянин! Ты, может быть, не знаешь, что мой домашний очаг связан узами гостеприимства с вашим государством[43]. Пожалуй, у всех нас, кто в детстве слышит о том, что он гость такого-то государства, с ранних лет появляется чувство расположения к нему – своей второй после родного города родине. По крайней мере я испытываю это. Ведь с детства, если я слышал, как лакедемоняне за что-либо порицали или хвалили афинян, говоря: «Вот какое скверное (или прекрасное) по отношению к нам деяние совершило, Мегилл, это ваше государство», я постоянно спорил, защищая вас, с теми, кто вас порицал. Я всегда был расположен к афинянам, мне и посейчас приятны звуки вашего говора; мне кажется вполне правильным утверждение многих, что хорошие афиняне особенно хороши. Ибо только их добродетель возникает без принуждения, сама собой; божество уделяет им ее, так что в ней поистине нет ничего искусственного. Поэтому не бойся препятствий с моей стороны; выскажи все, что тебе дорого.

Клиний. Точно так же, чужеземец, прими и выслушай мое слово, а затем смело говори что хочешь. Быть может, ты слышал здесь, на Крите, об Эпимениде[44], этом божественном муже. Он был наш сородич. За десять лет до персидских войн прибыл он в Афины и принес там, согласно повелению бога, предписанные богом жертвы. Как раз в то время афиняне опасались персидского нашествия. Он им предсказал, что персы придут не раньше чем через десять лет, а когда придут, будут отражены, вовсе не осуществив своих надежд и потерпев бедствий больше, чем причинив их. С тех пор наши предки заключили с вами союз гостеприимства; отсюда и вытекает мое к вам расположение, а также и моих родителей.

Афинянин. Вы, как я вижу, готовы меня слушать. С моей же стороны есть желание говорить, но исполнить его не так-то легко, однако попробуем. Прежде всего сообразно с ходом нашего рассуждения определим, что такое воспитание и каковы его свойства. Ведь мы согласились, что впредь в нашем рассуждении надо идти именно этим путем, пока он не приведет нас к богу вина.

Клиний. Конечно, поступим так, если тебе это нравится.

Афинянин. Я буду разъяснять, чтo надо разуметь под воспитанием, а вы смотрите, согласны ли вы со мной.

Клиний. Говори же!

Афинянин. Я говорю и утверждаю, что человек, желающий стать достойным в каком бы то ни было деле, должен с ранних лет упражняться, то забавляясь, то всерьез, во всем, что к этому относится. Например, кто хочет стать хорошим земледельцем или домостроителем, должен еще в играх либо обрабатывать землю, либо возводить какие-то детские сооружения. Их воспитатель должен каждому из них дать небольшие орудия – подобия настоящих. Точно так же пусть он сообщит им начатки необходимых знаний, например строителя пусть научит измерять и пользоваться правилом, воина – ездить верхом и так далее, все это путем игры. Пусть он пытается при помощи этих игр направить вкусы и склонности детей к тому занятию, в котором они должны впоследствии достичь совершенства. Самым важным в обучении мы признаём надлежащее воспитание, вносящее в душу играющего ребенка любовь к тому, в чем он, выросши, должен стать знатоком и достичь совершенства. Смотрите же, одобряете ли вы все до сих пор высказанное?

Клиний. Вполне.

Афинянин. Не оставим также без определения того, что мы разумеем под воспитанием. Ведь теперь, порицая или хваля воспитание отдельных лиц, мы называем одних из нас воспитанными, а других – нет, причем иной раз прилагаем это обозначение и к людям, вся воспитанность которых заключается в умении вести мелкую или морскую торговлю и в других подобных сноровках. В нашем рассуждении мы, очевидно, подразумеваем под воспитанием не это, а то, что с детства ведет к добродетели, заставляя человека страстно желать и стремиться стать совершенным гражданином, умеющим согласно справедливости подчиняться или же властвовать. Только это, кажется мне, можно признать воспитанием согласно данному в нашей беседе определению. Воспитание же, имеющее своим предметом и целью деньги, могущество или какое-нибудь иное искусство, лишенное разума и справедливости, низко и неблагородно, да и вовсе недостойно носить это имя. Мы не станем спорить сами с собой о названиях. Пусть лишь останется в силе наше нынешнее рассуждение, в котором мы согласились, что люди, получившие правильное воспитание, становятся, пожалуй, хорошими, и нельзя недооценивать воспитанность, ибо она – самое прекрасное из того, что имеют лучшие люди. Если же воспитание отклонится от своего пути, но его можно выправить, всякий по мере сил должен это делать в течение всей своей жизни.

Клиний. Это верно. Мы согласны с твоими словами.

Афинянин. Еще раньше мы согласились, что те, кто может властвовать над собой, хороши, а кто нет, дурны.

Клиний. Ты вполне прав.

Афинянин. Давайте повторим яснее, чтo мы тогда сказали. Позвольте мне с помощью уподобления разъяснить вам это по мере сил.

Клиний. Пожалуйста.

Афинянин. Не признаём ли мы, что каждый из нас – это единое целое?

Клиний. Да.

Афинянин. Но каждый имеет в себе двух противоположных и неразумных советчиков: удовольствие и страдание.

Клиний. Так оно и есть.

Афинянин. К ним присоединяются еще мнения относительно будущего, общее имя которым «надежда». В частности, ожидание скорби называется страхом, ожидание удовольствия – отвагой. Над всем этим стоит разум, решающий, что из них лучше, что хуже; он-то, став общим установлением государства, получает название закона.

Клиний. Хоть я и с трудом за тобой поспеваю, все же считай, что я следую за тобой, и продолжай.

Мегилл. И со мной то же самое.

Афинянин. Об этом мы станем размышлять так: представим себе, что мы, живые существа, – это чудесные куклы богов, сделанные ими либо для забавы, либо с какой-то серьезной целью, ведь это нам неизвестно; но мы знаем, что внутренние наши состояния, о которых мы говорили, точно шнурки или нити, тянут и влекут нас каждое в свою сторону и, так как они противоположны, увлекают нас к противоположным действиям, что и служит разграничением добродетели и порока. Согласно нашему рассуждению, каждый должен постоянно следовать только одному из влечений, ни в чем от него не отклоняясь и оказывая противодействие остальным нитям, а это и есть златое и священное руководство разума, называемое общим законом государства. Остальные нити – железные и грубые; только эта нить нежна, хотя она и златая, те же подобны разнообразным видам. Следует постоянно помогать прекраснейшему руководству закона. Ибо разум, будучи прекрасен, кроток и чужд насилия, нуждается в помощниках при своем руководстве, так, чтобы в нас золотой род побеждал остальные роды. Этот миф о том, что мы куклы, способствовал бы сохранению добродетели; как-то яснее стало бы значение выражения «быть сильнее или слабее самого себя». Что же касается государства и частного человека, то этот последний принял бы за истину слово о руководящих нитях и счел бы нужным жить сообразно ему; государство же, приняв это слово от богов или же от познавшего все это человека, сделает его законом как для своих внутренних отношений, так и при сношениях с остальными государствами. Таким образом, порок и добродетель будут у нас яснее разграничены. Когда это станет нагляднее, то и воспитание и остальные обычаи станут, пожалуй, яснее, в том числе и вопрос о том, стоит ли проводить время, предаваясь вину. Раньше показалось, что по поводу столь незначительного предмета сказано было слишком много слов; теперь же может оказаться, что вопрос этот не так уж недостоин этих длинных рассуждений.

Клиний. Прекрасно сказано. Приведем наше рассуждение к достойному концу.

Афинянин. Итак, скажи: если мы предоставим подобной кукле опьяняться, в какое состояние мы ее приведем?

Клиний. Что ты имеешь в виду, спрашивая так?

Афинянин. Ничего, кроме следующего: что случится, если одно соединится с другим? Попытаюсь еще яснее выразить свою мысль. Я спрашиваю следующее: не делает ли питье вина более сильными удовольствия, страдания, гнев, любовь?

Клиний. И даже очень.

Афинянин. А наши ощущения, память, мнения, мысли? Становятся ли они точно так же сильнее, или же человек, предаваясь чрезмерному пьянству, совершенно лишается их?

Клиний. Совершенно лишается.

Афинянин. Не правда ли, такой человек возвращается к состоянию души, какое ему было свойственно в младенчестве?

Клиний. Как же иначе?

Афинянин. И тогда он всего менее может собой владеть.

Клиний. Да, всего менее.

Афинянин. Но разве это будет не никчемнейший человек?

Клиний. Без сомнения.

Афинянин. Так что, видимо, не одни только старики снова впадают в детство, но также и люди пьяные?

Клиний. Ты верно заметил, гость.

Афинянин. Есть ли доказательство, убеждающее нас, что надо отведать этого обычая, а не избегать его изо всех сил?

Клиний. Видимо, есть. По крайней мере ты утверждаешь это и даже был готов доказать.

Афинянин. Ты верно напомнил. Я готов и сейчас это сделать, ведь вы оба выразили живое желание меня слушать.

Клиний. Как же нам не желать? Если уж не ради чего иного, так ради удивительного и странного утверждения, будто человеку следует добровольно впадать в самое мерзкое состояние.

Афинянин. Ты разумеешь состояние души, не так ли?

Клиний. Да.

Афинянин. Ну а тело, мой друг? Удивимся ли мы, если кто по доброй воле опускается до негодности, худобы, срама, бессилия?

Клиний. Как не удивляться!

Афинянин. Так что же? Станем ли мы думать, будто те, кто обращается к врачам, не знают, что прием лекарств уже вскоре сделает их тело надолго таким, что они согласились бы лучше умереть, если бы им предстояло до конца своих дней пребывать в подобном состоянии? И разве нам неизвестно, что те, кто занимается тяжелыми гимнастическими упражнениями, становятся сперва точно больными.

Клиний. Мы все это знаем.

Афинянин. А также и то, что они добровольно идут на это ради последующей пользы?

Клиний. Конечно.

Афинянин. Но разве не надо и об остальных обычаях мыслить таким же образом?

Клиний. Да, надо.

Афинянин. В том числе и относительно того времяпрепровождения, когда люди предаются вину, если мы только правильно рассмотрели приведенные примеры.

Клиний. Без сомнений.

Афинянин. Итак, если окажется, что вино по своей пользе ничуть не хуже телесных упражнений, то у него будет перед ними еще и то преимущество, что они вначале сопряжены с болью, оно же нет.

Клиний. В этом-то ты прав, но я был бы удивлен, если бы мы смогли усмотреть в нем какую-то пользу.

Афинянин. Вот это мы теперь и должны попытаться разъяснить. Скажи мне, можем ли мы мыслить два чуть ли не противоположных вида страха?

Клиний. Какие именно?

Афинянин. Следующие: мы боимся зол, ожидаемых нами.

Клиний. Да.

Афинянин. И боимся мы нередко чужого мнения – как бы нас не сочли за дурных людей, если мы совершаем или говорим что-либо нехорошее. Этот вид страха мы – да думаю, что и все, – называем стыдом.

Клиний. Без сомнения.

Афинянин. Вот о каких двух видах страха я говорил. Из них второй противоположен боли и остальным страхам; равным образом он противоположен и большинству величайших удовольствий.

Клиний. Ты совершенно прав.

Афинянин. Неужели же законодатель, да и всякий мало-мальски полезный человек не станет благоговейнейшим образом чтить этот страх? И, назвав его совестливостью, не обозначит ли он противоположную ей отвагу как бесстыдство, которое он сочтет величайшим злом для всех как в частной, так и в общественной жизни?

Клиний. Ты прав.

Афинянин. Не правда ли, ничто – если только мы станем сравнивать каждое в отдельности – не доставляет нам столько великих преимуществ, в том числе победы и спасения на войне, как именно этот вид страха. Ведь есть две причины победы: отвага перед неприятелем и страх злого стыда перед друзьями.

Клиний. Это так.

Афинянин. Следовательно, каждый из нас должен стать и бесстрашным, и вместе с тем подверженным страху. Мы уже разобрали, почему это так.

Клиний. Да, вполне.

Афинянин. Желая сделать каждого человека бесстрашным, мы достигнем этого, согласно с законом, тем, что поставим его лицом к лицу со множеством разных страхов.

Клиний. Очевидно.

Афинянин. Ну а если мы хотим вселить в кого-либо справедливый страх? Разве не столкнем мы его с бесстыдством для того, чтобы он наловчился побеждать свои удовольствия? А кто хочет достичь совершенства в мужестве, не должен ли бороться с присущей ему трусостью и не должен ли ее победить? Ведь тот, кто не упражнялся и неопытен в подобной борьбе – все равно, кто бы он ни был, – не станет по отношению к добродетели и наполовину тем, кем он должен бы стать. Кто же может стать вполне рассудительным, – тот ли, кто борется со множеством удовольствий и вожделений, увлекающих к бесстыдным, несправедливым поступкам, и побеждает их разумом, действием и искусством как во время развлечений, так и в серьезных делах, или же тот, кто вовсе не подвержен всему этому?

Клиний. Последнее маловероятно.

Афинянин. Так что же? Дал ли некий бог людям зелье, возбуждающее в них страх, и, чем больше кто станет его пить, тем несчастнее станет он себя считать с каждым глотком? Он будет страшиться и настоящего, и всего будущего, так что даже самый мужественный человек в конце концов будет охвачен ужасом; когда же он выспится и отрезвится, он снова станет самим собой.

Клиний. О каком напитке, принятом у людей, можем мы это утверждать, чужеземец?

Афинянин. Ни о каком. Но если бы такое средство откуда-нибудь взялось, разве не было бы оно полезно законодателю для испытания мужества? Мы могли бы в таком случае сказать ему, например, следующее: «Скажи, законодатель, дающий закон критянам или кому-то другому, не хотел бы ты прежде всего иметь средство испытывать граждан – их мужество и трусость?»

Клиний. Ясно: всякий скажет, что хотел бы.

Афинянин. Далее. «Хочешь ли ты испытать это средство осторожно и без больших опасностей или же наоборот?»

Клиний. И тут любой согласится, что лучше осторожно.

Афинянин. «Не воспользуешься ли ты этим напитком, чтобы, возбудив страх, наблюдать, кто каким оказался в таком состоянии, принудить человека стать бесстрашным, прибегая к увещаниям, внушениям и поощрениям и покрывая бесчестьем того, кто тебя не послушается и не станет во всем таким, как ты приказал? Не отпустишь ли ты без наказания того, кто хорошо и мужественно упражнялся, а тому, кто делал это плохо, не назначишь ли наказание? Или ты совсем не станешь пользоваться таким напитком, хотя нет никаких поводов его порицать?»

Клиний. Как же ему не пользоваться, чужеземец, этим напитком?

Афинянин. Это было бы, друг мой, легчайшим испытанием в сравнении с нынешними упражнениями в гимнастике. Его можно всегда применить к отдельным лицам, к немногим и вообще к какому угодно числу людей. Если кто-либо из стыдливости считал бы, что не дoлжно показываться, пока не усовершенствуешься, и стал бы наедине упражняться в борьбе со страхом, пользуясь вместо тысячи других средств только этим напитком, он поступил бы правильно. Кто верит самому себе, что он и природой, и своими заботами хорошо подготовлен, тот ничуть не побоится упражняться на виду, вместе со многими сотрапезниками. Он поступит правильно, потому что преодолеет и победит силу неизбежного действия напитка; ни в чем важном он не будет поколеблен непристойностью и вследствие своей добродетели ни в чем не изменится. Но пусть он остерегается излишеств в питье, боясь той победы, какую одерживает этот напиток над всеми людьми.

Клиний. Да, чужеземец, поступающий так выказал бы свою рассудительность.

Афинянин. Скажем же снова законодателю вот что: «Да, о законодатель, ни бог не дал людям такого зелья для возбуждения страха, ни сами мы не изобрели его, – ибо здесь нет речи о магах на пиру. Но напиток, возбуждающий бесстрашие, чрезмерную отвагу, к тому же несвоевременную, недoлжную, существует ли он? Или как мы скажем?»

Клиний. Существует, скажет он, имея в виду вино.

Афинянин. «Не есть ли этот напиток полная противоположность первому? Сперва он делает человека, который его пьет, снисходительным к самому себе; и чем больше он его отведывает, тем большими исполняется надеждами на благо и на свою мнимую силу. В конце же концов он преисполняется словесной несдержанностью, точно он мудр, своеволием и совершенным бесстрашием, так что, не задумываясь, говорит и делает все, что угодно. С этим, я думаю, согласится всякий».

Клиний. Конечно.

Афинянин. Вспомним еще следующее. Мы сказали, что в наших душах дoлжно воспитывать два чувства: первое – чувство чрезмерной отваги, второе, наоборот, – чрезмерного страха.

Клиний. Если не ошибаемся, это то, что ты назвал совестливостью.

Афинянин. Вы прекрасно помните. Так как мужество и бесстрашие дoлжно развивать среди страха, то спрашивается, не следует ли воспитывать противоположные качества среди того, что противоположно страху?

Клиний. Очевидно.

Афинянин. Итак, по-видимому, в тех состояниях, испытывая которые мы по своей природе становимся смелыми и отважными, и надо упражняться, как можно менее преисполняясь бесстыдством и дерзостью и боясь совершить, испытать или сказать что-либо постыдное.

Клиний. Похоже, что так.

Афинянин. Вот все, что делает нас такими: гнев, страсть, наглость, невежество, корыстолюбие, трусость. Кроме того, еще: богатство, красота, сила и все пьянящее наслаждением и делающее нас безрассудными. Можем ли мы назвать какое-нибудь другое удовольствие, кроме испытания вином и развлечениями, более приспособленное к тому, чтобы сперва только взять пробу, дешевую и безвредную, всех этих состояний, а уж затем в них упражняться? Конечно, при этом необходимы некоторые предосторожности.

Обсудим же, как лучше испытать сварливую и вялую душу, из которой рождаются тысячи несправедливостей: путем ли личных с ней общений, причем нам будет грозить опасность, или же путем наблюдений на празднестве Дионисий? Чтобы испытать душу человека, побеждаемого любовными наслаждениями, вверим ли мы ему собственных дочерей, сыновей и жен, подвергая опасности самые дорогие для нас существа, только для рассмотрения склада его души? Приводя тысячи подобных примеров, можно было бы говорить бесконечно в пользу того, насколько лучше это безвредное распознавание во время забав. Мы полагаем, ни критяне, ни другой кто не могут сомневаться, что это весьма удобный способ испытать друг друга. К тому же он превосходит остальные способы испытаний своей дешевизной, безопасностью и быстротой.

Клиний. Это верно.

Афинянин. Распознавание же природы и свойств душ было бы одним из самых полезных средств для того искусства, которое о них печется. А мы, я полагаю, признаём, что это относится к искусству государственного правления. Не так ли?

Клиний. Несомненно.

Из книги II

Афинянин. После этого надо, конечно, рассмотреть следующий вопрос: приносит ли правильно поставленное употребление вина на пиршествах только одно это благо, то есть возможность распознать природные качества человека, или же есть еще одно великое преимущество, достойное всяческого усердия? Как мы скажем? Да, есть и еще одно преимущество; так, по-видимому, следует из нашего рассуждения. Но в чем оно состоит – вот что нам нужно рассмотреть со вниманием, чтобы не запутаться в этом вопросе.

Клиний. Итак, говори!

Афинянин. Я хочу вспомнить то, что ранее мы назвали правильным воспитанием. Ибо я догадываюсь, что упомянутое нами преимущество существует благодаря этому правильно поставленному обычаю.

Клиний. Ты говоришь о чем-то очень важном.

Афинянин. Я утверждаю, что первые детские ощущения – это удовольствие и страдание, и благодаря им сперва и проявляются в душе добродетель и порок. Что же касается разумения и прочных истинных мнений, то счастлив тот, в ком они проявляются хотя бы в старости. Ведь кто обладает ими и всеми зависящими от них благами, тот – совершенный человек. Я называю воспитанием добродетель, проявляющуюся первоначально в детях. Если удовольствие, чувство дружбы, скорбь и ненависть возникнут надлежащим образом в душах людей, еще не способных отнестись к ним разумно, то впоследствии, получив эту способность, они станут согласовывать с разумом эти правильно полученные ими навыки. Эта-то согласованность и есть вся добродетель в совокупности. Ту же часть добродетели, которая касается удовольствия и страдания, которая надлежащим образом приучает ненавидеть от начала до конца то, что следует ненавидеть, и любить то, что следует любить, – эту часть можно выделить в рассуждении и не без основания, по-моему, назвать ее воспитанием.

Клиний. Думается, ты прав, чужеземец, в своих прежних и нынешних замечаниях относительно воспитания.

Афинянин. Прекрасно! Итак, верно направленные удовольствия и страдания составляют воспитание; однако в жизни людской они во многом ослабляются и извращаются. Поэтому боги из сострадания к человеческому роду, рожденному для трудов, установили взамен передышки от этих трудов божественные празднества, даровали Муз, Аполлона, их предводителя, и Диониса как участников этих празднеств, чтобы можно было исправлять недостатки воспитания на празднествах с помощью богов. Итак, повторяю, надо рассмотреть, истинно ли и согласно ли с природой наше нынешнее утверждение. Мы утверждали, что любое юное существо не может, так сказать, сохранять спокойствия ни в теле, ни в голосе, но всегда стремится двигаться и издавать звуки, так что молодые люди то прыгают и скачут, находя удовольствие, например, в плясках и играх, то кричат на все голоса. У остальных живых существ нет ощущения нестройности или стройности в движениях, носящей название гармонии и ритма. Те же самые боги, о которых мы сказали, что они дарованы нам как участники наших хороводов, дали нам чувство гармонии и ритма, сопряженное с удовольствием. При помощи этого чувства они движут нами и предводительствуют нашими хороводами, когда мы объединяемся в песнях и плясках. Хороводы (χαράς) были названы так из-за внутреннего сродства их со словом «радость» (χαράς).

Не согласимся ли мы прежде всего с этим и не установим ли, что первоначальное воспитание совершается через Аполлона и Муз? Как вам думается?

Клиний. Да, так.

Афинянин. Следовательно, мы скажем, что тот, кто не упражнялся в хороводах, человек невоспитанный, а кто достаточно в них упражнялся, тот воспитан.

Клиний. Конечно.

Афинянин. Искусство хоровода в целом состоит из песен и плясок[45].

Клиний. Несомненно.

Афинянин. Поэтому хорошо воспитанный человек должен уметь прекрасно петь и плясать.

Клиний. Очевидно.

Афинянин. Посмотрим же, что означают эти только что сказанные слова.

Клиний. Какие?

Афинянин. Он прекрасно поет, сказали мы, и прекрасно пляшет. Не добавим ли мы, что это лишь тогда будет прекрасно, если он поет и пляшет что-то прекрасное?

Клиний. Добавим.

Афинянин. А также и другое условие: он должен считать прекрасным то, что действительно прекрасно, и безобразным то, что действительно безобразно, и эти свои убеждения применять на деле. Не будет ли такой человек лучше воспитан в смысле мусического искусства и искусства хороводов, чем тот, кто не радуется прекрасному и не питает ненависти к дурному, хотя и умеет иной раз удачно служить телодвижениями и голосом тому, что он признает прекрасным? Верно, все-таки лучше тот, кто не слишком исправен в голосе и телодвижениях, но правильно следует удовольствиям и скорби и таким путем приветствует прекрасное и отвергает дурное?

Клиний. Между ними, чужеземец, большая разница в воспитании.

Афинянин. Не правда ли, если бы мы все трое узнали, что именно прекрасно в пении и пляске, мы надлежащим образом отличили бы человека воспитанного от невоспитанного. Если же мы не будем этого знать, то вряд ли сможем определить, что и как способствует сохранению воспитания. Не так ли?

Клиний. Конечно, так.

Афинянин. И вот после этого нам, точно собакам-ищейкам, надо разыскать, чтo прекрасно в телодвижениях, пляске, напеве и песне. Если же это от нас ускользнет, все наше рассуждение о правильном воспитании, эллинском или варварском, будет впустую.

Клиний. Да.

Афинянин. Хорошо! Какие же телодвижения и напевы надо признать прекрасными? Скажи-ка: при одних и тех же, равно тяжелых, обстоятельствах схожими ли окажутся телодвижения и речи души мужественной и души трусливой?

Клиний. Как можно! Даже оттенок у них будет разный.

Афинянин. Отлично, друг мой! Ведь и в мусическом искусстве есть телодвижения и напевы. Но так как предметом этого искусства служат гармония и ритм, то оно может быть только ритмичным и гармоничным; поэтому совершенно неверно уподобление, которое делают учителя хоров, когда говорят о красочности напевов или телодвижений. Что же касается телодвижений и напевов человека трусливого или мужественного, то справедливо можно признать, что у мужественных они прекрасны, у трусливых – безобразны. Но чтобы не возникло у нас по этому поводу чрезмерного многословия, давайте просто признаем, что все телодвижения и напевы, выражающие душевную и телесную добродетель – ее самое или какое-либо ее подобие, – прекрасны, а все те, что выражают порок, безобразны.

Клиний. Твое предложение правильно; именно так пусть и будет теперь постановлено нами.

Афинянин. Вот еще что: с одинаковой ли радостью мы все участвуем во всех хороводных плясках или же вовсе нет?

Клиний. С совершенно неодинаковой.

Афинянин. Что же, скажем мы, вводит нас в заблуждение? Разве не одно и то же прекрасно для всех нас или же хотя на деле это так, но кажется нам, что не одно и то же? Никто не скажет, будто хороводы, выражающие порок, прекраснее хороводов, выражающих добродетель, и будто сам он радуется скверным телодвижениям, а остальные радуются какой-либо противоположной этому Музе. Впрочем, большинство утверждает, что степень получаемого душой удовольствия и служит признаком правильности мусического искусства. Однако такое утверждение неприемлемо и совсем нечестиво. Вот что, по-видимому, вводит нас в заблуждение…

Клиний. Что именно?

Афинянин. Ввиду того что все относящееся к искусству – это воспроизведение поведения людей, их разнообразных поступков и обычаев при всяких обстоятельствах, так что путем подражания воспроизводятся все черты этого поведения, то естественно, что им радуются, их хвалят и признают прекрасными, конечно, те люди, с природой или с привычками которых – либо с тем и другим вместе – согласуются как хороводные слова и напевы, так и сами хороводы. Те же, природе, нравам или привычкам которых эти пляски противоречат, не могут ни радоваться им, ни их хвалить, но признают их безобразными. Наконец, у тех, кто имеет хорошие природные свойства, но обычаи, им противоположные, или же, наоборот, обычаи правильные, а природные свойства негодные, похвалы, высказываемые вслух, противоречат испытываемому удовольствию. Так, они говорят, что иные хороводы дурны, хотя и доставляют удовольствие. Они стыдятся подобных телодвижений, стыдятся подобных песен перед людьми, которых они признают разумными, боясь, как бы не подумали, что они признают это прекрасным и потому так усердны; про себя же они всему этому радуются.

Клиний. Ты совершенно прав.

Афинянин. Не приносит ли это некоторого вреда тому, кто радуется безобразным телодвижениям и песням? Напротив, не получают ли некоторой пользы те, кто находит удовольствие в противоположном?

Клиний. Вероятно.

Афинянин. Только ли вероятно или же необходимо должно случиться с таким человеком то же самое, что бывает с теми, кто постоянно общается с испорченными и злыми людьми? Он не отталкивает их, а, наоборот, радуется им, они ему приятны; если же он их порицает, то только в шутку, точно его собственная никчемность лишь сон. В этом случае радующийся неизбежно уподобляется тем, кому он радуется, хотя он и стыдится их хвалить. Разве можно назвать большее благо или зло, возникновение которого неизбежно?

Клиний. Мне кажется, нельзя.

Афинянин. Но там, где законы прекрасны или будут такими впоследствии, можно ли предположить, что всем людям, одаренным творческим даром, будет дана возможность в области мусического воспитания и игр учить тому, что по своему ритму, напеву, словам нравится самому поэту? Допустимо ли, чтобы мальчики и юноши, дети послушных закону граждан, подвергались случайному влиянию хороводов в деле добродетели и порока?

Клиний. Как можно! Это лишено разумного основания.

Афинянин. Однако в настоящее время именно это разрешается во всех государствах, кроме Египта.

Клиний. Какие же законы относительно этого существуют в Египте?

Афинянин. Даже слышать о них удивительно! Искони, видно, было признано египтянами то положение, которое мы сейчас высказали: в государствах у молодых людей должно войти в привычку занятие прекрасными телодвижениями и прекрасными песнями. Установив, чтo прекрасно, египтяне объявили об этом на священных празднествах и никому – ни живописцам, ни другому кому-то, кто создает всевозможные изображения, ни вообще тем, кто занят мусическими искусствами, – не дозволено было вводить новшества и измышлять что-либо иное, не отечественное. Не допускается это и теперь. Так что если ты обратишь внимание, то найдешь, что произведения живописи или ваяния, сделанные там десять тысяч лет назад (и это не для красного словца – десять тысяч лет, а действительно так[46]), ничем не прекраснее и не безобразнее нынешних творений, потому что и те и другие исполнены при помощи одного и того же искусства.

Клиний. Это удивительно!

Афинянин. Да, в высшей степени мудрый закон для государства. В другом ты сможешь найти там и кое-что неудачное. Но это постановление относительно мусического искусства верно. Заслуживает внимания, что оказалось возможным и в таком деле установить, путем твердых законов, бодрящие песни, по своей природе ведущие к надлежащему. Это должно было быть делом бога или какого-либо божественного человека. Недаром египтяне утверждают, что песни эти, сохраняющиеся в течение столь долгого времени, – творение Исиды. Как я уже сказал, если бы кто смог так или иначе схватить то, что в произведениях искусства есть надлежащего, ему надо было бы смело установить это как правило и закон. Ведь стремление к удовольствию или страданию, выражающееся в мусическом искусстве в поисках нового, не настолько, пожалуй, сильно, чтобы сгубить древние священные хороводы под предлогом, будто они устарели. По крайней мере в Египте это вовсе не могло случиться, совсем напротив.

Клиний. Из нынешних твоих слов ясно, что это действительно так.

Афинянин. Отважимся же сказать, что применение мусического искусства и игр, сопряженных с плясками, правильно в том случае, если мы радуемся, когда поступаем хорошо, и, наоборот, когда радуемся, это значит, что мы хорошо поступаем. Не правда ли?

Клиний. Да, конечно.

Афинянин. И в то время, когда мы радуемся, мы не можем сохранять спокойствие?

Клиний. Это так.

Афинянин. Наша молодежь и сама по себе готова водить хороводы, мы же, старшие, считаем более приличным коротать время, глядя на них, радуясь их праздничным играм. Мы тоскуем по былой нашей ловкости, покинувшей нас теперь, и охотно устраиваем состязания для тех, кто всего более может пробудить в нас воспоминание о нашей молодости.

Клиний. Совершенно верно.

Афинянин. Станем ли мы считать сущим вздором высказываемое в наше время большинством мнение об участниках празднеств, гласящее, что надо считать самым мудрым и признать победителем того, кто всего более развеселит нас и заставит радоваться? На празднествах мы предаемся играм; поэтому будто бы дoлжно всего более почитать тех, кто сильнее развеселит большинство людей. Такой человек, как я только что сказал, должен будто бы получить победный приз. Разве неверно это мнение, разве неправильно было бы поступать именно так?

Клиний. Возможно, и правильно.

Афинянин. Но, дорогой мой, не станем поспешно судить о столь важном деле. Разберемся в нем и по частям обсудим его таким образом: если бы вдруг кто-нибудь попросту установил какое-либо состязание, не определив, будет ли оно гимнастическим, конным или мусическим; если бы он собрал всех находящихся в государстве, установил награды и сказал перед началом, что всякий желающий может выступить на этом состязании и цель этого состязания заключается только в том, чтобы доставить удовольствие, так что тот, кто всего более усладит зрителей (хоть и неясно, каким именно образом), этим-то и одержит победу и будет признан самым приятным участником состязания, – к чему привело бы подобное предисловие?

Клиний. О чем ты говоришь?

Афинянин. Возможно, что один выступит с рапсодией, как Гомер[47], другой – с песнями под кифару, третий – с какой-либо трагедией, четвертый – с комедией, и нет ничего удивительного, если кто выступит с кукольным театром и станет считать, что у него всего более данных для победы. И вот, если явятся такие состязающиеся и тысячи других им подобных, можем ли мы сказать, кому достанется по праву победа?

Клиний. Странный вопрос! Кто может тебе на него ответить со знанием дела, прежде чем он выслушает сам каждого из состязающихся?

Афинянин. А хотите, я отвечу на этот странный вопрос?

Клиний. Как?

Афинянин. Если бы судили малыши, они высказались бы в пользу кукольника. Не так ли?

Клиний. Да.

Афинянин. Если бы судили подростки, то в пользу комедии; в пользу трагедии – образованные женщины, молодые люди и, пожалуй, чуть ли не большинство зрителей.

Клиний. Весьма возможно.

Афинянин. Мы же, старики, скорее всего присудили бы победу рапсоду, хорошо прочитавшему «Илиаду» или «Одиссею» или что-либо из Гесиода; ведь нам он доставит всего более удовольствия. Вот после этого и является вопрос: кто же на самом деле победитель? Правда ведь?

Клиний. Да.

Афинянин. Очевидно, мы с вами неизбежно скажем, что на самом деле победил тот, кто признан людьми нашего возраста. Ведь наш образ мыслей кажется наилучшим из всех, встречающихся ныне повсюду в различных государствах.

Клиний. Как же иначе?

Афинянин. Соответственно я соглашаюсь и с большинством, по крайней мере в том, что мерило мусического искусства – удовольствие. Однако прекраснейшей я признаю ту Музу, что доставляет наслаждение не первым встречным, но людям наилучшим, получившим достаточно хорошее воспитание, в особенности же ту Музу, которая доставляет его человеку, выделяющемуся своей добродетелью и воспитанием. Мы потому утверждаем необходимость добродетели для тех, кто судит об этих вопросах, что им нужно быть причастными ко всей остальной разумности, особенно к мужеству. Ибо истинный судья не должен судить под влиянием театральных зрителей, не должен быть ошеломлен шумом толпы и своей собственной невоспитанностью. Человек сведущий не должен из-за недостатка мужества, из-за трусости легкомысленно произносить ложное суждение теми же устами, которыми призывал он богов пред началом суда. Ведь судья восседает в театре не как ученик зрителей, но, по справедливости, как их учитель, чтобы оказывать противодействие тем, кто доставляет зрителям неподобающее и ненадлежащее удовольствие. Именно таков был старинный эллинский закон. Он не был таким, как нынешние сицилийские и италийские законы, предоставляющие решение толпе зрителей, так что победителем является тот, за кого всего больше было поднято рук. Этот закон погубил и самих поэтов, ибо они в своем творчестве стали приноравливаться к дурному вкусу своих судей, так что зрители воспитывают сами себя. Он извратил и удовольствие, доставляемое театром, ибо следовало, чтобы зрители усовершенствовали свой вкус, постоянно слыша о нравах лучших, чем у них самих. Теперь же дело обстоит как раз наоборот. Однако что мы имеем в виду при наших нынешних рассуждениях? Посмотрите, не это ли?..

Клиний. Что?

Афинянин. Мне кажется, наше рассуждение в третий или четвертый раз приходит к одному и тому же: воспитание есть привлечение и приведение детей к такому образу мыслей, который признан законом правильным и в действительной правильности которого убедились к тому же на опыте люди самые почтенные и престарелые. И вот, чтобы душа ребенка не приучалась радоваться и скорбеть вопреки закону и людям, ему послушным, и чтобы ребенок следовал в своих радостях и скорбях тому же самому, что и старик, и появились песни (ωδαί). Мы их так называем; на самом же деле это заклинания (έπωδαί), зачаровывающие душу; они имеют серьезную цель – достичь гармонии, о которой мы говорили. А так как души молодых людей не могут выносить серьезного, то их и надо было назвать забавой, песнями и исполнять их только в качестве таковых, ведь людям больным и слабым телом ухаживающие за ними стараются подносить полезную пищу в сладких блюдах или напитках, а вредные средства – в несладких, чтобы больные правильно приучались любить первые и ненавидеть вторые. Точно так же хороший законодатель будет убеждать поэта прекрасными речами и поощрениями; в случае же неповиновения он уже станет принуждать его творить надлежащим образом и изображать в ритмах телодвижения, а в гармониях – песни людей рассудительных, мужественных и во всех отношениях хороших.

Клиний. Клянусь Зевсом, чужеземец, неужели ты думаешь, будто так поступают теперь в остальных государствах? Я по крайней мере, насколько мог заметить, не вижу, чтобы то, что ты говоришь, соблюдалось где-либо, кроме как у нас и у лакедемонян. Наоборот, постоянно возникают новшества и в плясках, и во всем прочем мусическом искусстве. Эти изменения происходят не по закону, а под влиянием каких-то беспорядочных удовольствий, которые далеко не таковы, как в Египте, и следуют совсем не тем обычаям, какие, по твоим словам, приняты там.

Афинянин. Совершенно верно, Клиний. Если же тебе показалось, будто я сказал, что уже теперь осуществлено то, о чем ты говоришь, то, видно, – и это неудивительно – я допустил неясность в выражении моей мысли, и потому она была так понята. Я высказал только свои пожелания об осуществлении в мусическом искусстве известных вещей, а тебе, вероятно, показалось, будто я говорю о том, что уже существует. Осуждать то, что неисправимо и уже погрязло в пороке, вовсе не сладко, однако иногда это неизбежно. Если и ты согласен с этим, то скажи: у вас и у лакедемонян эти обычаи соблюдаются лучше, чем у прочих эллинов?

Клиний. Как же иначе?

Афинянин. Если бы они соблюдались и у остальных, то не признали бы мы такое положение вещей лучшим, чем нынешнее?

Клиний. Было бы несравненно лучше, если бы осуществилось это твое пожелание и эти обычаи соблюдались не только у нас и у лакедемонян.

Афинянин. Давайте же сделаем общее заключение. Не сводятся ли правила всего вашего воспитания и мусического искусства к следующему: вы принуждаете поэтов говорить, что хороший человек, будучи рассудительным и справедливым, счастлив и блажен, все равно велик ли он и силен или же мал и слаб и богат ли он или нет. Если он богаче Кинира и Мидаса[48], но несправедлив, то он несчастлив и жизнь его докучна. «Ни во что не считал бы, – говорит наш поэт (и, видно, он прав), – и не помянул бы я мужа», который не имеет и не осуществляет на деле всех так называемых благ, руководствуясь справедливостью. Хотя бы «и устремлялся» такой человек «в бой рукопашный вступить», однако, будучи несправедливым, он не осмелится «взирать на кровавое дело» и не будет в беге «быстрей, чем фракийский Борей». Такому человеку никогда и ничего из этих благ не достанется. Впрочем, то, что большинство называет благом, называется так неверно. Ведь говорят обычно, будто самое лучшее – это здоровье, во-вторых, красота, в-третьих, богатство; называют и тысячи других благ, например острое зрение и слух и вообще хорошее состояние органов чувств. Сюда же относят возможность исполнять все свои желания в случае обладания тиранической властью. Наконец, верхом всякого блаженства, при обладании всем этим, считается возможность стать поскорее бессмертным[49]. Мы же с вами утверждаем, что для людей справедливых и благочестивых все это действительно наилучшие достояния, но для несправедливых все это, начиная со здоровья, наихудшее зло. Да и зрение, слух, чувства, вообще вся жизнь – величайшее зло для такого человека, хотя бы он обладал вечным бессмертием и приобрел все так называемые блага, кроме справедливости и всей добродетели в целом. Меньшее зло, если такой человек проживет возможно более короткое время. Я думаю, вы убедите и принудите ваших поэтов выражать все сказанное мною: подобрав соответствующие ритмы и гармонию, они именно таким образом должны воспитывать вашу молодежь. Не так ли? Смотрите, я определенно утверждаю: то, чтo называют злом, есть благо для людей несправедливых, а для справедливых – зло. Благо же для людей благих на самом деле благо, для злых – зло. Поэтому я и задаю вопрос: согласны ли вы со мной или нет?

Клиний. Мне кажется, кое в чем – да, но в ином – нет.

Афинянин. Неужели же я не убедил вас, что человек, обладающий здоровьем, богатством, наконец, тиранической властью (прибавлю еще для вас: у него выдающаяся сила, мужество и вместе с тем бессмертие, с ним не случается ни одного из так называемых бедствий, кроме только того, что он исполнен несправедливости и наглости), – что человек, живущий таким образом, вовсе не счастлив, а, напротив, жалок?

Клиний. Ты совершенно прав.

Афинянин. Прекрасно. О чем же нам говорить после этого? Разве вам не кажется, что жизнь человека несправедливого и наглого неизбежно позорна, будь он и мужествен, и силен, и красив, и богат, и делай в течение всей своей жизни все, что он хочет? С тем, что она позорна, вы, пожалуй, все-таки согласитесь?

Клиний. Конечно.

Афинянин. Что же? И с тем, что она плоха?

Клиний. С этим не в такой степени.

Афинянин. Почему? А с тем, что она неприятна и вредна для него самого?

Клиний. Но как можно с этим согласиться?!

Афинянин. По-видимому, лишь в том случае, если какой-либо бог дарует нам, друзья, согласие; ведь теперь-то у нас порядочная разноголосица. Мне же, друг Клиний, все это кажется более необходимым и очевидным, чем то, что Крит – остров. Будь я законодатель, я попытался бы принудить поэтов и вообще всех в государстве высказываться именно так; чуть ли не самое большое наказание назначил бы я тому, кто стал бы в стране выражать мнение, будто существуют какие-то люди, жизнь которых приятна, хотя они и дурны, и будто полезным и выгодным является одно, а справедливым – другое. Я стал бы убеждать моих граждан выражать и много других мнений, по-видимому противоположных взглядам нынешних критян и лакедемонян, да и отличающихся от взглядов прочих людей. Скажите-ка вы, лучшие из людей, ради Зевса и Аполлона, не спросить ли нам самих этих богов, давших вам законы: не есть ли жизнь в высшей степени справедливая вместе с тем и в высшей степени приятная или же есть два рода жизни: один – в высшей степени приятный, другой – в высшей степени справедливый? Если боги ответят, что есть два рода, мы, пожалуй, спросили бы (надо только правильно ставить вопросы): кого следует называть более счастливыми – тех ли, кто ведет самую справедливую жизнь, или тех, кто ведет самую приятную? Если бы боги ответили, что последних, слова их прозвучали бы странно. Но не хочу говорить таких вещей о богах; скорее скажу это о наших отцах и законодателях. Пусть поставленный раньше вопрос относится к отцу и к законодателю. Предположим, он ответит, что человек, ведущий самую приятную жизнь, всего более счастлив. Я по крайней мере после этого спросил бы его: «Отец мой, разве ты не хотел бы, чтобы я жил возможно более счастливо? Между тем ты непрестанно внушал мне, что надо вести жизнь по возможности более справедливую». Кто изложил бы так свои правила – все равно, законодатель он или отец, – тот оказался бы, думаю я, в странном и затруднительном положении с точки зрения согласованности своих слов. Если же, напротив, он объявил бы, что наиболее справедливая жизнь и есть самая счастливая, то, думаю, всякий внимающий его словам стал бы исследовать, что именно прекрасное и благое оказывается в человеке сильнее удовольствия и одобряется в качестве такового законом. Что, лишенное удовольствия, может явиться для человека справедливого благом? Скажи-ка, неужели слава и хвала со стороны людей и богов, хотя они и есть нечто благое и прекрасное, все же неприятны, а бесславие – наоборот? Конечно, нет, дорогой наш законодатель, скажем мы. Неужели неприятно никого не обижать и не быть никем обиженным, хотя это-то и есть нечто благое и прекрасное, и неужели же противное приятно, несмотря на то что оно позорно и дурно?

Клиний. Как же иначе?

Афинянин. Итак, учение, не отделяющее приятное от справедливого, благого и прекрасного, имеет по крайней мере то преимущество, что убеждает каждого человека желать благочестивой и справедливой жизни. Если же законодатель станет утверждать, что это не так, то слова его будут в высшей степени позорны и противоречивы. Ведь никто не дал бы себя убедить добровольно исполнять то, что не влечет за собой больше радости, чем страдания. То, на что смотрят издалека, причиняет, так сказать, головокружение всем, а особенно детям. Законодатель же, по-моему, разогнав эту дымку, должен создать у других ясное мнение. Он должен убеждать с помощью всяких навыков, похвал и рассуждений, что справедливость и несправедливость – точно свет и тень на картине: несправедливость противоположна справедливости, и, когда смотришь на нее с ее собственной точки зрения, несправедливой и дурной, она кажется приятной, а справедливость – в высшей степени неприятной; если же смотреть с точки зрения справедливости, то все выходит как раз наоборот.

Клиний. Это очевидно.

Афинянин. Какую из этих двух точек зрения признаем мы более значительной в смысле истинности суждения? Точку ли зрения худшей души или же лучшей?

Клиний. Необходимо признать, что лучшей.

Афинянин. Значит, необходимо признать и то, что несправедливая жизнь не только более позорна и скверна, но и поистине более неприятна, чем жизнь справедливая и благочестивая.

Клиний. По крайней мере, мой друг, так вытекает из нашего рассуждения.

Афинянин. Но если бы даже это было не так – а возможность этого показало наше нынешнее рассуждение, – то законодатель, хоть сколько-нибудь полезный, дерзнул бы, как и в иных случаях, употребить ложь по отношению к молодым людям ради их же блага. А разве смог бы он найти ложь более полезную, чем эта, для того чтобы заставить добровольно, а не по принуждению поступать во всем справедливо?

Клиний. Истина прекрасна, чужеземец, и пребывает незыблемой, но убедить в ней, видимо, нелегко.

Афинянин. Допустим. Однако оказалось легким делом заставить поверить сказке про сидонца, хотя она столь невероятна, да и тысяче других.

Клиний. Какой сказке?

Афинянин. О том, как из посеянных зубов родились вооруженные люди[50]. Для законодателя это великий пример, что можно убедить души молодых людей в чем угодно. Поэтому ни о чем другом он так не должен заботиться, как о том, чтобы разыскать все то, уверенность в чем доставит государству величайшее благо. Законодатель должен найти всевозможные средства, чтобы узнать, каким образом можно заставить всех живущих совместно людей постоянно, всю свою жизнь выражать как можно более одинаковые взгляды относительно этих предметов как в песнях, так и в сказаниях и рассуждениях. Если вы придерживаетесь иного мнения, чем я, то ничто не препятствует подвергнуть обсуждению спорный вопрос.

Клиний. Мне кажется, ни один из нас не может спорить с этими положениями.

Афинянин. Следовательно, мое дело говорить о дальнейшем. Я утверждаю, что все три существующих хоровода[51] должны петь песни, очаровывающие молодые, еще нежные души детей. В этих песнях надо высказывать все то прекрасное, что мы изложили и еще, пожалуй, изложим. Но главным пусть будет следующее: наилучшая жизнь признается богами наиприятнейшей. Высказывая это, мы выразим сущую правду и вместе с тем скорее убедим тех, кого надо, чем если бы мы выражали этот взгляд как-то иначе.

Клиний. Надо согласиться с твоими словами.

Афинянин. Итак, вполне правильно было бы первым выступить детскому хороводу Муз, чтобы со всевозможным рвением перед всем государством открыто воспевать все нами сказанное. Второй хоровод будет состоять из людей, еще не достигших тридцати лет. Он будет призывать Пеана[52] в свидетели истинности своих слов, моля его быть милостивым к молодым и помочь убедить их. В третьем хороводе будут петь люди от тридцати лет до шестидесяти. А кто старше этого возраста, кто уже не в силах петь, те пусть будут сказителями мифов об этих же нравственных правилах, основанных на божественном откровении.

Клиний. О каком это третьем хороводе говоришь ты, чужеземец? Мы как-то не слишком ясно представляем себе, что ты хочешь этим сказать.

Афинянин. А между тем чуть ли не ради него и было изложено почти все предшествующее.

Клиний. Мы все еще не понимаем. Попытайся объясниться.

Афинянин. Как вы помните, мы сказали в начале нашего рассуждения, что природа всех молодых существ пламенна и потому не в состоянии сохранять спокойствия ни в теле, ни в голосе, а непрерывно и беспорядочно издает звуки и скачет. Кроме человека, ни одно из остальных живых существ не обладает чувством порядка в телодвижениях и звуках. Порядок в движении носит название ритма, порядок в звуках, являющийся при смешении высоких и низких тонов, носит имя гармонии. То и другое вместе называется искусством хора. Затем мы сказали, что боги из сострадания дали нам в участники и предводители наших хороводов Аполлона и Муз; третьим же мы назвали, насколько помнится, Диониса.

Клиний. Конечно, мы помним это.

Афинянин. О хоре Аполлона и Муз уже было сказано. Теперь необходимо поговорить об оставшемся, третьем хоре – хоре Диониса.

Клиний. Как? Расскажи об этом. Ведь тому, кто впервые слышит о дионисическом хоре старцев, это кажется очень странным. Неужели этот хор действительно будет состоять из людей, которым уже за тридцать, из тех, кому пятьдесят лет, вплоть до шестидесяти?

Афинянин. Ты говоришь сущую правду. Действительно, это надо обосновать, чтобы показать, как это согласуется со здравым рассудком.

Клиний. Как же иначе?

Афинянин. Не правда ли, по крайней мере относительно предшествующего-то мы согласны?

Клиний. Относительно чего именно?

Афинянин. Что каждый человек, взрослый или ребенок, свободный или раб, мужчина или женщина, – словом, все целиком государство должно беспрестанно петь для самого себя очаровывающие песни, в которых будет выражено все то, что мы разобрали. Они должны и так и этак постоянно видоизменять и разнообразить песни, чтобы поющие испытывали удовольствие и какую-то ненасытную страсть к песнопениям.

Клиний. Можно ли не согласиться, что это должно быть именно так?

Афинянин. При каких же условиях лучшая часть государства, внушающая наибольшее доверие ввиду своего возраста да и разумности, воспевая самое прекрасное, принесет всего больше блага? Неужели мы по неразумию пропустим самое замечательное из наипрекраснейших и наиполезнейших песен?

Клиний. Из твоих слов вытекает, что пропустить это совершенно невозможно.

Афинянин. Но как можно подобающим образом это осуществить? Посмотрите, не так ли?..

Клиний. Как?

Афинянин. Всякий человек, достигший преклонных лет, полон робости по отношению к песням. Он уже не испытывает удовольствия, исполняя их; если же в том возникает нужда, то он стыдится тем больше, чем он старше и рассудительнее. Не правда ли?

Клиний. Правда.

Афинянин. Поэтому еще больше стал бы он стыдиться, если бы ему пришлось петь в театре, выступая перед пестрой толпой людей. Если бы слабые старики были принуждены петь натощак, как это делают натренированные хоры, состязающиеся из-за победы, они делали бы это совершенно без удовольствия, напротив, со стыдом и неохотой.

Клиний. Да, это неизбежно.

Афинянин. Как же можем мы их уговорить петь охотно? Не правда ли, мы установим закон, чтобы дети до восемнадцати лет совершенно не вкушали вина; мы растолкуем, что не надо ни в теле, ни в душе к огню добавлять огонь, прежде чем человек не достигнет того возраста, когда можно приняться за труд. Должно остерегаться неистовства, свойственного молодым людям. Более старшим, 30-летним, можно уже вкушать вино, но умеренно, ибо молодой человек должен совершенно воздерживаться от пьянства и обильного употребления вина. Достигшие сорока лет могут пировать на сисситиях, призывая как остальных богов, так в особенности и Диониса на священные празднества и развлечения стариков. Ведь Дионис даровал людям вино как лекарство от угрюмой старости, и мы снова молодеем и забываем наше скверное настроение, жесткий наш нрав смягчается, точно железо, положенное в огонь, и потому делается более гибким. Итак, прежде всего разве не с большой охотой пожелает всякий, испытывающий подобное состояние, петь и, как мы не раз уже говорили, зачаровывать окружающих? При этом он будет испытывать меньший стыд, находясь среди скромного числа слушателей, а не перед целой толпой, среди близких, а не среди чужих.

Клиний. Конечно.

Афинянин. Так что этот способ заставить стариков участвовать у нас в пении не так-то уж несообразен.

Клиний. Совсем нет.

Афинянин. Но что будут петь эти люди? Какова будет их Муза? Впрочем, ясно, что это будет нечто приличествующее им самим.

Клиний. Как же иначе?

Афинянин. Но что подобает божественным людям? Не хороводные ли песни?

Клиний. По крайней мере мы, чужеземец, да и лакедемоняне также вряд ли сможем исполнять какие-либо иные песни, чем те, которым мы научились в хороводах и которые мы привыкли петь.

Афинянин. Это естественно. В самом деле, ведь вы не владеете лучшими песнопениями, ведь ваше государство – это военный лагерь, а не мирное городское жительство, и ваши юноши – точно жеребята, пасущиеся в общих стадах[53]. Никто из вас не держит при себе своего сына, не извлекает его, сильно одичавшего и раздраженного, из среды пасущихся вместе с ним, не приставляет к нему особого конюха, не воспитывает его, чистя скребницей и укрощая. Никто не предоставляет молодому человеку всего требуемого для воспитания, чтобы он стал не только хорошим воином, но мог бы управлять государством и городами. А ведь такой человек, как мы вначале сказали, будет лучшим воином, нежели воины Тиртея, ибо он повсюду – и в частном обиходе, и в государственном – станет всегда почитать мужество четвертым, а не первым достоянием добродетели.

Клиний. Я не знаю, чужеземец, за что ты снова порицаешь наших законодателей.

Афинянин. Дорогой мой, если я и делаю это, то совершенно ненамеренно. Впрочем, если хотите, давайте двигаться тем путем, которым нас ведет рассуждение. Если бы у нас была Муза более прекрасная, чем Муза хороводов и общественных театров, мы попытались бы предоставить ее тем, кто, по нашим словам, стыдится этой Музы и разыскивает ту, что всех прекраснее, чтобы с нею общаться.

Клиний. Конечно.

Афинянин. Не правда ли, со всем тем, с чем связана какая-нибудь приятность, дело обстоит так, что самое важное – это либо именно сама приятность, либо какая-то правильность, либо, наконец, польза. Для примера укажу на ту приятность, которая связана с едой, питьем и всем вообще питанием и которую мы, пожалуй, назовем удовольствием. Что же касается правильности и пользы, то признаваемое нами в каждом отдельном случае за здоровое и есть в этих случаях самое правильное.

Клиний. Конечно.

Афинянин. Точно так же и в учении присутствует связанное с приятностью удовольствие, а истина довершает правильность, пользу, благо и красоту.

Клиний. Да, это так.

Афинянин. Ну а изобразительные искусства? Если созданные ими произведения, схожие с подлинником, доставляют вдобавок и удовольствие, то не следует ли с полным правом и это признать приятностью?

Клиний. Да.

Афинянин. Однако правильность в этих искусствах обусловлена прежде всего не удовольствием, но, говоря в целом, равенством воспроизведения и подлинника в отношении величины и качества.

Клиний. Верно.

Афинянин. Следовательно, удовольствие служит правильным мерилом только в таких вещах, которые, хотя и не несут с собой пользы, истины и подобия, однако, с другой стороны, не доставляют и никакого вреда, но творятся исключительно ради того, что в других случаях является лишь сопутствующим, то есть ради приятности, которую великолепно можно назвать удовольствием, если с ней не связаны вышеупомянутые свойства.

Клиний. Ты говоришь лишь о безвредном удовольствии?

Афинянин. Да, и называю это забавой тогда, когда оно не приносит ни вреда, ни пользы чему-нибудь действительно существенному.

Клиний. Ты сказал сущую правду.

Афинянин. На основании только что сказанного уже нельзя утверждать, будто мерило подражания – это удовольствие или неистинное мнение. То же самое относится и ко всякому равенству. Ведь равное является равным и соразмерное соразмерным не потому, что так нравится или по вкусу кому-либо, но мерилом здесь выступает по преимуществу не что иное, как истина.

Клиний. Совершенно верно.

Афинянин. Не признаем ли мы всякое мусическое искусство изобразительным и подражательным?

Клиний. Как же иначе?

Афинянин. Значит, совершенно нельзя согласиться с тем, что мерило мусического искусства – удовольствие. Если где и существует такое мусическое искусство, то всего менее стоит его искать, точно это нечто важное. Надо исследовать лишь тот род мусического искусства, который, воспроизводя прекрасное, обладает с ним сходством.

Клиний. Ты вполне прав.

Афинянин. Поэтому люди, ищущие самую прекрасную песнь, должны разыскивать, как кажется, не ту Музу, что приятна, но ту, которая правильна. А правильность подражания заключается, как мы сказали, в соблюдении величины и качества подлинника.

Клиний. Это так.

Афинянин. Что касается мусического искусства, то ведь всякий согласится, что все относящиеся к нему создания – это подражания и воспроизведения. Неужели с этим не согласятся все поэты, слушатели и актеры?

Клиний. Без сомнения, согласятся.

Афинянин. Конечно, о каждом отдельном произведении надо, чтобы не впасть в ошибку, знать, чтo оно собой представляет. Кто не знает его сущности, направленности и чему оно действительно подражает, тот едва ли распознает правильность или ошибочность его замысла.

Клиний. Да, едва ли.

Афинянин. Но человек, не знающий, чтo правильно, будет ли в состоянии распознать, что хорошо и что дурно? Впрочем, я выражаюсь недостаточно ясно; быть может, так будет яснее…

Клиний. Как?

Афинянин. У нас есть тысячи воспроизведений, предназначенных для глаз.

Клиний. Да.

Афинянин. Далее. Если бы кто-нибудь при этом не знал, чтo именно служит предметом того или иного воспроизведения, разве мог бы он судить о правильности выполнения? Я разумею вот что: разве сможет он распознать, соблюдены ли при воспроизведении пропорции тела, а также, соответственно, его отдельных частей, столько ли их, сколько в действительности, соблюден ли надлежащий порядок в их взаимном расположении, их окраска и облик, или же все это находится в беспорядке? Неужели можно думать, что все это распознает тот, кто совершенно не знаком с существом, служившим предметом подражания?

Клиний. Нет, это невозможно.

Афинянин. Но если бы мы знали, что нарисован или изваян человек, если бы художник уловил все его части и равным образом окраску и облик, то неизбежно тот, кто знает подлинник, будет готов судить, прекрасно ли это произведение или же в нем есть какие-то недостатки с точки зрения красоты.

Клиний. Да, чужеземец, потому что все мы, так сказать, знакомы с красотой живых существ.

Афинянин. Ты совершенно прав. Значит, тот, кто хочет здраво судить о каждом изображении живописного, мусического или какого иного искусства, должен обладать следующими тремя вещами: прежде всего знанием, чтo именно изображено, затем – правильно ли это изображено и, в-третьих, хорошо ли любое изображение исполнено в словах, напевах и ритмах.

Клиний. По-видимому, так.

Афинянин. Однако не станем унывать при обсуждении трудных вопросов, связанных с мусическим искусством. Ведь именно потому, что мусическое искусство прославлено несравненно больше остальных видов изображения, здесь-то более, чем во всех них, необходима особая осторожность. Кто здесь ошибется, тот нанесет себе огромный вред, ибо он станет благоволить к дурным нравам; заметить же свою ошибку в высшей степени трудно, ибо поэты гораздо худшие творцы, чем сами Музы. Ведь Музы никогда не ошиблись бы настолько, чтобы словам мужчин придавать женскую окраску и напев и чтобы, с другой стороны, соединять размер и напев благородных людей с ритмами рабов и людей неблагородных и, начав с благородных ритмов и тонов, вдруг присоединить к ним напев или слово противоположного рода. Никогда Музы не смешали бы вместе голоса зверей, людей, звуки орудий и всяческий шум с целью воспроизвести что-либо единое. А люди-поэты страшно спутывают и неразумно смешивают все это, так что непременно должны вызвать смех людей, по выражению Орфея, получивших в удел «возраст услад», эти-то ведь видят, что все здесь спутано. Подобного рода поэты отделяют сверх того размер и ритм от напева, перекладывая в стихи непоэтичную речь, а с другой стороны, они употребляют напев и ритм без слов, пользуясь отдельно взятой игрой на кифаре или на флейте. В таких случаях, когда ритм и гармония лишены слов, бывает очень трудно распознать их замысел и к какому из достойных внимания родов относится это подражание. Необходимо, впрочем, заметить, что, насколько подобного рода искусство пригодно для скорой, без запинки ходьбы и для изображения звериного крика, настолько же оно, пользующееся игрой на флейте и на кифаре независимо от пляски и пения, исполнено немалой грубости. Без того и другого игра на флейте и на кифаре становится чем-то в высшей степени безвкусным и достойным лишь фокусника.

Вот что я хотел сказать по этому поводу. Впрочем, наше внимание направлено не на то, чего не должны делать наши граждане, уже достигшие тридцати лет и переступившие за пятьдесят, но на то, чтo они должны исполнять. Из сказанного раньше, мне кажется, вытекает следующее: те из пятидесятилетних граждан, которым подобает петь, должны быть лучше образованы в хорической Музе, ибо им необходимо иметь тонкий вкус и сведения относительно ритмов и гармоний; иначе как мог бы кто-нибудь распознать правильность напевов, – подходит ли в известном случае дорический лад[54] или нет, правильный ли или нет употребил поэт ритм?

Клиний. Ясно, что иначе никак нельзя.

Афинянин. Так что смешна толпа в своем мнении, будто она достаточно распознает, чтo гармонично и ритмично и что нет, – по крайней мере таковы те из них, которые по принуждению научились подпевать и маршировать в такт. Они не понимают, что делают это, не зная ничего о пении и ритме в отдельности. А ведь правилен тот напев, который связан с тем, что к нему подходит, и наоборот.

Клиний. Это безусловно необходимо.

Афинянин. Так что же? Тот, кто даже не знает, с чем связана песня, сможет ли, как мы сказали, распознать, насколько она правильна?

Клиний. Это невозможно.

Афинянин. Итак, думается, теперь мы открыли, что нынешним нашим певцам, которых мы приглашаем и стараемся каким-либо образом заставить петь добровольно, необходимо достигнуть такой степени обученности, чтобы каждый из них мог следовать за поступью ритма и за напевом струн. Наблюдая гармонии и ритмы, они могли бы таким образом выбирать подобающее, подходящее для пения людям их возраста и характера и петь именно это. При таком пении они и сами тотчас насладятся невинной усладой и станут руководить более молодыми людьми, возбуждая в них должную любовь к добрым нравам. Достигнув такой степени обученности, они получат более утонченное образование, нежели то, которое получает большинство и даже сами поэты. Ведь поэту нет никакой надобности знать, прекрасно ли его подражание или нет, что составляет третье требование; но ему почти необходимо знать правила гармонии и ритма. Те же, кому предстоит избрать самое прекрасное и то, что к нему приближается, должны иметь в виду все эти три требования, ибо иначе они не смогут, зачаровывая, увлекать молодежь к добродетели.

Мы показали по мере сил то положение, которое выставили в начале нашей беседы, а именно что можно отлично защитить дионисийский хор. Посмотрим, удалось ли нам это. Подобное собрание по необходимости постоянно становится тем более шумным, чем больше пьют. Уже вначале мы предположили такую необходимость в случаях, о которых идет речь.

Клиний. Да, это необходимо.

Афинянин. Во время такого собрания всякий чувствует себя в приподнятом настроении; он весел, преисполнен словесной несдержанности, не слушает окружающих, воображает, что он в силах управлять самим собой и остальными людьми.

Клиний. Да и как же иначе?

Афинянин. Разве мы не сказали, что в этом случае души пьющих людей охватываются огнем и, точно раскаленное железо, становятся мягче, моложе, а вследствие этого и податливее в руках того, кто может и умеет воспитывать их и лепить, словно души молодых людей? Таким лепщиком является то же самое лицо, что и раньше: это – хороший законодатель. Он должен установить такие законы, касающиеся пиров, чтобы человек, окрыленный надеждами, ставший дерзким и позабывший стыд более чем дoлжно, – до того, что он не желает соблюдать порядка и выжидать своей очереди говорить или молчать, пить или петь, – был вынужден поступать противоположным образом. Они должны внушить ему справедливый страх, самое прекрасное средство против вселившейся в него совсем не прекрасной отваги – божественный страх, который мы зовем совестливостью и стыдом.

Клиний. Да, это так.

Афинянин. Стражами, содействующими этим законам, должны быть люди спокойные и трезвые; именно они должны быть начальниками над нетрезвыми. Без них воевать с опьянением страшнее, чем воевать с врагами, не имея невозмутимых военачальников. Кто не может заставить себя повиноваться этим законам и переступившим за шестьдесят лет руководителям дионисийских обрядов, того пусть постигнет равный или даже больший стыд, чем человека, не повинующегося военачальникам Ареса.

Клиний. Правильно.

Афинянин. Не правда ли, если бы опьянение и забавы были таковы, то пирующие получали бы от них пользу и расходились с них не врагами, как ныне, но еще большими друзьями, чем были прежде. Если бы трезвые руководили нетрезвыми, все взаимное общение на пирах совершалось бы согласно законам.

Клиний. Верно, если бы все было так, как ты сейчас сказал.

Афинянин. Не станем же безусловно порицать дар Диониса и говорить, будто он плох или недостоин быть принят в государство. Можно было бы сказать даже больше, однако я не решаюсь указывать большинству на величайшее благо, даруемое вином, ведь эти люди так превратно воспринимают и разумеют слова.

Клиний. О каком благе ты говоришь?

Афинянин. Как-то незаметно распространился взгляд и молва, будто у этого бога мачеха его, Гера, похитила душевное разумение, будто бы поэтому он из мести ввел вакхические празднества и всякие неистовые пляски и с этой-то целью и даровал вино. Я предоставляю это говорить тем, кто считает, что можно без опасения высказывать о богах подобные вещи. По крайней мере, насколько я знаю, ни одно живое существо не рождается на свет, обладая всем тем умом, какой подобает ему иметь в зрелых летах. Пока это живое существо не приобрело еще свойственной ему разумности, оно неистовствует и кричит что-то несвязное, а как встанет на ноги, начинает без толку скакать. Припомним же наше утверждение, что в этом-то и кроется начало мусического и гимнастического искусств.

Клиний. Как этого не помнить!

Афинянин. Не правда ли, мы утверждаем, что это начало дало нам, людям, чувство ритма и гармонии и что из богов виновниками этого стали Аполлон, Музы и Дионис.

Клиний. Как же иначе?

Афинянин. Остальные люди, видимо, считают, что вино дано людям в наказание, чтобы мы впадали в неистовство. Мы же теперь, наоборот, утверждаем, что вино дано как лекарство для того, чтобы душа приобретала совестливость, а тело – здоровье и силу.

Клиний. Ты верно напомнил, чужеземец, наше утверждение.

Афинянин. Одну половину вопросов о хороводных плясках мы разобрали. Разобрать ли нам другую половину, чтобы выяснить, что мы думаем, или же оставить так?

Клиний. О чем ты говоришь и как ты разделяешь хороводные пляски надвое?

Афинянин. По-нашему, все в целом искусство плясок и составляет совокупное воспитание. Одну его часть составляет то, что относится к звуку, то есть гармонии и ритмы.

Клиний. Да.

Афинянин. Другая же часть касается телодвижений, которые имеют нечто общее с движением звука: это ритм. Но они имеют свой собственный образ, поскольку движение звуков – это мелодия.

Клиний. Совершенно верно.

Афинянин. Действие звуков, воспитывающее и ведущее душу к добродетели, мы, уж не знаю, каким именно образом, назвали мусическим искусством.

Клиний. И правильно назвали.

Афинянин. Если же телодвижения, которые мы обозначили как пляску забавляющихся людей, ведут к усовершенствованию тела, то такое искусное руководство им мы назвали бы гимнастическим искусством.

Клиний. Правильно.

Афинянин. Я и сейчас повторяю, что теперь мы уже достаточно разобрали вопрос о мусическом искусстве, составляющем почти половину искусства хоров. Что же, будем ли мы говорить о другой ее половине? Как нам поступить?

Клиний. Мусическое искусство нами разобрано, гимнастическое же еще нет. Между тем, дорогой мой, ведь ты ведешь беседу с критянами и спартанцами; что же, думаешь ты, каждый из нас ответит тебе на подобный вопрос?

Афинянин. Я сказал бы, что этим своим вопросом ты, пожалуй, даешь мне ясный ответ. Но я понимаю, что твой вопрос – это не только ответ, но и поручение разобрать гимнастическое искусство.

Клиний. Ты прекрасно заметил; так и поступи.

Афинянин. Приходится. Впрочем, говорить о вопросе, знакомом вам обоим, не слишком трудно. Ведь вы гораздо более опытны в этом искусстве, чем в мусическом.

Клиний. Пожалуй, ты прав.

Афинянин. Не правда ли, начало и этого развлечения кроется в природной склонности каждого живого существа к скачущим движениям? Человек же, получив, как мы сказали, чувство ритма, создал и породил пляску. Ритм пробуждает и вызывает в памяти напев. Их взаимное соединение породило хороводы как развлечение.

Клиний. Совершенно верно.

Афинянин. Одну часть, именно мусическую, мы уже разобрали. Попытаемся в дальнейшем разобрать другую часть, то есть гимнастическую.

Клиний. Конечно.

Афинянин. Однако, если вам угодно, сперва завершим обсуждение вопроса об опьянении как о средстве.

Клиний. Что ты разумеешь?

Афинянин. Если какое-нибудь государство стало бы, согласно порядку, установленному законами, серьезно пользоваться упомянутым раньше обычаем, употребляя его как упражнение в рассудительности, если на том же основании оно не воздержалось бы и от остальных удовольствий, применяя их как средство для их же обуздания, то пользоваться всем этим такое государство должно было бы именно вышеуказанным образом. Если же оно смотрит на них только как на забаву и позволяет всякому желающему пить в любое время, с кем угодно и в соединении с любыми другими обычаями, то я не подал бы своего голоса за то, что государство и отдельный человек должны именно так использовать опьянение. Но еще более, чем за критский и лакедемонский обычай, подал бы я свой голос за карфагенский закон: во время похода никто из воинов не должен вкушать вина, но дoлжно в течение всего этого времени пить на совместных трапезах одну только воду; в пределах государства ни рабыня, ни раб никогда не должны вкушать вина; ни правители в течение того года, когда они отправляют свою должность; ни кормчие, ни судьи, стоящие у своего дела, совершенно не должны вкушать вина; ни один из тех, кто собирается участвовать в каком-либо совещании, достойном внимания; совершенно нельзя пить никому днем – разве что для телесных упражнений или по причине болезни; ни мужчине, ни женщине нельзя пить и ночью, когда замышляется зачатие ребенка. Можно было бы перечислить еще целый ряд случаев, при которых люди, имеющие разум и правильный закон, не должны пить вина; так что по этому правилу ни одно государство не будет нуждаться в большом числе виноградников. Все остальные виды земледелия и весь вообще образ жизни были бы упорядочены, виноделие же велось бы в самых скромных размерах. Этим-то, чужеземцы, если вы согласны, хотел бы я увенчать нашу беседу о вине.

Клиний. Отлично. Мы согласны…

Застольные беседы

Правила поведения на пиру обсуждались эллинами еще в эпоху архаики. Поэт Фокилид (VI в. до н. э.) оставил нам такую эпиграмму:

Юноша! Скромно пируй, и шумную Вакхову влагу

С трезвой струею воды, с мудрой беседой мешай.

Точно так же один из персонажей комедии Аристофана «Осы» требует от своего приятеля Филоклеона: «Прими пристойный вид… Ложись не кое-как, а распрями колени. Расслабься с изяществом, словно атлет. Огляди внимательно и почтительно посуду, похвали украшения на потолке…»

Классические примеры «философских» симпосионов мы видим в произведениях таких учеников Сократа, как Платон и Ксенофонт, которые получили одинаковое название: «Пир».

В позднеантическое время литературные образцы классического симпосия стали предметом для подражания. Интеллектуалы, собиравшиеся на подобные дружеские встречи, старались вести себя подобно персонажам «Пиров» Платона и Ксенофонта. Предметом рассуждения были разнообразные ученые темы, а вино составляло лишь один из атрибутов интеллектуального досуга.

Особенную роль симпосии играли на греческом востоке Империи, где со второй половины I в. н. э. начался подъем национального духа эллинов. Восстановление старинных, прославленных поэтами и философами, обычаев стало важнейшей задачей для многих эллинских ученых. Пиршественные беседы превращались в особый литературный жанр, который позволял соединить в одном тексте самое разнообразное содержание.

Замечательный образец подобного жанра дал нам Плутарх из Херонеи (после 45 – около 125 гг. н. э.), греческий моралист, философ и историк, один из самых ярких представителей «греческого возрождения». Его перу принадлежат такие «симпосиальные» сочинения, как «Пир семи мудрецов» и «Застольные беседы»; фрагменты из которых мы и процитируем ниже.

Плутарх убеждает нас, что он воспроизводит по памяти реальные беседы, свидетелем которых ему довелось быть в различных городах Греции и Италии. Значительное место в его «Беседах» занимает обсуждение правил симпосиона, которые к I в. н. э. имели весьма разработанный характер. Предметом исследования становятся также особенности поведения пирующих, вопросы, которые следует или не следует обсуждать на симпосии, воздействие вина на мужскую и женскую природу, на юношей и на стариков, «винолюбие» великих людей. При пестроте тем и кажущейся легкости, с которой автор переходит от одной к другой, чтение «Застольных бесед» дает целостное представление о том «идеальном» интеллектуальном досуге, который был свойствен эпохе Плутарха.

Плутарх

Застольные беседы[55]

Книга первая

Есть, Сосий Сенекион, такая поговорка: «За винной чашей не терплю я мнамона»[56]. Некоторые полагают, что это сказано против правоблюстителей как грубых и неприятных участников пирушки: ибо, как известно, сицилийские дорийцы называли правоблюстителя мнамоном. Другие же думают, что поговорка велит забывать, что говорят и как ведут себя твои сотоварищи за винной чашей: потому-то отеческие заветы и посвящают Дионису забвение и ферулу[57] – знак того, что надо либо ничего не вспоминать из допущенных кем-нибудь за вином нарушений благочиния, либо ограничиться самым легким наставительным воздействием. Но ты и сам понимаешь, что если забвение дурного уже Еврипид признал делом мудрости, то забывать огулом все, что говорилось за вином, не только противоречит дружескому сближению участников застолья, но отвергается примером знаменитейших философов – Платона, Ксенофонта, Аристотеля, Спевсиппа, Эпикура, Притана, Иеронима, Диона Академика: все они сочли достойным труда записать речи, которые велись в симпосиях. Ты высказал мнение, что и нам следует собрать все заслуживающее этого из наших собеседований, происходивших и у вас в Риме и у нас в Греции за обеденным столом и за кубком. Взявшись за это, я уже послал тебе три книги, каждая из которых содержит десять вопросов; скоро пошлю и остальные, если ты найдешь посланное не совсем чуждым достоинству Муз и Диониса.

Вопрос I

Надо ли философствовать за вином

Участники беседы:

Аристон, Плутарх, Кратон, Сосий Сенекион

1. На первом месте у нас стоит вопрос о философствовании за вином. Ты ведь помнишь, что в Афинах у нас как-то после обеда возник разговор о том, уместно ли, и в какой мере, за вином вести философские речи. Присутствовавший тогда Аристон воскликнул: «Ради богов, неужели есть люди, которые не уделяют философам место за пиршественным столом?» «Есть, друг мой, – ответил я, – и они еще высокомерно подшучивают, говоря, что философии, как матери семейства, не подобает выступать с застольными речами и что персы правы, развлекаясь вином и плясками в обществе наложниц, а не жен. Так, полагают они, надлежит действовать и нам, привлекая к симпосию музыку и поэзию, но не тревожа философию, ибо и ей неуместно принимать участие в пиршественном веселье, и мы в этой обстановке не настроены соответствующим образом. Ведь и софист Исократ, когда его на пирушке попросили сказать что-нибудь, не нашел ничего больше, как следующее: „В чем я силен, это сейчас не ко времени, а что сейчас ко времени, в том я не силен“».

2. Тут громко вмешался Кратон: «Клянусь Дионисом, Исократ прекрасно обосновал свой отказ, ведь иначе он развернул бы такие периоды, что разогнал бы из этого симпосия всех Харит. Но не одно и то же, исключать ли из симпосия риторику или исключать философию. У философии иное положение: ей, как учительнице жизни, подобает не чуждаться ни игры, ни какого-либо отрадного развлечения, но во все вносить меру и своевременность: иначе нам пришлось бы преградить доступ к застолью, также и благоразумию и справедливости, наглядно показывая тем самым нелепость высокомерного пренебрежения к философии. Итак, если бы нам довелось, уподобляясь гостеприимцам Ореста[58], молча есть и пить в законодательном собрании, то наша необщительность имела бы некоторое оправдание, вытекающее из обстановки; но если Дионис подлинно Лиэй-освободитель, и прежде всего отрешает от уз языки, предоставляя речам полную свободу, то было бы, полагаю, грубым неразумием именно там, где господствует свободоречие, лишиться наиболее необходимых речей. Ведь в философских рассуждениях мы разбираем и вопросы, касающиеся симпосиев, – какими качествами должны обладать их участники, каковы правила поведения за вином: как же нам из самих симпосиев устранять философию, будто бы она была неспособна подтвердить на деле то, чему она учит на словах».

3. На это ты заметил, что нет оснований возражать Кратону, но следует установить характер и направление философствования за вином, чтобы избегнуть той не лишенной остроумия насмешки, которую навлекают на себя спорщики, изощряющиеся в софистике:

Ныне спешите обедать, а там и к сраженью приступим[59], —

и призвал нас к обсуждению этих вопросов. Я высказал то мнение, что прежде всего надо учесть, каковы сами участники пиршества: если среди них большинство – люди ученые, Сократы, Федры, Павсании, Эриксимахи, как у Агатона, или Хармиды, Антисфены, Гермогены, как у Каллия, или другие, не уступающие этим, то мы предоставим им философствовать за кубком, сочетая Диониса с Музами в той же мере, что и с Нимфами: ведь эти делают его милостивым и кротким для тела, а те – поистине отрадным и благодатным для души. Если даже в пиршестве участвует и несколько людей неученых, то и они среди большинства образованных, подобно согласным буквам в окружении гласных, приобщатся к некоему не совсем нечленораздельному звучанию и пониманию. Но если соберется множество таких людей, которым пение любой птицы, звучание любой струны, стук любой доски приемлемее, чем голос философа, то в этих условиях надо последовать примеру Писистрата: когда у него возникли раздоры с сыновьями и он узнал, что его недруги злорадствуют по этому поводу, то, созвав народное собрание, объявил, что хотел образумить сыновей, но видя, что они упорствуют, готов сам им уступить и последовать их требованиям. Вот так и философ в обществе собутыльников, для которых его речи недоступны, перестроится и снисходительно примет их времяпрепровождение, насколько оно не выходит из пределов благопристойности, понимая, что риторствуют люди в речах, а философствовать могут и в молчании, и в игре, и даже – Зевс свидетель – в насмешках, как направленных в других, так и метящих в них самих. Ведь если, как говорит Платон, «величайшая несправедливость – не будучи справедливым, казаться таким», то, с другой стороны, высшая мудрость – философствуя, не казаться философствующим и шуткой достигать серьезной цели. Подобно тому как у Еврипида менады без щита и меча ударами легких тирсов ранят нападающих на них, так шутливые насмешки истинных философов глубоко затрагивают тех, кто не вовсе неуязвим, и производят на них то или иное необходимое воздействие.

4. Есть, полагаю я, и некий род рассказов, подходящих для симпосия: один дает история, другие можно почерпнуть в повседневной действительности. Многие из них содержат примеры, располагающие к философии, многие – к благочестию; они пробуждают ревность к мужественным и великодушным деяниям, к благородству и человечности. Кто, ненавязчиво используя эти рассказы, воспитывает пирующих, тот намного сократит дурную сторону опьянения. А вот те, кто по примеру гомеровской Елены, которая приправляет вино чудесным зельем, примешивает к вину буглоссу и окропляет пол настоем вербены и адианта, чтобы сообщить пирующим благодушие и дружелюбное настроение, упускают из виду, что это сказание, пройдя длинный путь из Египта, завершилось пристойными и подобающими обстановке речами: Елена рассказывает угощаемым об Одиссее, что он,

Дерзкорешительный муж наконец предпринял и исполнил.

Тело свое беспощадно иссекши бичом недостойным.

Вот что, очевидно, и было «бесскорбным» и безбольным зельем – речь, созвучная наличным переживаниям и обстоятельствам. Философы, умеющие ценить изящную тонкость даже и тогда, когда они открыто философствуют, ведут свою речь, опираясь более на наглядную убедительность, чем на принудительную силу доказательств. Посмотри, как Платон в «Пире», рассуждая о последней цели, о высшем благе и вообще о божественном, не напрягает доказательства, не уподобляется борцу, натирающему руки песком, чтобы сделать охват более цепким и неотвратимым, но увлекает собеседников доходчивыми предположениями, примерами и мифами.

5. Далее, сами изыскания должны представлять общий интерес, не вдаться в утомительную мелочность в постановке обсуждаемых вопросов, чтобы не обременить и не отвратить менее склонных к отвлеченному умствованию. Ведь тела участников симпосия принято упражнять пляской и хороводами, если же мы заставим их сражаться в полном вооружении или метать диск, то это не только не доставит удовольствия, но и расстроит спмпосий: подобно этому только легкие изыскания согласуются с обстановкой застолья, плодотворно возбуждая души, а речи, подобающие «спорщикам» и «заковырщикам», о которых говорит Демокрит, надо отбросить, ибо они утомляют и самих спорящих сложностью и темнотой поднятых вопросов и докучают всем присутствующим. Беседа должна быть столь же общим достоянием пирующих, как и вино. А те, кто выдвигает такие неудоборазрешимые вопросы, ничем не предупредительнее в общении, чем эзоповские журавль и лиса: лиса, размазав жидкую кашу по поверхности плоского камня, вместо того чтобы угостить журавля, поставила его в смешное положение, ибо каша в таком виде была недоступна для его тонкого клюва. Журавль, в свою очередь пригласив лису на обед, подал угощение в узкогорлом кувшине, так что сам мог без затруднений доставать еду своим длинным клювом, а лиса была не в состоянии воспользоваться предоставленной ей долей. Так и философы, погружаясь за столом в диалектические тонкости, докучают остальным, которые не могут за ними следовать, и те в свою очередь обращаются к каким-то песенкам, пустой болтовне, пошлым и площадным речам: забыта цель застольного общения, и Дионис в обиде. Когда Фриних и Эсхил стали вводить в трагедию мифы и страсти, им говорили: «Причем здесь Дионис?» Так и мне часто приходилось сказать тем, кто навязывает симпосиям софистические ухищрения: «Дружище, причем здесь Дионис?» Распевать так называемые сколии вокруг винной чаши, возложив на себя венки, которые знаменуют освобождающую силу бога, это, может быть, и <не самое яркое проявление дружественных взаимоотношений пирующих, но не чуждо ни Музам, ни Дионису; а вот вдаваться в запутанные словопрения – и> некрасиво и не подобает симпосию. Что же касается самих сколиев, то их название – «кривые песни» – объясняют не их случайным и пестрым содержанием, а тем, что первоначально все участники пира исполняли хором пеан, прославляющий бога, в дальнейшем же стали передавать по порядку от одного другому миртовую ветвь, называемую эсаком, вероятно, в знак очередности в пении. Вместе с тем передавалась и лира, и кто имел музыкальное образование, пел в сопровождении лиры, а далекие от Муз пропускали свою очередь – отсюда и название сколиев, указывающее на то, что пение – дело нелегкое и необщедоступное. Некоторые же говорят, что миртовая ветвь переходила не от соседа к соседу, а от одного застольного ложа к другому: спевший первым передавал ее первому возлежавшему на втором ложе, тот – первому на третьем; затем, в такой же последовательности, очередь переходила к занимавшим вторые места на ложах, и так далее, и этот извилистый путь миртовой ветви и дал повод, согласно такому объяснению, к возникновению названия сколиев.

* * *

Мы видим, что для Плутарха симпосий – не место, где человек самоутверждается за счет других. Товарищеские забавы должны одолеть «софистические словопрения», так как совместный досуг имеет задачей сплочение друзей, а не выяснение того, кто из них искусней в словесных баталиях. Организующую и направляющую роль в ведении «правильного» пира играет симпосиарх, и поэтому ниже Плутарх уделяет самое пристальное внимание фигуре «пироначальника».

* * *

Вопрос IV

Каким должен быть симпосиарх

Участники беседы:

Плутарх, Кратон, Феон

1. На одном симпосии во время перерыва в наполнении кубков мой зять Кратон и близкий товарищ Феон завели речь о председательствовании в симпосиях. Так как на мне был венок, они и обратились ко мне с просьбой не пренебречь старым и почти совсем забытым обычаем и восстановить определяемое узаконенным укладом начальствование и поддержание порядка на симпосии. Это было встречено общим шумным одобрением, и я сказал: «Раз все того желают, объявляю себя симпосиархом и предлагаю всем прочим пить по собственному желанию, а Кратону и Феону, зачинателям этого обсуждения, – в кратком обзоре изложить, какими качествами должен обладать избираемый в симпосиархи и как он будет распоряжаться на симпосии. Разделить же между собой это изложение поручаю им самим».

2. Они сначала немного погримасничали, но когда все настоятельно потребовали подчиниться начальствующему и исполнить его распоряжение, первым начал Кратон. Он сказал, что если начальником стражей, согласно Платону, должен быть надежнейший из стражей, то и начальником пьющих должен быть надежнейший из пьющих. «А таковым он будет, если и опьянению нелегко поддается и не лишен вкуса к выпивке. Кир в послании к лакедемонянам писал, что превосходит своего брата царственностью как в прочих отношениях, так и в том, что легко переносит много несмешанного вина: ведь если пьяница безобразен и несносен, то и чрезмерно трезвый скучен и более пригоден начальствовать в школе, чем в симпосии. Перикл всякий раз, когда его избирали стратегом, облекаясь в хламиду, обращался к себе самому с напоминанием: „Смотри, Перикл, ты начальствуешь над свободными, начальствуешь над эллинами, начальствуешь над афинянами“. Так и наш симпосиарх пусть говорит себе: „Ты начальствуешь над друзьями“, – и, требуя благочиния, не отнимает веселия. Он должен не быть чуждым ни серьезности, ни шутливости, так чтобы обе эти стороны его характера находились в правильном соотношении, а именно с некоторым преобладанием суровости, как в благородном вине: ведь за чашей они придут к равновесию, ибо вино смягчает нрав и делает его более податливым. Ксенофонт говорил о Клеархе, что присущая ему угрюмость и грубоватость в сражениях оборачивалась светлой бодростью и отвагой; так и тот, кто по природе не злобен, но важен и серьезен, в застольном настроении оказывается любезным и дружелюбным. Поэтому симпосиарх должен знать по опыту – и лучше всего, о каждом из участников симпосия, – как на них действует вино, кто сколько может выдержать несмешанного, кто в какую сторону подвержен уклонению от душевной уравновешенности. Ведь как различные сорта вина требуют различного смешения с водой, и, зная это, царские виночерпии подливают воды больше или меньше, так и люди по-разному воспринимают вино, и симпосиарх должен знать и учитывать это, чтобы, подобно руководителю хора, поощряя одного из участников симпосия, сдерживая другого, привести к гармоническому соответствию их различные природные свойства: не в равном для всех числе котил и киафов, а в присущей человеку восприимчивости к действию вина заключена мера того, что причитается каждому. Если же такое близкое знание каждого из пирующих и затруднительно, то во всяком случае симпосиарху необходимо считаться с общими различиями природных свойств и возрастов: так, старики скорее подвергаются опьянению, чем молодые, впечатлительные – скорее, чем спокойные, грустные и озабоченные – скорее, чем беззаботные и веселые, ведущие умеренный образ жизни – скорее, чем привычные к разгулью. Есть и другие подобные различия, зная которые симпосиарх будет более способен поддерживать доброе согласие и благочиние в застольи. И понятно также, что симпосиарх должен дружелюбно относиться ко всем угощаемым и ни к одному не иметь какой-либо затаенной неприязни: ведь только при этом условии его распоряжения не будут уязвлять, его беспристрастие не вызовет сомнений, шутки будут восприняты без обиды. Вот таким, сказал Кратон, словно вылепив симпосиарха из воска, я передаю его тебе, Феон, для продолжения речи».

3. «Что же, – сказал Феон, – я принимаю его, столь тщательно обработанного и столь приличествующего симпосию; но не знаю, сумею ли я воспользоваться им как должно, чтобы не испортить дело. Мне кажется, что при таких качествах симпосиарх должен сохранить для нас симпосий в его основном назначении и не допустить его превращения то ли в народное собрание, то ли в школу софистов, то ли в игорный дом, то ли, наконец, в театральную сцену. В самом деле, разве мы не видим, что одни за обедом произносят политические и судебные речи, другие декламируют или читают свои художественные произведения, третьи устраивают состязания мимов и танцовщиков? А Алкивиад и Феодор превратили симпосий Политиона в место таинств, подражая факельным шествиям и священнодействиям. Полагаю, что наш симпосиарх должен предупредить подобные уклонения и уделить место только таким речам, зрелищам и увеселениям, которые ведут к основной цели симпосия – приятным общением способствовать возникновению и укреплению дружбы между его участниками: ведь симпосий и есть не что иное, как приятное времяпрепровождение за вином, завершающееся дружбой. И так как избыток всегда вызывает пресыщение и часто вредит, а смена одного другим, примененная вовремя и в должной мере, устраняет то излишество, которое сделает сладость противной, а полезное вредным, то ясно, что распорядитель симпосия предоставит его участникам разнообразное времяпрепровождение. Зная по многим рассказам, что самое приятное в мореплавании – близость берега, а в сухопутном хождении – близость моря, он будет так перемежать серьезное с веселым, что и веселясь пирующие будут в какой-то степени причастны к серьезному, а предаваясь серьезности, подбодряться оглядкой на увеселение, как упомянутые мореплаватели – оглядкой на близкую землю. Можно ведь и полезное расцветить смехом и серьезные занятия сделать веселыми:

Так среди поросли дрока и жесткого чертополоха

Может расцвесть иногда белый душистый левкой.

Но вторгающихся иногда в симпосий чуждых всякой серьезности развлечений наш симпосиарх настоятельно посоветует остерегаться, чтобы незаметным образом не подкинуть белены в вино. Нельзя вносить в так называемые назначения чего-либо задевающего участников симпосия, предлагая, например, петь косноязычным, или причесываться лысым, или плясать хромым. Так, на одном симпосии, чтобы уколоть академика Агаместора, у которого одна нога была сухая и увечная, предложили, назначив пеню за невыполнение, всем выпить кубок стоя на правой ноге; когда же очередь сделать назначение дошла до Агаместора, он предложил всем выпить так, как он покажет; затем, взяв небольшой глиняный сосуд, он всунул в него свою увечную ногу и в этом положении осушил кубок, остальные, признав себя неспособными повторить это, должны были платить пеню. Очень мил Агаместор, так дружелюбно ответивший веселой шуткой на сделанный против него выпад. Но сами назначения надо направлять к общему удовольствию и пользе, предлагая каждому возможное, привычное и украшающее его – музыкальным спеть, ораторам выступить с речью, философам разрешить какой-нибудь спорный вопрос, поэтам прочитать стихи. Ведь каждый охотно берется за то,

В чем видит сам себя всего искуснее.

Передают, что ассирийский царь через глашатая объявил награду тому, кто изобретет новое наслаждение; а царь симпосия по справедливости дал бы почетную награду тому, кто введет безобидную игру, полезное развлечение, смех без насмешки и обиды – спутник приязни и дружелюбия: именно в этом часто терпит крушение симпосий, оставшись без правильного руководства. Человек здравомыслящий должен остерегаться вражды и озлобления, порождаемого в гражданских делах корыстью, в палестре соревнованием, в народном собрании честолюбием, в пиршествах и симпосиях колкими шутками».

Вопрос V

Какой смысл имеют слова «Эрот поэтом делает»

Участники беседы:

Сосий Сенекион и другие

1. Вопрос о том, какой смысл имеют слова

«Эрот поэтом делает

И человека, раньше Музам чуждого», —

возник среди собравшихся у Сосия после исполнения нескольких сапфических песен Филоксена, который говорит, что Киклоп «благозвучными музами лечит любовный недуг».

Один из гостей сказал, что Эрот способен сообщить человеку отвагу и решимость во всяком деле, недаром Платон назвал его «прямоидущим» и «предприимчивым»; ведь он и молчаливого делает речистым, и застенчивого обходительным, а беспечного и легкомысленного старательным и трудолюбивым; но самое удивительное – это, что человек бережливый до мелочности, влюбившись, размягчается, как железо в огне, и становится нежным, уступчивым и ласковым; так что оказывается не столь уж смешной известная поговорка: кошелек влюбленного завязан побегом порея.

Другой добавил, что влюбленность подобна опьянению: она разгорячает, веселит и радует, а это сообщает людям склонность к пению и стихотворству; говорят, что сам Эсхил писал трагедии, подогревая себя вином. Да и наш дед Ламприй остроумнее и находчивее всего бывал за вином; он говорил, что теплота вина действует на него как благовонное воскурение. И вот, испытывая великую радость от созерцания своих возлюбленных, они не меньше того радуются, принося им хвалу: красноречивый вообще, Эрот красноречивее всего в хвалебных речах; влюбленные, будучи сами убеждены в том, что предмет их любви прекрасен и добр, хотят убедить в этом и всех: это желание побудило и лидийца Кандавла привести в свою спальню Гига, чтобы показать ему свою жену. Все они ищут подкрепления своей оценки свидетельством других: вот почему они пишут хвалы своим прекрасным, украшая их напевами и стихами, как изваяние золотом, чтобы они привлекали более многочисленных слушателей и сохранялись в памяти. Ведь если кто дарит возлюбленному коня, или петуха, или что бы то ни было, то хочет, чтобы приносимое в дар было чем-то красивым и изысканным, особенно же это относится к хвалебному слову, которое должно быть красивым и возвышенным, а таково именно поэтическое слово.

2. Сосий же, одобрив высказавшихся, выразил мнение, что в рассматриваемом вопросе не менее уместно было бы исходить из рассуждений Феофраста о музыке. «Я недавно прочитал его книгу, – сказал Сосий. – Он говорит, что у музыки три начала – горе, радость, божественное вдохновение: каждое из этих переживаний уводит человека от обыденности и сообщает голосу особый уклон. Горестные чувства выражаются плачевностью голоса, переходящего в пение; поэтому и наблюдается, что ораторы в заключениях речей и актеры в жалобах постепенно видоизменяют голос в направлении напевности. А сильное радостное возбуждение вызывает у людей более непосредственного душевного склада ритмические телодвижения; если они не умеют танцевать, то прыгают и рукоплещут, наподобие того, как говорится у Пиндара:

…и безумные „алалa´!“ с запрокинутыми головами…

Если же это люди воспитанные в большей сдержанности, то они только голосу позволяют обратиться к пению и в их речи возникает стихотворный ритм и музыкальная мелодия. Но особенно далеко уходит от обыденного состояния и тело и голос под воздействием божественного вдохновения. Поэтому и вакхическое ликование облекается в ритмы, и внушаемые божеством вещания звучат в стихах, и даже бред одержимых безумием редко бывает лишен песенной размеренности. Приняв все это во внимание, попытаемся раскрыть любовь и явить дневному свету ее подлинное содержание: мы увидим, что нет другой страсти, которая порождала бы и более горькие страдания, и более бурную радость, и более властительное исступление, и отчуждение от разума. Подобно городу, о котором говорит Софокл, в душе человека, охваченного Эротом,

слились в одно молитвы и стенания.

Неудивительно, что Эрот, в котором объединены и сосредоточены все начала музыки – горе, радость и боговдохновение, не только богат речами, но и к созданию песнопений и стихов имеет склонность и силу, как ни одна страсть».

Вопрос VI

О винолюбии Александра

Участники беседы:

Филин, Плутарх и другие

1. Шла речь о царе Александре: говорили, что пил он не так много, но проводил много времени за вином, беседуя с друзьями. Но Филин показал, что такое мнение вздорно, опровергая его ссылками на царские дневники, в которых часты записи такого рода: «в этот день спал после попойки», а иногда: «так же и на следующий день». По этой причине Александр был мало склонен к любовным связям, тогда как в остальном отличался живостью и бодростью – признаки телесной горячности. Передают также, что его тело обладало приятным ароматическим запахом, который сообщался и одежде. Вероятно, и это следует приписать горячности: ведь самые сухие и жаркие области вселенной приносят корицу и ладан. Феофраст говорит, что благовоние возникает вследствие некоего спекания влажности, вредная избыточность которой устраняется жаром. По преданию, и Каллисфен впал в немилость у Александра, тяготясь обильной выпивкой за обедом: когда до него дошла очередь выпить так называемый большой кубок Александра, он отказался, говоря, что не хочет, выпив за здоровье Александра, просить врачебной помощи у Асклепия. Вот что говорилось о винолюбии Александра.

2. А о Митридате, воевавшем с римлянами, рассказывают, что он, проводя атлетические состязания, назначал награды тому, кто больше съест, и тому, кто больше выпьет, и сам выходил победителем в обоих этих состязаниях; что он вообще в питье превосходил всех своих современников, за что и получил прозвище Дионис. Против такого объяснения этого прозвища я возразил, как против неосновательно принятой на веру выдумки. В действительности, когда Митридат был еще младенцем, молния сожгла его пеленки, не оставив на теле никакого следа, кроме незначительного ожога на лбу, скрываемого волосами; и уже в его зрелые годы снова молния ударила в комнату, где он спал, и, минуя его, сожгла только стрелы в висевшем рядом колчане. Прорицатели тогда истолковали это как предвещание будущих побед его лучников и легковооруженных войск; а в широком окружении его стали называть Дионисом по сходству с этим богом, которое усматривали в ударах молнии.

3. После этого снова заговорили о прославившихся многопийством. Среди них был упомянут современник наших отцов кулачный боец Гераклид, которого александрийцы ласково называли Геракликом. Не находя себе равных по выносливости собутыльников, он приглашал одних к утренней выпивке, других к завтраку, третьих к обеду, четвертых к вечерней пирушке. Провожая первых, он встречал вторых, а затем таким же образом третьих и четвертых; и, не делая ни одного перерыва, он пил наравне с гостями и превосходно выдерживал все четыре попойки.

4. Среди обычных сотрапезников Друза, сына Тиберия Цезаря, был врач, опережавший всех в умении выпить. Его уличили в том, что перед каждой попойкой он съедал пять или шесть горьких миндалин, чтобы предупредить опьянение; и когда от него потребовали отказаться от этого средства и установили за ним наблюдение, то оказалось, что он не выдерживает и малой выпивки. Некоторые из участников нашей беседы высказали то мнение, что горький миндаль имеет разъедающее и очищающее свойство, благодаря которому он и сводит веснушки с кожи лица: принятый же перед вином, он растравляет поры тела, и под действием этого раздражения они увлекают испаряющуюся из головы влагу. По моему же мнению, горечь сама по себе имеет силу сушить и противодействовать влаге; поэтому горький вкус и наиболее неприятен (ибо мягкие и проницаемые жилки языка, как говорит Платон, при потере влаги стягиваются сухостью вопреки своей природе), и для стягивания ран применяют горькие лекарства, как говорит Гомер:

…и руками истертым корнем присыпал

Горьким, врачующим боли, который ему совершенно

Боль утоляет; и кровь унялася, и язва иссохла.

Поэт правильно приписал горькому на вкус иссушающую силу. Другим примером являются присыпки, которыми пользуются гимнасты против потения: будучи горькими на вкус, они своей вяжущей силой устраняют избыток влаги. «Все это объясняет, – заключил я, – почему горечь миндалин помогает против опьянения: она сушит внутреннюю телесную ткань и не позволяет переполняться жилам, от растяжения и расстройства которых, как полагают, и происходит опьянение. Важное подтверждение этого дают наблюдения над лисицами: если они, поев горького миндаля, тотчас же не напьются, то умирают, полностью лишившись внутренней влаги».

* * *

Вопрос о несмешанном вине закономерно ставится во время застольных бесед – но не с оценочной точки зрения, так как воздержание от несмешанного является проповедуемой Плутархом ценностью, а как вопрос диетологии. Античная медицинская традиция готова была признать возможность потребления несмешанного вина в ряде случаев, в частности, когда речь идет о пожилых людях.

* * *

Вопрос VII

Почему старики предпочитают несмешанное вино

Участники беседы:

Плутарх и другие

1. Рассматривался вопрос, почему старики предпочитают несмешанное вино. Некоторые указывали на то, что старческий организм содержит мало тепла, разогревается с трудом и поэтому требует большей крепости смешения. Но это суждение представилось мне общим и поверхностным, а потому и недостаточным для раскрытия истинной причины явления. Действительно, то же самое происходит и с другими органами чувств, которые становятся у стариков менее восприимчивыми к раздражениям и различению качеств, если воздействие не будет достаточно сильным. Причина такого состояния – расслабленность: то, что утратило собственное напряжение, нуждается во внешнем толчке. Поэтому во вкусовых ощущениях старики предпочитают остроту; то же самое относится и к их обонянию, для которого более приятны несмешанные ароматические запахи; осязание стариков не так чувствительно к боли, и они без больших страданий переносят раны; нечто подобное наблюдается и в слухе: музыканты, старея, пользуются более высокой и резкой тональностью, как бы пробуждая слуховой орган ударом напряженного голоса. Ибо как железу придает режущую силу закалка, так дыхание сообщает чувствительность телу; когда же оно ослабевает, слуховой орган становится тупым и бездеятельным и нуждается в сильном толчке извне, каковой может дать несмешанное вино.

* * *

Вслед за «диетологией» Плутарх обращается к обширной теме механизмов воздействия вина на пирующего. Можно утверждать, что он перебирает все классические «подразделы» этого вопроса: вино как сила, развязывающая язык, символическое и медицинское значение венков на головах пирующих, реакция на вино мужчин и женщин. В рассуждениях Плутарха видно влияние античной медицины и особенно натурфилософских представлений о природных противоположностях, которые определяют бытие телесных вещей. По мнению автора, рассказ о взаимодействии таких противоположных начал, как теплота и холод, влага и сухость, оказывается удачным способом объяснить особенности воздействия вина на разные типы людей.

* * *

Книга третья

На какой-то застольной встрече, Сосий Сенекион, поэт Симонид заметил что один из гостей сидит в молчании, ни с кем не разговаривая. «Уважаемый, – обратился к нему Симонид, – если ты глуп, то поступаешь умно, но если умен, то поступаешь глупо». И Гераклит сказал: «Невежество надо скрывать». Но нелегко сделать это в веселом застолье:

Сила вина несказанна: оно и умнейшего громко

Петь и безмерно смеяться и даже плясать заставляет;

Часто внушает и слово такое, которое лучше б

Было сберечь про себя.

Поэт здесь, как мне кажется, косвенно указал и на разницу в степенях опьянения: пение, смех и пляска свойственны умеренно выпившему; а болтать, о чем не следовало, – признак перепившего и пьяницы. Поэтому и Платон находит, что за вином более всего обнаруживается нрав людей, и Гомер, говоря

но за стол пригласить свой

Друга не мог,

очевидно, имеет в виду, что вино развязывает язык. Ведь совместная еда и питье сами по себе не создают знакомства; но так как выпивка влечет за собой откровенную разговорчивость, вследствие чего раскрывается много такого, что иначе оставалось бы скрытым, то совместная выпивка помогает лучше узнать друг друга. Поэтому есть основание возразить Эзопу: «Каких это окон ты, чудак, доискиваешься, через которые люди могли бы видеть помыслы друг у друга? Ведь вино показывает каждого таким, каков он есть, и никому не позволяет оставаться спокойно за прикрытием притворства и лживости, воздвигнутым в защиту от воспитывающего закона». Вот и пригодится несмешанное вино и Эзопу, и Платону, и всякому нуждающемуся в изобличении кого-либо. Но те, кто не стремится испытывать и разоблачать друг друга, а ищут только дружеского общения, выбирают для осуждения при своих встречах такие вопросы, которые дурное в душе отводят, а доброе и мусическое поощряют и с помощью филологии предоставляют ему выход в свойственные ему луга и пастбища. Я и приготовил для тебя эту третью декаду застольных собеседований, начинающуюся с исследования о венках.

Вопрос I

Надо ли за вином возлагать на себя цветочные венки

Участники беседы:

Аммоний, Плутарх, Эратон, Трифон

1. Да, зашла как-то речь и о венках: было это в Афинах на симпосии у музыканта Эратона, который совершил жертвоприношение Музам и пригласил по этому случаю много гостей. После обеда были принесены для раздачи гостям разнообразные венки, и тут у Аммония вызвало насмешку то, что некоторые из нас вместо лавровых венков возложили на себя розовые. Он сказал, что цветочные венки приличествуют более женщинам и играющим девушкам, чем собранию мужей, преданных философии и музыке: «Удивляет меня и наш Эратон, который так чуждается хроматизма в мелодиях и строго осудил прекрасного Агатона, впервые, как говорят, допустившего эту пестроту в трагедию при постановке своих „Мисийцев“, а сам, видите, каким пестрым цветочным разнообразием наполнил наш симпосий: чрезмерную изысканность и потворство чувственности в слуховых ощущениях он отвергает, а в зрительных и обонятельных как бы открывает для нее другой доступ к душе, и при этом заставляет венок служить наслаждению, а не благочестию. Да и запах благовонного масла превосходит запах этих цветов, полузавядших при сплетении. Но для наслаждений, не связанных с какой-либо жизненной потребностью, и нет места на симпосиуме философствующих мужей. Так, если кто-либо из приглашенных на обед приведет с собой своего друга, то ему, согласно доброму обычаю, будет оказан такой же любезный прием, как и остальным гостям; так дружественно был принят, например, Аристодем, которого Сократ привел к Агатону. Но если кто явится по собственному почину, то перед ним надо закрыть дверь. Подобным же образом удовольствия от еды и питья, вызванные самой природой и сопутствующие удовлетворению естественных потребностей, допустимы, а все остальные мы должны отвергнуть как незваных и нежелательных гостей».

2. Смущенные этой речью Аммония, некоторые мало знающие его молодые люди стали потихоньку снимать свои венки. Но я, понимая, что Аммоний поставил этот вопрос ради упражнения и исследования, обратился к врачу Трифону: «Итак, тебе, дорогой друг, приходится или отложить вместе со мной этот

ярко пылающий цветом роз благовонных венок,

или объяснить, как ты это уже и делал не раз, чем полезен пьющему вино и цветочный венок». Мои слова подхватил и Эратон: «Что ж, значит, решено не допускать никакого удовольствия без соответствующего полезного взноса с его стороны? То есть, наслаждаясь, мы будем недовольны, если не получим за это какой-то платы? Есть основание сдержанно относиться к мирре и пурпурному убранству вследствие дороговизны этих „коварных тканей и благовоний“, по слову Варвара, но отечественные цветы и душистые растения столь же просты и доступны, как и древесные плоды. Не глупо ли те дары природы, которые приятны на вкус, срывать и отведывать, а теми, которые приятны своей окраской и запахом, пренебрегать, если к их приятности не присоединяется сверх того что-нибудь полезное! Мне кажется, что если природа ничего не создала бесцельно, как и вы говорите, то все, что не приносит другой пользы, создано именно ради доставляемого им удовольствия. Обрати внимание на то, что листья у деревьев служат для защиты плодов и для того, чтобы дерево легче переносило смены жары и холода, а цветы не приносят никакой пользы помимо того, что радуют наше обоняние и зрение, испуская удивительный запах и представляя неподражаемое разнообразие красок. Поэтому лишенное листьев дерево тяжело страдает, и это лишение для него равно сильно болезненной ране и безобразному увечью; это относится не только к лавру, о котором говорит Эмпедокл:

Лавра живую листву не дерзай своевольно похитить;

надо щадить листву для всех деревьев и не обезображивать их, чтобы украсить себя награбленным у них достоянием. Отнятие же цветов можно уподобить плодосбору, и оно нисколько не вредит; а если не снять их своевременно, то они увядают и осыпаются. Варвары одеваются в шкуры овец вместо того, чтобы пользоваться их шерстью; так и те, кто сплетает венки из листьев, а не из цветов, на мой взгляд, неразумно используют деревья. Таковы мои соображения, предназначенные для продавщиц венков. Я не грамматик и не могу припомнить, в каких поэмах говорится об увенчании победителей в священных играх цветочными венками; вот разве только о том, что Музам посвящается венок из роз, я читал, помнится, у Сапфо, где она обращается к какой-то неученой и чуждой Музам женщине:

Ты умрешь и в земле

будешь лежать…

…роз пиэрийских ты

Не знавала душой…

Но послушаем и Трифона, не приведет ли он нам какого-либо подтверждения и со стороны врачебной науки».

3. Взяв слово после этого, Трифон сказал, что древние отнюдь не оставили вопрос без внимания, широко применяя растения как лекарства: «Подтверждается это тем, что еще и ныне тирийцы приносят Агенориду, а магнесийцы Хирону, считающимся основоположниками врачевания, жертвы от первин корешков и трав, которыми они лечили больных. А Дионис был признан врачевателем не только потому, что изобрел вино, могущественное и сладостное лекарство, но и потому, что научил почитать плющ, как умеряющий силу вина, и увенчивать им вакхантов, чтобы своей прохладностью он противодействовал чрезмерно разгорячающему опьянению. Показывают и некоторые названия, как внимательно древние наблюдали свойства растений: καρύα („орешник“) была названа так по той причине, что ее тяжелый дух погружает в глубокий сон (κάρος) тех, кто под ней расположится; наркисс притупляет нервы и вызывает тяжелое оцепенение; поэтому Софокл назвал его „древним увенчанием великих богов“, то есть богов подземных. Говорят, что и „рута“ получила название по своей особой способности: вследствие своей теплоты она сушит и свертывает семя, и особенно вредна для беременных. Некоторые полагают, что и аметист (предположительно дикий сельдерей) помогает от опьянения, как и одноименный с ним камень. Но они ошибаются; в обоих случаях название дано по цвету: листья этого растения имеют цвет водянистого, сильно разбавленного вина. Очень много можно было бы указать и других растений, которым их свойства доставили название; но достаточно и приведенных примеров, чтобы показать заботу и многоопытность наших предков в том, что касается возложения венков за винной чашей. Ведь когда вино, и особенно несмешанное, охватит голову и поразит органы чувств, то человек приходит в смятение, а источаемые цветами запахи удивительно помогают против этого, ограждая от опьянения голову как некий акрополь; при этом горячие цветы мягко расширяют поры, давая выход винным парам, а прохладные слегка подталкивают эти испарения: таково действие венка из фиалок и роз; и то и другое оказывает стягивающее действие, и запах такого венка успокаивает головную боль. Кипр, шафран и баккарида вызывают у выпивших лишнее спокойный сон, так как обладают легким испарением, благотворно действующим против телесных недомоганий, вызываемых опьянением, приносящим успокоение и безболезненно рассеивающим явления похмелья. А запахи некоторых цветов поднимаются вверх, окутывают мозг, расчищают поры органов чувств, растворяют своей теплотой соки без резкого потрясения, и мозг, по своей природе прохладный, несколько согревается. Именно поэтому цветочные венки, надеваемые на шею, назвали „гипотимидами“, т. е. „посылающими снизу свой запах“, а приготовляемым из цветов душистым маслом умащали грудь. Свидетельствует об этом Алкей в таких словах:

Пусть же миррой побьют

голову мне,

много страдавшую,

И седины груди.

При этом душистые испарения силою теплоты устремляются в мозг, воспринимаемые обонянием. Ведь не потому назвали надеваемые на шею венки гипотимидами, что местопребыванием духа считали сердце (ибо тогда им более подходило название эпитимид), но, как я и сказал, имея в виду восхождение испарений. И нет основания удивляться, что душистые испарения венков имеют такую силу: ведь говорят, что даже тень тиса убивает заснувших под нею людей, когда дерево находится в полном цвету. Источаемый маком запах таков, что бывали случаи, когда собиравшие без необходимой предосторожности сок этого растения лишались сознания. А вот трава, называемая αλυσσου, oбладает тем свойством, что достаточно коснуться ее рукой, а в некоторых случаях даже только взглянуть на нее, чтобы избавиться от икоты; говорят, что она полезна также для овец и коз, и ее высевают близ хлевов. Роза (ροδου) получила свое название вследствие испускаемого ею обильного потока (ροή) душистого испарения: по этой же причине она быстро увядает. По своим внутренним свойствам она прохлаждает, а по внешнему виду огненно-красная, и это естественно: присущая ей слабая огненность расцветает на поверхности, выталкиваемая внутренней холодностью».

Вопрос II

Горяч или холоден по своей природе плющ

Участники беседы:

Плутарх, Аммоний, Эратон, Трифон

1. Мы похвалили Трифона, а Аммоний, улыбаясь, сказал, что такую цветистую и содержательную речь не годится раздергивать возражениями словно неудачно сплетенный венок: «Только плющу, на мой взгляд, не следует приписывать прохладность, которая позволяет ему приглушать действие несмешанного вина. Он огнист и горяч, и его плод, примешанный к вину, делает его более опьяняющим и вносящим смятение своей воспламененностью. Оторванный побег плюща искривляется, как будто попал в огонь. Снег, обычно в течение нескольких дней остающийся на других растениях, очень быстро сходит с плюща, а чаще и сразу исчезает, растаяв от теплоты плюща. А главное подтверждение этой теплоты мы находим в том, что рассказывает Феофраст. Александр поручил Гарпалу насадить в садах Вавилонии эллинские деревья, и среди них, ввиду тамошнего палящего жара, преимущественно деревья с густой листвой, образующие тенистые рощи. И вот единственным растением, которого вавилонская земля не принимала, был плющ, который погибал и засыхал, несмотря на все старания Гарпала: будучи сам горячим, он не мог вступить в надлежащее смешение с горячей почвой и отвергал ее. Ибо избыточность губит отличительные качества: противоположное устремляется преимущественно к противоположному: холодное теплолюбиво, а горячее хладолюбиво. Поэтому в гористых местностях, подверженных ветрам и снегам, произрастают деревья смолистые, пригодные для факелов, особенно сосны и ели. А помимо того, дорогой Трифон, холодные деревья теряют листья от холода, лишаясь и того слабого тепла, которое им присуще, а олива, лавр и кипарис всегда остаются зелеными, сохраняя свою маслянистость и тепло: таков же и плющ. Поэтому благодетельный Дионис дал нам плющ не как защиту против опьянения и не как врага вину – ведь это он несмешанное вино назвал μέθυ, а себя самого Метимнейским. Нет, но подобно тому как винопийцы за неимением виноградного напитка обращаются к ячменному, а иные делают и яблочное и финиковое вино, так и Дионис, желая и зимой иметь венок из виноградной лозы и видя, что она в эту пору лишена листьев, удовлетворился по сходству венком из плюща. И действительно, побеги плюща так же причудливо вьются, меняя направление своего роста, его листья так же мягки и беспорядочно рассыпаны вокруг ветвей, а главное, его кисти так похожи на плотные и уже темнеющие гроздья винограда, что он всем своим видом подобен виноградной лозе. И даже если плющ чем-то помогает пьющим вино, то мы, скорее, скажем, что он своей теплотой раскрывает поры и тем способствует перевариванию вина, – чтобы ради тебя, Трифон, оставить Диониса врачевателем».

2. Трифон молча обдумывал, что ответить на речи Аммония. Тогда Эратон, обращаясь поименно к нам, молодым, предложил или выступить кому-либо в поддержку Трифона, или отложить в сторону наши венки. Аммоний, со своей стороны, предоставил нам полную свободу слова, пообещав не возражать против того, что мы скажем. Поощряемый также Трифоном, я отвел от себя задачу доказывать холодную природу плюща, говоря, что это дело самого Трифона, который пользуется плющом как прохлаждающим и вяжущим средством. «Но то, что было сказано об опьяняющей силе плюща, примешиваемого к вину, неверно: его действие можно назвать не опьяняющим, а, скорее, одурманивающим, как белены и тому подобных растений, вызывающих расстройство сознания. Изгиб оторванного побега плюща также истолкован неправильно. Нельзя приписывать природе предмета то, что происходит в нарушающих его природу условиях: так, всякое дерево изгибается, приобретая кривизну в разных направлениях, если огонь насильственно изгоняет из него влагу, тогда как родственная теплота растит и питает. Подумай, не указывает ли извилистость и приземленность скорее на некую слабость и холодность, требующую частых соприкосновений с опорой. Подобно тому как утомленный путник восстанавливает свои силы присаживаясь и затем идет дальше, так и плющ нуждается в опоре, вокруг которой он мог бы обвиваться, будучи бессилен поддерживать и направлять себя самостоятельно вследствие недостатка теплоты, свойство которой – уносить вверх. А что снег на плюще тает и стекает, это вызвано влажностью его листьев: ведь вода разбивает и погашает рыхлость снега, который представляет собой тесно сплоченное соединение мельчайших пузырьков; поэтому он стекает в прохладных и влажных местах не менее быстро, чем в солнечных. И вечная зелень плюща, его „стойколиственность“, по выражению Эмпедокла, не следствие теплоты: ведь и опадение листьев не следствие холода, ибо и мирт и папоротник, будучи холодными растениями, всегда зелены. Некоторые объясняют такое постоянство листвы неизменностью смешения соков; Эмпедокл же видит причину, помимо того, в некоей соразмерности пор, упорядоченно и равномерно пропускающих питательные соки, так что листья получают их достаточно. А у растений, теряющих листья, такой соразмерности нет: их верхние поры широки, а нижние узки, так что нижние посылают мало сока, а верхние, не сохраняя и того немногого, что получают, изливают это, как изливается влага на недостаточно выравненных грядках. Но при обильном орошении растения получают достаточно потребных им питательных соков и остаются свежими и зеленеющими. „Однако в Вавилонии плющ при всех попытках насадить не принимался?“ Можно только похвалить этого благородного спутника и питомца беотийского бога за то, что он не пожелал переселяться к варварам и подражать Александру, усваивающему обычаи тамошних племен, а воспротивился этому превращению в чужеземца. Естественной же причиной этого была не теплота плюща, а именно его прохладность, не выносящая противоположных условий. Ведь соответствующие природе растения качества среды не вредят ему, а, наоборот, благоприятствуют его питанию: так, сухая земля растит тмин, обладающий горячей природой. А в Вавилонии, как говорят, такой жаркий и тягостный для дыхания дух, что состоятельные люди там обычно для прохлаждения спят на мехах, наполненных водой».

Вопрос III

Почему женщины меньше подвержены опьянению, а старики больше

Участники беседы:

Флор и Сулла

1. На одном дружеском обеде Флор выразил удивление, что Аристотель, указав в своем трактате об опьянении, что старики весьма легко поддаются опьянению, а женщины гораздо труднее, не высказался о причинах этого, что он обычно делает. Когда Флор предложил присутствующим обсудить этот вопрос, на это откликнулся Сулла. Он сказал, что оба вопроса сводятся к одному: если удастся найти причину в части, касающейся женщин, то не понадобится особого изыскания и относительно стариков: ибо и та и другая природа вполне противоположны, как противоположна природа влажности и сухости, гладкости и шероховатости, мягкости и жесткости. «И относительно женщин я принимаю прежде всего как данное, что им присуще влажное смешение, которое имеет своими признаками нежность тела, гладкую до блеска кожу и очищения. И вот, когда вино попадает в столь влажную среду, оно утрачивает свою окраску и становится совершенно неощутимым и водянистым. Об этом можно нечто найти и у самого Аристотеля. Он говорит, что те, кто выпивает чашу одним духом, как говорили древние – менее всего впадают в опьянение: ибо вино, проталкиваемое быстрым натиском, сразу проходит тело насквозь. А мы довольно часто видим, что именно так и пьют женщины. И постоянное выделение влаги в очищения показывает, что их тело от природы пористо и пронизано как бы влагоотводными канальцами: попадая в них, вино быстро выходит, не задерживаясь в главенствующих местах, расстройство которых и вызывает опьянение.

Что же касается стариков, то самое их название γέροντες показывает, думаю я, что им не хватает своей собственной влажности: ведь они называются так не в смысле „текущие в землю“, но по своему состоянию – как становящиеся уже в некоторой степени землеподобными и как бы землистыми (γεηροί). О сухости их природы говорит и отличающая их негибкость и жесткость, а также и шершавость. И вот, когда они выпьют, то естественно, что вино впитывается в губкообразную вследствие иссыхания телесную ткань и, оставаясь в ней, вызывает тягостные потрясения: подобно тому как водные потоки не размывают плотных берегов и не образуют ила, а со слабыми берегами смешиваются, поднимая муть, так и вино в телах стариков задерживается, втягиваемое сухостью. Да и, помимо того, старческой природе самой по себе присущи явные признаки опьянения: дрожание членов, косноязычие, излишняя болтливость, раздражительность, забывчивость, рассеянность: все это свойственно старикам и в здоровом состоянии и проявляется при малейшем случайном поводе, так что опьянение не вызывает у старика каких-либо новых для него явлений, а лишь усиливает уже имеющиеся; а подтверждается это тем, что нет ничего более похожего на старика, чем пьяный молодой человек».

Вопрос IV

Холоднее ли или горячее женская природа, чем мужская

Участники беседы:

Аполлонид, Атриит, Флор

1. Так закончил свою речь Сулла. Тактик Аполлонид сказал, что согласен с ним в части, касающейся стариков, но относительно женщин полагает, что осталась не упомянутой холодность их природы, которая погашает огнистость вина, так что оно утрачивает свою разящую силу. Это соображение показалось нам правильным, но фасосский врач Атриит дал повод к дальнейшему обсуждению, сказав, что некоторые приписывают женщинам не холодную, а более теплую, чем у мужчин, природу; есть и такое мнение, что вино не горячее, а напротив, холодное.

2. Это вызвало удивление у Флора, и Атриит продолжал: «Рассматривать вопрос о вине я предоставлю ему (он указал на меня, имея в виду, что мы за несколько дней до этого вели такой разговор), а в подтверждение горячей природы женщин указывают, во-первых, на их безбородость: на поддержание повышенной теплоты у них расходуются те соки, избыток которых обращается на ращение волос; во-вторых, на обилие крови, которая, очевидно, является источником телесного тепла и которой у женщин столько, что она причиняла бы тяжелые ожоги, если бы этому не противодействовали частые очищения; в-третьих, в том, что женские тела содержат больше тепла, чем мужские, убеждают и наблюдения над сжиганием трупов: как сообщают распорядители таких сжиганий, на погребальный костер укладывают десять мужских трупов и один женский, как содержащий в себе нечто факелоподобное и содействующий сгоранию остальных. Наконец, если признать, что большая плодовитость сопутствует и большей теплоте, а девочки созревают для произведения потомства ранее, чем мальчики, то и это служит немалым подтверждением женской теплоты. Но еще более убедительно то, что женщины легче переносят зимний холод: они в большинстве случаев меньше мерзнут и меньше нуждаются в теплой одежде».

3. «Но сами эти доказательства, – сказал Флор, – по-моему, опровергают твое утверждение. Прежде всего, женщины больше способны переносить холод потому, что подобное обычно меньше страдает от подобного. Далее, неверно, что у них раньше созревает производящее семя, ибо вследствие своей холодности они предоставляют только питание семени, случаемому от мужчины. Притом же и производить потомство они перестают гораздо раньше, чем мужчины. Что женские трупы сгорают быстрее чем мужские, это зависит от большего количества жира, который составляет, полагаю, самую холодную часть в составе тела: поэтому и несвойственна тучность молодым людям и атлетам. А месячное очищение – это удаление не избыточной, а дурной, испорченной крови: неусвоенная часть крови, не находя в теле пристанища, выбрасывается, безжизненная и помутившаяся вследствие недостатка тепла; и озноб, сопровождающий это очищение, показывает, что отторгается и удаляется из тела нечто сырое и холодное. И кто скажет, что безбородость правильнее объяснять теплотой, а не холодностью, если примет во внимание, что волосисты наиболее теплые части тела? Ведь всякая волосистость происходит вследствие тепла, раскрывающего поверхностные поры, из которых выталкиваются волосы. Гладкость же свойственна плотности, происходящей от холодности. А что женское тело плотнее мужского, об этом ты, милый Атриит можешь узнать от тех, кому случалось отдыхать рядом с женщинами умащенными миррой или душистым маслом: их тела воспринимают эти благовония, хотя бы они и не касались возлежащих с ними женщин, вследствие большей теплоты и разреженности мужского тела, вызывающей такое притяжение».

Вопрос V

Холодно ли вино по своей природе

Участники беседы:

Атриит, Плутарх, Флор

1. «Как бы то ни было, – сказал Атриит, – вопрос о женщинах рассмотрен всесторонне и добросовестно, как подобает мужам. Но вот о вине хотел бы я услышать, чем именно оно дало вам основание счесть его холодным». «Так ты думаешь, – ответил я, – что это наше мнение?» «А чье же еще?» – спросил он. Я отвечал: «Помню, что я встретил как-то рассуждение по этому вопросу у Аристотеля, но довольно давно. Уделил этому много внимания в „Пире“ и Эпикур. Основная его мысль, насколько помню, такова. Вино не горячо полностью, но содержит в себе как атомы, производящие тепло, так и другие, производящие холод. Попадая в наше тело, оно одни атомы выделяет, а другие выносит из тела в соответствии с нашей природой и состоянием, и поэтому одних опьянение согревает, а других, наоборот, охлаждает».

2. «Но это рассуждение, – сказал Флор, – приводит нас через Протагора прямо к Пиррону: ведь, очевидно, что так мы можем говорить и о масле, и о молоке, и о меде, и обо всем прочем, уходя от основного вопроса, какова каждая вещь по своей природе, и объясняя, что все качества возникают вследствие смешения одной вещи с другой. Но как же ты приходишь к заключению о том, что вино холодно?» «Так, как я сделал это, когда меня вынудили высказаться, без раздумий. Прежде всего мне представилась показательной практика врачей: страдающим желудочной слабостью и нуждающимся в крепительном лечении они не дают ничего горячего, а помогают им вином. Точно так же вином прекращают понос и чрезмерное потение, и оно охлаждением и свертыванием сдерживает и прекращает болезненные явления не хуже, и даже лучше, чем снег. Между тем, если бы оно имело горячительную природу и силу, то давать вино при изжоге было бы то же самое, что огнем лечить снег. Затем, общепризнано, что сон происходит вследствие охлаждения, и большинство охлаждающих средств являются снотворными: таковы мандрагора и маковый сок. Но это средства сильнодействующие, они вызывают застывание и оцепенение, а вино, отличаясь от них по силе воздействия, прохлаждает с приятной постепенностью и успокаивает чрезмерное движение. Кроме того, теплота способствует плодовитости: она делает влажное более текучим, придает дыханию силу и полноту; а у пьющих много вина притупляется половая способность, и они не производят здорового потомства, ибо их семя переохлаждено и бездеятельно, и общение с женщинами остается у них бесплодным. Да и все, что причиняет людям холод, происходит и при опьянении – дрожь, затрудненная походка, бледность, неровное дыхание, невнятность речи, сведение, окоченевание конечностей. У многих постоянное пьянство заканчивается общим расслаблением, когда вино совершенно подавит и погасит внутреннюю теплоту. Поэтому и лечить телесные недомогания при опьянении и похмелье приходится сначала постельным согреванием, а на следующий день горячим омовением, натиранием и такой пищей, которая, не обременяя тело, вместе с тем постепенно восстановляет в нем тепло, рассеянное и изгнанное вином. Вообще, – сказал я, – в наблюдаемых явлениях мы выслеживаем и скрытые подобия и силы. Относительно же опьянения нет нужды доискиваться, какова его природа: вполне очевидно, как мы и говорили, что пьяные подобны старикам. Поэтому пьяницы и стареют рано: у большинства из них преждевременно наступает облысение, обычна ранняя седина – а это признаки недостатка тепла у человека. Далее, уксус – это некая сущность и сила вина, а он более, чем какое-либо иное огнетушительное вещество, одолевает и подавляет пламя вследствие избытка холодности. К тому же, как известно, врачи применяют в качестве охлаждающего питания гранаты и яблоки – наиболее виноподобные плоды. И разве не приготовляют вино, смешивая мед с дождевой водой или снегом? При этом холод, получив преобладание над сладостью, превращает ее в родственную ей винную крепость. И не по той ли причине богу вина древние посвятили из пресмыкающихся змею, а из растений плющ, что Дионис является носителем холодящей силы? Если же скажут, что отравление цикутой излечивается приемом большого количества несмешанного вина и это свидетельствует о теплой природе вина, то мы ответим, что, наоборот, примесь цикуты делает вино смертельным ядом, прием которого сразу убивает; так что если признать, что цикута убивает не чем иным, как своей холодной силой, то окажется, что вино не противодействует цикуте своей теплотой, а содействует своей холодностью».

Вопрос VII

Почему молодое вино не опьяняет

Участники беседы:

отец Плутарха, Агий, Аристенет, Плутарх и другие

1. В Афинах в одиннадцатый день месяца Антестериона отведывают молодое вино, и этот день носит название Питойгии. Исстари, очевидно, велось, что прежде всего совершают возлияние с молитвой о том, чтобы пользование этим напитком приносило благополучие. У нас же в Беотии этот месяц называется Простатерием, и на шестой его день полагается принести жертву Благому Демону и отведать молодое вино после того, как подует зефир: ибо этот ветер более всех других воздействует на вино, и то, которому он не повредил, может считаться пригодным и для продолжительного хранения. И вот отец, согласно обычаю, принес жертву, а за обедом, во время которого все одобрили молодое вино, предложил нам, молодым людям, преданным философии, рассмотреть вопрос, почему виноградное сусло не опьяняет. У большинства этот вопрос вызвал недоумение и даже недоверие, Агий же сказал, что сладкое вообще быстро приедается и становится противным, поэтому и сусла нелегко выпить столько, чтобы опьянеть: каждый откажется от него, утолив только жажду. А что «сладкое» отличается от «приятного», это известно и Поэту, который говорит о питании «сыром и сладкой медвяной сытой и вином столь приятным». Ведь вино сначала имеет сладкий вкус, а старея, становится приятным, когда брожение придает ему крепость.

2. Тут никеец Аристенет сказал, что читал где-то, будто добавка сусла в вино устраняет опьянение: а некоторые врачи советуют выпившему лишнее вызвать рвоту, а затем, готовясь ко сну, съесть кусок хлеба, обмакнув его в мед. Значит, сладость притупляет винную силу, и естественно, что молодое вино не опьяняет, пока его сладость не перебродит.

3. Мы были восхищены находчивостью молодых людей, которые, не ухватываясь за общераспространенные взгляды, высказали свои собственные соображения. Ведь всего проще и легче было принять за объяснение то, о чем говорит Аристотель, и тяжесть сусла, вследствие которой оно проходит насквозь по внутренностям, и содержащуюся в нем большую примесь воздушного и водянистого начала, из которых первое сразу же выталкивается, а второе по своей природе притупляет вино; а по мере старения вина водянистое начало выделяется, и вина становится по объему меньше, но крепость его усиливается.

Вопрос VIII

Почему крепко пьяные меньше сумасбродствуют, чем так называемые выпившие

Участники беседы:

отец Плутарха, Плутарх

1. «Итак, – сказал отец, – раз уж мы затронули Аристотеля, то попробуем высказаться по-своему и о так называемых выпивших. Мне кажется, что, как он ни остер в такого рода изысканиях, в этом вопросе не достиг полной ясности. Он говорит, насколько помню, что у трезвого рассудок здраво и в соответствии с действительностью оценивает окружающее, у вполне напившегося восприятие находится в состоянии расслабленности, а у выпившего воображение еще остается в силе, но мыслительная способность расстроена. Поэтому он и судит, и дурно судит, следуя своему воображению. Что же вы скажете об этом?»

2. «Что до меня, – сказал я, – то, обдумывая это рассуждение, я нахожу его достаточно убедительным. Но если ты ожидаешь, что мы прибавим к этому что-нибудь и от себя, то не согласишься ли ты прежде всего, что причину этого различия следует возвести к телесному состоянию. Ведь у выпивших тело, еще не пропитанное вином, может подчиняться их побуждениям; а когда оно потрясено и подавлено, то изменяет побуждения и остается бездеятельным, так что до поступков не доходит. А у выпивших тело участвует в погрешностях рассудка, и в их поведении сказывается не большее сумасбродство, а большая дееспособность. С другой же стороны, – добавил я, – ничто не препятствует приписать вину двоякое действие, в зависимости от его количества: подобно тому как умеренный огонь укрепляет и уплотняет черепицу, а избыток его расплавит и сделает текучей; или весеннее тепло сначала возбуждает и разжигает лихорадка, а его усиление приостановляет и прекращает. Что же препятствует предположить, что и рассудок под естественным воздействием вина сначала приходит в смятение и раздражение, а затем, от избытка вина, успокаивается и уравновешивается. Вот ведь очистительное действие чемерицы начинается с того, что она приводит тело в смятение; и если прием ее был недостаточен, то смятение наступает, но очищение за ним не следует. И снотворные средства у некоторых при недостаточном приеме вызывают возбужденное состояние, хотя при увеличении приема усыпляют. Естественно поэтому, что и у выпивших смятение, достигнув высшей точки, падает, и этому содействует дальнейший прием вина: большое его количество воспламеняет тело и вместе с тем истребляет душевное возбуждение. Подобно тому как горестная песнь и погребальное звучание флейты сперва погружают душу в скорбь и вызывают слезы, но постепенно это настроение смягчается и переходит в грустное сожаление, нечто близкое можно усмотреть и в действии вина: после того как оно приведет в смятение и раздражение наиболее возбудимую часть души, в дальнейшем оно смиряет возбуждение, и опьянение сменяется покоем».

Вопрос IX

О правиле «Пять кубков – да, три кубка – да, четыре – нет»

Участники беседы:

Аристион, Плутарх, отец Плутарха

1. Как только я закончил речь, Аристион громогласно, по своему обыкновению, воскликнул: «Объявлен возврат к справедливейшей и демократичнейшей мере смешения на симпосиях, которую с давних пор отправил в изгнание какой-то тиранический трезвенный обычай. Законодатели лирных ладов говорят, что полуторное соотношение дает созвучие квинты, двойное – октаву, а наименее гармоничное созвучие кварты заключает в себе эпитрит, то есть отношение трех к четырем; подобным же и знатоки дионисической гармонии усматривают три созвучия с водой – квинту, октаву и кварту, о чем и говорят и поют:

Пять кубков – да, три кубка – да, четыре – нет.

Пять кубков, то есть два кубка вина в смешении с тремя кубками воды, находясь в полуторном соотношении, составляют квинту; три, то есть один кубок вина с двумя кубками воды, – имеют отношение одного к двум и составляют октаву; и наконец, четыре, то есть один кубок вина, разбавленный тремя кубками воды, своего рода эпитрит, – трезвенное и безвкусное смешение, приличествующее архонтам, погруженным помыслами в государственные дела, или диалектикам, которые, насупив брови, разбираются в построении речей. А из двух других смешение двух к одному создает то настроение возбужденности и умеренного подпития, которое

души колеблет струны сокровенные, —

оно уводит от трезвости, но и не погружает человека полностью в винное обаяние. Смешение же двух к трем – самое музыкальное, приносящее сон и забвение всех забот, подобное Гесиодовой „обороне от сглаза младенцев“, усмиряющее необузданные страсти, исполненное ясности и покоя».

2. Никто не стал возражать Аристиону, понимая, что он шутит. Но я предложил ему настроить свой кубок как лиру столь восхваляемым гармоническим смешением, однако, когда к нему подошел раб, чтобы подлить ему вина, то он уклонился от этого, заявив со смехом, что он музыкант-теоретик, а не исполнитель.

В заключение беседы мой отец сказал, что, согласно древнему преданию, у Зевса было две кормилицы – Ида и Адрастея, у Геры – одна – Евбея, у Аполлона две – Алетея и Кориталея; а у Диониса их было много, так что этот бог, взлелеянный и воспитанный множеством нимф, стал кротким и рассудительным.

* * *

Приводимый ниже фрагмент о том, «Каков бог у иудеев» играет в книге Плутарха особую роль. Вместо ожидаемых нами рассуждений о Яхве, автор устами Мерагена начинает уверять читателя, что, в сущности, иудеи поклоняются тому же Дионису – как и эллины. Вообще, тема иудейских обычаев и иудейской религии несла на себе в те времена особенный отпечаток. После Иудейской войны (66–70 гг. н. э.), кровавого иудейского восстания в 116–17 гг. иудеи оказываются в состоянии париев, а их верования однозначно трактуются в качестве «грубого, хотя и древнего, суеверия». При этом все языческие авторы упирают на закрытость еврейских обрядов, на их нарочитую герметичность. Включение в респектабельные «Беседы» иудейской темы выглядит либо откровенным хулиганством, либо попыткой доказать, что дионисийская культура на самом деле присуща всем народам.

Представление о том, что за основными религиозными культами стоит откровение одного и того же божества, в поздней античности было широко распространено. Пользовался известностью ответ оракула Аполлона Кларосского на вопрос о том, кого следует понимать под богом Иао (часто встречавшееся как в иудейской, так и в неиудейской среде обозначение Яхве). Оракул утверждал, что наивысшее божество зимой является Аидом, ранней весной – Зевсом, летом – Гелиосом, осенью – «благим Иао». Корнелий Лабеон, позднеантичный комментатор, утверждал, что оракул подсказывает нам тождество Иао с Отцом Либером (т. е. Дионисом), который есть единство всех времен года.

Таким образом, интеллектуал-язычник той эпохи вполне способен был вообразить тождество иудейского бога с Дионисом. Те иудейские обряды, которые изображает Плутарх, связаны и с празднованием дня субботы, и с древним праздником Кущей – осенним земледельческим торжеством, посвященным урожаю. На седьмой день верующие приходили, держа в руках пальмовые ветви, и это могло вызвать у эллинов ассоциацию с дионисийским тирсом – жезлом, украшенным плющом.

Неожиданное «вторжение» иудейской тематики в «Застольные беседы» показывает, что предметом для ученой беседы мог быть практически любой феномен культуры и быта. «Втянутый» в пространство симпосиона, он превращался в предмет интеллектуальной игры и теоретического наслаждения, которое так ценил любознательный греческий разум.

* * *

Книга четвертая

Вопрос VI

Каков бог у иудеев

Участники беседы:

Симмах, Мераген и другие

1. Последнее из сказанного Ламприем очень удивило Симмаха, и он сказал: «Как, Ламприй, нашего отечественного бога, „Эвгия, жен вдохновителя, честными цветущего безумствами Диониса“ ты приравниваешь к еврейским изуверам? Разве действительно есть какое-то основание отождествлять оба верования?» Тут вмешался Мераген: «Оставь Ламприя, я, как афинянин, могу тебе ответить. Утверждаю, что это один и тот же бог, и большую часть подтверждающих это свидетельств могут привести посвященные в справляемые у нас трехгодичные таинства; то, о чем позволительно рассказать добрым друзьям, и к тому же за вином и среди друзей даров Диониса, я готов сообщить, если это угодно присутствующим».

2. Все стали усердно просить, и он начал: «Прежде всего и сроки и самый обиход величайшего и многозначительнейшего праздника у иудеев соответствуют Дионисиям. Он называется у них постом и справляется в разгаре жатвы. Выставляются на вольный воздух столы с разложенными на них всевозможными плодами урожая, а над ними возводятся шатры из древесных ветвей, переплетенных плющом: поэтому предшествующая часть празднования называется праздником Кущей. Через несколько дней справляют другой праздник, уже не символически, а явно, в самом названии посвященный Вакху. Есть у них и праздник крадефория и тирсофория, обряд которого состоит в том, что они вступают в храм, неся фиговые ветви (κράδαι) и тирсы. Что происходит в храме, мы не знаем, но можно предположить, что это вакхическое действо: тут они свистят в дудочки, призывая бога, как аргосцы на Дионисиях, а иные выступают с кифарами; называют их левитами – название, происшедшее либо от имени Лисия, либо скорее от Эвия. Полагаю я, что и праздник субботы отнюдь не чужд Дионису: ведь сабами еще и теперь во многих местностях называют вакхантов, а это имя звучит в возгласах, с которыми обращаются к богу его служители. Подтверждение этого можно ведь найти и у Демосфена и у Менандра; и легко возвести это имя к тому возбужденному смятению, которым одержимы вакханты[60]. Сами празднующие субботу свидетельствуют о связи с Дионисом, приглашая друг друга выпить вина, а если что-либо непреодолимо препятствует этому, то обычай требует хотя бы пригубить несмешанное. Пусть все это кто-нибудь назовет догадками. Но что окончательно опровергает возражения противников сказанного, это прежде всего первосвященник, выступающий на празднике с лидийской митрой на голове, одетый в оленью шкуру, вышитую золотом, и в длинный хитон; на ногах у него котурны, с одежды свешиваются колокольчики, сопровождающие звоном каждое движение, как и у наших вакхантов, которые таким звоном при своих ночных священнодействиях знаменуют кормилиц Диониса, называемых меднозвонными; самый храм украшен изображениями тирса и тимпана: все это подобает не какому-либо иному богу, как только Дионису. Кроме того, они не употребляют меда в своих священнодействиях, полагая, что его примесь портит вино: а между тем до возникновения виноделия мед служил и для приготовления напитка и для возлияний; еще и теперь те из варваров, которые не умеют делать вино, пьют медовую сыту, умеряя сладкий вкус горькими корнями, придающими ей винную крепость; да и у эллинов существуют трезвенные медовые возлияния, в которых обнаруживается противоположность природы меда и вина. Немалым подтверждением приверженности иудеев к почитанию Диониса служит и то, что среди многих бытующих у них наказаний самым тяжелым считается отлучение от вина на определенный срок, и те, кто подвергся такому наказанию…»

[Далее текст в рукописном предании утрачен до конца четвертой книги; заголовки отдельных бесед сохранились благодаря тому, что каждой книге «Застольных бесед» в рукописях предпослано оглавление.]

* * *

«Ответственный» подход к винопитию, по мнению Плутарха, охватывал также обсуждение вопросов очистки, хранения вина и конкретного физиологического воздействия его на человеческий организм.

Плутарх исповедует фундаментальную для античной культуры идею очищения, которая объясняет необходимость особого отношения к подготовке вина и его «забору» из сосудов, в которых оно содержится.

Важен «физиологический» этюд Плутарха о платоновской теории, согласно которой выпитое проходит через легкие. Подобный тезис противоречил данным позднеантичной медицины и казался чистой воды доктринерством основателя Академии. Однако Плутарх предлагает не торопиться с осуждением «божественного» философа и приводит различные аргументы, должные подтвердить связь круговорота жидкости в организме и жизнедеятельности легких. Отметим, что точка зрения Платона указывает на старинное убеждение в прямом соотношении жизненной силы человека и дыхания. «Пневма», по архаическим представлениям, – легчайшая субстанция, которая поступает в кровеносную систему через легкие. Следовательно, вино, оказывающее воздействие на жизненную энергию человека, также должно иметь какое-то отношение к легким.

Прохождение винной влаги через дыхательную систему приводит к его смешению с жизненной субстанцией человека, что объясняет быстроту и силу эффекта от потребления вина.

Книга шестая

Вопрос VII

Надо ли процеживать вино

Участники беседы:

Нигер, Аристион

1. Наш согражданин Нигер вернулся на родину от ученых занятий. Он слушал прославленного философа, не столько времени, чтобы воспринять его систему, но достаточно, чтобы, подражая ему, усвоить неприятную манеру по всякому поводу изобличать своих собеседников в ошибках. И вот, когда нас угощал Аристион, он высказался с осуждением как обо всей обстановке симпосия, роскошной, по его мнению, до излишества, так и о том, что вино подается процеженным, тогда как Гесиод велит черпать прямо из бочки, чтобы сохранить присущую ему силу и крепость: «Такая очистка вина, во-первых, подсекает его нерв и угашает теплоту – ведь оно отцветает и выдыхается от процеживания. А затем в этом обнаруживается суетное чревоугодие, ради удовольствия жертвующее полезным. Подобно тому как холостить петушков и поросят, чтобы сделать их мясо более нежным вопреки природе, – дело не здравомыслящих людей, а сумасбродствующих от лакомливости, так, выражаясь метафорически, выхолащивают и обабляют вино те, кто не может ни пить его цельным, по своему бессилию, ни пить в меру, по своей жадности. Это процеживание – хитроумная выдумка, позволяющая им побольше выпить: так отнимают у вина весомость, оставляя только приятный вкус. Это то же самое, что давать теплую воду больному, которому неудержимо хочется выпить холодного. Ведь процеживание отнимает у вина остроту и крепость. Великое подтверждение этой порчи, клянусь Зевсом, то, что такое вино не выдерживает хранения, бродит и увядает, словно самый его корень в осадке (τρύζ); ведь этим же словом τρύζ древние называли и само вино, подобно тому как к человеку применимо ласкательное обращение ψυχή („душа“) или κεφαλή („голова“); действие собирающих жатву или у винограда обозначается словом τρυγαν – от того же слова τρύζ, оттуда же гомеровское слово „розножатвенный“. Само же вино Гомер называет огнистым (άίθοψ) и красным, и вот Аристион угощает нас побледневшим и пожелтевшим от повторной очистки».

2. Аристион, засмеявшись, сказал: «Не побледневшим и не бескровным, милый друг, а медовосладостным и кротким, уже по самому его цвету. А ты предпочитаешь напиваться мрачным как ночь и отвергаешь процеживание. Между тем его можно уподобить применению очистительного, которое, освобождая вино от тяжелого, дурманящего и болезнетворного, делает его легким и безобидным – таким, какое пьют гомеровские герои Эпитет вина άίθοψ у Гомера означает не „огнистый“, а „искрящийся“, „сверкающий“, иначе было бы невозможно придать его медному вооружению, как это часто встречается.

Мудрый Анахарсис, осуждая у эллинов многое другое, с похвалой отозвался об употреблении древесного угля, дающем возможность внести в дом огонь, оставив дым за дверями: так и вы, философы, могли бы найти многое, в чем стоит нас упрекнуть; но чем мы погрешаем, если предлагаем вино, изгоняя из него и рассеивая все, что в нем содержится беспокойного и мятежного, раскрывая его, а не приукрашивая, отнюдь не лишая его остроты и крепости, а скорее, освобождая его от загрязняющей его ржавчины?» «Но ведь, право же, в непроцеженном больше силы». «Как и в человеке, охваченном безумием, дорогой мой. А когда он, под действием чемерицы или соответствующей диеты, придет в себя, то этот болезненный избыток силы уходит, и к человеку возвращается его подлинная сила и здравый рассудок: так и очистка вина, отнимая его поражающую рассудок вредоносную силу, приводит его к здравому и кроткому состоянию. Суетность, полагаю я, глубоко отличается от опрятности: например, женщины, злоупотребляющие притираниями и благовониями, украшающие себя золотом и пурпуром, представляются мне суетными, но никому не будет поставлено в упрек пристрастие к купанию, натиранию маслом, поддерживанию волос в чистоте. Изящно показывает это различие Гомер, описывая одевающуюся Геру:

Там амврозической влагой она, до малейшего праха

С тела бессмертного смыв, умастилася маслом чистейшим…

Тут видна забота об опрятности; но когда она застегивает одежду золотыми пряжками, а уши украшает золотыми серьгами художественной работы и, наконец, прибегает к волшебному поясу, то это уже суетность и распущенность, не подобающая замужней. Вот и вино одни подкрашивают соком алоэ, корицей или шафраном, словно наряжают женщину на праздничное пиршество, а другие только очищают его от ненужных примесей. Ты, пожалуй, и во всем остальном мог бы усмотреть излишества, начиная с помещения: зачем оно так тщательно побелено? Зачем открыто в ту сторону, откуда более всего веет свежим воздухом и откуда светит солнце, клонящееся к западу? А зачем вся посуда вычищена и обтерта до блеска? Или кубок, из которого пьют вино, должен быть чистым и не издавать какого-либо запаха, а само вино может оставаться неочищенным? Да надо ли перебирать все прочее? Посмотрим хотя бы, каких стараний требует приготовление хлеба из пшеницы, которое представляет собой не что иное, как ее очищение. Ведь не только провеивание и просеивание служат для выделения и удаления всего постороннего из зерна и муки, но замешивание, устраняющее неоднородность теста, и выпекание, изгоняющее влагу, – все это очищение, превращающее зерновое вещество в съедобный хлеб. Что же тут странного, если процеживанием удаляют осадок вина, подобно мякине и отрубям, тем более что это не требует ни каких-либо затрат, ни большого труда?»

Книга седьмая

Вопрос I

Против тех, кто упрекает Платона, сказавшего, что выпитое проходит через легкие

Участники беседы:

Никий, Протоген, Флор, Плутарх и другие

1. Довелось как-то в летнюю пору одному из участников симпосия произнести известный стих Алкея:

Легких ткань оросим ныне вином: звезды зовут к тому.

Врач Никий, гражданин Никополя, сказал по этому поводу: «Нет ничего удивительного, если поэт Алкей проявил такое же незнание, как и философ Платон. Но Алкея еще можно защитить тем, что легкое соседствует с устьем желудка и поэтому может как-то соприкоснуться с проходящей там влагой, так что слово „оросим“ до известной степени оправдано; а философ, написав со всей определенностью, что выпитое проходит через легкое, не оставил даже самым убежденным своим приверженцам возможности сколько-нибудь убедительно заступаться за него. Тут глубокое заблуждение. Прежде всего, влажная пища должна смешиваться с сухой, а поэтому желудок должен служить общим сосудом, из которого размягченная и увлажненная пища передается в нижнюю часть брюшных органов. Затем, если согласиться, что легкое имеет сплошное уплотненное строение, то как объяснить, что когда пьют кикеон[61], то содержащаяся в нем ячменная крупа проходит не задерживаясь? На это затруднение у Платона правильно указал Эрасистрат. Далее, рассматривая назначение многих частей тела, желая для каждой в отдельности найти, как и подобает философу, ту цель, ради которой создала ее природа, Платон упустил из виду надгортанник, предназначенный для того, чтобы при глотании пищи закрывать трахею и таким образом препятствовать чему бы то ни было попасть в легкие; если же какая-нибудь частица, увлекаемая дыханием, проскользнет мимо, то это вызывает сильнейшее раздражение и царапанье, сопровождающееся судорожным кашлем. Так, эта надгортанная перегородка, наклоняясь то в ту, то в другую сторону, у говорящих примыкает к пищеводу, а у глотающих – жидкую или разжеванную пищу – к трахее, охраняя чистоту прохода для воздуха при дыхании. Кроме того, – добавил Никий, – мы знаем, что пьющие медленно обильнее увлажняют свою внутренность, чем те, кто вливает в горло всю чашу вина разом: в последнем случае вино, протекая собственным током, доходит до самого пузыря; а при питье отдельными глотками оно, не ответвляясь ото всей пищи, перемешивается с ней и смягчает ее. Это не могло бы происходить, если бы питье отделялось от остальной еды при самом проглатывании, а не смешивалось бы с ней и как бы перевозило ее, по выражению Эрасистрата».

2. После речи Никия заговорил грамматик Протоген. «Гомер первым понял, что проводником пищи является пищевод, а проводником дыхания бронх, который древние называли άσφάραγος, откуда происходит название громкоголосных έρισφάραγοί. <Как один из органов речи выступает άσφάραγος в том месте «Илиады», где Гектор падает, сраженный копьем Ахилла:

Только гортани ему не рассек

сокрушительный ясень

Вовсе, чтоб мог перед смертью он слово последнее

молвить>».

3. После наступившего за этой речью непродолжительного молчания Флор сказал: «Что же, так мы и вынесем Платону заочно обвинительный приговор?» «Отнюдь нет, – сказал я, – ведь этим мы осудим заочно с Платоном также и Гомера, который не только не устраняет трахею, но вместе с тем допускает ее и для твердой пищи, говоря:

Сон овладел им; вино и куски человечьего мяса

Выбросил он из разинутой пасти,

не в меру напившись.

Разве только кто-нибудь скажет, что если у Киклопа только один глаз, то у него и для голоса и для пищи может быть один и тот же путь; скажет, что φάρυγς здесь означает то же, что „пищевод, желудок“, а не то же, что „трахея“, как понимали его все в древности и как понимают ныне. Говорю это не потому, что мне не на кого сослаться, а только исходя из моего понимания действительности; единомышленников же у Платона много, и притом важных. Что ж, отведи, пожалуй свидетельство Евполида, который в „Льстецах“ говорит:

Сам Протагор философ предлагает нам

Пред Пса восходом в легкие вином плеснуть;

отведи изысканного Эратосфена, у которого есть такой стих:

И глубоко оросил легкие чистым вином;

но вот Еврипид прямо говорит:

Вино, пройдя сквозь легких преграждение,

показывая себя более проницательным, чем Эрасистрат: он понял, что легкие содержат полости и пронизаны порами, через которые они пропускают жидкость. Ведь для вывода дыхания нет нужды в этих отверстиях, и легкие снабжены ими, уподобляясь ситу, только ради жидкостей и того, что проскальзывает вместе с ними. Легким, друг мой, не в меньшей мере, чем желудку, подходит пропускать ячменную крупу и муку. Ведь и желудок у нас не гладкий и скользкий, как полагают некоторые, а имеет шероховатости, которые замедляют прохождение содержащихся в пище мелких частиц. Впрочем, трудно с полной уверенностью утверждать здесь что-либо определенное. Природа недоступна для слова и разума в своих творческих деяниях, и нет возможности достойным образом раскрыть точный расчет применяемых ею орудий – укажу на дыхание и на теплоту. Но как на единомышленников Платона могу сослаться еще на локрийца Филистиона, уже в далекой древности прославившегося в вашем искусстве, и на Гиппократа, и гиппократика Диоксиппа: все они указывают для жидкой пищи тот же путь, что и Платон. Диоксипп не оставил без внимания пресловутый надгортанник, но он говорит, что при глотании жидкость, отделяясь, стекает в трахею, а твердая пища скатывается в пищевод. При этом в трахею не попадает ничего из пережеванного, а пищевод воспринимает, вместе с пережеванной пищей и примешанную к ней некоторую часть жидкости; ибо перед трахеей находится служащий распределительной перегородкой надгортанник, который понемногу пропускает жидкость, но препятствует ей сразу в большом количестве ворваться, нарушая и возмущая дыхание. Поэтому у птиц нет надгортанника и они обходятся без него: они не втягивают и не лакают воду, а клюют и, пропуская ее понемногу в горло, постепенно орошают и увлажняют трахею.

Удовольствуемся этими свидетельствами. Но в пользу Платона говорит также и непосредственное наблюдение: при ранениях трахеи питье не проходит, а выливается из раны наружу струей, показывая, что естественный канал прохождения пресечен, хотя пищевод остался не затронутым раной. Кроме того, все мы знаем, что при заболевании легких возникает жесточайшая жажда, вызываемая, наряду с местным воспалением, сухостью, избытком теплоты или какой-либо другой причиной. Но еще более веским подтверждением является то, что у тех животных, которые либо не имеют легких, либо имеют лишь их ничтожный зачаток, вовсе нет потребности в питье: каждому органу присуща особая, связанная с его деятельностью потребность и влечение, а у тех животных, которые лишены этого органа, нет ни его деятельности, ни соответствующего влечения. Таким образом, мочевой пузырь мог бы оказаться совершенно излишним, если допустить, что пищевод вместе с твердой пищей воспринимает и передает в брюшные органы также и жидкости: в этом случае не было бы надобности в особом пути для выделения отбросов жидкой пищи, а достаточно было бы одного общего для тех и других, подобно тому как на корабле одно отверстие служит для спуска трюмной воды со всем, что в ней находится. Но в действительности существуют в отдельности пузырь и кишечник, к одному идет путь от легких, к другому от пищевода и желудка, и то, что в них поступает, разделяется уже при самом глотании. Поэтому в жидких выделениях не обнаруживается никаких следов сухих ни по цвету, ни по запаху, тогда как если бы они смешивались во внутренностях, то было бы естественно, чтобы они имели общие признаки, а не отцеживались бы столь различными. Да и камни в кишечнике никогда не образуются, а ведь следовало бы ожидать, чтобы это в нем происходило так же, как в мочевом пузыре, если бы в него поступало из желудка все, что человек пьет.

Можно предположить, что желудок извлекает из трахеи некоторое количество влаги, необходимое для размягчения твердой пищи и расходуемое на это без остатка; а легкие, распределив и дыхание и влагу по всем нуждающимся в этом органах, остаток выделяют в пузырь. Такое объяснение представляется более вероятным, чем мнение опровергающих Платона. Уловить здесь истину очень трудно, и не следовало так самонадеянно выступать против великого и прославленного философа в таком трудном вопросе, заключающем в себе столько противоречивого».

Вопрос III

Почему лучшим оказывается вино из средней части бочки, масло из верхней, мед из нижней

Участники беседы:

Алексион, Плутарх и другие

1. Мой тесть Алексион с насмешкой отзывался о совете Гесиода щедро расходовать вино, начиная и заканчивая бочку, и бережно, когда вино в ней на среднем уровне. «Кому неизвестно, – говорил он, – что лучшее вино находится в средней части бочки, лучшее масло – в верхней, а лучший мед – в нижней. А Гесиод советует сберегать вино в средней части бочки, пока оно не испортится, когда будет уже на исходе». Закончив на этом речь о Гесиоде, мы обратимся к исследованию причин такого различия.

2. Вопрос о меде не вызвал у нас больших затруднений – общепонятно, можно сказать, что легчайшее во всяком веществе является таковым вследствие своей разреженности, а плотное и сплошное, опускаясь под действием тяжести, вытесняет вверх более тонкое и легкое; и если перевернуть сосуд, то спустя малое время каждая из этих частей займет свое место – одна опустится, другая поднимется. Также и вопрос о вине не остался без убедительных соображений: во-первых, как можно думать, его основная сила, теплота, естественным образом сходится к середине и сохраняет это место предпочтительно перед прочими; во-вторых, на дне бочки собирается осадок, портящий вино, а на поверхности ему вредит соприкосновение с воздухом: известно, что изо всего, на что дурно действует воздух, вино подвержено этому в наибольшей степени; поэтому и закапывают в землю винные бочки, чтобы до них доходило как можно меньше воздуха. А главное, в полном сосуде вино не так легко подвергается порче, как в малонаполненном: притекающий в избыточном количестве воздух нарушает условия его сохранности; в наполненном же сосуде, в который закрыт доступ вредоносного воздуха извне, вино себя поддерживает.

3. В части, касающейся масла, вопрос вызвал серьезное обсуждение. Один из участников беседы сказал, что портит масло в нижней части сосуда придонный осадок, вызывающий помутнение, и в верхней части оно не становится лучше, а только оказывается относительно лучшим по сравнению с остальной частью, так как дальше отстоит от вредного осадка. Другой указывал на плотность масла, которая делает его несмешиваемым: оно не допускает в себя никакой другой жидкости иначе как при сильном встряхивании, разбавляющем его целостность. Не дает оно смешения и воздуху вследствие тонкости и сплошного смыкания своих частиц, так что воздух, не получая возобладания, не может и вызвать порчу. Это, однако, встречало некоторое противоречие в наблюдениях Аристотеля, который говорит, что масло в неполном сосуде приобретает более приятный запах и вообще улучшается; причину этого он приписывает действию воздуха, который проникает в неполный сосуд в большем количестве и имеет большую силу.

4. «Нельзя ли заключить отсюда, – сказал я, – что одна и та же способность воздуха полезна маслу и вредит вину? Старение вину полезно, а маслу вредно, и вот действие старения и устраняет воздух: ведь охлаждаемое воздухом сохраняет свежесть, а лишенное доступа воздуха быстро старится и дряхлеет. Вот почему находящееся сверху вино хуже остального, а масло лучше: одно от старения приходит в лучшее состояние, другое в худшее».

* * *

Завершают примеры из «Застольных бесед» рассуждения Плутарха о том, правильно ли поступали древние, проводя важнейшие совещания за едой и питьем. Точка зрения автора опирается на уже знакомую нам традицию понимать вино как силу, которая растворяет сердце человека и побуждает его к искренности. Здравое употребление вина приводило не к браваде и утрате чувства реальности, но к возможности говорить открыто и прямо даже по поводу самых деликатных тем. Правильная организация симпосия и в этом случае только приносит пользу.

* * *

Вопрос IX

О том, что проводить совещания за едой и питьем было в обычае у греков так же, как и у персов

Участники беседы:

Главкий и другие

На обеде, которым нас угощал Никострат, зашла речь о делах, намеченных к обсуждению в афинском народном собрании. Тут кто-то сказал: «Граждане, уж не подражаем ли мы персидскому обычаю, поднимая за вином деловые вопросы?» «В такой же мере и греческому, – отозвался на это Главкий. – Ведь грек, а не кто другой, сказал:

Сытое брюхо всегда в размышлениях трудных подмога.

А о греках, под предводительством Агамемнона осаждающих Трою, говорится:

И когда питием и пищею глад утолили,

Старец меж оными первый слагать помышления начал —

Нестор, который и посоветовал царю созвать это пиршественное совещание военачальников:

Пир для старейшин устрой,

и далее:

Собранным многим, того ты послушайся, кто между ними

Лучший совет присоветует.

Поэтому именно за винной чашей проходят должностные совещания у тех племен Греции, которые обладают наилучшим государственным устройством и были привержены к старинному укладу. Таковы были у критян так называемые андрии, у спартанцев фидитии, имевшие характер тайных совещаний аристократической верхушки, а также у нас, как я полагаю, пританей и фесмофетей[62], недалеко отстоит от этого у Платона ночное собрание, в котором участвуют наиболее опытные в государственных делах люди и на рассмотрение которого отсылаются самые важные и сложные дела. А те, кто

Эрмию, к сну отходя, творят возлиянье последним,

не сочетают ли они вино с молитвенным словом, обращаясь к близкому и участливому богу? А в еще более глубокой древности самого Диониса, как не нуждающегося в Гермесе, прозвали Евбулеем (Благосоветным), а ночь в связи с этим Евфроною (Благомысленной)».

Вопрос X

Правильно ли поступали, проводя совещания за вином

Участники беседы:

Никострат, брат Плутарха (Ламприй?)

1. Речь Главкия отвлекла нас в сторону от возникшего было на симпосии волнения. Чтобы сгладить окончательно его следы, Никострат предложил обсудить другой вопрос. «Раньше, – сказал он, – меня мало интересовал этот обычай, так как я считал его персидским. Но если он установлен и как греческий, то нуждается в разумном обосновании и защите, чтобы не сочли его нелепым. В самом деле, представим себе глаз погруженным в волнующуюся жидкость; он будет беспомощен и бездеятелен. Таким же оказывается и рассудок, подавленный со всех сторон страстями, которые от вина приобретают силу и подвижность, как ящерицы, согретые солнцем, и его суждение становится шатким и ненадежным. Возлежать за обеденным столом удобнее, чем сидеть, ибо это освобождает тело от всякого излишнего движения и напряженности; и для души лучше всего вполне спокойное состояние. Если же это недостижимо, то обращаться с ней надо так же, как с детьми, которые не могут оставаться в покое и которым дают в руки не копье и не меч, а трещотку или мяч; так и находящимся в опьянении сам бог вручил ферулу[63], безопаснейшее оружие, которое и поражая не причиняет большого вреда: ведь необходимо достигнуть того, чтобы и ошибочные поступки людей в этом состоянии были только смехотворны, а не трагичны, и не имели горестных последствий. И вот, самое важное требование в уставе совещаний о важных делах заключается в том, чтобы менее разумный и опытный в деле подчинялся мнению более разумного и опытного; а вино побуждает пьяного нарушать именно это требование: Платон объясняет самое название вина οίνος тем, что оно заставляет человека όίεσθαί νουν εχειν – мнить себя разумным. Напившись, каждый склонен считать себя и знатным, и красивым, и богатым, но прежде всего он считает себя разумным и рассудительным. А это ведет к тому, что пьяный и болтлив сверх меры и некстати, и полон начальнического чванства, не столько слушая других, сколько требуя, чтобы его слушали, ни за кем не следуя, а всеми командуя. Итог подвести легко, – закончил он, – ибо все это самоочевидно; но надо выслушать и противоположное мнение, если кто молодой или пожилой, захочет его отстаивать».

2. Тут выступил мой брат, затаив хитрую уловку. «Что же, – сказал он, – ты думаешь, что кто-нибудь в нашей теперешней обстановке найдет приемлемые доводы для того или иного решения нашего вопроса?» Когда Никострат с полной уверенностью ответил утвердительно, исходя из присутствия стольких филологов и политиков, брат, улыбаясь, продолжал: «Значит, ты думаешь, что по нынешнему вопросу можешь и сам удовлетворительно высказаться и других считаешь способными на это, а рассмотрение вопросов политики считаешь недоступным на том основании, что все мы немного выпили? Но с таким же основанием можно было бы утверждать, что зрению выпившего недоступны крупные предметы, а для мелких оно восприимчиво, или же что его слух недостаточен для восприятия разговорной речи, но превосходно воспринимает пение и игру на флейте. А ведь в этих случаях отчетливее воспринимается, естественным образом, полезное, чем изысканное, и было бы неудивительно, если бы за вином от нас ускользали некоторые философские тонкости, а направленное на практически важные вопросы наше соображение, естественно, должно сосредоточиться и проясниться. Так, Филипп в Херонее смешил окружающих своей пьяной болтовней, но как только зашла речь о заключении мирного договора, сразу стал серьезным, нахмурил брови и, отбросив всякие метания и вздорные речи, дал афинянам трезвый и хорошо продуманный ответ.

Впрочем, пить и пьянствовать – не одно и то же. Напившийся до потери соображения должен прежде всего проспаться. Но люди разумные и только выпившие несколько больше обычного могут не опасаться, что их покинет соображение и память. Видим же мы танцоров и музыкантов, не хуже справляющихся со своим делом на симпосии, чем в театре, обладание опытом поддерживает и тело и разум в их обычной деятельности.

Многим вино придает больше смелости и решимости, которые чужды неприятной дерзости, располагает к самоуверенности и сообщает убедительность. Так, Эсхил, по преданию, писал свои трагедии, вдохновляясь вином. Горгий назвал одну из них, „Семеро против Фив“, исполненной Ареса, но это неверно: все они исполнены Диониса. Платон говорит, что вино имеет свойство разогревать душу и вместе с ней тело. Оно расширяет поры, по которым проникают в нас все образы, и вместе с тем помогает находить слова для их выражения. Ведь у многих творческая природа в трезвом состоянии бездеятельна, как бы застыла, а за вином они вдохновляются, уподобляясь ладану, который, разогревшись, источает аромат. Вино прогоняет робость, которая как ничто другое связывает на совещании, почитает многие другие душевные препятствия, противодействующие благородному честолюбию. Порождая свободоречие, ведущее к нахождению истины, вино вместе с тем разоблачает всякое злонравие, позволяет обнаружить всякую сокрытую в душе того или иного порочность, а без этого не помогут ни опытность, ни проницательность. Но многие, следуя первому побуждению, достигают большего успеха, чем те, кто хитрит, скрывая свои помыслы. Итак, не следует бояться того, что вино возбуждает страсти: дурные страсти оно возбудит только у дурных людей, суждение которых никогда не бывает трезвым. Феофраст называл цирюльни трезвенными симпосиями – так много в них всегда разговоров; мрачным трезвенным опьянением можно назвать состояние, в котором пребывают грубые души, смущаемые гневом, зложелательством, сварливостью и другими низменными страстями. Вино скорее притупляет, чем обостряет эти страсти и делает этих людей не глупцами, а простыми и бесхитростными, не пренебрегающими полезным, а способными предпочесть должное. Те, кто хитрость принимает за ум, а мелочность за благоразумие, считают, конечно, признаком глупости высказать за вином свое мнение открыто и беспристрастно. Но древние судили иначе: бога Диониса они наименовали Освободителем и Разрешителем, уделяли ему большое место в мантике не за „вакхическое исступленное“ его качество, как выразился Еврипид, а за то, что он, изымая и отрешая от нашей души все рабское, боязливое и недоверчивое, дает нам общаться друг с другом в правдивости и свободоречии».

Пир мудрецов

Афиней из Навкратиса в Египте, живший на рубеже II–III вв. н. э., – автор, который продолжает традицию «Застольных бесед». Правда почти за столетие, прошедшее со времени жизни Плутарха, интеллектуальная и культурная ситуация изменилась. Восстановление старинных греческих нравов так и осталось лозунгом: жизнь слишком далеко ушла от эпохи Солона и Перикла. Застолья перестали быть одним из видов социального клея и дионисийской практики. Значительно большую роль теперь играли религиозные сообщества, которые заменили собой бывшие греческие «гетерии». В итоге симпосий превратился в место, где люди демонстрировали не верность старинному укладу жизни, а собственную эрудицию, причем по самым различным предметам. Начитанность становилась чем-то более ценным, нежели философская или даже житейская мудрость.

Пиры, подобные изображенным Афинеем, вообще являлись виртуальными событиями. Афиней предлагает нам понаблюдать за воображаемой беседой 30 (!) ученых мужей, собравшихся в доме некоего римского администратора, посвященной всевозможным темам – питания, празднеств, исторических событий, этимологии, грамматики. Пространство симпосия превращено Афинеем в место, где торжествует чистая ученость.

«Пир мудрецов» – это своеобразная познавательная «смесь», из которой желающие могут почерпнуть разнообразную информацию о жизни, быте и интересах античных людей, о литературе, которую они читали. Однако от Афинея не следует ждать каких-то духовных или культурных откровений, – да, собственно, и подтверждения верности ценностям, заявленным Платоном и поднятым на щит Плутархом.

Однако труд Афинея, тем не менее, имеет огромную историческую ценность. Это свидетельство об эпохе, ее характере и образованности. Афиней упоминает и цитирует множество авторов, информация о которых сохранилась лишь благодаря его сочинению.

«Пир мудрецов» – важнейший источник по истории античного виноделия. Современные карты распространения древних виноградарских хозяйств составляются в значительной мере именно на основании свидетельств Афинея. В его книге приведены разнообразные описания типов вина, алкогольных пристрастий, которые питали различные писатели, политики, да и целые народы. Здесь мы находим и ценные свидетельства об обрядовой стороне потребления вина – от изображения легендарных пиршеств (в том числе свадебных) до описания увеселений, сопровождавших винопитие, – танцев, музыки, игры в коттаб.

Ниже процитировано несколько фрагментов из первой и второй книг Афинея (которые сами сохранились не в полном объеме, – и то лишь благодаря поздним византийским авторам), дающих представление о темах, которые в античном мире были связаны с винопитием.

Афиней

[О винах][64]

Пиндар восхваляет

Старое вино и цветы новых песен,

Эрбул же пишет:

Не странно ли – всегда в чести у девушек

Вино постарше, а мужчина свеженький?

Те же стихи можно найти у Алексида; у него только вместо «всегда в чести» поставлено «в большой чести». Старое вино, действительно, не только приятнее на вкус, но и гораздо полезнее для здоровья. Ибо оно лучше помогает усвоению пищи, а будучи составленным из более тонких частиц, быстрее выводится из организма; кроме того, оно взбадривает тело, улучшает состав крови, благотворно для кровотока, а также улучшает сон. Гомер хвалит вино, которое допускает значительное разбавление водой, как, например, вино Марона; а много воды нужно именно старому вину, так как с годами оно становится крепче. Некоторые даже толкуют бегство Диониса в море, как свидетельство давнего знакомства [древних] с виноделием, – ибо вино действительно приобретает приятный вкус после разбавления его морской водой. Хвалит Гомер также темное вино и часто называет его багряным. Оно очень крепкое, и действие его – долгое. Феопомп пишет, что темное вино впервые появилось у хиосцев, потому что заселение этого острова возглавлял сын Диониса Энопион; от него-то они первыми и научились разводить виноградную лозу и ухаживать за ней, а затем передали искусство виноделия остальным племенам. Белое вино – cлабое и нежное, а желтое из-за своей сухости легко усваивается.

Об италийских винах участник этой ученой компании Гален рассказывает следующее: «Фалернское вино приобретает приятный вкус после десяти лет выдержки и сохраняет его до пятнадцати или двадцати лет; превысившее этот срок вызывает головные боли и угнетающе действует на телесное напряжение. Существует два его сорта: сухой и сладковатый. Последний приобретает свои особенности, когда во время сбора винограда дует южный ветер, в результате вино получается более темным. Сбор в безветренную погоду дает сухое вино желтого цвета. Два сорта имеет также альбанское вино: сладковатый и кислый; оба приобретают наилучший вкус после пятнадцатилетней выдержки. Соррентинское же вино начинает приобретать приятный вкус только после двадцати пяти лет выдержки: из-за бедности жиром и очень грубого осадка оно едва дозревает даже за этот срок; впрочем, и после этого оно по вкусу только для привыкших к нему. Регийское вино, более жирное, чем соррентинское, становится годным уже после пятнадцатилетней выдержки. Такая же выдержка нужна и привернскому, которое суше регийского и совершенно не ударяет в голову. Очень похоже формианское, однако оно жирнее его и очень быстро созревает. Трифолийское созревает медленнее и содержит еще больше осадка, чем соррентинское. Статан принадлежит к числу лучших вин, он похож на фалернское, но легче его и не ударяет в голову. Тибуртинское вино очень жидкое, быстро выдыхается; дозревает оно после десяти лет выдержки, но после этого срока становится еще лучше. Лабиканское сладко и жирно на вкус; оно занимает место между фалернским и альбанским. Пить его начинают после десяти лет выдержки. Редко встречающееся гавранское вино превосходно; при этом оно очень терпкое и густое, будучи жирнее пренестинского и тибуртинского. Марсикское очень слабое и легко усваивается. В Кампании, поблизости от Кум, получают так называемое ульбанское; оно легко и пригодно к употреблению уже после пяти лет выдержки. Анконское вино очень неплохое, жирное… [лакуна]… Буксентинское кисловатостью похоже на альбанское, оно обладает большой энергией и легко усваивается. Велитернское вино на вкус сладкое, но обладает характерной особенностью: кажется, что к нему подмешан какой-то другой сорт вина. Каленское вино легкое и усваивается лучше фалернского. Цекубское вино тоже благородно, однако слишком сильное и крепкое; его созревание требует многолетней выдержки. Фунданское крепкое, питательное, но ударяет в голову и вредит желудку – поэтому его редко пьют на пирах. Самое же легкое – сабинское, его пьют, выдерживая от семи до пятнадцати лет. Сигнийское же хорошо после шести лет, однако от многолетней выдержки оно становится гораздо лучше. Номентанское созревает быстро, и пригодно для питья уже после пяти лет; оно ни слишком сладкое, ни слишком сухое. Сполетинское вино… на вкус сладкое и имеет золотистый цвет. Экванское во многих отношениях близко к соррентинскому. Баринское слишком слабое, и оно постоянно совершенствуется. Благородно также кавкинское, оно близко к фалернскому. Венефран хорошо усваивается и легок. Неаполитанский требиллик имеет умеренную крепость, легко усваивается и обладает тонким букетом. Цвет эрбуланского сначала темен, однако через несколько лет становится белым; оно легко и изысканно. Хорошее вино также из Массалии, но его очень немного; оно густое и от него можно располнеть. Тарентинское, как и все вина этих широт, мягкое, не ударяет в голову, некрепкое, имеет сладкий вкус и легко усваивается. Мамертинское вино изготовляют за пределами Италии, в Сицилии; там оно называется иоталинским. Оно сладкое, легкое, имеет хорошую крепость».

[О том,] что, как рассказывает Харет Митиленский, индусы почитают божество по имени Сороадей; по-эллински это значит податель вина.

* * *

Для историка виноделия большой интерес представляет перечисление наиболее популярных на рубеже II–III вв. сортов италийских вин. Все их именования происходят от названий определенных городов или местностей.

Фалернское – от Фалерна, области в Кампании, известной своим виноделием как минимум за триста лет до написания «Пира мудрецов». Особенность фалернских лоз заключалась в том, что их не удавалось привить в других местах.

Альбанское – от священного для всех латинов города Альбы-Лонги, основанного, согласно римскому эпосу, сыном Энея Асканием. К моменту написания книги он уже давно перестал существовать, но виноградные плантации славились во всей Италии.

Соррентинское – от Сорренто. Этот, и поныне курортный, город в Кампании славился сортами приторно-сладкого винограда.

Регийское – от старинного греческого города Регий (ныне – Реджо-ди-Калабрия), располагавшегося на самом юго-западе Италии, напротив Мессины.

Привернское – от города Приверн, одной из столиц племени вольсков, некогда обитавшего в отрогах Апеннин неподалеку от Рима.

Формианское – от города Формии, располагавшегося на побережье южного Лациума.

Трифолийское – от горы Трифолий, находившейся близ Неаполя.

Статанское – по имени неизвестного ныне местечка, судя по всему расположенного неподалеку от Рима.

Тибуртинское – от городка Тибур, ныне Тиволи, находящегося на реке Аниене, левом притоке Тибра.

Лабиканское – от города Лабики, расположенного на северо-востоке от Рима.

Гавранское – от хребта Гавр в Кампании.

Марсикское – от племени марсов, обитавших в центральной части Апеннин, неподалеку от Лациума.

Ульбанское – быть может (по созвучию), какой-то из видов альбанского вина.

Анконское – от портового города Анкона на Адриатическом побережье Средней Италии.

Буксентинское – от города Буксент на юго-западном побережье Италии.

Велитернское – от Велитры (сейчас – Веллетри), столицы племени вольсков, обитавших на юго-востоке Лациума.

Каленское – от городка Калы, находившегося на севере Кампании.

Цекубское – от «Цекубских полей», области в Лациуме, которая была осушена в I в. н. э. и стала отличным местом для виноградарства.

Фунданское – от города Фунды (ныне – Фонди), в приморской части Лациума.

Сабинское – от племени сабинян, древнейших соседей Рима, обитавших в отрогах Апеннин, к востоку от Вечного города.

Сигнийское – от городка Сигния, находившегося к юго-востоку от Рима.

Номентанское – от городка Номент, располагавшегося к востоку от Рима.

Сполетинское – от города Сполето, примерно в ста километрах к северо-востоку от Рима, на восточных склонах Апеннин.

Экванское – от племени эквов, живших к востоку и юго-востоку от Рима.

Баринское – вероятно, образовано по названию местечка Бария в области эквов, чем от города Бари.

Кавкинское – правильно было бы, судя по всему, «хавкинское», от хавков, племени германцев, живших в то время между реками Эмс и Эльба. Однако ничего не известно о «благородном виноделии» на территориях, заселенных варварскими племенами, так что, не исключено, следует искать забытый ныне италийский топоним.

Венефран – от города Венафр на восточной границе Кампании.

Требиллик – местность, от которой происходит это вино, не определена.

Эрбуланское – современные исследователи виноделия производят это название от латинского слова helvolus – «желтовато-розовый».

Из Массалии… – то есть привезенное из города Массалия, основанного на юге Франции греческими колонистами (ныне – Марсель).

Тарентинское – от греческой колонии Тарент (ныне – Таранто), крупнейшего города Южной Италии. Отметим, что Тарент был основан выходцами из Спарты.

Мамертинское – в данном случае – сицилийское, точнее – мессинское. Название указывает на то, что некогда город Мессина на северо-востоке Сицилии был захвачен наемниками сиракузского тирана Агафокла – мамертинцами.

* * *

[О том,] что персидский царь пил только халибонийское вино, которое, согласно Посидонию, стали производить также в сирийском Дамаске, после того как персы разбили там виноградники. Более того, Агафархид пишет, что на Иссе, острове в Адриатическом море, делают вино, превосходящее вкусом все остальные. О хиосском и фасосском винах упоминает Эпилик: «Хиосское и фасосское процеженное». И Антидот:

Плесни фасосского…

Какая бы мне сердце ни тревожила

Забота, выпью – всякий раз рассеется;

Как будто сам его Асклепий оросил.

Вино лесбосское,

Его, я мыслю, приготовил сам Марон, —

говорит Клеарх.

Питья лесбосского,

Вина другого слаще нет, —

говорит Алексид и продолжает:

Остаток дня винцом

Фасосским и лесбосским поливает он,

Да сладости грызет.

Он же:

Освободил любезно Вакх от податей

Вино на Лесбос всякого ввозящего;

В любой другой-то город и наперсточка

Ввезти нельзя: всё отберут немедленно.

Эфипп:

Люблю прамнийское вино из Лесбоса…

Его так много жадно выпивается

До капли.

Антифан:

Закуска неплохая здесь имеется,

Есть ленты, мирра и вино фасосское.

У смертных ведь Киприда изобилие

Предпочитает, бедняков бежит она.

Эвбул:

Набрав вина фасосского, хиосского

Или сочащего нектар старинного

Лесбосского.

Он также упоминает о псифийском вине:

Псифийским сладким раз он угостил меня

Несмешанным; я жаждал и хватил его,

Но уксусом мне в грудь так и ударило.

Также Анаксандрид:

И кружка разведенного псифийского.

[О том,] что Деметрий Трезенский дал второму изданию комедии Аристофана «Женщины на празднике Фесмофорий» заглавие «Женщины, справившие Фесмофории». В этой комедии поэт упоминает пепаретийское вино:

Не дам я пить вина пепаретийского,

Прамнийского, хиосского, фасосского

И прочего, – всего, что отмыкает вам

Замки страстей.

Эвбул:

Левкадское имеется, медвяное

Винишко недурно на вкус.

Бытописатель пиров Архестрат:

Полною мерою взяв из бокала Спасителя Зевса,

Время старинное пить вино с седыми висками,

Белым цветочным венцом чьи влажные кудри покрыты,

Лесбоса дар несравненный земли, объятой волнами.

Также библийское я похвалю из святой Финикии,

Только лесбосского выше его никогда не поставлю:

Если его ты вкусишь нежданно, дотоле не зная,

Благоуханней сочтешь лесбосского, даже намного,

Ибо для бега времен его аромат неприступен;

Вкусом, однако, оно лесбосского ниже немало,

То же покажется славой тебе с амбросией равным.

Слыша же брань болтунов хвастливых, вздорно надутых,

Им, де, из фиников брага прелестнее всех и желанней,

Не поверну головы я…

Также фасосского вкус благороден, но ежели только

Выдержки старой оно, многих лет и погод наилучших.

Мог бы еще рассказать я о плодоносных побегах

Многих других городов, похвалить – имена не забыл я.

Надо ли? все ведь они ничто в сравненьи с лесбосским;

Хоть и любезно иным расхваливать только родное.

О вине из фиников упоминает также Эфипп:

Гранаты, финики, орехи, сладости,

Горшочки-крохотки с вином из фиников.

И еще:

Вина из фиников откупорен кувшин.

Упоминает о нем в «Анабасисе» и Ксенофонт. Кратин же говорит о мендейском:

Едва завидит свежее мендейское

Винишко, – рот разинув, вслед увяжется:

«Как нежно, чисто! Тройку не потянет ли?»

Геомипп где-то представляет Диониса, рассуждающего о сортах вин:

Мочатся боги мендейским, блаженствуя в мягких постелях.

Что ж до Магнесии, также сладчайшего Фасоса дара,

Что над собою струит божественный яблочный запах, —

Думаю, всех остальных оно превосходней и краше,

Кроме хиосского: то нетягостно и безупречно.

Есть и другое вино, «гнилым» его называют,

Только откроешь кувшин, из горлышка сразу же льется,

Распространяется запах фиалок, роз, гиацинтов:

Благоуханьем священным наполнится дом весь высокий.

Вместе нектар и амбросия! Это нектар, несомненно:

Надо на стол выставлять его за пиром веселым

Выпить друзьям дорогим, врагам же – вино Пепарета.

Фений Эресийский пишет, что мендейцы кропят виноградные грозди слабительным; это придает вину мягкость.

[О том,] что Фемистоклу были даны от персидского царя Лампсак – на вино, Магнесия – на хлеб, Миунт – на закуску, Перкота и Палескепсис – на постель и одежду. Ему было приказано, как и Демарату, ходить в варварском наряде: в добавление к уже подаренному царь дал ему еще Гамбреон, поставив при этом условие никогда более не надевать эллинскую одежду.

По свидетельству Агафокла Вавилонского, и Кир Великий даровал своему другу кизикийцу Питарху семь городов – Педас, Олимпий, Тий, Скептру, Артипс, Тортиру. «Он же, – пишет Агафокл, – исполнившись глупой дерзости, собрал войско и попытался править родиной как тиран. Однако жители Кизика яростным натиском устремились на него, и каждый старался первым броситься навстречу опасности».

В Лампсаке почитается Приап (это то же самое божество, что и Дионис; Дионис же является его прозвищем наряду с другими именами – Триамбом или Дифирамбом).

[О том,] что жители Митилены зовут свое сладкое вино продромом, другие называют его протропом.

Восхищаются также икарийским вином. Например, у Амфида:

Из Фурий масло, чечевица Гельская,

Вино икарское и фиги кимолийские.

На острове Икаре, пишет Эпархид, производят так называемый прамний, – это сорт вина. Он не сладкий и не густой, но сухой терпкий и крепости необычайной. Как утверждал Аристофан, этот сорт не нравился афинянам: он ведь пишет, что афинский люд не любит ни поэтов суровых непреклонных, ни прамнийских вин, от которых сдвигаются брови и сводит кишки, но [предпочитает] душистые, «сочащиеся нектаром зрелости». Сем пишет, что на острове Икаре есть скала, называемая Прамнион, а возле нее высокая гора, с которой и получают прамнийское вино; некоторые называют его зельем. Сам же остров из-за своих рыбных богатств прежде назывался Ихтиоесса, подобно тому, как Эхинады названы по морским ежам, Сепийский мыс по водящимся вокруг него каракатицам, а Лагусские острова – по зайцам; по тому же образцу названы и другие острова, Фикуссы и Лопадуссы. Согласно Эпархиду, виноград, из которого на Икаре получают прамнийское вино, в других землях называется священным, сами же жители Энои называют его дионисийским. (Эноя – город на этом острове.) Дидим, однако, утверждает, что прамнийское вино названо так по винограду, [из которого его получают]; другие говорят, что это специальный термин, обозначающий все темные вина; некоторые же считают, что это означает вино, долго сохраняющее свои качества, – будто бы от слова «парамонион» (длительность, упорство); а иные толкуют это название как «смягчающий душу», поскольку-де пьющие его успокаиваются.

Амфид в следующих стихах хвалит вино из города Аканфа:

– Угрюмец мрачный, говори, откуда ты?

– Аканфянин.

– О боги, получается,

Что ты, земляк вина необычайного,

Решил характер уподобить имени

Отечества, отринув нравы светские.

О вине из Коринфа Алексид упоминает как о терпком:

Вино там завозное, ведь коринфское —

Была бы пытка сущая.

Он же упоминает и эвбейское: «Эвбейского вина немало выпивши». Архилох же сравнивает вино из Наксоса с нектаром; он же говорит где-то:

В остром копье у меня замешан хлеб. И в копье же —

Из-под Исмара вино. Пью, опершись на копье.

Страттид же хвалит вино из Скиафа:

Прохожим рай: течет рекой скафийское

Напополам с водой, густое, темное.

Ахей – библийское: «Он принимал, угощая бокалом крепкого библийского». Вино это названо так по имени некоей местности. Перечисляет же Филлий:

Я выставлю

Лесбосского, хиосского старинного,

Фасосского, библийского, мендейского —

Похмелья никакого не предвидится.

Эпихарм говорит, что оно было названо по имени неких Библинских гор. А по утверждению Арменида, эта местность расположена во Фракии, ее называют Библия, а также Антисара и Эсима. И это неудивительно, ведь славилась прекрасными винами как сама Фракия, так и места, находящиеся с ней по соседству:

Тою порой корабли, нагруженные винами Лемна,

Многие к брегу пристали…

Гиппий Регийский пишет, что и так называемый «вьющийся» виноград прежде называли библийским; его якобы завез из Италии Поллий Аргосский, царствовавший в Сиракузах. В таком случае и сладкое вино, называемое сиракузянами поллийским, есть не что иное, как библийское.

<…> Афиней рассказывает, что, произнося пророчество, божество по своей воле добавило:

Пей замутненным вино, если ты не живешь в Анфедоне,

Или Гипере святой, где беспримесным ты его пил бы.

Действительно, жители Трезены, как пишет в их «Политии» Аристотель, прежде называли сорта винограда анфедонским и гиперейским по именам неких Анфа и Гипера, подобно тому как альтефийский виноград [был назван] по имени некоего Альтефия, одного из потомков Алфея.

Алкман где-то говорит «вино, огня не знавшее, – ароматом благоуханным»; его завозят с Пяти холмов, деревеньки в семи стадиях от Спарты, из Денфиад – какой-то крепостцы, а также из Энунт, Оногл и Статм. Все эти местечки находятся в окрестностях Питаны в Лаконии. Поэтому у Алкмана и говорится: «Вино из Энунта, или Денфиса, или Кариста, или Оногл, или Статм». Что касается Кариста, то он находится поблизости от Аркадии. А «огня не знавшее» значит некипяченое, сырое, ибо у древних было в обычае пить и кипяченые вина.

По словам Полибия, в Капуе растет превосходный виноград, именуемый древесным, с которым не может равняться другой. Алкифрон из Меандра говорит, что недалеко от Эфеса есть горная деревушка, прежде называвшаяся Лето, ныне Латория (по имени амазонки Латории), где производят прамнийское вино. Тимахид Родосский упоминает о каком-то родосском вине, которое он называет «подслащенным» и говорит, что оно похоже на сусло. «Сладковатым» же называют вино, подвергавшееся кипячению. Полизел называет какое-то вино «особенным, [домашнего приготовления]». У комика Платона встречается «дымчатое» вино; так он называет превосходное вино из Беневента, города в Италии. А Сосикрат называет негодное вино именем «амфия». Пили древние и какую-то настойку, приготовленную на ароматических специях, которую они называли похлебкой. Феофраст пишет в «Истории растений», что в аркадийской Герее получают вино, от которого мужчины становятся безумными, а женщины беременными. Поблизости же от ахейской Керинии растет некий сорт винограда, от которого у беременных женщин происходят выкидыши, даже если они съели только одну гроздь [этого] винограда. Он также рассказывает, что трезенское вино делает выпивших бесплодными, а на Фасосе производят вина, одни из которых вызывают сон, а другие бессонницу.

О приготовлении душистого вина Фений Эресийский рассказывает следующее: «Для получения ароматного букета к пятидесяти хоям сусла добавляют один хой морской воды». И еще: «Ягоды, снятые с молодых лоз, гораздо ароматнее снятых со старых». Далее он продолжает: «Потоптав незрелые ягоды, они дали соку настояться, и он стал душистым». Феофраст же пишет [ «О запахах»], что в пританее на Фасосе угощают вином, необычайно приятным на вкус; получают его, используя специальные приправы: «Они кладут в винный кувшин пшеничное тесто, замешанное на меду, так что аромат вино имеет свой собственный, сладость же ему придает тесто». И далее он пишет: «Если смешать терпкое и душистое вино с вином, не имеющим запаха, – например, с гераклейским или эритрейским, – то одно придаст мягкость, а другое аромат».

Упоминание о миринском вине можно найти у Посидиппа:

Миринское вино, необычайное,

Что разжигает жажду, драгоценное.

Также у Страттида говорится о некоем напитке, называемом Гермесом.

Херея говорит, что в Вавилоне получают вино, называемое нектаром:

Верно замечено: хочет не только водой разбавляться,

Но и насмешкой лихой сопровождаться вино.

«Нам Дионисово презирать нельзя, чти даже косточку от винограда», – утверждает кеосский поэт [Симонид].

Вина бывают белые, желтые и темные. И белое вино, тончайшее по своей природе, обладает мочегонным действием, горячит и, способствуя пищеварению, разогревает голову – это вино, устремляющееся вверх. Если черное вино несладко, то оно питательно, и обладает вяжущим вкусом. Сладкие же его сорта, так же как и сладкие сорта белых и желтых вин, наиболее питательны. Это объясняется тем, что сладкое вино смягчает пищевод и, делая жидкое более густым, менее вредит голове. Действительно, как свидетельствуют Диокл и Праксагор, природа сладкого вина заставляет его задерживаться в подреберной области, что усиливает слюноотделение. Мнесифей Афинский пишет: «Темные вина наиболее питательны, белые – легчайшие и обладают мочегонным действием, желтые сухи и наиболее благотворны для пищеварения». Вина же, со всей возможной тщательностью приправленные морской водой, не вызывают похмелья, расслабляют кишечник, разъедают желудок, вызывают вздутие живота, но помогают пищеварению. Таковы миндское и галикарнасское вина. Поэтому-то киник Менипп называет Минд «соленым пропойцей». Достаточно много морской воды и в косском вине. Родосское же вино соединяется с морской водой хуже всего, и в больших количествах она совершенно бесполезна. Вина с островов вообще хороши для попоек, для ежедневного же питья они не годятся. Книдское вино способствует кроветворению, питательно, расслабляет кишечник, однако при питье в больших количествах угнетает желудок. Лесбосское вино имеет небольшую терпкость и выраженное мочегонное действие. Очень приятно на вкус хиосское, особенно его сорт, называемый ариусий. Имеется три сорта этого вина: сухой, сладкий и третий, промежуточный по вкусу, «самодостаточный». Сухой сорт благоприятен для пищеварения, питателен и обладает большим мочегонным действием; сладкий питателен, сытен, расслабляет кишечник; «самодостаточный» же и по воздействию на организм занимает среднее положение. Хиосское вино, как правило, благотворно для пищеварения, питательно, способствует кроветворению, мягчит и благодаря своей густоте очень сытно.

Из италийских вин самые приятные альбанское и фалернское. Однако если их передержать, то после слишком долгого хранения они могут действовать как яды и вызвать немедленную потерю сознания. Так называемое адриатическое пахнет приятно, легко усваивается и в целом безвредно. Однако италийские вина необходимо заготавливать не позднее определенного срока и выдерживать в хорошо проветриваемом месте, чтобы они потеряли излишнюю крепость. После длительной выдержки очень приятно керкирское. Однако закинфское и левкадское из-за примесей гипса вызывают головную боль. Киликийское же вино, называемое «абат», по существу представляет собой слабительное. Кеосскому, миндскому, галикарнасскому и вообще винам из приморских местностей подходит жесткая вода, как родниковая, так и дождевая, ее нужно только процедить и дать отстояться. Поэтому эти вина хорошо пить в Афинах и Сикионе, так как вода там жесткая. Но для вин, удаленных от моря, вяжущих и терпких, а также для хиосского и лесбосского подходит только вода, лишенная всякого вкуса.

Язык, столь долго ты молчал, как сможешь ты

Деянья эти изложить? Поистине,

Нет горше ничего необходимости,

Велящей выдать тайны сокровенные

Господ, —

говорит Софокл.

Я стану сам себе Алкид и Иолай.

[О том,] что марейское вино, называемое также александрийским, названо по имени расположенного поблизости от Александрии озера Марея и одноименного с ним города, прежде очень большого, теперь же превратившегося в деревню. Название это происходит от имени Марона, одного из спутников Диониса в его победоносном походе. Местность эта изобилует виноградом, грозди которого очень приятны на вкус, а вино из них превосходно. Оно белое, вкусное, душистое, легко усваивается, не ударяет в голову и обладает мочегонным действием. Однако так называемое тениотское еще лучше. В этих местах тянется длинная коса, и вина получают на ней очень жирные, что придает им зеленоватый оттенок. От этого недостатка можно избавиться, понемногу добавляя воды, как к аттическому меду. Помимо приятного вкуса тениотское вино обладает хорошим запахом и малой терпкостью. Нильская долина изобилует сортами винограда не меньше, чем ее река водами, и каждый сорт отличается особым цветом и вкусом. Но всех их превосходит вино из Антиллы, города близ Александрии, доходы от которого тогдашние цари Египта, так же как и персидские цари, дарили своим женам «на пояса». Вино из Фиваиды, а в особенности вино из города Копта, настолько легко усваивается, что его безболезненно принимают даже больные, лежащие в лихорадке.

Жена, себя ты хвалишь, как Астидамант…

* * *

Афиней продолжает «каталог вин», теперь уделяя преимущественное внимание неиталийским его сортам. Отметим те регионы виноградарства, которые современная историческая наука может идентифицировать.

Халибонийское – халибы, одно их древнейших племен, обитавших на территории современной Аджарии и Северо-Восточной Турции. Славились как одни из древнейших металлургов.

Исса – остров в Адриатическом море, на балканском побережье которого также имелись виноградники.

Хиосское и фасосское вина – фасосское и хиосское, а затем лесбосское вина наиболее часто упоминаются в античных источниках. Они ценились не только за свой вкус, но и за целебные свойства.

Псифийское – имеется в виду сорт винограда.

Пепаретийское – Пепареф, остров, принадлежащий к группе Северных Спорад. В древности получил название «благовинного», был одним из центров почитания Диониса. Пепарефское вино требовало шестилетней выдержки, а потому не принадлежало к числу широко распространенных.

Левкадское – от острова Левкада в Ионическом море.

Мендейское – от города Менда в Халкидике. Вопрос «Тройку не потянет?» означает – не потеряет ли вино качество, если его разбавить водой в отношении 1/3?

Фемистоклу… от персидского царя… – Знаменитый афинский политик Фемистокл; на закате своей политической карьеры, изгнанный из Афин, перебрался в Персию. Персидский царь, привечавший эллинских «диссидентов», дал ему несколько городов «на кормление». В том числе располагавшийся на северо-восточном берегу Геллеспонта город Лампсак «на вино».

Магнесия – город в Малой Азии, заселенный ионийскими греками.

Миунт – город в Карии.

Перкота, Палескепсис – располагались на азиатском берегу Геллеспонта.

Гамбреон – город в Мисии, неподалеку от побережья Малой Азии.

Кизик – город на азиатском побережье Мраморного моря.

Педас – город в северо-западной части Малой Азии (в Троаде).

Тий – город на черноморском побережье Малой Азии.

Митилена – крупнейший город на острове Лесбос.

Продром, протроп – обозначения виноградного сока до начала процесса сбраживания. Вероятно, эти слова характеризовали сладость данного сорта вина.

Икарийское – от небольшого острова Икария, расположенного южнее острова Хиос.

Фурии – «всегреческая» колония, основанная в 443 г. на юге Италии.

Фиги кимолийские – скорее всего, по названию города Кимолида на северо-западе Малой Азии.

Вино из города Энои… – В Древней Греции было несколько местечек с таким названием.

Вино из города Аканфа… – Скорее всего, имеется в виду город на восточном берегу Халкидики.

Наксос – наиболее значительный остров из группы Киклад.

Исмар – город во Фракии.

Библийское – судя по всему, вино, сделанное из каких-то финикийских (или египетских) сортов винограда. Впрочем, из текста Афинея видно, что так называли вина, которые готовились в разных регионах греческого мира.

Трезена – город на юго-востоке Арголиды, основанный потомками Посейдона.

Карист – город в Лакедемоне, известный своим вином в эллинистически-римскую эпоху.

Виноград, именуемый древесным… – один из сортов винограда, который был известен вплоть до византийских времен.

«Сладковатое» – вино с добавлением виноградного (сладкого) или фруктового сусла.

Превосходное вино из Беневента… – Беневент – один из крупнейших городов Южной Италии; гористая местность вокруг создает прекрасные условия для возделывания винограда.

«Амфия» – верхняя часть вина, которая находится в контакте с воздухом.

Аркадийская Герея – город в западной Аркадии.

Фасос – остров в Эгейском море у побережья Фракии.

Гераклейское – по городу Гераклея Понтийская, расположенному на черноморском побережье Малой Азии.

Миринское – по городу Мирина на острове Лемнос.

Кеос – один из Кикладских островов.

Миндское – по городу Минд на юго-западном побережье Малой Азии.

Книдское – по городу Книд в Карии (юго-запад Малой Азии).

Ариусий – Ариусия находилась в северо-западной части острова Хиос.

Закинфское – от названия острова в Ионическом море Закинф.

Киликийское – Киликия – область на юго-востоке Малой Азии.

Сикион – город на севере Пелопоннеса.

Марея – озеро в окрестностях Александрии, которое было сельскохозяйственным и курортным центром.

Тениотское – от названия косы на Мареотидском озере в Египте.

* * *

<…> Астидамант был сочинителем трагедий.

[О том,] что Феопомп Хиосский рассказывает, что виноградная лоза была обретена на берегах Алфея в Олимпии. В восьми стадиях от нее в Элиде есть местечко, жители которого, закрыв на Дионисии три пустых медных кувшина, запечатывают их в присутствии приезжих: когда некоторое время спустя их открывают, они бывают полны вином. Однако Гелланик утверждает, что впервые виноградная лоза была обретена в египетском городе Плинфине. Поэтому-то, считает философ-академик Дион, египтяне стали большими ценителями и любителями вина. Было у них даже изобретено средство для облегчения положения бедняков, которым не хватало на вино, – а именно ячменный напиток; и выпившие его приходили в такой восторг, что принимались петь, плясать и во всем вели себя как настоящие пьяные. Аристотель пишет, что опьяневшие от вина падают вперед, лицом вниз, а упившиеся ячменным напитком валятся навзничь; объясняет он это тем, что одно отяжеляет голову, другое же усыпляет.

[О том,] что египтяне действительно большие любители выпить, свидетельствует и сохранившийся до наших дней обычай, существующий только у них, – а именно, первым из всех кушаний за обедом они едят вареную капусту. Многие даже добавляют капустное семя во все лекарства от похмелья. Всякий же раз, когда на винограднике сажают капусту, вино получается более темным. Согласно Тимею, перед выпивкой ели капусту также жители Сибариса. Алексид:

Вчера ты пил, теперь похмелье мучает.

Вздремни, и все пройдет. Потом я дам тебе

Капусты (ράφανος) cваренной.

И Эвбул где-то говорит:

Жена!

Меня считаешь ты капустой? На меня

Спустить свое похмелье хочешь, кажется.

О том, что древние называли капусту (κράμβη) ράφανος, свидетельствует Аполлодор Каристийский:

У нас капуста – ράφανος, – за морем

Она зовется κράμβη; ну а женщинам

И дела нет!

Анаксандрид:

Когда, поев капусты, ванну примете,

Исчезнет тяжесть, туча вмиг рассеется,

Что на чело легла.

Никохар:

Назавтра… желудей наварим мы

Взамен капусты, чтоб прогнать похмелие.

И Амфид:

Похоже, лучше нет от опьянения

Лекарства, чем когда беда навалится

Нежданная, – немедля отрезвит она;

Пред ней капуста ерундой покажется.

О незаурядной силе воздействия капусты говорит и Феофраст, утверждающий, что даже капустный запах угнетает рост виноградной лозы. <…>

Извлечения из второй книги (по византийским эпитомам)

…Прибавляет ко сну большую часть дня.

Речи, которые ты припоминаешь, не дают мне времени поспать – так пестры они и разнообразны.

Не промахнуться мимо цели.

[О том,] что, по утверждению Никандра Колофонского, вино (οίνος) названо по имени Ойнея:

Выжав в полые кубки, Ойней назвал вино «ойнос».

И Меланиппид Милетский говорит:

Мой господин,

Вино по имени Ойнея названо.

Гекатей Милетский, по словам которого виноградная лоза была обретена в Этолии, пишет, в частности, следующее: «Оресфей, сын Девкалиона, пришел в Этолию на царство, и собака его родила кусок дерева, а он велел палку зарыть в землю, и выросла из нее лоза, обильная гроздьями, поэтому он и назвал своего сына Фитием («Растительным»), а от него родился Ойней, названный так от лозы». Ибо древние эллины, – объясняет Афиней, – называли лозы «ойнами». «От Ойнея же родился Этол».

Платон, разбирая в «Кратиле» этимологию слова «вино» (οίνος), пишет, что справедливо было бы назвать его «вид-умно» (οίό-νους) за то, что, когда мы выпиваем, оно заставляет нас считать себя (οϊομαί) умными. Однако более вероятно, что оно названо так из-за пользы (δνησίς); ведь и Гомер, обыгрывая это значение слова, говорит примерно так:

…и сам ты, когда пожелаешь испить, укрепишься.

И яства он, как правило, называет «подкреплением» (όνείατα), потому что они приносят нам пользу.

Ибо вино, Менелай, для смертных соделали боги

Средством, из всех наилучшим, развеять людские печали, —

утверждает автор «Киприй», кем бы он ни был. Комический же поэт Дифил пишет следующее:

О Дионис мудрейший, как приятен ты,

Как ты любим везде людьми разумными:

Гордиться позволяешь ты ничтожеству,

Склоняешь к смеху важно бровь задравшего,

С тобой решится слабый, трус отважится.

Филоксен Киферский говорит: «прекрасно текущее, открывающее все уcта вино». Трагический же поэт Хэремон утверждает, что вино приуготовляет пьющим его веселость, мудрость, свежесть ума и рассудительность. Ион Хиосский говорит:

Неуемный отпрыск, ликом – бык,

Сладкий служитель гулких страстей,

Вино – вздыматель духа, властитель смертных.

…Сказал же Мнесифей: для пьющих правильно

Вино великим благом боги сделали,

Но крайним злом для пьющих неумеренно.

[Оно для всех есть пища наилучшая,

Душе и телу силы придающая.]

Для врачеванья нет его полезнее:

На нем у нас все снадобья замешаны,

И раненым несет оно спасение.

Его разбавив, те, кто пьет умеренно,

В нем обретают благодушье мирное,

А те, кто неумерен, – наглость дерзкую.

Кто мало разбавляет, тех безумие

Одолевает, а кто пьет несмешанным —

Тех паралич. За то и называется

Бог Дионис повсюду врачевателем.

И Пифия кому-то наказала называть Диониса врачевателем.

Эвбул выводит Диониса, говорящего следующее:

Три чаши я дарую благомыслящим

В моем застолье: первой чашей чествуем

Здоровье, а второю – наши радости

Любовные, а третьей – благодатный сон.

Домой уходит умный после этого.

Четвертая нахальству посвящается,

Истошным воплям – пятая, шестая же —

Разгулу пьяному, седьмая – синякам,

Восьмая чаша – прибежавшим стражникам,

Девятая – разлитью желчи мрачному,

Десятая – безумью, с ног валящему.

В сосуде малом скрыта мощь великая,

Что с легкостью подножки ставит пьяницам.

Эпихарм же пишет:

– За жертвоприношеньем – угощение,

За угощеньем – выпивка.

– Отличнейше!

– За выпивкой – насмешки, безобразия,

Потом – суды да приговоры, а по ним —

Оковы, кары, наказания.

А эпический поэт Паниасид первую чашу посвящает Харитам, Горам и Дионису, вторую – Афродите и опять же Дионису, третью – Насилию и Злу[65], ибо он пишет:

Первую чашу Хариты и Горы по жребию взяли

И Дионис многошумный: они-то и сладили дело.

Следом за ними свою обрели Дионис и Киприда.

Это питье для людей прекрасным соделали боги,

Если кто, выпив его, разумно домой удалится

С пира сладчайшего, тот печалей и бедствий избегнет;

Кто же к умеренным чашам безумно добавит и третью,

Меры не зная, тому достанутся Зло и Насилье

В тяжкий удел, что смертным великие беды приносят.

Нет, дорогой, соблюдай умеренность в выпивке сладкой,

Рядом с законной женой ходи, общайся с друзьями:

Бойся, как бы от третьей вина медвяного чаши

В сердце невольно твоем не восстала безумная Дерзость,

Бойся виновником стать кончины гостей благородных.

Так что послушай меня и много не пей.

И далее он еще пишет о неумеренном питье вина:

Зла и Насилья удел оно с собою приносит.

Ибо согласно Еврипиду:

Ведь что ни пир – то кулаки, да ссоры.

Поэтому некоторые считают, что Дионис и Насилие происходят от одного общего начала.

У Алексида где-то сказано, что

Натура человека в высшей степени

Подобна винной: должно мужу и вину

Сперва перебродить, окрепнуть, отцвести

И выдохнуться. А когда все стадии

Пройдет вино, останется лишь вычерпать

Ту пену глупую, что сверху плавает.

Тогда оно к питью пригодно, можно нам

Его на стол поставить – всем понравится

Оставшееся.

Согласно же киренскому поэту [Эратосфен]:

Мощью вино не уступит огню: войдя в человека,

Гневно бушует оно, словно Борей или Нот

В волнах ливийского моря, и все из глубин выплывает,

Скрытое прежде в душе, и потрясается ум.

Однако в другом месте Алексид пишет прямо – противоположу:

Судьба вина не схожа с человеческой:

Угрюмый старец станет отвратителен,

Вино же чем старее, тем желаннее, —

Один нас мучит, а другое радует.

И Паниасид говорит:

Как и огонь есть вино земнородным защита и помощь:

Это – прелестная доля земной красоты и веселья,

Это – и радостный танец, и это – любовные ласки,

Это – от низких забот отрешенье, от горестных мыслей.

Должен и ты на пиру, прияв с благодарной душою,

Чашу испить, а не так, как стервятник, кусок заглотавший,

Есть до отвала без меры, забывши о благоразумье.

А также:

Ибо для смертных вино – от богов наилучший подарок.

Радостно, если оно согласуется с песнею всякой,

С пляскою всякой, а также со всякой любовной усладой.

Всякую скорбь изгоняет оно из груди человеков,

В меру когда его пить, и становится злом – коль сверх меры.

Тимей из Тавромения говорит, что в Акраганте один дом назывался триерой, и вот по какой причине.

Компания молодых людей как-то раз пьянствовала в этом доме. Разгоряченные вином, они до того одурели, что вообразили себя плывущими на триере и застигнутыми в море жестокой бурей. И до того они обезумели, что стали выбрасывать из дому всю утварь и покрывала: им казалось, что они швыряют все в море, по приказу кормчего разгружая в непогоду корабль. Даже когда собралось много народу и стали растаскивать выброшенные вещи, и тогда еще молодые люди не переставали безумствовать.

На следующий день к дому явились стратеги и вызвали юношей в суд. Те, все еще страдая морской болезнью, на вопросы стратегов ответили, что буря уж очень им досаждала и что поэтому они вынуждены были избавиться от лишнего груза. Когда же стратеги подивились их смятению, один из молодых людей, который, казалось, был старше других, сказал: «А я, господа тритоны, со страху забился под нижние скамьи корабля и лежал в самом низу».

Судьи, приняв во внимание невменяемое состояние юношей и строго-настрого запретив им пить так много вина, отпустили их. Все они поблагодарили судей, и один из них сказал: «Если мы спасемся от этого страшного шторма и достигнем гавани, то на родине рядом с изображениями морских божеств поставим статуи вам – нашим спасителям, столь счастливо нам явившимся». Вот почему дом и был прозван триерой.

Филохор же пишет, что выпившие не только обнаруживают, каковы они есть, но, откровенничая, раскрывают и чужие секреты. Поэтому говорят: «вино неразлучно с истиной» и «вино выявляет ум мужа». Отсюда же и наградной треножник на Дионисиях. О тех, кто говорит истину, обычно говорят: «вещают с треножника»; а под дионисовым треножником следует понимать кратер: в древности существовало два вида треножников, и оба назывались котлами. Один из них ставился на огонь и использовался для подогрева воды. Так, у Эсхила:

Единого из рук ее приял котел,

Над очагом блюдомый на треножнике…

Другой – так называемый кратер. [Это его имеет в виду] Гомер: «Семь треножников новых, не бывших в огне». Его использовали для смешивания вина [с водой], и именно он называется «треножником истины», потому что если Аполлону истину открывает гадание, то Дионису – опьянение. Сем Делийский пишет: «Медный треножник, не священный пифийский, но подобный тем, что ныне называются котлами. Одни из них не ставились на огонь, но использовались для смешивания вина, а в других, предназначенных для омовения, подогревалась вода, и они ставились на огонь. Некоторые из них, снабженные ручками, но опиравшиеся на три ножки, назывались треножниками».

Эфипп где-то говорит:

– Ты много выпил и болтаешь лишнее.

– Но ведь недаром сказано, что истину

Вещают пьяные?

Антифан:

Хранить секреты, Фидия,

Совсем нетрудно, кроме двух лишь случаев, —

Влюбиться или выпить угораздило:

Глаза и речи раскрывают истину,

Когда же отпираться принимаются,

Совсем уж очевидной ложь становится.

Филохор пишет, что первым разбавил вино водой афинcкий царь Амфиктион, переняв это искусство от самого Диониса. И когда, начав пить разведенное вино, люди выпрямились, – потому что прежде, удрученные несмешанным питьем, они ходили сгорбившись, – то в святилище Гор, которые взращивают плоды виноградной лозы, они воздвигли жертвенник Дионису Прямому. Рядом с ним в поучение смешивающим вино был сооружен алтарь Нимф, ибо они считаются кормилицами Диониса. И был установлен обычай оставлять немного несмешанного вина, для того чтобы попробовать его после принятия пищи и почувствовать силу Благого Бога; всё же остальное вино разводят водой и пьют его, сколько кто пожелает, приговаривая имя Зевса-Спасителя, напоминавшее, что этот способ питья безопасен.

Платон во второй книге «Законов» разрешает употреблять вино только для лечения больных.

Оттого что винопитие неразлучно с опьянением, Диониса уподобляют быку и барсу, так как он пробуждает в пьяных насилие. Алкей:

Иной раз приготовляя слаще меда,

Иной – колючек острее. <…>

Аристон Кеосский прекрасно сказал, что приятнейшее питье должно соединять в себе сладость с благоуханием. Поэтому и так называемый нектар, который приготовляют в окрестностях лидийского Олимпа, представляет собой вино, смешанное с воском и настоенное на цветах. Известно мне также, что Анаксандрид считает нектар не напитком, но пищей богов:

Нектаром набиваю рот за трапезой,

Хлещу амбросию, Зевесу самому

Прислуживаю, надуваюсь важностью,

Когда болтаю с Герой или спать ложусь

С прелестной Афродитой.

И Алкман говорит, что боги «нектаром питаются»; и Сапфо:

С амвросией там

воду в кратере смешали,

Взял чашу Гермес

черпать вино для бессмертных.

Гомеру, однако, нектар известен только как напиток богов. Ивик же утверждает, что амбросия в девять раз слаще меда, когда говорит, что по приятности мед в сравнении с амбросией составляет девятую долю.

Дурных людей среди пьянчужек не найдешь.

Ведь Бромий, сын двух матерей, с негодными

Не водится, не любит он невежества, —

говорит Алексид, а также что вино

сверх меры им упившихся

Ораторами делает.

Автор же посвященной Кратину эпиграммы говорит:

«Милой душе песнопевца вино – точно конь быстроногий;

Кто воду пьет, тому слов мудрых не изречь».

Так, Дионис, говорил твой Кратин, винный дух издавая, —

Не меха одного, а целой бочки дух.

И оттого его дом постоянно был полон венками,

И лоб его, как твой, увенчан был плющом.

Полемон пишет, что в Мунихии почитают героя Акратопота (Пьяница), на спартанских же фидитиях поварами установлено чествование героев Маттона (Жеватель) и Кераона (Смешиватель). Также в Ахайе почитается Дейпневс, имя которого восходит к слову пир.

И если от сухой пищи «ни шутки не родится, ни возвышенной поэмы», то и не западет в душу ни пустозвонства, ни хвастовства. Поэтому совершенно справедливо грамматик Аристарх сохранил следующие стихи:

Где похвальбы, как храбрейшими сами себя величали,

Те, что на Лемне, тщеславные, громко вы произносили?

Чаши до дна выпивая, вином через край налитые, – отбросив стих,

Там на пирах поедая рогатых волов неисчетных, —

объясняющий заносчивость эллинов мясоедением. Ибо не всякое благодушное изобилие заставляет хвастать, шутить и насмешничать, но только когда опьянение изменяет образ мыслей, обращая его ко лжи.

Поэтому Вакхилид пишет:

Когда сладостная неминуемость спешащих кубков

Свежие горячит юношеские души,

Мгновенными пронизывая их чаяниями Киприды,

Неразлучно едиными с дарениями Диониса.

Высоко тогда возносятся людские заботы,

Венцы городов падают в прах пред каждым,

Каждый себе мнится владыкой над целым миром.

Дом сверкает золотом и слоновой костью,

Полные пшеницею, по сияющему морю

Плывут корабли твои с египетским богатством, —

Так застольными мечтами волнуются души.

И Софокл говорит:

…лекарство от печалей – опьянение.

И у других поэтов говорится: «дар полей, вино, веселящее сердце». Одиссея же царь поэтов заставляет утверждать, что

…человек, укрепяся вином и насытяся пищей,

Может весь день под оружием с силой враждебных сражаться.

Дух в его персях и крепок и бодр и т. д.

[О том,] что Симонид возводил начало винопития и музыки к одному источнику: именно за питьем были придуманы в аттической деревне Икарии комедия и трагедия. Случилось это во время сбора винограда (τρύγη), – поэтому комедия называлась прежде тригодией.

Он, Дионис, на утешенье горю

Дал людям виноград, – а без вина

Какая уж любовь, какая радость! —

говорит в «Вакханках» Еврипид. И Астидамант:

Лекарство от печали виноградная

Лоза открыла смертным – мать вина.

Без просыпу вино в себя вливающий,

Теряет ум, но если пьешь умеренно,

Разумен станешь, —

говорит Антифан.

Я выпил-то не до потери разума,

А ровно столько, чтобы мог еще язык

Членораздельно буквы выговаривать, —

говорит Алексид.

Селевк же пишет, что в древности не было в обычае ни напиваться, ни переходить меру в других наслаждениях, если только это не было связано с почитанием богов. Отсюда произошли названия застолья (θοίνη) и пира (θαλεία) [и пьянства (μέθη)]: первое было названо так из предположения, что опьяняться следует, только славя богов (θεοί), второе потому что, собираясь за столом, в честь богов солили пищу – это ведь и есть «пир изобильный», – наконец, Аристотель говорит, что слово «напиваться» (μεθύεΐν) означает то, чем занимаются после жертвоприношения (μετά θύεΐν).

* * *

В конце первой и начале второй книги Афиней обращается к тому воздействию, которое оказывает вино на пирующих. Одновременно он сообщает множество сведений, проясняющих в целом затрагиваемую тему. Этот культурный и исторический контекст позволяет увидеть те многочисленные нити, что связывали традиции винопития и виноделия с основаниями античного мира. Здесь есть место и высокому, и низкому – для трагического и для комического начал. Так, «Киприи» – одна из несохранившихся поэм, посвященных истории Троянской войны. Подобные поэмы назывались «киклическими», поскольку охватывали весь «цикл» троянских мифов – от причин войны до возвращения ахейских героев на родину. Киприи рассказывали о причинах войны и о событиях, предшествовавших тем, которые составляют сюжет «Илиады».

Пифия – жрица, прорицательница в дельфийском святилище Аполлона.

Называть Диониса врачевателем – «врачевателем» его называли не только благодаря изобретению вина, которое лечило душевные раны и могло использоваться в медицине, но и благодаря способности Диониса дарить вдохновение или вещие сновидения, которые подсказывали способы исцеления или ритуального очищения.

Хариты, Горы, Дионис – Хариты и Горы – богини, олицетворяющие божественные благодеяния, и в этом контексте понятно их объединение вместе с Дионисом, даровавшим людям вино.

Первым разбавил вино водой афинский царь Амфиктион… – Согласно Аполлодору, Амфиктион принимал у себя Диониса во время странствий последнего.

В святилище Гор… воздвигли жертвенник Дионису Прямому. – «Прямой» видимо указывает на фаллос, один из атрибутов сельских празднеств в честь Диониса.

Благой Бог – почитаемое античными земледельцами божество, культ которого позволял обеспечить урожай и благосостояние сельских жителей. Изображался в виде змея. В ряде местностей Греции культ этого бога был связан также с виноградарством.

Говорил твой Кратин, винный дух издавая… – комедиограф Кратин (жил в VI–V вв. до н. э.) был известен своим особым отношением к вину. Апологии винопития он посвятил комедию «Бутылка».

В Мунихии. – Мунихий – одна из афинских гаваней, особенно развивавшаяся в эллинистическую эпоху.

Акратопот – вероятно, божество из свиты Диониса.

Фидитии – совместные обеды, которые устраивались мужскими группами по пятнадцать человек. Мы знаем, что, вопреки традиционному законодательству, на этих обедах пили разбавленное вино.

* * *

Книга четвертая

Македонец Гипполох, друг мой Тимократ, жил во времена Ливкея и Дурида, самосцев, учеников Феофраста из Эреса. Как можно узнать из его писем, они с Линкеем договорились писать друг другу всякий раз, как один из них побывает на каком-нибудь пышном пиру. Некоторые из их посланий с описанием пиров сохранились: Линкей описывает пир, который аттическая флейтистка Ламия дала в Афинах царю Деметрию, прозванному Полиоркетом (эта Ламия была любовницей Деметрия), а Гипполох – свадьбу македонца Карана. Мы напали и на другие письма Линкея тому же Гипполоху, в которых он рассказывает о пирах царя Антигона, справлявшего Афродисии в Афинах, и царя Птолемея. Эти письма я тебе дам. Письмо же Гипполоха – вещь редкая, поэтому я ради приятного времяпрепровождения перескажу тебе его содержание сейчас.

Как я уже говорил, Каран устроил свой свадебный пир в Македонии. Приглашено было [сто] двадцать человек. Едва они возлегли, каждый тотчас получил в дар по серебряному фиалу. Еще они не взялись за еду, как хозяин возложил на каждого золотой венок стоимостью в пять золотых. Когда же они осушили свои фиалы, всем подали одинаковые караваи хлеба на медных блюдах коринфской работы, а также кур и уток, вяхирей, гусей и прочей снеди, нагроможденной в изобилии. Каждый, взяв кушанье, передал его вместе с блюдом стоявшему сзади рабу.

Но разнообразные яства появлялись одно за другим. Принесли серебряное блюдо, на котором лежали большой хлеб, гуси, зайцы, козлята, искусно выпеченные хлебцы, голуби и голубки, куропатки и прочие пернатые твари, какие только водятся на свете. «Отдали мы и это рабам, – продолжает Гипполох, – и когда досыта наелись, вымыли руки. Тогда принесли множество венков из разных цветов и к каждому из них – золотой убор, весом как то украшение, которым нас увенчали в начале пира». После этого Гипполох сообщает, что Протей – внук знаменитого Протея, сына Ланики, кормилицы царя Александра, – выпил очень много, ибо пил за здоровье всех подряд (пьяницей был и дед его Протей, спутник Александра).

Затем он пишет: «Мы были уже в том приятном состоянии, когда здравый рассудок покидает нас. В это время пришли флейтистки и какие-то родосские арфистки; по-моему, они были нагие, но другие гости говорили, что на них были хитоны. Поиграв, они удалились. На смену им вышли другие женщины, каждая несла по два лекифа с миррой; один из них был золотой, другой серебряный, оба вмещали по котилу и были скреплены между собой золотой пластинкой. Их роздали гостям. Потом принесли уже не угощение, а целое богатство. Это был позолоченный серебряный поднос (золото покрывало его толстым слоем), такой большой, что на нем поместилась огромная жареная свинья; она лежала навзничь и показывала брюхо, набитое лакомствами: в нем были вместе запечены дрозды, утки, множество жаворонков, яичные желтки, устрицы, морские гребешки. Всё это роздали гостям в горячем виде. Потом, выпив, мы взяли золотые ложки и положили себе мяса козленка, совсем еще горячего и лежавшего на таком же блюде. Каран увидел, что подарки уже некуда класть, и приказал подать нам корзинки для еды и для хлеба, сплетенные из пластин слоновой кости. Мы были в восторге и принялись рукоплескать жениху: ведь так у нас сохранялось всё, что нам подарили. Потом снова принесли венки и двойные лекифы с миррой, золотые и серебряные, того же веса, как в первый раз. Когда установилась тишина, к нам ворвались люди, которым впору было бы участвовать разве что в афинских горшечных празднествах, а с ними фаллоносцы, комедиантки и какие-то нагие фокусницы, кувыркавшиеся на мечах и выдувавшие огонь изо рта.

Избавившись от них, мы снова обратились к подогретым крепким винам – фасосскому, мендейскому, лесбосскому; золотой кубок, поданный каждому из нас, был очень велик. После питья принесли оправленное серебром стеклянное блюдо, поперечником примерно в два локтя, полное жареной рыбы разных сортов. Кроме того, всем дали по серебряной хлебнице с каппадокийскими булками, часть которых мы съели, а часть отдали стоявшим позади рабам. Вымыв руки, мы надели новые венки и снова получили золотые уборы, вдвое больше прежних, и новые двойные лекифы с миррой.

Когда водворилась тишина, Протей, соскочив с ложа, попросил чашу емкостью в целый хой, наполнил ее фасосским вином, добавил в него чуть-чуть воды и выпил, сказав при этом:

Кто больше пьет, и веселится больше тот!

И Каран сказал ему: – Раз ты выпил первый такую чашу, то тебе будет она в дар. И другие получат такую же, если сумеют ее осушить. – При этих словах мы „все девять воспрянули“ и схватили кубки, стараясь опередить один другого. А один из нас, несчастный, которому нельзя было пить, сел и заплакал, что останется без чаши; но Каран милостиво подарил ему пустой фиал. После этого вышел хор из ста человек и стройно спел брачный гимн, а после хора явились танцовщицы, одетые одни – нереидами, другие – нимфами.

Между тем попойка продолжалась. Стало смеркаться. Тогда открыли комнату, которая до того была скрыта занавесками из тонкого белого полотна. Когда они раздвинулись, приводимые в движение скрытыми устройствами, стали видны наяды, и эроты, и паны, и гермесы, и множество других статуй, державших в руках серебряные светильники. Пока мы удивлялись этой хитрой выдумке, всем подали настоящих эриманфских вепрей, которые лежали, пронзенные серебряными вертелами, на четырехугольных подносах в золотых оправах. И самое удивительное то, что мы, ослабевшие, с тяжелою от хмеля головой, лишь только замечали новое кушанье, сразу же трезвели и, как сказал поэт, „прядали с ложа“. А слуги между тем плотно набивали наши счастливые корзинки, пока не протрубили установленный сигнал к окончанию пира: такой обычай, как ты знаешь, существует у македонцев на многолюдных пиршествах.

Каран, своим примером подав нам знак пить из меньших кубков, приказал рабам обнести вином гостей. Мы легко осушили чаши, как бы принимая противоядие против выпитого раньше неразбавленного вина. Потом явился шут Мандроген – как говорят, потомок знаменитого Стратона Аттического – и очень посмешил нас, проплясав с женщиной, которой было далеко за восемьдесят. Напоследок внесли столы для ужина и подали в плетенках из слоновой кости сласти и пироги всех сортов – и критские, и твои самосские, друг мой Линкей, и аттические; каждый сорт лежал в особой корзинке. После этого мы встали и удалились – трезвые, клянусь богами, от страха перед нечаянным богатством.

Теперь, Линкей, ты в одиночестве живешь в Афинах и блаженствуешь, слушая поучения Феофраста, питаясь тимьянами, руколами и вкусными кренделями, любуясь Ленеями и горшечными празднествами. Мы же, разжившись богатством на пиру у Карана, ищем теперь для покупки, кто – дома, кто – земли, кто – рабов». <…>

[О торжествах в Александрии]

Масурий рассказал еще и о празднестве, данном в Александрии великолепным Птолемеем Филадельфом, о котором Калликсен Родосский говорит следующее:

«Для начала я опишу павильон, специально построенный к празднеству внутри крепости – поотдаль от казарм, мастерских и постоялых дворов, – ибо его необычайная красота заслуживает отдельного рассказа. Размеры павильона позволяли размещать в нем по кругу сто тридцать лож, устроен же он был следующим образом. Прямоугольный архитрав, несший на себе всю крышу, укрывавшую пир, покоился на деревянных колоннах пятидесяти локтей высоты, расставленных по пять в длину и по четыре в ширину строения. Верх павильона был затянут алым с белой каймой, а по обе стороны его были балки, обвитые тканью с белыми полосами, обильные складки которой походили на башни. Промежутки между балками закрывали расположенные в строгом порядке расписные плафоны. Угловые колонны были выполнены в виде финиковых пальм, остальные имели вид вакхических жезлов. С трех сторон колоннада была окружена перистилем со сводчатой галереей – в ней размещалась прислуга гостей. Внутри павильона были развешаны красные финикийские занавеси, в межколонных же промежутках висели громадные шкуры самых диковинных зверей. Пространство [между колоннадой и галереей], находившееся под открытым небом, укрывал навес из ветвей мирта, лавра и других подходящих растений. Пол павильона был усыпан множеством всевозможных цветов. Так как мягкость климата Египта и мастерство его садоводов позволяют в течение всего года в изобилии выращивать растения, в других странах редкие или появляющиеся только в определенное время, то в Египте всегда можно найти и розы, и левкои, и любые другие цветы. При том обстоятельстве, что действие происходило в середине зимы, картина, открывавшаяся глазам гостей, была особенно поразительна. Цветы, которых в любом другом городе с трудом можно было бы набрать на один-единственный венок, без счета расточались на венки множеству возлежавших гостей; мало того, густым слоем устилали пол павильона, воистину являя вид божественного луга.

В колоннаде было расставлено сто мраморных статуй работы лучших мастеров. Между колоннами были развешаны картины живописцев сикионской школы вперемежку с различными отборными портретами; были там и расшитые золотом хитоны, и прекраснейшие военные плащи; на некоторых были вышиты портреты царей, на других изображались мифологические сцены. Еще выше со всех сторон висели большие продолговатые щиты, попеременно серебряные и золотые. Пространство над ними образовывало ниши – по шесть в длину павильона и по четыре в ширину – размером в восемь локтей; в них были представлены пирующие компании трагических, комических и сатировских персонажей в настоящих одеждах и с золотыми кубками. В промежутках между этими нишами стояли золотые дельфийские треножники на подставках. На самом же верху крыши возносились друг против друга золотые орлы размером в пятнадцать локтей. Вдоль обеих стен павильона были расставлены сто золотых лож с ножками в виде сфинксов, так что апсида напротив входа была оставлена свободной. Ложа были застелены пурпурными коврами с ворсом, вытканными из шерсти высшего качества; поверх них – превосходной работы узорные покрывала. Серединный проход был покрыт мягкими персидскими коврами с вышитыми картинами великолепной работы. Возле пирующих стояло двести золотых треногих столов на серебряных подставках, по два на каждое ложе. Позади них для омовения рук было приготовлено сто тазиков и столько же кувшинов. Прямо напротив пиршества был сооружен обширный поставец для киликов, кубков и прочей утвари, в которой могла возникнуть надобность, – всё это было с удивительным мастерством изготовлено из золота и усыпано каменьями. Описывать всё это по частям и в подробностях было бы слишком утомительно; во всяком случае общий вес утвари составил бы десять тысяч талантов в пересчете на серебро.

Описав павильон и его убранство, обратимся к рассказу о торжественном шествии. Было оно на городском стадионе. Первой шла колонна „Утренней звезды“ (потому что начинались торжества как раз на ее восходе). За нею следовала колонна имени родителей царя и царицы, а потом – посвященные всем богам, с изображениями мифов о каждом из них. Последней была колонна „Вечерней звезды“, после чего короткий зимний день положил предел торжествам. Кто желает знать их подробности, пусть посмотрит протоколы четырехлетних игр. В Дионисовой процессии первыми, оттесняя толпу, шествовали Силены, одетые в пурпурные и красные плащи. За ними – по двадцать через каждый стадий колонны – следовали Сатиры с факелами, украшенными позолоченными листьями плюща. За ними – Победы с золотыми крыльями: они везли кадильницы в шесть локтей вышины, обвитые позолоченными ветвями плюща; наряжены они были в расшитые хитоны и увешаны золотыми украшениями. Следом везли двойной алтарь шести локтей в длину с рельефом из позолоченных листьев плюща; на нем лежал золотой венок из виноградных листьев, перевитый белыми лентами. Сопровождали его сто мальчиков в пурпурных хитонах; на золотых хлебных блюдах они несли ладан, мирру и шафран. За ними шли сорок Сатиров в золотых венках из плюща; у одних тела были раскрашены пурпуром, у других – суриком или другими красками. Они тоже несли золотой венок в виде листьев винограда и плюща. Затем следовали двое Силенов в пурпурных плащах и белых башмаках. Один из них, в широкополой шляпе, держал в руке золотой жезл, другой нес трубу. Между ними шагал мужчина четырех локтей роста в трагическом наряде и маске: он нес золотой рог Изобилия и олицетворял собой Год. Его сопровождала женщина необычайной красоты и такого же роста, в прекрасном хитоне и вся в золоте. В одной руке она несла венок из персеи, в другой – пальмовую ветвь; она олицетворяла Четырехлетие. Ее сопровождали четыре „Времени года“ в богатых нарядах, со своими плодами. Затем опять две кадильницы в шесть локтей, украшенные золотым плющом; между ними золотой алтарь. И снова шли Сатиры в плющевых венках из золота и в багряных плащах; одни из них несли золотой ковш, другие – финикийские кубки-кархесии. За ними – поэт Филиск, жрец Диониса, и все актеры. Следом несли дельфийские треножники – награды хорегам атлетических состязаний: один, девяти локтей высотой, для детских игр, другой, двенадцатилоктевый – для взрослых.

Далее – четырехколесная повозка четырнадцати локтей в длину и восьми в ширину; везли ее сто восемьдесят человек. На ней возвышалась статуя Диониса десяти локтей высоты, совершающего возлияние из золотого кубка; статуя была одета в пурпурный хитон до пят, поверх него прозрачное платье шафранного цвета, а сверху пурпурный плащ, расшитый золотом. Перед Дионисом стоял лаконский кратер из золота емкостью в пятнадцать метретов и золотой треножник, на котором находились золотая курильница и два золотых фиала, полные кассии и шафрана. Над статуей был раскинут навес, украшенный плющом, виноградными лозами и другими плодами, а по сторонам висели венки, ленты, тирсы, тимпаны, повязки, а также маски – сатировские, трагические и комические. За повозкой… [следовали]… жрецы, жрицы и иеростолы, разные фиасы Дионисовых чтителей, а также носильщицы корзинок с первинками плодов. За ними – македонские вакханки, „мималлоны“, фракийские „бассары“, „лидянки“, все с распущенными волосами, головы у одних были обвиты змеями, у других – венками из тисса, винограда, плюща; в руках они сжимали змей и кинжалы. Следом за ними шестьдесят человек влекли четырехколесную повозку в восемь локтей ширины, на которой возвышалась статуя сидящей Нисы в восемь локтей высоты; одета она была в желтый хитон, шитый золотом, поверх был накинут лаконский гиматий. Эта статуя сама вставала без прикосновения рук, совершала возлияние молоком из золотого фиала и садилась обратно. В левой руке у нее был тирс, обвитый лентами, на голове золотой плющ с гроздьями драгоценных камней. Эта колесница тоже имела навес, а на четырех углах ее укреплены были позолоченные светильники. За ней тридцать человек влекли еще одну колесницу, длиной в двадцать локтей и шириной в одиннадцать; на ней был водружен винный пресс длиной в двадцать четыре и шириной в пятнадцать локтей, весь наполненный виноградными гроздьями. Шестьдесят Сатиров топтали их, распевая под звуки флейты виноградарскую песенку (эпиленион), а руководил ими Силен. И по всему пути на дорогу с повозки стекал винный сок.

Следом шестьсот человек тащили повозку длиной в двадцать пять и шириной в четырнадцать локтей, на которой лежал мех объемом в три тысячи метретов, сшитый из леопардовых шкур, и он также орошал дорогу вином. Сопровождали его сто двадцать Сатиров и Силенов в венках; одни несли в руках ковши, другие – фиалы, третьи – огромные кубки Ферикловой работы; все это было из золота.

Сразу за ними еще шестьсот человек везли четырехколесную повозку с серебряным кратером емкостью в шестьсот метретов. Под краем, под ручками и под днищем его были вычеканены фигурки животных; в самой же широкой части кратер был обвит золотым венком, усыпанным каменьями. Следом везли две серебряные стойки для киликов длиной в двенадцать и высотой в шесть локтей, поверху с навершьями, а посередине и на ножках с резными животными высотой в локоть и полтора. На них стояли десять тазов и кратеров емкостью от тридцати до пяти метретов; двадцать четыре украшенных желудями котла – все на подставах; два серебряных винных пресса, на которых стояло двадцать четыре кувшина, стол двенадцати локтей длины, целиком из серебра, и тридцать других, по шести локтей. Кроме того, было там еще четыре треножника – один окружностью в шестнадцать локтей, весь в серебре, и три другие, поменьше, но посредине украшенные каменьями. За ними везли восемьдесят серебряных дельфийских треножников, размерами поменьше, по углам… [с чеканкой]… емкостью по четыре метрета каждый. Также двадцать шесть сосудов для воды (гидрий), шестнадцать панафинейских амфор, сто шестьдесят холодильных чаш (псиктеров), самая большая из которых имела емкость шесть метретов, наименьшая – два; и всё это из серебра.

Следом за ними в процессии везли золотую утварь: четыре золотых лаконских кратера с венками из виноградных листьев… [текст испорчен]… другие емкостью по четыре метрета; и два коринфских – у этих сверху вдоль края были чеканены очень выразительные сидящие фигурки, а на горлышке и вокруг пояса – искусно выполненные барельефы. Каждый из кратеров вмещал по восемь метретов, и все они стояли на подставах. [Следом везли] винный пресс, на нем десять винных кувшинов; два таза, каждый по пять метретов, две фляги по два метрета, двадцать две холодильные чаши, от тридцати метретов до одного. Далее везли четыре громадных золотых треножника, золотую стойку для золотой посуды, усыпанную каменьями, она была десяти локтей высоты с шестью полками, на которых во множестве были расставлены искусно выполненные четырехдюймовые фигурки. Было там также два поставца для киликов и два стеклянных сосуда, усыпанных драгоценными каменьями; две золотых посудных стойки высотой в четыре локтя, три других, поменьше, десять сосудов для воды, алтарь трех локтей высоты, двадцать пять хлебных блюд. Следом шествовали тысяча шестьсот мальчиков в белых хитонах, одни в венках из плюща, другие – в сосновых. Двести пятьдесят из них несли золотые кувшины, четыреста – серебряные, триста двадцать несли золотые холодильные чаши, остальные – серебряные. За ними другие мальчики несли глиняные кувшины для сластей; двадцать из них были позолочены, пятьдесят – посеребрены, а триста остальных были расписаны восковыми красками (энкаустикой) всех цветов. И так как в сосудах для воды и бочонках уже были приготовлены напитки, вся публика недолжным образом „подсластилась“».

После этого [Калликсен] описывает столы в четыре локтя, на которых было роскошно представлено множество занимательных сцен; среди них свадьба из Семелы, где некоторые персонажи были наряжены в расшитые золотом хитоны с драгоценными каменьями. Следует упомянуть и «четырехколесную» повозку длиной в двадцать два локтя и шириной в четырнадцать, которую везли пятьсот человек; на ней был устроен удивительный грот, густо заселенный плющом и тисом, из него на протяжении всего пути вылетали голуби и голубки, а чтобы зрители могли их ловить, к их лапкам были привязаны шерстяные нитки. Из грота били два фонтана: один – молоком, другой – вином. Все нимфы, стоявшие вокруг [Диониса-младенца], были в золотых венках, Гермес держал золотой жезл глашатая, и все были наряжены в дорогие одежды. На другой колеснице, представлявшей «Возвращение Диониса из Индии», на слоне сидел Дионис, ростом в двенадцать локтей, одетый в пурпурный плащ и увенчанный золотым венком в виде плющевых и виноградных листьев; в руках у него был золотой тирс, на ногах его были сандалии с золотыми ремешками. Перед ним на шее слона сидел Сатир, ростом в пять локтей, в сосновом венке из золота; в правой руке он держал козий рог и трубил в него. Слон был в золотой сбруе с золотым плющевым венком на шее. Их сопровождали пятьсот девушек в пурпурных хитонах с золотыми поясами; передняя их группа, числом в сто двадцать, была в сосновых венках из золота. За ними шли сто двадцать Сатиров в полном вооружении, у одних – из золота, у других – из серебра или меди. За ними следовали пять ослиных табунов; на них ехали увенчанные Сатиры и Силены. У одних ослов сбруя и налобники были из золота, у других – из серебра.

Следом были пущены двадцать четыре колесницы, запряженные слонами, шестьдесят парных упряжек, запряженных козлами, двенадцать – сайгаками, семь – африканскими антилопами, пятнадцать – буйволами, восемь – страусами, семь – ослиными оленями, и четыре повозки, запряженные парами диких ослов. На всех повозках стояли мальчики, наряженные в хитоны и широкополые шляпы возничих. Рядом с ними стояли вооруженные легкими полукруглыми щитами и тирсами девочки в плащах, украшенных золотыми монетами. У возниц на головах были сосновые венки, у девочек – плющевые. За ними шли шесть верблюжьих караванов – по три с каждой стороны; им следовали запряженные мулами повозки. На них были сооружены варварские шатры, под которыми сидели индуски и женщины других народностей в невольничьих одеждах. Верблюды же несли триста мин ладана, триста – мирры, по двести – шафрана, кассии, киннамона, корня фиалки и других благовоний. За ними с данью шли эфиопы. Они несли шестьсот слоновьих бивней, две тысячи стволов черного дерева и шестьдесят кратеров с золотыми и серебряными монетами и золотым песком. За ними – …охотники с позолоченными рогатинами. Вели две тысячи четыреста [охотничьих] собак – индийских, молосских и других пород. Затем – сто пятьдесят мужей с шестами, на которых было множество разных птиц и животных. За ними в клетках несли попугаев, павлинов, цесарок, фазанов и эфиопских – и все это в великом множестве».

Перечислив несметное количество других вещей, [Калликсен] перечисляет стада животных: «Сто тридцать эфиопских овец, триста аравийских, двадцать эвбейских, а также двадцать шесть индийских быков, целиком белых, восемь эфиопских, одна большая белая медведица, четырнадцать леопардов, шестнадцать пантер, четыре рыси, три медвежонка, одна жирафа и один эфиопский носорог.

Следом – на четырехколесной повозке – везли Диониса-просителя, спасающегося от преследований Геры у алтаря Реи. Он был в золотом венке; рядом стоял в золотом венке из плюща Приап. На статуе Геры была золотая диадема. Далее стояли статуи Александра и Птолемея, увенчанные плющевыми венками из золота. Статуя Добродетели, стоявшая близ Птолемея, была увенчана золотым венком из листьев оливы. Приап, стоявший подле них, также был увенчан золотым венком из плюща. Возле Птолемея стояла также статуя города Коринфа, увенчанная золотой диадемой. Рядом стоял поставец для киликов, полный золота, а также золотой кратер, вмещавший пять метретов. За этой колесницей шли женщины в нарядных плащах с дорогими украшениями – они олицетворяли города: некоторые – ионийские, а остальные – те эллинские, которыми прежде в Азии и на островах владели персы. Все они были в золотых венках. На других колесницах везли вакхический тирс в девяносто локтей длины и серебряное копье в шестьдесят локтей, а на отдельной повозке – золотой фаллос в сто двадцать локтей, разрисованный и обвитый золотыми лентами; на конце его была золотая звезда окружностью в шесть локтей».

Хотя [Калликсен] приводит в рассказе об этой процессии еще множество разных подробностей, я упомянул только о золоте и серебре. Но там было и много другого достойного внимания; например, дикие звери и лошади без счета, а также двадцать четыре громадных льва. «Кроме того, было много других колесниц с изображениями царей и богов. После них шествовал мужской хор из шестисот человек; среди них – триста кифаристов, игравших слаженно как один человек. Были они в золотых венках, кифары их были позолочены. За ними провели две тысячи молодых одномастных волов с позолоченными рогами, в золотых налобниках. Венки на рогах, цепи и эгиды на груди – всё было из золота.

За ними прошли процессии, посвященные Зевсу и множеству других богов, но прежде всего – Александру. Его золотую статую, по бокам которой стояли статуи Ники и Афины, везли на колеснице, запряженной живыми слонами. Везли также много тронов из золота и слоновой кости; на один из них была возложена золотая диадема, на другой – позолоченный рог, на третий – золотая корона, на четвертый – еще один рог из чистого золота. На трон Птолемея Сотера был возложен венец, сложенный из десяти тысяч золотых монет. Везли также триста пятьдесят золотых курильниц, были и позолоченные алтари с золотыми венками, а на одном из них были воздвигнуты четыре золотых факела десяти локтей высоты. Везли и две позолоченные жаровни; одна была двенадцати локтей в окружности и сорока в высоту, другая – пятнадцати локтей. Везли девять золотых дельфийских треножников по четыре локтя каждый и восемь по шесть локтей; один был в тридцать локтей, и на нем стояли золотые фигуры высотой в пять локтей, а опоясывал его виноградный венок из чистого золота. Проследовали также семь позолоченных финиковых пальм восьми локтей в высоту, позолоченный жезл глашатая сорока пяти локтей в длину, позолоченный перун в сорок локтей длины, позолоченная модель храма в сорок локтей охвата и, наконец, двойной рог восьми локтей высотой. В процессии несли также множество позолоченных фигур – большинство двенадцати локтей в высоту, однако среди них были [фигуры] диких животных необычайных размеров и орлов двадцати локтей в высоту. Золотых венков было три тысячи двести. Среди них выделялся венок в виде миртовых ветвей окружностью в восемьдесят локтей, богато украшенный драгоценными камнями. Он висел на портале гробницы Береники, там же висела и золотая эгида. Было и множество золотых диадем, одна из которых была двух локтей высоты и одиннадцати локтей в окружности, – их несли богато наряженные девушки. Пронесли также и золотой панцирь в двенадцать локтей и другой, серебряный, в восемнадцать локтей, с двумя золотыми перунами в десять локтей, а также дубовый венок из золота с драгоценными камнями. Золотых щитов было двадцать, золотых доспехов – шестьдесят четыре, золотых поножей в три локтя – две пары, двенадцать золотых корыт, великое множество золотых фиалов, тридцать ковшей для разливания вина, десять больших кувшинов для мазей, двенадцать сосудов для воды, пятьдесят хлебных блюд, самые различные столы, пять поставцов для золотой посуды и рог из золота тридцати локтей в длину. И всё это – не считая золота, пронесенного в процессии Диониса! Далее – четыреста повозок серебряной посуды и двадцать золотой, восемьсот повозок с благовониями.

Затем прошли конница и пехота, вооруженные до зубов: пехоты было примерно пятьдесят семь тысяч семьсот человек, конницы – двадцать три тысячи двести. Все они проследовали в надлежащих одеяниях и должным образом вооруженные. Помимо тех доспехов, что были на них, множество других были сложены отдельно, и число их невозможно назвать». Однако Калликсен не затруднился перечислить и это.

«На данных после этого играх двадцать победителей получили золотые венки. Птолемей Первый и Береника были почтены тремя изваяниями на колесницах и священными участками в Додоне. Общие расходы в местной монете составили две тысячи двести тридцать девять талантов и пятьдесят мин; и все это благодаря энтузиазму устроителей было отсчитано экономами еще до окончания зрелищ. Сын же их, Птолемей Филадельф, был удостоен двух золотых изваяний на золотых колесницах, воздвигнутых на столпах: один был шести локтей в высоту, пять – пяти локтей и шесть – в четыре локтя высоты.

Какая другая держава, друзья мои застольники, была столь же обильна золотом? Такого богатства нельзя, конечно, найти ни у персов, ни в Вавилоне, нельзя его добыть в рудниках или намыть в несущем песок Пактоле! Ибо только Нил, по праву зовущийся „златоструйным“, вместе со щедрыми урожаями приносит неподдельное золото – земледелие без риска. И плодов его достаточно, чтобы, посылая их, подобно „дарам Триптолема“, во все концы земли, питать человечество. Поэтому поэт Парменон из Византия называет его Зевсом: „О Нил, Египта Зевс!“»

Превосходя таким богатством многих властителей, Птолемей Филадельф с великим рвением занялся всяческим строительством. Превзошел он всех и числом кораблей. Только самых крупных судов у него было вот сколько: два с тридцатью скамьями для гребцов, один с двадцатью, четыре с тринадцатью, два с двенадцатью, четырнадцать с одиннадцатью, тридцать с девятью, тридцать семь с семью, пять с шестью и семнадцать с пятью; судов же с числом скамей от четырех до полутора вдвое больше. а всего кораблей, плававших на острова и в другие города, находившиеся под его владычеством, а также в Ливию, было четыре тысячи. Что касается количества переписанных книг, построенных библиотек, коллекции, собранной в Мусее, то стоит ли говорить о том, что известно всем?

* * *

Завершают наши экскурсы в Афинея рассказы о празднествах, которые устраивались в эллинистическую эпоху и где вино играло особую роль. В этих фрагментах также содержится немало важной информации о том, как менялась атрибутика пиров и какие традиции сохранялись. Упоминаемое Афинеем проливает свет и на исторические реалии, и на ритуальные смыслы. Вместе с мифологическими деталями текст изобилует приметами времени. Главными персонажами этих фрагментов являются македонянин Каран и египетский царь Птолемей II.

Каран – один из знатнейших и богатейших людей Македонии раннеэллинистического периода.

Птолемей II Филадельф («Любящий сестру»), получивший свое прозвище потому, что женился на своей сестре Арсиное, – сын основателя династии Птолемеев, правил в 285–246 гг. до н. э. Продолжил политику Птолемея I; при нем Египет достиг вершины своего политического и экономического могущества.

Линкей описывает пир – Линкей, писатель III в. до н. э., чьи сочинения до нас не дошли, был родоначальником эпистолярного жанра.

На медных блюдах коринфской работы – в Коринфе производили блюда из самой дорогой бронзы, в которую добавляли в небольших количествах серебро и золото.

Также кур – Афиней перечисляет птиц, которые были либо одомашнены, либо являлись предметом охоты.

Золотые ложки – ложки подсказывают нам, что участникам пиршества подали тушеное, а не жареное мясо.

В афинских горшечных празднествах – имеются в виду «хоэи», один из дней Анфестерий, посвященный поминовению умерших.

С ними фаллоносцы – на праздниках в честь Диониса выступали группы артистов, изображавших хмельных сатиров и силенов – спутников бога. Среди обязательных атрибутов – гигантские фаллосы.

Подогретым крепким винам – Афиней перечисляет наиболее ценившиеся вина.

Оправленное серебром стеклянное блюдо – в поздней античности стеклянная посуда была еще большой редкостью.

Каппадокийскими булками – одними из лучших пекарей в эпоху Римской империи считались выходцы из Каппадокии, области в центральной части Малой Азии.

Эриманфских вепрей – Афиней сравнивает вепрей, которыми угощали пирующих, с огромным вепрем, которого победил Геракл, совершая свой четвертый подвиг.

Роскошные празднества и шествия эллинистической эпохи стали симптомом изменений в античной культуре празднества и винопития. Вино в случае как Карана, так и Птолемея II оказывается одним из проявлений богатства и могущества устроителей празднества. Атрибуты пира Карана и шествия Птолемея имели своей целью поразить умы их участников и зрителей, а не объединить их в единое целое.

Эллинистические правители ощущали себя богами на земле, что они и демонстрировали подобными зрелищами.

Одновременно вино в ту эпоху превращалось в элемент частной жизни, и обилие самого роскошного напитка Диониса у устроителя празднества должно было свидетельствовать об особом статусе этого человека. Демонстрация и дегустация дорогих вин начали заменять особую привязанность древних к их алхимическим свойствам.

Вино: pro et contra

Если вам во сне дали вино – это знак дружбы, дружеского участия, дни ваши будут долгими.

Ассирийский сонник, I тыс. до н. э.

Я осуждаю не слова, эти отборные и драгоценные сосуды, а то вино заблуждения, которое подносят нам в них пьяные учителя.

Августин Блаженный

Самое серьезное и авторитетное с точки зрения античной культуры отношение к образу Диониса и дарованного им вина мы видим в трагедии Еврипида «Вакханки». Используя уже знакомый нам миф о страстях фиванского царя Пенфея, великий афинский драматург красноречиво свидетельствует о неодолимой власти Диониса и о силе его пьянящей крови:

«[Прорицатель Тиресий говорит фиванскому царю Пенфею]: Этот новый бог, над которым ты глумишься, – я и сказать не могу, сколь велик он будет в Элладе. Заметь, юноша: есть два начала, господствующие в жизни людей.

Первое – это богиня Деметра… она же и Земля; называть ты можешь ее тем или другим именем. Но она сухою лишь пищею вскармливает смертных; он же, этот сын Семелы, дополнил недостающую половину ее даров, он изобрел влажную пищу, вино и принес ее смертным, благодаря чему страждущие теряют сознание своего горя, напившись влаги винограда, благодаря чему они во сне вкушают забвение ежедневных мук – во сне, этом единственном исцелителе печали. Он же, будучи сам богом, приносится в виде возлияний другим богам, так что при его посредничестве люди получают и все прочие блага.

Второе начало – сын Зевса и Латоны, мой владыка Феб[66]; и с ним сравнялся Вакх, получив равностепенный удел. В противовес кифаре он дал смертному роду приятную усладу флейты, которая чарует душу и возвращает молодость телу. Он же и вещатель – вакхическое неистовство содержит крупную долю пророческого духа: мощной силой своего наития бог заставляет одержимых им говорить будущее. Он же, наконец, вместе с ним приобрел и долю военной силы: не раз выстроенное и вооруженное войско было рассеяно внезапным ужасом, прежде чем его коснулось копье врага; а ведь и это – бешенство, насылаемое Дионисом. И ты увидишь еще, что он займет и дельфийские скалы, резвясь с факелами на двуглавой горе, бросая и потрясая вакхической ветвью, и будет велик во всей Элладе»[67].

Словам прорицателя Тиресия вторит хор: «Сын Семелы – великий бог-покровитель увенчанных гостей на веселом пиру; над ним, который дал нам такие дары: водить шумные хороводы, веселиться при звуках флейты, отгонять заботы, когда на праздничном пиру поднесут усладу вина, когда за трапезой украшенных плющом мужей кубок навеет сон на них… Уйти бы нам на Кипр, на остров Афродиты, где обитают чарующие душу смертных Эроты! Или в бездождный Пафос[68], оплодотворяемый струями варварской реки о ста устьях! Но где та, что краше всех, где Пиерия[69], родина муз, где святые склоны Олимпа? Туда веди нас, о Бромий[70], Бромий, наш вождь, наш благословенный бог! Там Хариты, там нега, там вакханкам дозволено резвиться. Да, наш бог, сын Зевса, любит веселье, но он любит и благодатную Ирену[71], кормилицу молодежи; оттого-то даровал он людям усладу вина, равно доступную и богачу и бедняку, ни в ком не возбуждающую зависти. Оттого-то ему и противны те, кто не о том заботится, чтобы и в светлые дни, и в сладкие ночи проводить в блаженстве свою жизнь. Вот где мудрость: умом и сердцем сторониться от безмерно умных людей. Веру и обряды простого народа – их принимаем и мы».

Вместе с тем в той же трагедии мы видим антитезис – таинства Диониса часто становились прикрытием типичной распущенности. Пенфей говорит: «Но вот я слышу о небывалом бедствии, разразившемся над нашим городом, – что наши женщины, под предлогом мнимых вакхических таинств, оставили свои дома и теперь беснуются в тенистых горах, чествуя своими хороводами этого новообъявленного бога – Диониса, как его зовут; что они группами расположились вокруг полных кувшинов вина (здесь глаза Пенфея загораются странным блеском; его голос дрожит от внутреннего волнения, которое он хочет побороть, но не может), и тут – кто сюда, кто туда – украдкой уходят в укромные места, чтобы там отдаваться мужчинам; они прикидываются при этом, будто они – священнодействующие менады, на деле же они более служат Афродите, чем Вакху».

Еврипид как гениальный провидец видел обе стороны поклонения богу вина. И, хотя победу в противостоянии с Пенфеем у него неизбежно одерживает Дионис, Пенфей в этой трагедии выступает настоящим драматическим героем, видящим возможную изнанку вакхической жизни.

О власти вина Еврипид говорит и в своей сатире «Киклоп» – но уже в насмешливой форме. В отличие от персонажа «Одиссеи», Еврипидов Полифем – рачительный хозяин, заботящийся о сохранности своих запасов и не знакомый с винопитием. Люди раздражают его как угроза устоявшейся жизни и источник соблазна для прислуги.

Старый слуга Полифема – силен – тоскует по вакхическим празднествам, которых он оказался лишен, попав в услужение «безбожному киклопу». Когда на остров Полифема (на Сицилию) прибывают Одиссей и его спутники, они встречают силена и пытаются уговорить его продать им продовольствие. Начинается торг[72]:

Силен

А сколько ж нам ты золота отсыплешь?

Одиссей

Не золота… а Вакхова питья.

(Приподнимая мех.)

Силен

(сладострастно)

Отрадный звук… давно вина я не пил.

Одиссей

(ослабляя ремень у мешка)

Нам дал его сын бога, сам Марон[73].

Силен

(с улыбкой воспоминания)

Я на руках носил его ребенком.

Одиссей

Сказать ясней – он Вакхом и рожден.

Силен

(будто не замечая мешка)

А где ж вино, с тобою или в трюме?

Одиссей

(приподнимая мех на руке)

Вот этот мех наполнен им, старик.

Силен

(с загоревшимися глазами)

Разок глотнуть… Вина-то в этом мехе!

Одиссей

И столько же еще припасено.

Силен

О, дивный ключ, ты радуешь нам сердце.

Одиссей

(сотрясая вино)

Не хочешь ли попробовать винца?

Силен

И следует… Какой же торг без пробы?

Одиссей

И чаша есть при мехе… В самый раз.

Силен

(берет у него отвязанную чашу и подставляет под отверстие наклоненного Одиссеем меха)

Погромче лей… Чтоб помнилось, что пил…

Одиссей (наливает)

Держи.

Силен

О, боги… Аромат какой!

Одиссей

Ты видишь аромат?

Силен

Дыханьем слышу…

Одиссей

Отведай-ка… так не словами только

Оценишь ты вино мое.

Силен

Плясать

Нас приглашает Бромий… Го… го… го…

Одиссей

А в горле-то бульбулькало приятно?

Силен

Мне кажется, что до конца ногтей

Проникли в нас живые токи Вакха.

Одиссей

И денег я тебе в придачу дам.

Силен

(сладко дрожащим голосом)

Ослабь завязки меха… Что нам деньги?

Одиссей

А где ж сыры? Неси сперва ягнят.

Силен

Все сделаю. И к черту всех хозяев!

Душа горит, и за бокал вина

Я отдал бы теперь стада киклопов

Всех, сколько их ни есть. Стряхнуть тоску,

А там… Хоть с этого утеса в море…

Кто радостей не любит хмеля, тот —

Безумец; сколько силы, сколько сладкой

Возможности любить, какой игре

Оно сулит свободу… а какие

Для дерзких рук луга… И танцевать

Зовет нас бог и отнимает память

Прошедших зол… И побоюся я

За сладкий дар так огорчить Киклопа,

Чтоб плакал глаз единственный его?!

(Уходит в пещеру.)

В дальнейшем Одиссей использует вино в качестве средства, при помощи которого он вынуждает киклопа потерять контроль над собой (чтобы затем ослепить его). Странствующий герой отговаривает киклопа от намерения идти к своим братьям, живущим неподалеку от него. В результате вместо импровизированного симпосия Полифем пьет вино в одиночку – со всеми последствиями этого пагубного процесса. Великолепный мастер сценического диалога, сплетающегося из коротких фраз нескольких участников действия, Еврипид убедительно передает говорок пьяного киклопа, демонстрирующий, как вино все более овладевает им.

Одиссей

Послушай нас, Киклоп, ведь этот Вакх,

Которым я поил тебя, нам близок.

Киклоп

Постой… А Вакх какой же будет бог?

Одиссей

Сильнее нет для наших наслаждений.

Киклоп

(икая)

Да, отрыгнуть его… и то добро.

Одиссей

Такой уж бог, что никому не вреден.

Киклоп

Забавно: бог, а сам живет в мешке!

Одиссей

Куда ни сунь его, на все согласен.

Киклоп (внезапно рассердившись и топая ногой)

А все ж богам не место в кожах жить!

Одиссей

Вот как… А сам? Тебе неловко в коже?..[74]

Киклоп

Черт с ним, с мешком… Нам было бы винцо!

Одиссей

Так в чем же суть? Тяни да развлекайся.

Киклоп

А братьям и попробовать не дать?

Одиссей

Как пьешь один, так будто ты важнее.

Киклоп

А поделись – так ты друзьям милей.

Одиссей

Ведь что ни пир – то кулаки да ссоры.

Киклоп

Ну нет, меня и пьяного не тронь.

Одиссей

Ох, подкутил, так оставайся дома.

Киклоп

Кто, захмелев, уходит с пира – глуп!

Одиссей

А кто и пьян и дома – тот философ.

Киклоп

Так как же, брат Силен, остаться, что ль?

Силен

Конечно же. Зачем винцом делиться?

Киклоп

(разваливаясь на траве)

Да, в сущности… Не дурно ведь и тут:

Трава такая мягкая, цветочки…

Силен

(стараясь положить его спиной к вину, которое рабы в кратере поставили на землю)

На солнышке-то славно попивать.

(Силен припадает к чашке.)

Вот вытянься получше… Боком… боком…

Киклоп

Эге… А чан-то будет за спиной?..

Силен

(подмигивая Одиссею и прихлебывая)

Чтоб кто не опрокинул.

Киклоп

(не ворочаясь)

Потихоньку

Ты, кажется, там тянешь, брат. Поставь-ка

Кратер-то посередке.

(Вино переставляют перед Киклопом, но на некотором от него расстоянии. Киклоп обращается к Одиссею.)

Ты же, гость,

Как звать тебя по имени, скажи нам.

(Подманивает его пальцами. Одиссей подходит, и, пока он находится между кратером и Киклопом, Силен пьет прямо из чана.)

Одиссей

Никто. Тебя ж за что благодарить?

Киклоп

(хохочет)

Товарищей… я закушу тобою.

Одиссей

(загадочно)

А что же? Твой подарок не дурен…

(Отходит.)

Киклоп

(замечая Силена, который между тем отскочил от чана)

Эй ты… Опять лизнул-таки винишка…

Силен

(вытирая губы)

Не я его, оно меня, Киклоп.

Киклоп

Вино тебя не любит… Ты – любитель

Его, но… неудачный…

Силен

(хлопая еще бокал)

Вот… вот… вот…

Я ль не красив, а, говоришь, не любит.

(Медленно наливает в чашу, но никак не нальет до края, потому что постоянно отхлебывает.)

Киклоп

(следя за его движениями посоловелым глазом)

Ну, наливай полнее…

(Кричит.)

Только лей!

Силен

(с серьезным видом поднимая чашу и отворачиваясь от Киклопа)

Смешалось ли как следует, посмотрим.

Киклоп

Ох, смерть моя, давай!

Силен

Постой, сперва

Венок надень.

(Поправляет ему венок.)

А я слегка пригублю.

(Отпивает половину.)

Киклоп

Проклятый виночерпий!

Силен

Просто чудо

Что за винцо! А ты сперва утрись!

Киклоп

(вытираясь)

Все вытерто, и борода и губы.

(Протягивает руку.)

Силен

Ну-с… Локоть закругли теперь, как я,

И пей…

(Через чашу.)

Как я тяну…

(Не отрываясь.)

Вернее, выпил.

Киклоп

(приподнимаясь)

Не смей… Не смей.

Силен

(опрокидывая чашу)

Хоть залпом, а добро…

Киклоп

Ты становися, гость, и угощай нас.

(Одиссей отталкивает Силена от чана и становится возле него, отняв у старика чашу.)

Одиссей

А что ж, рукам не привыкать к лозе…

Киклоп

Ну, наливай…

Одиссей

(быстро наливая в чашу чистого вина из меха)

Помалкивай – получишь…

Киклоп

Легко сказать: молчи – а если пьян?

Одиссей

(бережно поднося полную темную чашу, внушительным тоном)

Бери и пей, но пей не отрываясь,

Чтоб не осталось капли и на дне.

Киклоп

(проникаясь его настроением, облизнул губы и принимает чашу)

Да здравствует лоза и с виноградом!

(Начинает медленно пить и пьет довольно долго.

Тем временем —)

Одиссей

Коль трапезу обильную запьешь

Как следует и оросишь желудок,

Хотя бы он не жаждал, – сладок сон,

А не допьешь… так горло пересохнет.

Киклоп

(допив, отдает чашу. Глаз замаслился, загорелся. Приходит в чадный восторг)

Фу… фу… Совсем тонул. Насилу выплыл!

Чудесно как! И небо и земля

Смешалися и кружатся… Глядите:

Вот Зевсов трон и весь священный род

Богов…

Но только вы, Хариты, даром

Чаруете Киклопа. Целовать

Я вас не собираюсь…

(Обнимает Силена, который слабо отбивается.)

Ганимеда

Довольно с нас и этого, чтоб ночь

Нам усладить. Вообще предпочитаю

Я мальчиков другому полу…

Силен

(в ужасе)

Как?

Я – Ганимед Кронида? Что ты? Что ты?

(Хочет вырваться, но Киклоп поднимает его и держит на руках, старик только бессильно барахтается.)

Киклоп

Сын Дардана… И им я завладел[75].

(Показывая старика зрителям.)

Силен

Ой, смерть моя… Как вынесу я это?

Киклоп

(мурлыча среди поцелуев, от которых Силен отбивается)

Отталкивать любовника за то,

Что выпил он… Капризничать… Ну нет.

(Бежит с своей ношей в пещеру.)

Силен

(со стоном)

Увы! Сейчас вина познаю горечь.

* * *

Обычай подсмеиваться над хмельным угаром присутствовал и в римской культуре. К этому приложили руку не только такие авторы сатир, как Ювенал и Марциал, но и римские комедиографы. В своей комедии «Куркулион» («Хлебный червь») Тит Макций Плавт (середина III в. – 184 гг. до н. э.) выводит старуху-привратницу Леэну, которая за вино готова пустить в дом любого гостя.

Леэна

Старым душистым вином вдруг ударило в ноздри мои.

Страстно люблю его. Сквозь темноту оно манит меня.

Где оно? Близ меня! Как я рада! Нашла!

Здравствуй, свет мой, радость Либера!

К старому старая так и тянусь!

Всякий дух мазей всех пред твоим прямо вонь!

Мирра ты мне, шафран, роза ты, киннамон!

Пальмовый дух мне ты, корица!

Где ты пролито, пусть там меня похоронят!

Но пока только дух в нос мне бил до сих пор.

В свой черед моему горлу дай радости.

Что мне дух! Где само? Вот винца б самого

Мне хлебнуть! Как хочу! Влить в себя влагу! Пить,

Долго пить! Дух ушел вот сюда. Я за ним.

Палинур

Вот жажда у старухи-то! А много выпьет?

Федром

В меру,

Ведро вместит.

Палинур

Клянусь, тебя послушать, так не хватит

Ей сбора виноградного одной. А право, надо б

Собакой ей скорее быть. Вот чуткий нос!

Леэна Плавта кажется олицетворением статуй пьяных старух, которые создавали в эллинистическое время, – отвратительных, опустившихся мегер, совсем не напоминавших тех вакханок, о которых свидетельствует классическая мифология.

Вообще, чем ближе античная культура подходила к своему закату, тем чаще в ее недрах проявлялась отрицательная оценка винопития. На примере Гераклита можно было заметить, что уже и в ранней Элладе существовал критический настрой по отношению к Дионису. Среди моралистов конца римской республики и ранней империи он становится широко распространенным явлением. Причины тому, на наш взгляд, лежали в социальной, религиозной сфере и в исторической психологии.

Вслед за походами Александра Великого наступило радикальное изменение характера социальной жизни античного эллина: из гражданина он превращался в подданного. Процесс этот занял не одно столетие: если многочисленные колонии, основанные Александром и его преемниками, уже были имперскими городами, а не полисами в классическом смысле этого слова, то на территории Эллады реальные или призрачные формы гражданской жизни сохранялись вплоть до римского завоевания. В свою очередь, римляне также пережили переход от гражданской общины, которой они еще ощущали себя во времена братьев Гракхов (конец II в. до н. э.), к подвластному населению империи. В случае Рима переход был еще более болезненным, так как совершился в эпоху кровопролитнейших гражданских войн I в. до н. э.

Симпосий для человека, жившего в полисе, оставался местом, где он реализовал себя как равного другим согражданам. Пространство пира подтверждало фундаментальную истину, в которую верил античный грек и римлянин республиканской эпохи: вместе с общиной он составлял единое самоуправляющееся тело, от его воли зависело благополучие всех. Поэтому вино становилось одним из важнейших средств сплочения людей перед окружающим миром, его свойство – забывать о бедах – дополнялось ощущением единства с сотоварищами, которое было свойственно симпосию.

Теперь же, когда гражданин оказался отлучен от власти, когда оружие сосредоточивалось у наемной или профессиональной армии (а не гражданского ополчения), вино превратилось в средство социального утешения, но не сплачивания. Поздняя античность – это время формирования в греческой и римской культуре того, что сейчас называется «частной жизнью», – и вино стало одним из ее факторов. Неиссякаемый источник социальной и культурной энергии, оно превратилось в бездонную воронку, в которой губили свою жизнь многие «частные» граждане империи.

* * *

В религиозной сфере на смену древнему земледельческому дионисийству начинает приходить пуризм. Для иллюстрации этого явления даже не нужно приводить в пример христианство (отношение которого к вину – религиозное, моральное, литургическое – составляет особую тему). Уже во многих языческих религиях I–IV вв. на винопитие налагались ограничения. Образ хмельного состояния теперь ассоциировался не с божественным неистовством, а с состоянием низменным, утратой связи с истинной реальностью и истинным богом. Вино полагалось созданием «демиургов мира сего», низших и худших богов. Призыв «Проснись!», который в религиозной проповеди того времени играл важнейшую роль, мог приобретать и такую форму: «Верни трезвенность жизни!»

Многие ученые, в частности Эрик Робертсон Доддс (в его книге «Язычник и христианин в смутное время»), обращали внимание на то, что общественную психологию поздней античности характеризует коллективное ощущение вины, преодоление которой виделось в совершенно ином образе жизни, чем тот, который был характерен для веков перед Рождеством Христовым. Ощущение «вброшенности» в мир, неистинности повседневной формы существования накладывало особый отпечаток на отношения с действительностью. Преодоление этой вины виделось и в победе над властью Бахуса – хотя бы на уровне проповеди. Потребление вина стало восприниматься как что-то недолжное, греховное, хотя исчезнуть из жизни античного, а потом средневекового сообщества уже не смогло.

Конечно, процесс этот был сложным и многогранным. Симпосии сохранятся и в христианском мире – преобразуясь, порой до неузнаваемости, в связи с новыми религиозными и культурными установками. А в первые века по Рождеству Христову пиры оказывались подчас формой культурной самоидентификации. Выше были приведены подобные примеры: возрождение высокой греческой культуры во II в. н. э. проявлялось и в возрождении института симпосиев, участники которых ощущали себя принадлежащими к вечному «телу» классической словесности и традиции.

Вместе с тем у образованной по классическим стандартам интеллигенции возникла тенденция не только религиозного, но и морального осуждения винопития – во всех, даже «культурных», его формах. Один из самых ярких примеров такого осуждения нам дает Луций Аней Сенека – знаменитый римский философ-стоик. Приближенный к императорскому двору, даже удостоившийся почетной, но неблагодарной роли воспитателя императора Нерона, Сенека стал свидетелем достаточного количества излишеств, которым предавался императорский двор. Его негодование становится вполне понятным, если вспомнить описание Светонием тех безобразий, до которых доходили свято верившие в свою божественность императоры I в. н. э.

Отношение Сенеки к потреблению вина хорошо видно в его сочинении «О блаженной жизни»: «Добродетель ты встретишь в храме, на форуме, в курии, на защите городских укреплений; пропыленную, раскрасневшуюся, с руками в мозолях. Наслаждение чаще всего шатается где-нибудь возле бань и парилен, ища укромных мест, где потемнее, куда не заглядывает городская стража; изнеженное, расслабленное, насквозь пропитанное неразбавленным вином и духами, зеленовато-бледное либо накрашенное и нарумяненное, как приготовленный к погребению труп».

В сочинении «О скоротечности жизни» Сенека не менее лаконичен и ясен: «Что мы жалуемся на природу вещей? Она к нам благосклонна, и жизнь длинна, если знаешь, на что ее употребить. Но чем мы заняты? Один погряз в ненасытной алчности, другой – в суете бесконечных трудов и бесплодной деятельности; один насасывается, как губка, вином, другой дремлет в беспробудной лени».

Развернутые рассуждения по поводу вина мы встречаем у Сенеки в «Нравственных письмах к Луцилию» (письмо 83)[76]:

«Со вчерашнего дня меня занимает мысль, ради чего это самые разумные мужи подыскивали для важнейших вещей пустые и путаные доказательства, которые при всей их истинности, так похожи на ложь.

Зенон[77], великий муж основатель нашей школы, столь стойкой и незапятнанной, хочет отпугнуть нас от пьянства. Послушай, какие он строит умозаключения насчет того, что человек добра не бывает пьян: „Пьяному никто не доверит ничего тайного; человеку добра тайны доверяют, значит, человек добра не бывает пьян“. А вот как потешаются над этим хитрым заключением, сопоставив с ним подобное же (довольно будет привести одно из многих): „Спящему никто не доверит ничего тайного; человеку добра тайны доверяют, значит, человек добра не спит“.

Посидоний защищает нашего Зенона единственным возможным способом, но и так, на мой взгляд, его не защитить. Вот что утверждает Посидоний: „пьяный“ говорится в двух смыслах, и о том, кто не в себе от выпитого вина, и о том, кто постоянно напивается и подвержен этому пороку. Зенон имеет в виду не того, кто напился, а того, кто постоянно напивается: ему не доверят тайны, которую он может разгласить во хмелю.

Это неверно. Ведь первое умозаключение относится к тому, кто пьян сейчас, а не к тому, кто будет пьян. Ты согласишься, что между пьяным и пьяницей большая разница: пьяный, может быть, пьян впервые и не подвержен этому пороку, а пьяница нередко бывает и не под хмелем. Вот я и понимаю это слово так, как велит обычное его значение, особенно если его употребил человек, проповедующий точность и взвешивающий слова. Прибавь к этому, что Зенон, понимая так это слово и желая, чтобы мы его так понимали, сам двусмысленностью искал возможность подвоха, – а этого нельзя делать, если ищешь истину.

Но пусть он даже и имел в виду такой смысл; второе утвержденье, – будто привыкшим пьянствовать не доверяют никаких секретов, ложно. Подумай сам, как часто солдатам, вовсе не всегда трезвым, и военачальник, и трибун, и центурион поручают такое, о чем надо молчать. Готовя убийство Гая Цезаря (того, который захватил государство, взяв верх над Помпеем), Тиллию Цимбру[78] доверяли не меньше, чем Гаю Кассию. Кассий всю жизнь пил только воду, Цимбр не знал удержу ни в пьянстве, ни в ссорах. Насчет этого он и сам шутил: „Как мне перенести, чтобы надо мною был кто-то, если я и вина не переношу?“

Пусть каждый назовет известных ему людей, которым вино нельзя было доверить, а тайну – можно. Но один пример, который пришел мне на память, я приведу, чтобы он не забылся: ведь в жизни всегда пригодятся славные примеры, и не всегда за ними нужно обращаться к старым временам.

Блюститель Города Луций Писон[79] как однажды начал пить, так с тех пор и был пьян; большую часть ночи он проводил в попойке, потом спал до шестого часа (это и было его утро). Но свои обязанности по охране Города он выполнял весьма прилежно. Ему давали тайные поручения и Божественный Август, когда сделал его наместником Фракии, которую он усмирил, и Тиберий, когда, отправляясь в Кампанию, оставлял в Городе многое, что было ему подозрительно и ненавистно.

Позже – потому, я думаю, что ему так повезло с пьяницей Писоном, – он назначил городским префектом Косса, человека степенного, скромного, но всегда хмельного, так что порой его выносили из сената, куда он являлся с попойки и где засыпал непробудным сном. И однако Тиберий своей рукой писал ему много такого, что не считал возможным передать даже через собственных прислужников. И ни одной тайны – ни государственной, ни доверенной частным лицом – Косс не разболтал.

Стало быть, надо покончить с разглагольствованиями насчет того, что, мол, душа, побежденная хмелем, над собою не властна; что как от винного сусла лопаются бочки и отстой, лежавший в глубине, силою жара вздымается вверх, так и в нас, когда бродит вино, все скрытое в глубине поднимается и выносится наружу; что, нагрузившись сверх меры неразбавленным вином, люди не могут удержать в себе ни пищу, ни тайну и выкладывают все – и свое, и чужое.

Хоть такое и бывает часто, но не реже и мы обсуждаем самые насущные дела с теми, за кем знаем пристрастие к выпивке. Значит, ложен этот выставляемый в защиту Зенона довод, – будто тому, кто привык напиваться, ничего нельзя доверить по секрету.

А насколько было бы лучше открыто обличить пьянство и перечислить его пороки! Тогда его стал бы избегать всякий приличный человек, а не только совершенный и мудрый, которому довольно утолить жажду, который, когда разгорится веселье и зайдет – не из-за него, а из-за других – слишком далеко, все же остановится и допьяна не напьется.

Мы еще посмотрим, придет ли дух мудреца в расстройство от лишнего вина и будет ли мудрый делать то, что всегда делают пьяные. А пока, если хочешь доказать, что муж добра не должен напиваться допьяна, зачем строить умозаключения? Скажи просто: стыдно загонять в себя больше, чем можешь вместить, и не знать меры потребного для собственной утробы; пьяный делает много такого, от чего, протрезвев, краснеет, опьяненье – не что иное, как добровольное безумье. Продли это состояние на несколько дней, – кто усомнится, что человек сошел с ума?

Но и так безумье не меньше, а только короче. Приведи в пример Александра Македонского, как он во время пира убил Клита[80], самого верного и любимого друга, а поняв свое преступление, хотел умереть, – да и заслуживал смерти. Пьянство и разжигает, и обнажает всякий порок, уничтожая стыд, не допускающий нас до дурных дел. Ведь большинство людей только стыд, а не добрая воля удерживает от запретного.

Где душой овладевает слишком сильный хмель, все скрытое зло выходит наружу. Пьянство не создает пороков, а только выставляет их напоказ: похотливый даже не ждет ухода в спальню, а тут же, не откладывая, позволяет себе все, чего хочется его сладострастью; бесстыдный при всех сознается в своей болезни, наглый дает волю и рукам, и языку. У спесивого растет чванство, у жестокого – свирепость, у завистливого – злость; всякий порок выходит на свободу.

Прибавь еще, что пьяный не помнит себя, слова его бессмысленны и бессвязны, глаза видят смутно, ноги заплетаются, голова кружится так, что крыша приходит в движение и весь дом словно подхвачен водоворотом; живот у него болит, оттого что вино бурлит и распирает внутренности. Все это еще терпимо, пока хмель в силе; а когда сон его ослабит и опьяненье переходит в расстройство желудка?

Вспомни, к каким бедствиям приводило общее опьянение! Оно предавало врагу самые храбрые и воинственные племена, оно открывало крепости, многие годы обороняемые в упорных боях, оно подчиняло чужому произволу самых непреклонных и сбрасывавших любое иго, оно усмиряло непобежденных в битве.

Александр, только что мною упомянутый, остался невредим, пройдя столько дорог, столько сражений, столько зим, одолев и трудные времена, и трудные места, пересекши столько неведомо откуда текущих рек, столько морей, – и сгубили его невоздержность в питье и роковой геркулесов кубок[81].

Велика ли слава – много в себя вмещать? Когда первенство почти что у тебя в руках и спящие вповалку или блюющие сотрапезники не в силах поднимать с тобою кубки, когда из всего застолья на ногах стоишь ты один, когда ты всех одолел блистательной доблестью и никто не смог вместить больше вина, чем ты, – все равно тебя побеждает бочка.

Что погубило Марка Антония, человека великого и с благородными задатками, что привело его к чужеземным нравам и неримским порокам, как не пьянство и не страсть к Клеопатре, не уступавшая страсти к вину? Оно и сделало его врагом государства, и притом слабейшим, чем его враги, оно и усугубило его жестокость, когда к нему за обедом приносили головы первых в Риме мужей[82], когда он среди изобилия яств, среди царской роскоши пытался узнавать лица и руки убитых по спискам, когда, напившись вином, он жаждал крови. Мерзко было то, что он пьянел, когда творил все это, но еще мерзостнее то, что он творил все это пьяным.

С пристрастьем к вину неразлучна свирепость, потому что хмель вредит здравому уму и ожесточает его. Как от долгой болезни люди становятся плаксивыми, раздражительными, так что малейшая обида приводит их в бешенство, так от непрестанного пьянства становится свирепой душа. Когда она часто не в себе, то пороки, укрепленные привычным безумием, возникнув во хмелю, и без него не теряют силы.

Так говори прямо, почему мудрый не должен пить допьяна: покажи на деле, а не на словах, до чего отвратительно и вредно пьянство, – ведь это нетрудно. Докажи, что так называемые наслаждения, едва перейдут меру, становятся муками. А если ты какими-то доводами доказываешь, будто мудрец, сколько бы ни выпил вина, не собьется с правильного пути, даже если начнет буйствовать, – то можешь строить и такие умозаключенья: мудрец не умрет, выпив отравы, не заснет, приняв снотворное, а проглотив чемерицу, не извергнет сверху и снизу все, что будет у него в утробе. Нет, если ноги у него заплетаются, и язык тоже, то какие у нас основания думать, что он частью пьян, а частью трезв?

Будь здоров».

* * *

Для Сенеки предпочтительнее легендарная «спартанская» традиция отношения к вину. Моральный авторитет этого автора был велик не только в среде римских аристократов, но и в развивающемся западном (латиноязычном) христианстве. Нет ничего удивительного в том, что его аргументы в дальнейшем легли в основу «антидионисийской проповеди».

С другой стороны, многочисленные примеры средневековой, в том числе духовной, литературы показывают нам, что поклонение перед виноградным вином оставалось одной из излюбленнейших тем для мастеров словесности. Причем порой перед нами прямое подражание античным образцам. Вот что пишет Агафий Миринейский, византийский историк и поэт VI в.:

Я не любитель вина; если же ты напоить меня хочешь,

Прежде чем поднести, выпей из кубка сама,

Только губами коснись, и уж трудно остаться мне трезвым,

Трудно тогда избежать милого кравчего чар.

Он поцелуй от тебя принесет, ведь с тобой это кубок

Ласки, полученной им, вестником будет он мне.

Средневековье также дает нам примеры поэзии, в которой вино и опьянение начинают пониматься как символы духовного преображения. В своем стихотворном толковании на «Песнь песней» Михаил Пселл, богослов и историк XI в., говорит:

«Введя мя в дом вина, вчините в любви» («Песнь песней» 2, 4)

Здесь сказано, что к Жениху преуспеянья жажду,

Он – животворный жизни грозд, брожение святое,

Что крестной смертию Своей нам источает сладость.

А ныне же введите вы меня в Его жилище,

Да Женихову красоту отчетливо увижу

И огненной любви к Нему пыланье увеличу…

* * *

Известный нам образ Божественного Кравчего и вина как субстанции духовной любви Создателя ко всему сотворенному Им, так хорошо известный из суфийской поэзии (Омар Хайям, Джелал ад-Дин Руми), формировался уже в рамках византийской духовной литературы.

Это был другой Бахус, лишь внешне похожий на античного, но достаточно часто их путали друг с другом. Немудрено, что многие авторы раннехристианской эпохи говорили о Дионисе и Христе как бы через запятую. Так, Нонн Панополитанский, помимо поэмы «Деяния Диониса», оставил потомкам поэтический пересказ «Евангелия от Иоанна», известный, как «Деяния Иисуса». Вот что там говорится о браке в Кане Галилейской:

Рек Христос, всех слуг подгоняя,

Виноспасительным гласом о жажде застолья заботясь:

«Амфифореи, чреватые влагой недавнотекущей,

Наполняйте!» И тут же сосуды поочередно

От истока наполнила челядь, доколе до края

Самого роса благоволная не поднялася.

Чудо внезапно свершилось – там вдруг вино засверкало,

Вместо теченья влаги иноцветной, прозрачной,

Пурпурною струею. Из воднодарного чрева

Вдруг повеяло влагой благоэвийной, чистой.

Вот повелел виноцветным Владыка властительным гласом:

«От ключевого черпните под нашею кровлей точила

Сладостное питье для распорядителя пира!»

«Владыка» «Деяний Иисуса» напоминает Диониса из другой поэмы Нонна. Христос здесь похож на «алхимического Диониса», и чудо его той же природы, что и превращение виноградного сока в хмельную жидкость.

Дабы сравнить двух Бахусов египтянина Нонна, приведем его восхваление вину, которое здесь выступает соперником меда – и побеждает его в честном поединке.

Вот вам одна из картинок: спор меж сыном Кирены[83]

И Дионисом (чей лучше будет напиток предложен!)

На собранье Блаженных. Там не было состязанья

В единоборстве кулачном, беге, метании диска —

Кубки раздали сыну Феба и Дионису,

Также кратеры. В одном вино густое, в другом же

Мед, свежесобранный пчелкой трудолюбивой, томился.

Стал в этом споре судьею Кронид – о сладкая распря,

Сладко ведущаяся за сладостную победу

С помощью чаш и кратеров! Словно Гермес златокрылый,

Эрос, всеми любимый, засомневался в застолье…

Мял он и плющ, и оливы ветвь единой рукою…

Все же плющ протянул он Вакху, а Аристею

Ветвь оливы – лишь в Писе венок из оливы дается,

В граде священном Паллады… И вот Аристей с ключевою

Влагой первым мешает мед, рожденный пчелою

В сотах, богам подает напиток, дарующий мудрость;

Обходя одного за другим, всем чашу подносит:

Боги едва пригубили питье благородное в чаше —

Тут же насытились, с третьей чашей они отвернулись,

А на четвертую даже взглянуть-то не пожелали…

Мед они упрекнули в сытости сладкой! Вот льется

Густовласого Вакха вино из кратера Блаженным…

Пару кубков во длани бог берет и подносит

Первый отцу Крониду, второй владычице Гере,

Третий же подает он дяде, Энносигею.

После на радость бессмертным богам и родителю Зевсу

Смешивает в кратерах вино и с улыбкою богу,

Помрачневшему ликом, Фебу, чашу подносит…

Все опьянели от многих кубков с напитком чудесным,

Алчущим мало, и просят еще и еще наливать им!

Нет пресыщенья напитком, все просят кубков всё новых,

Радостно восклицают Бессмертные, славят Лиэя,

Как победителя в споре, давшего лучший напиток,

Эрос же неодолимый, распри распорядитель,

Пьян – и плющом кудрявым венчает чело Диониса!

* * *

Если обратиться к материальному измерению культуры виноделия, то нужно иметь в виду, что в III в. н. э. оно испытало системный кризис. Восстания, варварские вторжения, бесчисленные узурпации этого века привели к исчезновению культуры виноградарства на огромных территориях. К тому же нужно иметь в виду, что римские власти в I–II вв. н. э. четко контролировали регионы, в которых дозволялось изготавливать вино, а в которых нужно было сеять хлеб. На примере Италии они видели, как легко виноградник и оливковые рощи вытесняют зерновые культуры из сельского хозяйства.

В 281 г. император Проб – энергичный полководец и администратор – отпраздновал в Риме триумф по поводу восстановления границ империи. Двадцать два года беспрерывных войн с внешними и внутренними врагами, которые вели Клавдий, Аврелиан, Тацит, сам Проб, наконец завершились. Теперь надобно было поднимать экономику.

Проб решил восстановить сельскую жизнь: на огромных территориях Балкан, Галлии, Испании, Британии деревенское население или погибло, или бежало в города. Чтобы помочь селянам, император активно использовал армию: она прокапывала каналы, восстанавливала дороги, строила дома. Особенно Проб настаивал на разведении в провинциях виноградников. В результате виноградная лоза за короткое время распространилась по долинам Роны и Рейна, утвердилась в Испании и Британии, Паннонии (Венгрии) и Далмации (Хорватии). С полной уверенностью можно утверждать, что именно благодаря Пробу античное виноделие стало достоянием средневековой Европы.

Суровый, жесткий Проб ничем не напоминал хмельного бога, который завоевывал римские провинции его руками. Но его ожидала настоящая «дионисийская» судьба. В 282 г. солдаты возмутились действиями императора, превратившего их в сельскохозяйственных рабочих. Паннонские войска возложили на командующего императорской гвардией Марка Аврелия Кара регалии высшей государственной власти. Проб выступил против узурпатора, но был убит собственными соратниками.

Однако его старания оказались не напрасными. Распространение виноделия, «закрепленное» принесением в жертву императора, продолжилось и в последующие века. Особенную роль в сохранении виноградников сыграли церковные и особенно монастырские хозяйства. Парадокс, но именно то сообщество, которое внедряло в сознание средневекового европейца чувство вины за потребление алкоголя, спасло навыки виноделия. И нет ничего удивительного, что в средневековой литературе образ хмельного монаха заменяет античную фигуру сатира – спутника Диониса.

Впрочем, с точки зрения представителей античного мира, приходящая им на смену культура отчетливо «пахла» варварством. Варвары, все в большем количестве проникавшие на римскую территорию, не обладали изысканным вкусом в деле винопития. Более того, они приносили с собой «плебейские» напитки – пиво и эли разных сортов. Простые и быстрые в приготовлении, они казались простолюдинам прекрасной заменой вину. Поклонникам «образцовой» древности оставалось только иронизировать над новомодным питьем – как делает это в своей сатире «На пиво» император Флавий Клавдий Юлиан (330–363 гг.), прозванный «Отступником» за свой отказ от христианства и попытку реставрировать язычество:

Что ты за Вакх и откуда? Клянусь настоящим я Вакхом,

Ты мне неведом; один сын мне Кронида знаком.

Нектаром пахнет он, ты же – козлом. Из колосьев, наверно,

За неимением лоз делали кельты тебя.

Не Дионисом тебя величать, а Деметрием надо,

Хлеборожденный! Тебе имя не Бромий, а Бром[84].

Примечания

1

Апулей. Апология. Метаморфозы. Флориды / Перев. М. А. Кузмина, С. П. Маркиша. М., 1956. С. 24.

2

Неразбавленному вину приписывали безумие и смерть своего царя Клеомена I спартанцы.

3

Античные поэтические тексты цитируются в переводах Г. Р. Державина, А. С. Пушкина, В. А. Жуковского, Л. Я. Мея, И. Ф. Анненского, В. И. Иванова, Ф. Ф. Зелинского, В. В. Вересаева, С. В. Шервинского, А. В. Артюшкова, М. С. Авксентьева, Л. В. Блуменау, Ф. А. Петровского, М. Л. Гаспарова, С. А. Ошерова, Д. А. Поспелова, Ю. В. Свиясова, Ю. А. Голубца, А. В. Маркова, Ю. Ф. Шульца по изданиям: Античная лирика. М., 1964 (Библиотека всемирной литературы); Хрестоматия по античной литературе: В 2 т. М., 1965; Хрестоматия по античной литературе. Т. 1. СПб., 2005; Вергилий. Буколики, Георгики, Энеида. М., 1971 (Библиотека всемирной литературы); Бог веселый винограда. М., 2006; Нонн Панополитанский. Деяния Диониса. СПб., 1998; Афиней. Пир мудрецов. М., 2004; Плавт. Сочинения: В 3 т. Т. 2. М., 1997; Еврипид. Трагедии: В 2 т. М., 1999.

4

Котила, «кружка», – мера жидкостей и сыпучих тел, около 0,3 л. Киаф, «черпак», – около 0,4 л.

5

Плутарх. Застольные беседы. Л., 1990. – См. о Плутархе ниже.

6

Гиппократ. Избранные книги / Перев. В. B. Руднева. М., 1994.

7

Материалисты Древней Греции. М., 1955.

8

Марк Порций Катон. Земледелие / Перев. и коммент. М. Е. Сергеенко. М., Л., 1950. С. 24. «Пчелиный» – это, скорее всего, темный виноград; он противостоит «золотистому», т. е. светлому. Квадрантал – мера жидкости, равная примерно двадцати шести литрам. Дефрут – уваренный фруктовый сок.

9

Марк Порций Катон… С. 105. Долий – римский аналог пифоса, вместительный кувшин, в котором происходил процесс брожения. Квадрантал равен по объему средней амфоре, отсюда следует, что помимо «вареного» виноградного сока в долий добавляли сок обычный примерно в равной пропорции. Модий – мера объема сыпучих тел. В случае соли она «тянула» примерно на шесть килограммов. Секстарий – немногим более полулитра. Из толченого тростника и шпажника, вероятно, делался отвар.

10

Видимо, косское вино делалось из винограда разнообразных сортов.

11

Марк Порций Катон… С. 112.

12

Лиссараг Ф. Вино в потоке образов. М., 2008. С. 16. Лиссараг видит в вине преимущественно социальную силу – во время симпосиона оно смешивалось и распределялось, подобно социальным ролям в античном полисе. В настоящей книге мы пытаемся затронуть иную – сакральную, алхимическую сторону «крови Диониса».

13

Начало этого правила можно увидеть уже у Гесиода: «ты вина наливай, воды же три части».

14

Т. е. Дионис.

15

Цитируется по изданию: Геопоники. Византийская сельскохозяйственная энциклопедия X века / Перев., прим. Е. Э. Липшиц. Л., 1960.

16

Вероятно, эпитет «Паллада» означает «сотрясающая оружием» и к мифу о Дионисе он привлечен исключительно из-за внешнего созвучия.

17

Деметра.

18

Вакханки.

19

Нонн Панополитанский. Деяния Диониса… Песнь VII.

20

Ахеронт, Стикс – реки Аида.

21

Лиэй – «Разрешитель», «Освободитель», одно из имен Диониса, от которого происходит характерное римское имя этого бога: Либер.

22

Нонн Панополитанский. Деяния Диониса… Песнь XI.

23

Киссос – «плющ»: юноша-сатир, спутник Диониса, превратившийся в побег плюща.

24

Тисифона, Мегайра – эриннии, демоницы мести и смерти.

25

Гамадриады – нимфы деревьев.

26

Део (Деметра) и Афина Паллада – покровительницы разведения олив.

27

Майра (Мера) – Сириус: см. выше историю Икария.

28

Богини времен года.

29

Эвий – «Ликующий», одно из имен Диониса.

30

По поверью древних эллинов, аметист («отвращающий пьянство») предохранял человека от злоупотребления вином.

31

Мистида и упомянутые выше нимфы воспитывали Диониса.

32

Меония – одно из названий малоазийских областей Лидии и Фригии, где был распространен культ грозной земной богини Кибелы или Кибелеиды, которую и соблазняет здесь Дионис.

33

См.: Павсаний. Описание Эллады: В 2 т. / Перев. и ввод. статья С. П. Кондратьева. М.; Л., 1938–1940. Т. 1. XX.

34

Дракан – мыс на небольшом острове Икария, расположенном к западу от Самоса.

35

Как это произошло в Таренте в 282 г. до н. э., когда хмельная, возбужденная театральным представлением и горячими речами демагогов толпа бросилась в городскую гавань, куда вошли римские корабли, и атаковала их. Так началась Пиррова война, одна из наиболее значимых в античном мире.

36

Цитируется в переводе А. Н. Егунова по изданию: Платон. Законы. М., 1999.

37

Во время Леней, одного из сельских праздников, посвященных Дионису, его участники ехали на повозках в хмельном состоянии и торжественно пели не самые пристойные песни.

38

Тарент – город в Южной Италии, основанный около 700 г. до н. э. спартанскими поселенцами. Дионисии в Таренте справлялись особенно бурно.

39

Спартанские женщины обладали значительно большей свободой, чем афинские, а некоторые их обычаи воспринимались афинянами как откровенно сексуальные.

40

В 352 г. до н. э. Дионисий Младший, бывший тиран Сиракуз, захватил Локры Эпизефирские, город в Южной Италии, откуда происходила его мать. Локры были знамениты тем, что их конституцию составил около 660 г. до н. э. знаменитый древний законодатель Залевк. Жители острова Кеос были известны в Греции тем, что пожилые люди добровольно уходили из жизни. Достигшие возраста, когда они становились обузой для своей семьи, старики устраивали пир, украсив голову венками, после чего пили. Афинский комедиограф Менандр упоминает этот обычай: «Есть меж кеосцев обычай прекрасный, Фания: плохо не должен тот жить, кто не живет хорошо!»

41

Кадмово воспитание – парафраз на «Кадмову победу» (аналог нашего выражения «Пиррова победа»). Кадм – имя легендарного основателя Фив; акрополь этого города называли в его честь Кадмея. Во время мифической борьбы между сыновьями Эдипа Полиником и Этеоклом за власть в Фивах погибли оба брата. Смерть обоих претендентов на престол привела к тому, что победа защитников города оказалась равносильна поражению.

42

Под мусическим искусством Платон понимает воспитание души, в отличие от гимнастического искусства, которое воспитывает тело.

43

Поскольку в Древней Греции отсутствовало единое правовое поле, древний обычай гостеприимства позволял человеку, оказавшемуся на чужбине и потому не охраняемому своим законодательством, искать помощи у людей, соединенных с его родиной узами гостеприимства. «Гостеприимцы» выступали своеобразными представителями иноземных государств на территории собственного полиса.

44

Эпименид – легендарный критский мудрец и чудотворец. Очистил Афины на рубеже VII–VI вв. до н. э. от скверны после Килоновой смуты. По легенде, прожил сто пятьдесят четыре года и еще раз посетил Афины в 500 г., ровно за десять лет до битвы при Марафоне.

45

Древнегреческое искусство хоровода подразумевало единство танца и пения. Слаженные движения вкупе со слаженным пением воспитывали чувство единства с другими участниками хоровода, которое проявлялось и в других сферах жизни, например на поле боя.

46

О «седой древности» египетской цивилизации Платон говорит неоднократно в разных диалогах.

47

Рапсодия – в данном случае: пение или декламация нараспев эпических поэм.

48

Кинир и Мидас – образы богатейших правителей. Кинир – легендарный первый царь Кипра. Мидас – царь Фригии, который обладал якобы способностью обращать все, к чему ни притронется, в золото.

49

Некоторые из древнегреческих тиранов действительно почитались как боги и сами претендовали на статус – по крайней мере – полубогов.

50

Речь идет о зубах дракона, убитого Кадмом в схватке за право обладать будущими Фивами. Эти зубы проросли, превратившись в воинов, которые вступили друг с другом в схватку. Уцелело пятеро из них, которые были названы спартами и стали родоначальниками знатнейших семейств в Фивах.

51

Аполлона, Муз и Диониса.

52

Пеан – название торжественной песни, обращенной к богам, и одновременно одно из прозваний Аполлона.

53

Имеются в виду агелы, буквально «стада», в которые объединялась спартанская молодежь в соответствии с законами Ликурга.

54

Дорийский (дорический) лад – один из греческих музыкальных ладов, считавшийся наиболее мужественным, сдержанным. По одной из легенд, Пифагор, встретив хмельную ватагу, посоветовал флейтисту, сопровождавшему их, играть на дорийский лад. Музыка оказала отрезвляющее действие на гуляк, и они, устыдившись своего поведения, разошлись.

55

Текст цитируется по изданию: Плутарх. Застольные беседы / Изд. подгот. Я. М. Боровский, М. Н. Ботвинник, Н. В. Брагинская, М. Л. Гаспаров, И. И. Ковалева, О. Л. Левинская. Л.: Наука, 1990.

56

Обозначает в некоторых греческих государствах должностных лиц, «в ведении которых хранение частных документов и копий судебных решений; к ним же должны направляться жалобы, и они же ведают судебными делами в их начальной ступени» (Аристотель. Политика, 1321, b 35).

57

Из стеблей этого растения делались тирсы вакхантов – участников оргиастических празднеств, посвященных Дионису-Вакху.

58

Согласно преданию, пришедший в Афины Орест не мог участвовать в исполнении священных обрядов, в частности совершать возлияния богам, разделять общую трапезу, так как был осквернен матереубийством.

59

Слова Агамемнона, оторванные от контекста, превратились в насмешку, направленную против тех, кто кончает пир спором, а спор – кровавой дракой.

60

Этимология, которую приводит Плутарх, основана на чисто внешнем созвучии и не имеет под собой языковых оснований.

61

Кикеон – напиток из вина и ячменной крупы с добавлением меда и тертого сыра.

62

Фидитии – «совместные трапезы», андрии – «мужские трапезы», фесмосеты – законодатели, пританеи – помещения для встреч и торжественных обедов дежурных афинских правителей в классическую эпоху.

63

Растение из семейства зонтичных.

64

Текст в переводе Н. Т. Голинкевича (под редакцией М. Л. Гаспарова) цитируется по изданию: Афиней. Пир мудрецов: В 15 кн. Кн. I–VIII. М., 2004.

65

Точнее – внезапному гневу, который олицетворяла богиня Атэ (именно это слово и употребляется здесь).

66

Имеется в виду Аполлон «Сияющий» (греческое – Феб).

67

В переводе Ф. Ф. Зелинского.

68

Пафос – город на западе Кипра, близ которого, по легенде, появилась из пены морской Афродита.

69

Пиерия – область в Северной Греции, близ Фессалийского Олимпа.

70

Бромий – от греч. «шумный», одно из имен Диониса.

71

Ирена – богиня мира.

72

В переводе И. Ф. Анненского.

73

Жрец Аполлона из города Исмара во Фракии. По другим источникам – один из воспитателей Диониса.

74

По гомеровской традиции, киклопы – дети бога морей Посейдона, следовательно, и сами боги.

75

Дардан – один из легендарных царей Троады.

76

Цитируется по изданию: Сенека. Нравственные письма к Луцилию / Пер. С. А. Ошерова. М., 2000.

77

Зенон Китийский (335–261 гг. до н. э.) – основатель стоической школы.

78

Тиллий Цимбр – сначала сподвижник, потом враг Цезаря. В день убийства сорвал с плеча Цезаря тогу, чем подал знак остальным заговорщикам. Погиб в битве при Филиппах, где были разгромлены войска Брута и Кассия.

79

Луций Кальпурний Писон Фруги (48 г. до н. э. – 32 г. н. э.) – правитель многих провинций, в том числе Македонии; в этой должности усмирил фракийское племя бессов. Светоний рассказывает: «Однажды Тиберий два дня и ночь напролет объедался и пьянствовал с Помпонием Флакком и Луцием Писоном; из них одного он тут же назначил префектом Рима» (Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей / Пер. М. Гаспарова. М., 1964).

80

Арриан подробно рассказывает об убийстве Клита, рассердившего Александра тем, что он восхвалял Филиппа и умалял подвиги самого Александра, и заключает рассказ: «Александр обнаружил, что находится во власти двух пороков, гнева и пьянства, – разумному человеку не подобает быть во власти даже одного из них» (Арриан. Поход Александра / Пер. М. Сергеенко. Книга IV. М., 1962).

81

Огромные серебряные кубки, чеканившиеся в Беотии.

82

Это происходило во время «убийств по спискам» (проскрипций), учиненных Октавианом и Антонием после примирения в 43 г. до н. э. Среди убитых, чьи головы были доставлены Антонию, был и Цицерон.

83

Имеется в виду Аристей, сын Аполлона (Феба) и нимфы Кирены, покровитель меда.

84

Бромий – т. е. Дионис. Бром – буквально «грохот»: Юлиан иронизирует над бурчанием в желудке, которое вызывает пиво, и над грохотом испускаемых любителем пива ветров.

Content

Книга Вина (сборник)
сост. Р. Светлов

Вместо предисловия. Трансмутации Диониса

Производство и особенности античного вина. Вино и античная медицина

Геопоники, или Кассиана Басса Схоластика выборки о сельском хозяйстве Книга IV

Глава 1. О лозах, вьющихся по деревьям. Флорентина

Глава 2. Еще о таких же лозах. Африкана

Глава 3. Как легко и быстро производить пересадку укоренившихся виноградных лоз. Дидима

Глава 4. О миртовом винограде. Тарантина

Глава 5. О ранних сортах винограда. Его же

Глава 6. О позднем винограде. Его же

Глава 7. О винограде без косточек. Демокрита

Глава 8. О винограде целебном и очищающем. Флорентина

Глава 9. О благовонном винограде. Паксама

Глава 10. Как сделать, чтобы осы не трогали лоз винограда и других фруктов. Демокрита

Глава 11. Как сохранять виноград свежим на лозе до весны. Вирития

Глава 12. О прививке винограда. Флорентина

Глава 13. О прививке просверливанием. Дидима

Глава 14. Как сделать, чтобы в одной и той же виноградной грозди были различные ягоды: белые и черные или красные. Его же

Глава 15. О сохранении винограда

История Диониса и происхождение вина

Философ и вино

Платон Законы

Из книги I

Из книги II

Застольные беседы

Плутарх Застольные беседы

Книга первая

Книга третья

Книга четвертая

Книга шестая

Книга седьмая

Пир мудрецов

Афиней

Извлечения из второй книги (по византийским эпитомам)

Книга четвертая

Вино: pro et contra

Примечания