Курков Виталий

За правым крылом

Виталий Курков

За правым крылом

B пору молодости авиации, когда деревянные каркасы «летательных аппаратов» обтягивали материей, перед взлетом заносили хвост легонького самолетика, чтобы разбег был точно по ветру. Ой, сколько хвостов надо было заносить, прежде чем впервые сам полетишь!

Современные самолеты по ветру не крутят, однако для будущих пилотов аэродромной работы и теперь достаточно.

Мечтают мальчишки о морях, дальних странах и капитанском мостике. А кто будет палубу драить? Кто будет в машинном отделении вахту нести? Через все это капитану надо пройти непременно. Так и у железнодорожников. Хочешь водить поезда, любо не любо, а насмотришься электровозу под брюхо из ремонтной канавы. А в канаве и грязь, и тяжелая работа.

Пассажирский идет — залюбуешься! Он словно не идет — пролетает. Ляжешь в траву и видишь над рельсами только сплошной стооконный вагон. Колеса растворяют скорость, смазывая заодно и межвагонные промежутки. И летит зеленая стрела!

Под грузовым земля дрожит. Шутка ли: пять-шесть тысяч тонн груза в вагонах, а длина такой махины целый километр!

Я иду в рейс. Не в первый, не в сотый и даже не в тысячный. И уверен, что точно такого рейса, каким будет сегодняшний, еще не было. И сегодняшний не повторится. Даже у одинаковых по весу и длине поездов ход совершенно разный. Дорога: днем одна, ночью совершенно другая, зимой и летом несравнимая. Двух одинаковых рейсов не бывает. В этом необычность нашей работы. Дождь, снег, будни, праздник — поезда всегда идут. За все это и любим мы свою беспокойную профессию долго-долго — всю жизнь.

Встал за правое крыло — значит, стал машинистом. Так говорят железнодорожники. А на самом деле никаких крыльев нет ни у паровоза, ни у электровоза, ни у тепловоза. И управляют машинисты локомотивом, сидя в мягком и удобном кресле. Однако откуда крыло?

История железных дорог не насчитывает еще и полутора сотен лет.

30 октября 1837 года по первой «чугунке» от Петербурга до Царского Села прошел первый поезд. Двадцать семь верст вся дорога. Тогдашние паровозы — котел с трехаршинной трубой да площадочка для машиниста и кочегара. Ни крыши, ни загородки какой. Однако шло время, перепоясывалась земля железными дорогами, росли и скорости. Встречный ветер рвал на машинистах рубахи, надо чем-то загораживаться. То ли стенки, то ли крылья пристроили впереди паровоза. Так и оказался машинист за правым крылом, кочегар за левым. Поначалу паровозом управляли стоя. Уж потом для паровозной обслуги стали сооружать кабины-будки.

Паровозы свое отработали. Только кое-где «паровики» доживают свой век на маневровой работе по тупикам вспомогательных веток. Однако, как и в старину, о назначении нового машиниста говорят: «Стал за правое крыло».

Есть у локомотивной бригады среди прочих обязанностей такая: повторять друг другу видимые сигналы. Для гарантии безопасности движения. Только промелькнул один светофор, а ты уже ищешь глазами другой, хотя до него еще два-три километра. Вынырнет из-за поворота огонек — «Вижу зеленый!» — отрапортует помощник. «Вижу зеленый!» — эхом повторит машинист.

И с этого мгновения половина внимания на рельсы, контактный провод — дорогу в целом, вторая половина — светофору. Огонь его — приказ для машиниста. Если впереди красный, за светофором для поезда пути нет. Желтый — внимание, снижай скорость, красным будет следующий светофор. При зеленом — путь свободен, держи, машинист, предельную скорость. Несколько зеленых подряд — «зеленая улица». Тут машинисту есть где показать и силу машины, и свою сноровку, и мастерство.

Так и в выборе профессии. Видишь зеленый — нет тебе ни в чем преград, есть неодолимое желание водить поезда — как говорится, счастливого пути!

Паровозы…

Мы росли среди паровозов. Листали отцовские учебники и перерисовывали красивые машины в свои альбомы. Даже на майках нам с братом мать вышила паровозики.

Мимо депо мы бегали купаться, через угольный склад — в школу. В механическом цехе за дощатой перегородкой располагалась деповская парикмахерская. Туда сначала водил нас отец, а потом мы и сами находили дорогу, обходя строгие пропускные будки, сторожей и дежурных. Нырнешь в калитку большой паровозной воротины как в парилку. В это отделение машины ставились на срочный ремонт. Котлов не тушили, потому и было тут парно и дымно. В следующем отделении паровозы стояли холодные, частью даже разобранные. Что-то около них подстукивали, подкручивали, подпиливали деловитые промазученные слесаря. Такой же промасленный был и их мастер. Крохотным молоточком на тонкой метровой рукоятке он вызванивал паровозные части, светил в каждую щель свечкой и писал мелом по черным паровозным бокам корявые буквы, цифры и какие-то непонятные знаки.

В депо, однако, паровоза во всей его красе не увидишь. С поездом на перегоне, на скорости — вот где он красавец!

В лес мы ходили вдоль железной дороги. За ягодами, за грибами, за дровами — всё с поездами рядом. По свистку, по «дыханию» издали узнавали, пассажирский идет или грузовой. А как вывернется он из-за елок, тут и вовсе не ошибешься. Грузовой паровоз — черный, пассажирский — зеленый на больших красных колесах.

Во время войны был у нас даже «свой» бронепоезд. Однажды смотрим — стоит в деповском тупике! Вообще-то это был не весь бронепоезд, только бронированный паровоз. И без пушек, и без пулеметов. Все равно это очень здорово. Броня была изранена: на тендере чернели рваные пробоины, не счесть вмятин и мелких осколочных дырок. По обгорелой краске уже поползла ржавчина. И все-таки это была военная боевая машина. Запасной тупик — место безлюдное, и мы почувствовали себя здесь полными хозяевами.

Экипаж сформировался сразу. Кто первым увидел бронепоезд, стал машинистом, нашлись помощники, кочегары, пулеметчики. Рано утром свистели друг у друга под окнами и, словно по тревоге, бежали к своей машине. Открывали тяжелые скрипучие двери и люки, занимали места и на всех парах летели в бой. Передний и задний пулеметные отсеки с паровозной будкой были соединены специальным телефоном: железные трубки с воронками на конце. Крикнешь — всюду слышно. Рукоятки управления сдвинуть было невозможно — приржавели намертво. Однако мы хватались за рукоятки и колесики точно в той последовательности, как это делали наши отцы.

Машинист командовал: «К бою!» И мы до хрипоты кричали, изображая взрывы снарядов, свист мин и пулеметные очереди, гудели и шипели по-паровозному.

Через неделю так же внезапно, как и появился, бронепоезд исчез. Говорили, что его увезли на завод «раздевать»: война кончилась, и броня паровозу была уже ни к чему.

Паровозы, паровозы… Одно дело, смотреть на них издали, любоваться красотой живой, горячей машины, другое — встать рядом с машинистом у пышущей жаром топки, когда разбегаются глаза от всевозможных краников, рукояток, вентилей, манометров. И не поезд мимо тебя, а придорожные елки да телеграфные столбы несутся навстречу, сама дорога стелется под колеса твоего паровоза.

Лет двенадцать мне было, когда отец впервые взял меня с собой в поездку. Ехали мы долго — целый день. Останавливались часто. То для пополнения воды, то для чистки топки, то для скрещения со встречными поездами. Обязанности между членами паровозной бригады были распределены до мелочей, без дела не сидел никто. Машинист вел поезд, словно играя рукоятками и колесиками, которые крутил не глядя на них, неотрывно наблюдая за дорогой. Кочегар шуровал в тендере, пододвигая все новые порции угля на лоток. Помощник черпал с лотка широкой совковой лопатой уголь и швырял в топку. Делал он это как-то особенно красиво: резким движением останавливал лопату у самой топки, и уголь прозрачным веером разлетался по всему огненному поду. Набросав одному ему известное количество угля, он через некоторое время шуровал в топке длиннющей кочергой, которую паровозники называют резаком. Помощник подкачивал воду в котел фыркающим и булькающим насосом. Управившись, он высовывался в окно и смотрел, как и машинист, на бегущую навстречу дорогу. Колесный перепляс гулко напрессовывался в будку, разговаривать было почти невозможно. Машинист с помощником «переговаривались» жестами.

Нашлось на паровозе дело и для меня.

«Будешь прихлопывать», — сказал помощник. Дверка топки состоит из двух тяжелых литых половинок. На маленьких колесиках по специальному желобу они раздвигаются в противоположные стороны, для этого надо с силой потянуть за блестящую толстую и довольно горячую рукоятку. Я должен был в такт движениям помощника открывать и тут же захлопывать дверцы, чтобы топку не остудить и не так жарко было помощнику, стоящему буквально в метре от огненной топки.

Работа оказалась нелегкой: похлопаешь минуту-две, и рука отваливается. Чуть передохнешь, и снова «давай-давай». Впереди — дорога, сзади — поезд тяжелый, угля в тендере много, надо пар держать отменный, чтобы мелькали километры, как положено по графику.

Вечером, когда приехали на конечную станцию и сдали дежурному кочегару паровоз, первым делом пошли в столовую. Думал, не наемся. Потом — душ, чистая прохладная койка, тишина. Закроешь глаза, и поплывет дальний лес, поле, придорожные елки, столбы, путейские дома и будки. Засеменят и сольются в сплошную серую ленту шпалы, и лишь блестящие рельсы, как ручейки, заструятся ровно, поворачивая там, где надо повернуть поезду.

В обратный путь выехали рано утром. Медленно и сонно начинался день. Голубые и зеленые краски льняного поля проступали сквозь тающий туман, как на переводной картинке, все ярче и ярче. Серое небо сначала порозовело и уж только потом выпустило из-за кромки дальнего зубчатого леса солнце. Оно было огромное и красное. Выкатывалось лениво, тоже будто не проснувшись. Было красиво и торжественно. И тихо, если отключиться от паровозных звуков. Наверно, так же красиво и просторно начинается день где-нибудь в открытом море. По росистой траве волнами стлался пахучий паровозный пар.

Мы ехали домой…

Я для себя решил: иду в машинисты. Как отец. И как дед.

Легко ли быть машинистом?

Когда я объявил дома о своем решении стать машинистом, отец сказал: «Было у старика три сына, двое умных, третий машинист».

Я понял: он шутит. Серьезно, однако, мы поговорили. В другой раз.

— Значит, решил?

Я кивнул.

— Красиво и почетно, этого не отнимешь. Но тяжелейшая, скажу я тебе, работа…

Я было заикнулся, что на паровозе бывал, кое-что видел и кое-что знаю. На электровозе, а я собирался именно на электровоз, совсем же другое дело. Там ни дыму, ни копоти, ни тяжелой работы.

— В том ли трудность — перекидать за поездку тендер угля, вычистить горячую топку, подтягивать на каждой остановке килограммовые гайки? Всего этого не сравнишь с ответственностью машиниста за локомотив, за поезд, за безопасность на дороге, по которой он ведет свой состав. Ведь за спиной машиниста тысячи тонн ценнейших грузов, в пассажирском поезде — люди, а впереди — дорога, известная до последнего кустика, и каждую поездку… другая.

Поезда идут круглосуточно, а как хочется спать под утро… И по праздникам движение не останавливается, и по воскресеньям. Ко всему этому не так просто привыкнуть.

С тех пор как я объявил дома о своем желании сделаться машинистом, наши паровозные разговоры с отцом стали более конкретными и деловыми. Сейчас, когда уже сам столько лет водил поезда, порой трудно отделить отцовские уроки от собственного опыта.

Первая поездка не забудется никогда. Я — машинист. Перемигнулся выходной светофор с красного на зеленый — надо отправляться. Что и как нужно делать, в какой последовательности — все это я знаю. Уже не раз стоял за правым крылом. Но тогда за помощника ехал сам машинист, а я лишь исполнял его обязанности, набивал руку, как у нас говорят. В правилах записано, что машинист может доверять помощнику управление поездом только под непосредственным своим наблюдением и под личную ответственность. Чего не работать, когда за твои действия отвечает старший.

В пробных поездах с инструктором — опять рядом старший. В случае чего, и поможет, и подскажет. Да и вообще от одной мысли, что рядом человек более грамотный, более опытный, делается спокойно.

А тут — сам себе голова. Сам старший.

«Вот сейчас ка-ак хлестанет защита! Щелкай тогда кнопками, дергай за рукоятки, ток по проводам не пойдет, и машина работать не будет… Какая-нибудь неисправность так злодейски спрячется, что ее и не найдешь. Кажется, все изучил, тысячу неисправностей предусмотрел и отрепетировал свои действия. А тут обязательно будет тысячу первый случай, неотрепетированный. Ткнешь контрольной лампочкой в одну клемму, в другую — не горит, нет напряжения… Почему?!»

Вот наваждение! Все ведь в порядке. Поезд бежит. По всем вольтметрам, амперметрам, манометрам полнейший порядок. И помощник сидит — ни один мускул на лице не дрогнет. Откроешь окно, схватишь свежего, спрессованного скоростью воздуха. А через минуту что-нибудь другое видится…

«Вон на том перевале ка-ак дернет поезд, и зашипит воздух из оборванной тормозной магистрали, и упадет на рельсы вырванная „с мясом“ вагонная автосцепка. Пока приедут да пока вытащат оторвавшуюся часть поезда на предыдущую станцию, времени пройдет… А потом начнут корить: поезд, мол, вести не можешь, оборвал на первом же перевале…»

А тем временем поезд благополучно перевалил коварную горку. И даже не потянуло. Потому что руки делали свое дело по привычке. Все нормально, товарищ зеленый машинист!

«Через два перегона пойдут вдоль путей поселки. Пешеходов там — только гляди. Поезд — не автомобиль: в кювет, в случае чего, не свернешь, тормозной путь — сотни метров. Попадется подгулявший, ему хоть гуди, хоть не гуди…»

БАМ. Строительство моста через Амур.

Ответственность. И не видно ее, а тяжелая. Тендер угля перекидать легче. Прямо физически ощущаешь тяжесть ответственности, даже лопатки сводит. Первый поезд будто сам через плечо тянешь. И второй, и третий. Постепенно, не вдруг проходит скованность.

Время складывает километры дороги в сотни, в тысячи. А это уже опыт. С опытом — легче. И интереснее. Увереннее чувствуешь себя за правым крылом. Приходит спокойная уверенность за себя и за машину.

Только выполняя сложную и ответственную, иногда даже опасную работу, человек познает себя, признает себя, начинает уважать. Если есть, конечно, за что.

Живой электровоз

Мы стояли в тупике и поджидали свой поезд. Электровоз был тих, и ничем не выдавал немедленной готовности работать — ни единым звуком.

Паровоз распаляется, нагоняет пар перед трудной дорогой: вода и огонь клокочут внутри. И ни на секунду не успокоится бригада: кочегар с помощником все что-то подмасливают, подкручивают, подкачивают, подшуровывают. Машинисту не сидится, в который раз уж обходит свою машину, будто примеривая ее способности к предстоящей дороге. Горячий паровоз всегда кажется живым: приложишь ладонь к железному его боку, и чувствуешь через многослойную обшивку тепло топки, чувствуешь, как вздрагивает машина. Будто конь, который еще не остыл от бега и снова готов мчаться.

Тепловоз тоже готовится к работе: дизель прогревается. Холодная машина не примет большой нагрузки. Вот он и рокочет, как сотня тракторов.

Электровоз — совершенно другая машина. Он мощнее своих «горячих» собратьев. И хотя в сравнении с паровозом юнец, но степенность и выдержка во всем его облике. Не горит, не кипит внутри, не взрывается. Электричество: включил — есть, выключил — нету. И мы сидим вдвоем с помощником, читаем купленные на перроне свежие газеты. У нас все готово, дело за поездом.

Можем даже «экскурсию» организовать для ребят, благо они любят тут дежурить.

Этот электровоз грузовой. Его конструктивная скорость 100 км/час. Пассажирские машины, конечно, более быстроходные: 140–160 км/час. Построен экспресс (и уже проходит испытания на самой скоростной линии между Москвой и Ленинградом), который развивает скорость 200 км/час.

В кино вы, наверное, видели паровоз серии «ОB», его железнодорожники называют «овечка». Так вот, мощность только одного тягового двигателя современного электровоза больше мощности «овечки». А двигатели на электровозе — на каждом колесе.

Как работает электровоз? Очень просто. В принципе все просто, даже спутник. Над путями контактный провод протянут. Пантограф — так называются вон те рогульки на крыше электровоза — служит токоприемником. Коснулся он провода, контакт есть. Ток подходит к тяговым двигателям, вращение которых передается колесу зубчатой передачей. Включай — и поехали!

Однако, зайдя в кабину, соглашаешься: просто только в принципе. Поначалу растеряешься от обилия кнопок, проводов и рукояток. А провода уходят в машинное и аппаратное отделения. (Аппаратное называют еще и высоковольтной камерой.) Электровоз постоянного тока — напряжение 3–4 тысячи вольт. Машина переменного тока — 22–25 тысяч вольт. С домашним электричеством не сравнишь. Потому в высоковольтную камеру свободно не войдешь: двери железные, запоры автоматические. Когда поднят пантограф и аппаратура находится под высоким напряжением, никакими уловками в аппаратное не проникнешь. А когда опущен пантограф, автоматика бережет машиниста по-другому: не позволит поднять пантограф, пока в камере человек, пока открыты двери. Даже если случится невероятное — оборвется контактный провод и упадет на пантограф, тогда сработает заземляющий контактор и смертельный ток уйдет обводным путем в землю. Как молния по громоотводу.

«Высокое напряжение, опасно для жизни» — пишут на стенках внутри электровоза, на ящиках с электрооборудованием под вагонами электропоездов. Но электричество работает аккуратно и разумно, так что машинист не только не рискует попасть под высокое напряжение, но даже обжечь палец нечаянной искрой.

Электрические схемы машинисту надо уметь читать с закрытыми глазами. Ясное дело, чтобы стать машинистом, надо учиться.

Где? Как? Сколько?

В свое время и я задал своему отцу такие вопросы.

Он начал издалека…

«Учился в церковноприходской школе. Отец Василий учил чтению, счету, закону божию. Невелика грамота, но все же…

Пришло время работать. Выбирать, оказалось, не из чего. Пошел подсобником на чугунку. Поближе к паровозам. Страсть хотелось стать машинистом. С паровозного брюха текла грязь, керосин, мазут, зимой оттаивал снег и смешивался с грязью, норовил попасть за шиворот. Однако надо было работать, да обязательно хорошо, чтобы тебя заметили и определили учеником к слесарю.

Не скоро выучился слесарить. Но и тут годы прошли, пока машинист взял к себе на паровоз кочегаром.

Мой отец вышел в машинисты к тридцати годам. Счастливчик, говорили про него, молодой, мол, а уже за правым крылом.

У меня все было по-другому.

Подал заявление в железнодорожный техникум. Как полагается, экзамены, само собой, конкурс. Первые два года предметы были, как в школе: русский, литература, физика, химия. Только редкие уроки черчения да слесарной практики и напоминали, что это все-таки не школа.

Потом, на втором и третьем курсе, одна за другой стали появляться науки специальные: теория механизмов, сопромат, теплотехника.

Две практики дает техникум будущим электровозникам — ремонтную и эксплуатационную. Ремонт — дело, конечно, интересное, для закрепления книжных знаний необходимое. Но эксплуатация, для тех, кто собирается посвятить себя вождению поездов, — главная практика.

Поездную практику проходили в Кандалакше и в Мурманске. Север в январе встретил нас круглосуточной ночью, глубоким снегом. По приезде первым делом побежали смотреть на „живой“ электровоз, потому что в Ленинграде тогда ходили только электрички — пригородные поезда. На широкой станции на всех путях стояли составы. Стада вагонов, в которых терялись маленькие коробочки не дымящих, не коптящих, не рокочущих локомотивов.

Гукнет электровоз не таким шикарным, как у паровоза, голосом, а мороз да туман округлят этот звук и отшвырнут в сопки. Вернется на станцию лишь слабое эхо. Заскрипят промерзшие вагонные колеса, заискрит на контактном проводе пантограф — трудно пробивается сквозь плотную шубу инея электричество. Как при сварке, то и дело вспыхивает над крышей букет зелено-оранжевых искр. И со скрипом в прямом и переносном смысле слова начинается движение.

Так только первые метры. Скорость электровоз набирает быстро. И, словно боясь отстать, спешат за машиной вагоны, ухватившись автосцепками друг за дружку. Быстрее. Быстрее. Последний вагон так лихо подпрыгивает на стыках выходных стрелок, будто ему не терпится побыстрее покинуть эту тесную станцию и вырваться на простор перегона. Подмигнул красным фонарем ограждения, и туман сомкнулся, поглотив и свет, и звук ушедшего поезда.

Красота-то какая!

И мы будем здесь работать.

На другой день после инструктажа мы отправлялись в свои первые поездки.

Нас в кабине трое: машинист, помощник машиниста и я — дублер помощника машиниста, практикант.

Мы — железнодорожники!

— Будешь вторым, — сказал машинист. — Занимай место помощника и действуй. На нас особенно не оглядывайся, чего не знаешь, не стесняйся, спрашивай, перемудришь — поправим.

Первая поездка — сплошное удивление. Видишь „живые“ детали и узлы изученной по книжкам машины и не узнаешь, такие они знакомые и… невиданные.

Вторая поездка началась… с выволочки.

— Здорово, гастролер, — ответил на мое „здрасте“ машинист.

Недоброжелательность была очевидной. Я не мог понять, в чем дело. Видя мою растерянность, машинист не стал томить:

— Почему удрал вчера после поездки?

— Как это? — не понял я.

— А вот так. Съездил, прокатился. „Ох“ да „ах“, а работать за него — дядя! Обязанности помощника знаешь? Знаешь. Я же предупреждал: будешь вторым. Практика, брат, не катание — работа.

Отношения выяснили. Мне простили. Зато и многому научили.

А на помощнике дел много.

Честно сказать, поначалу я думал так: машинист делает какую-то работу, а помощник ему помогает: подать, подержать. Оказалось, нет. Вот — приемка электровоза перед рейсом. Машинист аппаратуру проверяет, как наиболее сложное, помощник — тяговые двигатели, ходовую часть: колеса, буксы, рессоры, болты, гайки. В пути машинист контролирует работу машины по приборам и чутьем (многолетняя практика!). Помощник — непосредственным наблюдением. Прошелся по машинному отделению, посмотрел, послушал, что и как работает, вернулся в кабину, доложил машинисту.

А после рейса, кроме такого же осмотра, надо и кой-какой ремонт выполнить. И, само собой, чтоб все блестело.

Всему этому и учат на практике.

Места в Заполярье красивые, снежные. За всю практику день так и не наступил: полярная ночь только к полудню чуть серела, казалось, вот-вот наступит рассвет. Но сумерки проходили, и на небе вновь ощетинивались морозными колючками неисчислимые звезды. Изредка разыгрывалось северное сияние, красно-сиреневое или голубовато-розовое. Не лучистыми один в один поясами, как часто рисуют на картинках, а заревом в полнеба, будто отблеск от фантастического далекого пожара. Разгоралось и слабело, меняло цвет и вспыхивало, и трепетало живым, безмолвным, холодным пламенем небо.

Ночью темно и днем темно, однако числа в календаре сменялись исправно.

Закончилась практика.

А вскоре с дипломами, большими планами и надеждами, с обязательной робостью новичков разъехались мы по рабочим своим адресам. При распределении разрешили выбирать: Прибалтика, Мурманск, Подмосковье, Сибирь.

Выбрали Сибирь — Кузбасс».

Помощник

Первый в своей жизни поезд я провел помощником. Готовился к этому торжественному моменту, а произошло это до удивления буднично. Перед отправлением машинист встал со своего кресла и сказал:

— Садись, поезжай.

Помню ледяшки блестящих никелированных рукояток в горячих ладонях. Поезд, словно повисший за плечами. Испарину на лбу. Помню, как рук не хватало для ведения поезда, не то что смахнуть пот со лба. А домой вернулся, встал в дверном проеме, как портрет в раме, и сияю. Я ведь поезд вел! Сам! Стало быть, сегодня день рождения нового машиниста.

Как и полагается новичку, я свой первый поезд вел не очень-то умело. Взгляну украдкой на машиниста при очередной промашке, а он сидит, будто и дело не его, вид довольный, вроде даже улыбается. Будто говорит всем своим видом: «Давай, давай, набивай шишки, салажонок, учись, пока я добрый».

Помощников учат водить поезда на длинных составах из порожних вагонов. В километровом порожняке весу всего чуть больше тысячи тонн. Инерция такого поезда пустяковая, тормоза сильные, так что даже если окончательно зарапортуется новоявленный машинист, поправить его никогда не поздно. Машинисты не жадничают, сразу дают «порулить» даже тем помощникам, которые еще и в своих-то обязанностях не разобрались как следует. Чтоб знали, что почем, чтоб стремились за правое крыло с открытыми глазами или вовремя одумались.

Что ж, выходит, должность помощника машиниста проходная? Этакая обязательная ступенька на пути в машинисты? И да, и нет. Да — потому что плох тот помощник, который не думает быть хозяином на локомотиве. Да — потому что исключительно из помощников получаются машинисты — иного пути пока не придумали. И — нет. Потому что машинист в одиночку с машиной и поездом пока что управиться не может.

Помощник — само название должности полно смысла. Помощник есть у капитана корабля. У пилота — второй пилот. У начальников и директоров есть замы. В любом большом деле нужен товарищ, на которого можно положиться, с которым можно разделить общий труд.

Новые машины предъявляют и новые требования к людям, их обслуживающим. Машинист паровоза и машинист современного скоростного электровоза — совершенно несравнимы. Иные теперь и помощники.

…Помню какой-то был праздник, домашнее застолье. Громкие разговоры.

— Да что вы мне доказываете, — возмущался пенсионер, в прошлом паровозный машинист, — нынче помощник у машиниста вроде пассажира, для всяческих там бесед, чтоб не заскучать в пути. Сами посудите, ну что человеку делать на электровозе, да и на тепловозе тоже? Ни топку топить, ни воду качать, ни пар держать. Кнопки и те под рукой у машиниста почти все!

Ну уж представили! — не дал договорить молодой помощник. — Да вы хоть знаете, какая у нас теперь работа?

— Знаю! — горячо возразил старший. — Знаю! Ножки калачиком да «вижу зеленый» — и вся нынче ваша работа.

— Это уж вы зря…

— Давай! — неожиданно предложил паровозник. — Потягаемся!

И поставил локоть на край стола, выставив широченную ладонь.

Молодой поставил локоть напротив «на линию» и выставил свою ладонь. Сцепились в замок пальцы. На силу — силища, и вот уже паровозник уложил «на обе лопатки» молодого электровозника.

Сила у пенсионера осталась «паровозная». Помощник на паровозе, почитай, до десятка тонн угля перелопачивает за одну поездку. Энергия в машине от пара, пар от огня. Вот и упражнялся человек из рейса в рейс. А сколько на паровозе другой тяжелой работы!

Труд на локомотиве, мощь которого от электричества, физически куда как легче. Тут требуется другое: высокая техническая грамотность, мгновенная реакция. Со старой прибауткой — «бери больше, кидай дальше» — много теперь не наработаешь. И хотя косая сажень в плечах делу не помеха, семь пядей во лбу ценятся все же выше.

Строгого разделения труда, как на паровозе, у машиниста и помощника на электровозе нет. Смазывать стало на электровозах нечего — всё резиновые втулки, да роликовые подшипники, в которых смазки хватает от одного большого ремонта до другого.

Вот и получается «ножки калачиком», да «вижу зеленый». Но так видится работа помощника со стороны.

Да, главная обязанность во время движения смотреть, что называется, в оба. Смотреть и докладывать машинисту о показаниях светофоров. И вообще обо всех сигналах. Напрашивается вопрос: а что сам машинист всего не видит? Видит. Но внимание машиниста, кроме дороги, должно еще разделяться и между многочисленными приборами, с которых тоже нельзя спускать глаз.

Человек не настолько совершенен, чтобы абсолютно гарантировать свою собранность. Кто не замечал за собой: бывает, прочитал страницу, а не можешь вспомнить, о чем шла речь? Читал машинально, а думал совершенно о другом. Так и машинист может, не сводя глаз с дороги, что-то проглядеть. А тут страничку назад не перевернешь. Конечно, высокая ответственность за поезд, за рейс не позволят витать в облаках, но абсолютной гарантии все же нет.

Так что когда речь идет о безопасности движения, четыре глаза надежнее. Подстраховка — это совсем не одно и то же, что перестраховка.

И когда с машиной что-нибудь случится, когда нужно копаться в отказавшей схеме, поможет машинисту опять же помощник.

Есть и психологическая тонкость. Пробовали оставлять машиниста в кабине электровоза одного. Ничего не получилось.

Представьте: ночь, дождь проливной или мороз под сорок с непробиваемым никаким прожектором туманом. А за спиной километр вагонов. И в случае чего на обочину не свернешь. И скорость надо держать предельную, потому что вслед идут поезда. И объехать тебя они не могут. И — один. Сгорит предохранитель, заменить — останавливайся. Выключись свет, посветить некому. Тоскливо, невесело в дальней дороге одному, да еще при таком нервном напряжении.

Посыпались ошибки. Пустяковые, которых раньше не было. Чаще стали теряться машинисты в сложной обстановке.

Почему? Точного ответа психологи пока не дали. Но практика подсказывает вот что. Выход из затруднительного положения довольно часто машинисту помогает отыскать помощник, хотя машинисты и грамотней, и опытней. Спокойно оценивать обстановку, принимать правильные решения машинисту мешает «груз ответственности». Даже вполне уверенный в себе человек и самый хладнокровный думает в аварийной ситуации и о том, что надо сейчас делать, и о том, что ему будет за задержку поезда. Внимание как бы раздваивается.

Провели эксперименты в некоторых депо, да так и вернули машинисту помощника. Тем более, что сразу возникла еще одна проблема: откуда брать машинистов? Словом, пока на локомотиве двое.

Кроме того, что он наблюдает за сигналами и докладывает об этом машинисту, помощник должен еще следить за машиной. Стальная коробка грузового электровоза округленно имеет три метра в ширину, три в высоту и тридцать в длину. И все же в кузове тесновато, надо проходить боком и спокойно, иначе надоест пришивать пуговицы.

Вот идет помощник по коридору: нет ли подозрительного запаха, стука, вибрации? К мерному рабочему шуму машины от поездки к поездке настолько привыкаешь, что любой посторонний стук, шорох сразу же обнаруживаешь: значит, что-то разладилось. Прошелся помощник по электровозу, доложил машинисту: «Все в порядке».

И так рейс за рейсом. Помощник и часть работы берет на себя, и одновременно учится сам. В свое время за правое крыло станет по званию новичок, а все же человек бывалый.

Сколько нужно учиться

Вел я пассажирский поезд. На маленькой станции — двухминутная остановка. Закончилась посадка, на выходном светофоре загорелся зеленый, дежурный по станции поднял над головой белый диск. Нужно отправляться. Вдруг слышу, шлепнулся, сложившись тощим ромбом, пантограф. Глянул на вольтметр — точно, ноль. Несколько раз передернул кнопку «Пантограф» — ничего. Дела…

Все, что так длинно рассказываю, промелькнуло в мгновение, по часам даже и времени как будто не прошло, потому что дежурный так и стоял с поднятой рукой.

Где же неисправность?.. Соединений в цепи пантографа много, если начать все проверять, времени уйдет уйма… Может быть, лучше посторонним проводом соединить напрямую источник питания и аппарат подъема пантографа?.. А вдруг не в этом причина? В чем же тогда? Сейчас дежурный еще раз махнет и пойдет докладывать диспетчеру. Так, мол, и так, машинист не едет, пантограф опустил, значит, что-то с электровозом. Диспетчер сразу за рацию, вызывать начнет, спросит, в чем дело. Надо объяснять. Это вместо того, чтобы поскорее найти неисправность. А минуты летят…

И тут я принял решение. Дежурный не успел опустить руку с диском, поезд пошел. Станция эта располагалась на уклоне, на таком, что если не держать поезд, он сам покатится. Уклон больше двадцати километров. Через три-четыре километра поезд сам разбегался до предельной графиковой скорости. Этим я и воспользовался. Отпустил тормоза.

Вагоны сразу ожили, робко подтолкнули электровоз. Тяжелая машина клюнула на мягких рессорах и плавно пошла. Дежурный, дождавшись, когда мимо него пройдет последний вагон, пошел в дежурку. Сейчас доложит диспетчеру: «Поезд отправился по расписанию».

А мы едем, увлекаемые единственно силой земного притяжения. Под веселый перестук колес думать легче. Можно спокойно сообразить, где она, эта неисправность. Запаса воздуха в тормозной системе хватит минут на десять-двенадцать, а через десять минут стоянка. Тут-то и устраним неисправность. Заранее наметили план, кому что делать. Чуть остановились, сам в одну сторону, помощник — в другую.

В ту поездку я привел поезд по расписанию минута в минуту.

Был у нас один машинист в пассажирском движении, который экономил электроэнергию лучше всех, и на прямой вопрос, как он этого добивается, говорил: «Хочешь, поедем, посмотри! А так чего я на пальцах объясню?» Ладно, думаю, я твои секреты выведаю. Поеду. Дождался своего выходного и иду к нему на электровоз. А чтобы он ничего такого не подумал, решил и я туману подпустить: дескать, мне вот надо поехать, а в вагонах душно, и все такое прочее. Поехали.

И вот что я у него высмотрел. Ездит он как-то «наоборот». Все мы так делаем: подъем — поезд тянем, на уклоне моторы выключаем — катится сам. А он на уклоне тянет, только ветер свистит. И на подъем с максимальной скоростью выскакивает. Вот и первый секрет: под уклон тянуть легче, меньше энергии расходуется. А на большей скорости и подъем поезд быстрее проходит, а счетчик накручивает не только мощность, но и время — киловатт-часы.

Опоздание он опять же нагоняет на уклонах, а мы — на всем участке равномерно. На уклонах нагонять легче и… дешевле.

И еще он мастерски тормозит. Подлетит к станции — р-раз! — и остановится метр в метр где надо. Расчет, аккуратность, думает, что делает. Тормозят с запасом, издали скорость сбивают те, кто не хочет обременять себя расчетом, кто учиться этому не желает — остановился, и ладно. А потерянные секунды, даже, может быть, доли секунд на длинном торможении придется наверстывать при разгоне. А счетчик и это считает.

Когда я ему сказал, что все его секреты вызнал, он даже удивился: какие? Я перечисляю, а он смеется: «Так это ж каждому ясно, какие ж тут секреты!»

Уж потом я сделал открытие: мастерство начинается с учета мелочей. Все дело только в том, что мастер не считает мелочь мелочью.

Вот принимает машинист электровоз. Осматривает все внимательно и запоминает: где, что и как. Мелочь, но потом может пригодиться. Пожалуйста, пример.

Работает на станции Тайга машинистом Илья Павлович Мамаков. Награжден орденом Ленина и значком «Почетному железнодорожнику». Квалификация — первый класс. И был с ним вот такой случай. Выехал на электровозе, который давно машинистами отмечен как ненадежный: то и дело отключает защита тяговых двигателей. А причину никто обнаружить не может. Выехал на перегон Мамаков, и у него машина отказала. Остановился, как полагается, стал осматривать. И углядел! Маленькое, с пятачок, черное пятнышко — краска обгорела на заградительном щите в высоковольтной камере. А принимал электровоз, пятнышка не было. Снял щит — точно, след от переброса электрической дуги. Добавил изоляции, поехал.

Простоял он тогда на перегоне всего шесть минут, и время в пути нагнал.

Уровень мастерства машиниста определяют классы квалификации.

Стал за правое крыло — машинист четвертого, самого начального класса. Назовут по-флотски салагой, и обижаться нельзя. А в свидетельстве машиниста, такой книжечке наподобие удостоверения, есть маленький карманчик для вкладышей. Вот сюда и надлежит складывать накопленный опыт. И шагай как по ступенькам: был четвертый класс, следующий третий. Второй. Первый — высший. Машинистам второго и первого класса разрешается водить пассажирские поезда — не каждому такое доверие. Для «первоклассного» вкладыша нужно среднее образование — желательно диплом техника — и пять лет безупречного вождения поездов. Плюс, разумеется, теоретический и практический экзамен. Спрос будет по всем «железнодорожным предметам», начиная от сигнализации и устройства локомотивов всех наличных серий и кончая умением оказать первую медицинскую помощь и прочесть лекцию о международном положении.

Первый класс — это и признание, и почет, но и спрос.

Так что, устроившись впервые за правым крылом в мягком кресле, подумай: быть ли карманчику пустым или надо учиться и учиться снова, чтобы заполнить его свидетельствами всех ступеней мастерства.

Электровоз так устроен, что может работать сплоткой — это когда электросхемы двух машин соединяют в одну специальными розетками и соединителями. Машин две, а машинист один. На втором электровозе бригада не требуется. Водили мы сплотками и пассажирские поезда, и грузовые.

Так не бывает, чтобы отказали обе машины сразу. Если вдруг почувствуешь, будто повисает на плечах поезд, значит, отказала вторая машина. Если выключится первая, тут видно сразу: стрелки всех приборов падают на ноли, натужный тянущий звук моторов смолкает, остается лишь холостой шум движения по инерции. Однако не только инерция несет поезд. Чувствуешь всем телом, как, выбиваясь из последних возможностей, второй электровоз продолжает тянуть поезд.

В сборочном цехе Коломенского тепловозостроительного.

Некоторые машинисты в таких случаях теряются, останавливаются и начинают искать причину аварии. А остановившись, видят: место тут такое, что, даже если и устранишь неисправность, выехать самому вряд ли удастся — подъем. Графиком рассчитано движение по этому участку только, как говорят, с ходу.

Может оказаться, что тянуть до перевала оставалось всего несколько километров, тут и одна машина выдюжила бы. А уж дальше под гору ехать!

Вот и выходит: даже с пешеходной скоростью вытягивать остаток подъема на одной машине гораздо быстрее, чем останавливать поезд, а потом разгонять. Даже при условии, что неисправность найдена быстро и так же быстро устранена.

Ты приведи поезд «на одном колесе», «на честном слове», если нужно. Злостью, лаской, хитростью заставь машину работать, правильно угадай ее возможности и учти ситуацию, выбери из десятка нужное решение. Одно.

Для этого, наверное, всю жизнь надо учиться.

Как испытывает зима

Еще летом появляется объявление: «Получите теплую спецодежду». И пусть не хочется тащить по жаре тяжелый бушлат, неуклюжие валенки — по-сибирски пимы, однако надо. Зима не прощает легкомысленной неподготовленности. Без пимов сибиряк не работник. Так что экипируйся, машинист, а машину твою уже готовят к холодам ремонтники.

Дотошные комиссии, контролеры, инспекторы — штатные и общественные — все сейчас докапываются до самых глубин. И чтобы в кабине было тепло, и чтобы в двигатели не попал снег. На горячем металле мотора он тает, а вода электричеству не союзник.

И летом же начинается по зимним специальным программам учеба. Кому не первый снег на голову, для тех это повторение пройденного, но есть среди машинистов новички, первозимники. Не важно, сколько тебе лет по паспорту, не важно, сколько зим ремонтировал электровозы, выстукивая из смотровой канавы облепленное грязным льдом и снегом брюхо машины. Не в счет и зимний стаж за левым крылом, в помощниках. Ты — первую зиму машинист, и отсчет твоему опыту начнется с ноля.

Машинистов, как правило, назначают весной и летом, чтобы затепло «набили руку». Чтобы в зиму входили постепенно. Первозимникам в депо особенное внимание. Специальные занятия с ними проводят бывалые машинисты. Первозимников заставляют вздрагивать шутники — рассказывают, безбожно привирая, о необыкновенных случаях.

Коротко в Сибири лето. Стоит ясный жаркий август, и вдруг — дожди, холодные ночи, плотные утренние туманы. «Засентябрило», — говорят сибиряки. В октябре еще неприветливей погода, в ноябре и вовсе зима. Минус десять, минус двадцать. Ляжет снег и не сходит. Пронзительный ветер сгоняет с косогоров последние желтые листья. Далеко разносятся по сквозным березовым колкам, по щетине жнивья будто вдруг осипшие от стужи электровозные гудки. Зазвенит на морозе железо. Рельсы съежатся, укоротятся, разинув черные поперечины стыков. И ляжет на них грязь. Летом смотрится солнце в накатанные блестящие рельсы, отражается бездонной синью небо — чистота, ехать приятно! А теперь и ржавь какая-то, и пыль, и наледь — все липнет зимой к рельсу. И одевается он плотной сальной шубой — куржаком. Пушок инея в сильный мороз быстро уплотняется, растет, ощетинивается корявой коркой, которую не сколешь, как лед, и не смахнешь, как снег. Это — куржак.

Скользко машине на таких рельсах, буксует. Одно спасение — песок. За зиму высыпаем его вдоль пути тысячи тонн. Осенью дивишься: куда его запасают такие горы? А зима подбирает все подчистую.

«Песок». «Сцепление». «Буксовка». Это чисто зимние слова. И разговоры зимние.

— Привет! Как сцепление на линии?

— Здравствуй. Нормально — из рук вон.

— Буксует?

— Удержу нет. Как по мылу.

— Как с песком?

— Вот! — проведет машинист по стенке бункера ближе к полу, чем к потолку.

— Не густо…

С песком ехать можно. Дыхнет песочная труба под колесо, и не скользко. Хуже, когда не рассчитаешь, кончится запас песка раньше, чем дорога до дому. Засипит воздух в опустевшем бункере и обязательно «на самом интересном месте». На подъеме. Где самая сила нужна. И она у машины есть, а сцепления вот нету. Чуток бы, горсточку бы этого песочку — нету. А ехать надо. Тормоза, хватка, изворотливость? Все пойдет, лишь бы остановить это ненужное вращение поскользнувшегося колеса. В таких случаях говорят: «На одной злости выцарапался».

Быстро падает при буксовке скорость. Нет сцепления колеса с рельсом — сила тяги ноль. А поезд на подъеме. Назад тянет. Раз не удержал, два не удержал, еще, еще, и — растяжка. Непривычное слово «растяжка». Вроде бежал, бежал, да, споткнувшись, и распластался на дороге.

Растяжка — это когда остановился поезд на перегоне: ни туда, ни сюда. Вспомогательным нужно вытаскивать. Вытащат. Но и спросят: почему до тебя ехали не растягивались, после тебя — тоже?

Говорят, опыт дело наживное. Правильно говорят, но как подчас дорого достается этот опыт. Без шишек и синяков первозимник не обходится. Почти ни один.

На железной дороге остановка одного поезда вызывает остановку всего поездного потока. Такой сбой движения на диспетчерских графиках хорошо просматривается. Когда все в порядке, косым плотным дождиком прочерчиваются линии движения поездов.

Замедляется движение, и линии ложатся, ложатся. Остановились поезда, и потянулись вместо «дождя» сплошные горизонтали: время идет, движения нет. Некрасивая прореха получается в графике.

Плохо, когда выбивается из графика грузовой, но того хуже задержка пассажирского. Прежде чем купить билет, пассажир ведь рассчитывает время. Все торопятся.

Уютно зимой в вагоне. При ярком люминесцентном свете в купе за окном ничего не увидишь — темнота. А там мороз, метель, туман, мелькающие незнакомые станции. И если машинист не дернет, не толкнет, про него и не вспомнят. А машинисту зимой трудно…

Был такой обыкновенный рейс. Ехали минута в минуту по графику. К ночи мороз начал ослабевать. Помутнели звезды. Это к бурану. Вот уж и ветерок по логам потянул. Согнал туман. Однако что морозный туман, что буран — одно добро: дальше нескольких метров не видно.

Заструился снег по косогорам, перетекая через насыпь, зализывая неровности пути. Ветер крепчал с каждой минутой. Круче, выше поднималась поземка, смешиваясь с хлопьями свежего снега. Сколько ни смотри вперед, кроме этой круговерти, ничего не разглядишь. А поезд идет. И скорость, как летом, предельная, графиковая. Расписание у нас всепогодное. Движение в такое ненастье, будто слепой полет — контроль по приборам. Связь с диспетчером по рации, так же с дежурными по станциям, машинистами встречных поездов.

Локомотивная сигнализация — маленький светофор в кабине, он точно дублирует показания путевых сигналов. Где-то за поворотом, за стеной бурана горит зеленый, и в кабине электровоза на светофоре зеленый. Смотри, машинист, и будь уверен: все в порядке. Есть приборы и для контроля за тормозами поезда, и за работой многих узлов локомотива. И в придачу к приборам — опыт.

Иной раз по своему участку доведется ехать пассажиром, и, лежа на полке, с закрытыми глазами точно представляешь, где едешь. Езжено-переезжено здесь, и все знакомо до кустика, до столбика, малой канавки. Вот левый поворот, вот правый, сейчас должен быть мостик. Громыхнуло под колесами — вот и мост. Через сотню метров — входной светофор. Судя по показанию локомотивного светофора, на нем должен быть желтый. Еще не видно светофора, а уже оранжевым подкрасился метущийся в прожекторном луче снег.

— Вижу желтый на входном, — доложил помощник.

Все правильно — станция. Минутная стоянка, высадка-посадка, и дальше. Заметенные, заснеженные пассажиры спешат в теплые вагоны, из открытых дверей которых валит обжитой пар. И поезд от этого пара весь клубится, как разгоряченный конь. Ледяной ветер зло срывает теплые облака, торопит пассажиров. Однако нам торопиться некуда. На выходном все еще красный. В чем дело?

«Пока постоим», — ответил по рации дежурный по станции.

Постоим так постоим, жаль графика, так хорошо ехали! Где-то что-то случилось. Все же сделал буран свое дело. Может быть, стрелки замело и их не могут перевести, чтобы приготовить нам маршрут, может быть, со связью что, вон провода как рвет, а может, и наш брат машинист пробивается «шажком» сквозь заносы. Завтра будет известно точно, а пока приказано ждать.

А метель хоронит рельсы. Заметает, зализывает любую возвышенность. Еще немного, и дорогу будет не различить — ровное впереди снежное поле. Гуляет стихия, торжествует.

— Зеленый! — обрадованно и громко доложил помощник.

— Зеленый, — повторяю. — Как-то мы еще отсюда выедем…

Рельсов не видно. Взялся за штурвал контроллера. Хватит ли моторам силы вытянуть заметенный поезд?

Первый щелчок — отпрыгнули от нолей стрелки амперметров. Ток есть, движения нету. Однако здорово мы примерзли. Еще позиция — дернулась машина, но с места не стронулась. Еще — сорвались колеса в буксовку.

Стоп. Назад. Качнулся электровоз, заскрипели по снегу вагоны: один, другой, третий. Где-то в середине состава растратилась и погасла сила машины — снова буксовка. Опять стоп. Теперь — вперед. Несколько метров. Снова стоп. Снова назад. Раз-два, раз-два… Пока раскачивал таким образом заметенный состав, помощник бегал впереди «снегоочистителем» — валенком снег с рельса сдирал. Пятьдесят метров по правой нитке, пятьдесят обратно по левой. Много не нужно, только в первый момент дать машине зацепиться за дорогу, а там пойдет. Наберет состав скорость, будет инерция, колеса сами себе дорогу прорежут.

Проделаны канавки в снежной целине, запыхавшийся помощник рядом, пробуем. Поезд подался за электровозом. Нехотя, упираясь, но потянулся. Теперь под каждый щелчок контроллера, под каждую позицию прироста тока и силы тяги — песок. Постепенно, потихонечку, пока мала скорость, пока есть опасность поскользнуться… Вот уже пять километров в час, вот — десять, пятнадцать. Давай, милая, давай, железная! Знаем, трудно, знаем, скользко, — надо.

Впереди зеленый. За ним еще зеленый. Теперь на скорости нам буран не страшен, снежные переметы тоже. Теперь диспетчер сам вызывает: «Надо бы нагнать опоздание, а?» Какой разговор, нагоним.

Вот так с пятнадцатью вагонами. А если заметет да приморозит все сто грузового? И тонн в нем не сотни, как в пассажирском, — тысячи. А прием тот же — раскачка. Вперед, назад, раз, два — взяли! Не пошло целиком, раскачивай половинки, не по силам половинки, расцепляй и эти половинки надвое. Вплоть до того, что одним электровозом дорогу прорезаешь. Один электровоз, как бульдозер, хоть какой снег пройдет. А потом вернешься к поезду — за вагонами.

Времени, конечно, на такие «упражнения» уходит немало, но что делать? Не стоять же. Работа, будто своим плечом подпираешь вагоны. Шапку снимешь — пар идет.

Однако все ничего, пока есть в контактном проводе энергия. Жив электровоз электричеством: оно и сила, и тепло, и свет. Но зима — всем зима. Случаются неполадки и у энергетиков. Упадет вдруг как подкошенная стрелка вольтметра, и тихо, как на планере. Движение еще продолжается по инерции, но ясность полная: придется стоять.

Где? А уж где придется. В чистом поле тоже. И когда придется. Может быть, и ночью. Авария не выбирает ни времени, ни места.

Проходит время томительного ожидания для машиниста, жаркой работы для энергетиков.

Есть напряжение!

Трудно начать движение в сильный мороз. Металл хрупок, а на автосцепку такая нагрузка — как пустые стекляшки, звенят стальные корпуса сцепок. Тут надо найти золотую середину: силища у машины могучая, можно рвануть, и сталь не выдержит. А поскромничаешь, с места поезд не сдернешь. Вот и рассчитываешь, а приборов для этого нет, тут все на опыт машиниста, на его чутье отдано.

Зима в Сибири продолжается полгода: ноябрь месяц зимний, и в апреле еще далеко не весна. Зато май! Как вздох само слово. Что там ни говори, как ни храбрись, зимой работать много сложнее. Труднее и самому, и машинам. А для первозимников это самое настоящее крещение.

Ранняя весна. Бывает, и в эту пору еще завернет крепкий ночной морозец или задует отставший от своего времени буран. Но утром выглянет солнышко, пригреет землю, запарит почерневшая дорога, и сразу ясно — зиме крышка.

Искусство нажимать кнопки

Давно ли мы мечтали о времени, когда работать будут машины, а нам останется лишь нажимать кнопки? Время это пришло. Теперь должность оператора — у пульта с измерительными приборами и рядами кнопок — не в диковинку. И машинисты, оставив вышедшие на пенсию паровозы, на электровозах и тепловозах стали, по существу, теми же операторами. Управление поездом осуществляется с помощью всевозможных кнопок, рукояток и тумблеров.

Хорошо это или плохо? Одни говорят, что очень даже хорошо: работают машины, а человек пусть нажимает кнопки. Вполне соответствует духу времени. Другие возражают: тупеет человек, нажимая на кнопки, пальцами шевелит, не мозгами.

Во всяких суждениях есть крайности.

Да, в кабине электровоза машинист работает в основном с кнопками. Нетворческая работа. Более того! Строгость параграфов всевозможных инструкций, указаний, приказов, распоряжений как по нотам расписывает вождение поездов. Когда какую нажимать кнопку, точно определено. Казалось бы, какой разговор об индивидуальности, о творческом отношении к работе?

Машинист с помощником ведут новый экспресс «ЭР-200».

За пятнадцать лет работы машинистом я не могу припомнить двух одинаковых поездок. Разный вес состава, разная скорость на перегонах. Не похожи друг на друга по «ходкости» поезда, даже пассажирские, состоящие почти всегда из определенного количества вагонов, одинаковых по своим характеристикам. Не то что грузовой: платформы и цистерны, крытые вагоны и полувагоны — специальные для перевозки разных видов грузов — могут выстроиться в миллионы сочетаний. Ветер и тот вносит свои коррективы. Задует боковой, смешается в каждом межвагонном промежутке встречный поток воздуха с ветром, и поезд не разгонишь до установленной скорости. Меняй, машинист, технологию, по-иному нажимай кнопки.

Проще ли машинисту управляться теперь со своей работой? В чем-то — да. Но есть и трудности, несравнимые с паровозными.

Помню, я еще тогда школьником был, шли мы как-то с отцом по грибы. Из-за поворота загромыхал, запыхтел пассажирский. Отец: «Вот шпарит, километров сорок-пятьдесят в час, не меньше!» Сейчас сто километров в час — скорость для пассажирского рядовая, скоростные ходят еще быстрее — сто сорок — сто шестьдесят километров в час. Экспериментальный — двести.

«И какой же русский не любит быстрой езды?!» Правильно. Но каково машинисту разглядеть дорогу: земля под колеса несется, словно взлетная полоса под самолет. Летчик взлетит, и мелькание это прекратится, а машинисту взлетать некуда. И надо не просто смотреть на дорогу, а замечать все. Навстречу летят не только придорожные кусты да телеграфные столбы, а и сигналы, которые надо своевременно заметить, на которые нужно мгновенно реагировать. Надо далеко видеть: если не разглядел, что издали, вблизи мелькнет, не различишь. Постоянное напряжение, когда нельзя ни на секунду отвести взгляда от дороги — вот первое отличие работы нынешних машинистов.

Еще — ритм движения.

Когда-то отец с помощником держали в уме весь деповский паровозный парк, машинистов и поезда. «Семафор — на боковую, Николай Николаевич, должно, скрещение». И вслух начинал рассуждать, с кем скрещение: «Мы выезжали из депо, на стрелках с Пашкой Савеловым разминулись, тридцать вторая в тупике стояла, с Никандрычем встретились в Погожине, сейчас время сборного — Николай Саввич Толстоногов на своей шестисотке засвистывает. И значит, там остается только сорок седьмая. Нам, стало быть, обратно или наливной достанется, или пассажирский».

Сейчас в нашем депо около двухсот локомотивов, более семисот машинистов, поезда идут с интервалом десять-пятнадцать минут: поди сосчитай, кто где едет.

Ритм, темп не позволяют расслабиться или отвлечься ни на минуту, ни на секунду. Машинисту это дается не легко. Он устает, может сделать ошибку.

Сейчас ведутся эксперименты с различными системами автомашиниста. Вовсе не для того, чтобы пустить по перегону поезд, единственным хозяином которого будет «умный электронный шкаф». Цель другая — разгрузить машиниста от однообразных действий, от решения уравнения с пригоршней неизвестных, когда, будь он хоть трижды мастер, почти невозможно «вручную» выбрать оптимальный вариант режима ведения поезда. Нужно учесть — в тех или иных сочетаниях — вес поезда, его длину, соотношение вагонов на роликовых и нероликовых подшипниках, подъемы и уклоны пути, крутизну закруглений, направление и силу ветра, влажность и температуру воздуха, сцепление колеса с рельсом, напряжение в контактной сети, графиковое время хода, близость впереди идущего поезда и соответственно показание светофоров, конструктивную скорость локомотива и скорость, разрешенную по состоянию пути, и так далее и так далее. К тому же даже абсолютно одинаковые серийные электровозы «возят» совершенно не одинаково.

Все это машинист учитывает. Задумываясь или подсознательно, интуитивно, но учитывает.

Запуск машины. Пальцы будто порхают по клавишам. Кнопки у нас не кнопки, они перекидные, вроде старых домашних выключателей, только покрупнее. Контроллер на грузовом электровозе — это блестящая рукоятка с защелкой, на пассажирском — «баранка», как на автомобиле. Щелчок — передвижение на следующую позицию. Усилия не заметны. Рука машиниста лежит спокойно на рукоятке или на «баранке», и, когда нужно сделать очередное движение, рука будто чуть расслабляется, чтобы позволить контроллеру самому «прыгнуть» на следующую позицию. Хочется сравнить машиниста с музыкантом.

Сколько машинистов, и все разные. У одного не заметишь, как остановится, или глянешь в окно, а уж вокзал поплыл — поехали. Другой, все-то подергивает, встанет — толкнет, отправится с рывком. От неумения? В какой-то мере — да. Но это не сложно — плавно водить поезда, скорее всего рывки от небрежности. От нелюбви к делу. Поехал и поехал, не все ли равно как. А мастеру не все равно, как оценят его работу.

Был в нашем депо случай. Дело было летом, в воскресенье, в День железнодорожника. Главный груз нашей дороги — уголь. Вот и решили шахтеры порадовать нас подарком ради праздника — подбросили сверхпланового уголька. Так случилось, что не хватило бригад на все поезда. Кому ехать? Тут и решил «тряхнуть стариной» наш главный инженер. Лет десять уже не садился за контроллер, однако знания, бесспорно, есть. Поехал. И все бы прошло чинно и гладко, если б не последний коварный километр… Тормознул, скорость снизилась, тормоза отпустил. А скорость и так была мала. Управление тормозами на малой скорости — это вообще очень сложная операция, требующая точнейшего расчета, опыта. А какой может быть опыт, если человек десять лет поездов не водил. Короче, разорвал наш главный свой поезд пополам… Средь бела дня! Жарким летом! И в таком месте, где уже никто и не припомнит, когда в последний раз поезд обрывали. Дошло до начальства, потребовали бракодела к телефону, объяснения потребовали.

Поезда провести как следует он не смог, а вот объяснил все толково:

— Разучился…

В каких условиях работают электровозы!.. Жара и мороз, дождь и стужа, пыль и тряска, тысячи километров пробега без ремонта, сотни — без осмотра. Перепады нагрузки: то стоит машина в ожидании поезда, то с тяжеловесным составом в гору, когда нагрузка буквально на грани дозволенной. Электросхема может отказать в пути. Вот для этого и нужно знать каждую кнопку, закрыв глаза, представить все переплетения проводов. А найти место повреждения — это полдела. Нужно еще и устранить его подручными средствами. Кладовой с запчастями на электровозе нет, вот тут и нужна изобретательность.

Может, и чересчур называть искусством работу машиниста, но что современные локомотивы требуют искусного управления — это точно.

Назовут в будущем машиниста оператором при автомашинисте, что изменится? Условия работы — да, суть останется та же: в кабине человек, который ведет поезд. Суть та же, потому что любой машине нужен хозяин, умеющий искусно управлять ею.

Круг обязанностей

Огромный оранжевый трактор «Кировец» будто вспыхнул в луче прожектора. И хотя случилось это внезапно и до трактора, перегородившего рельсы, оставалась какая-то сотня метров, машинист принял меры к остановке прежде, чем подумал об этом.

Рывок рукоятки тормозного крана — пронзительно зашипел сжатый воздух. Многоколесная махина словно споткнулась. Состав передернулся, заскрежетали зажатые колодками колеса. Скорость падала быстро, но того быстрее сокращалось расстояние до переезда.

Трактор все же проскочил, удар пришелся по тяжелому прицепу-траллеру. Зазвенели стекла, веером взметнулись с насыпи камни. Машинист не спрятался, не нагнулся. Он смотрел вперед, сжимая тормозную рукоятку.

Рухнула как подрезанная железобетонная опора контактной сети. Спуталась, закрутилась в кольца отполированная электровозными пантографами медная, в палец толщиной проволока. Вспыхнул несколько раз фейерверк зелено-оранжевых искр, и тяговая подстанция автоматически отключила напряжение. И — тишина. В таких случаях внезапная тишина оглушает не меньше грохота.

Двести метров тащил электровоз перед собой четырнадцатитонный тракторный прицеп, сметая и срезая все, что попадалось на его пути. Едва остановились, машинист бросил помощнику: «Доложи диспетчеру». И, соскользнув по поручням, почти не коснувшись ступенек, побежал на переезд.

Трактор лежал на боку тихо и обреченно, будто и не летел только что наперерез поезду. В помятой кабине не осталось ни одного целого стекла. Новенький, яркий, без малейших следов рабочей грязи, «Кировец» своей нелепой беспомощностью вызывал сострадание. Вокруг поваленной машины ходил тракторист, след в след за ним — его помощник. Благодарение судьбе: уцелели оба. То забегая в будку к трезвонившему телефону, то снова появляясь около трактористов, суетилась дежурная по переезду.

На оперативном совещании в происшедшем разбирались долго. Все было ясно, кроме одной существенной детали. Трактористы утверждали, что шлагбаум стал закрываться буквально под носом, когда уже было поздно и опасно тормозить. Дежурная по переезду говорила, что шлагбаум она закрыла своевременно, и трактор, сломав перекладину, выскочил на переезд, как будто им никто не управлял. И ничто не мешало верить и не верить обоим.

Нужен был третий, нейтральный человек — свидетель. Свидетелей не было. Спросили машиниста. Он сказал: не заметил, как было дело.

— А вы бы, уважаемые товарищи, видя, что столкновение неминуемо, стали бы разглядывать придорожные кусты? Да и вообще, если на то пошло, мы за шлагбаумом смотреть не обязаны. Это не входит в круг наших обязанностей.

Машинист и вправду в любом случае в происшедшем не виноват. И в том он прав, что наблюдение за шлагбаумом не входит в круг обязанностей машиниста.

В правилах технической эксплуатации железных дорог — ПТЭ есть такой параграф: «Каждый работник, связанный с движением поездов, несет по кругу своих обязанностей личную ответственность за безопасность движения». Обязанности любого работника строго очерчены тем максимумом, далее которого с него спроса нет. Сумеет он сделать больше или заметить что-либо сверх положенного — хорошо, нет — не взыщут.

Агитатор.

Но железнодорожники — народ особый. Даже отпускники, попадая в придорожную зону, болеют за порядок на транспорте.

Итак, у каждого из нас есть свой круг обязанностей. На железной дороге все связаны движением по единым правилам, и круги эти смыкаются, дважды и трижды перекрывают друг друга, создавая плотный заслон всяким неожиданностям, чрезвычайным происшествиям.

Вот маневровая работа. Здесь, в отличие от поездных сигналов, разрешающий — белый, запрещающий — синий. Отдавая команду на движение, дежурный по станции непременно включит белый. Составитель поездов (он непосредственный руководитель всех передвижений) не подаст флажком сигнала на трогание состава до тех пор, пока не убедится лично, что на светофоре — разрешающий. И машинист не поедет, пока не убедится, что все сделано по правилам. Вот и получается, что их обязанности троекратно подстраховываются.

Теперь представьте, что, зная об этом, машинист понадеялся на составителя, составитель, в свою очередь, — на дежурного по станции… Такого совпадения, чтобы в одном месте сразу оказались три недисциплинированных человека, почти не бывает. Почти. Значит, все же бывает? Вот тогда и происходят ЧП. Они редки.

На соседней станции был подготовлен поезд и потребовался электровоз. Диспетчер скомандовал, машину отправили. Дежурный по станции в таком случае должен по телефону уведомить своего коллегу на соседней станции. А он забыл. Мелочь? Однако всякие ЧП начинаются именно с мелочей. Следующая оплошность уже на совести диспетчера. Он командир движения на участке, у него связь с дежурными всех станций. Однако он не счел нужным вмешиваться. Решил: уж с одиночным-то электровозом и сами разберутся — не поезд. Так же не обратил внимания на одиночный электровоз и второй дежурный по станции. Ну идет и идет себе электровоз, куда и зачем, никто не говорил, значит, ему знать этого не надо. И открывает светофор на проход.

Машинист тоже не знал, куда и зачем едет. Так чаще всего и бывает. При достаточно плотном движении машинистам не объясняют, куда и зачем его посылают. Зеленый открыли, отправляться скомандовали — поезжай; где будет нужно, остановят.

Спохватились и остановили электровоз через два перегона. Машинисту по радиосвязи сказали, что он нужен был на предыдущей станции и что теперь надо ему туда возвращаться. И передали конкретную теперь уж команду: переезжать на другой путь и отправляться обратно. «Обратно так обратно, движенцам виднее», — подумал машинист и пошел в противоположную кабину.

В это самое время к станции приближался встречный поезд. К тому же работала в этот день молодая, неопытная дежурная, дежурила самостоятельно всего вторую смену. Диспетчер скомандовал отправить электровоз обратно, а когда и как это сделать, не пояснил. Стрелочник, не имея четкой команды и не зная о приближении поезда, этот одиночный электровоз пустил на тот же путь, на который прибывал поезд. Когда скрестились лучи прожекторов, машинисты поняли, что едут навстречу друг другу. Они не растерялись, экстренным торможением остановились буквально лицом к лицу. Два метра разделяли их машины.

Диспетчер на чем свет стоит костит всех трех дежурных: «Ротозеи, с одним электровозом не могли сладить!» А те — кто огрызается, кто плачет. Машинисты курят. Нервная разрядка.

Беды не случилось. Обошлось. А сколько выстроилось нарушений по мелочи, которым каждому в отдельности вроде и значения не стоит придавать! А вот когда все вместе собрались… В этом случае только машинисты оказались на высоте положения — выполнили свои обязанности без всякой надежды на чью-то подстраховку.

На экзаменах машинистам часто достаются «не свои» вопросы. Казалось бы, зачем знать неисправности, ну, например, стрелочных переводов? Для этого есть путейцы. Или на что электровознику знание поездной документации, разных там разноцветных бланков на случай неисправности систем сигнализации или выхода из строя средств связи? Пусть в этих бумажках разбираются дежурные по станциям. Однако специализация специализацией, а в жизни «чистых» — от сих до сих — специалистов не бывает. На железной дороге тем более.

Я знаю тысячу биографий машинистов…

Его никто не называл по имени — Мишин, и все. Лет под пятьдесят, огромного роста и мягкого леноватого склада характера. Он со всеми соглашался. Даже с теми, кто его ругал. Даже кто ругал несправедливо, а так, по привычке. Не везло ему постоянно. Если посчитать, то он больше работал помощником либо слесарем, чем машинистом. Но проходили очередные три месяца «ссылки», Мишин, хотя и со скрипом, сдавал по всей программе обязательный экзамен и снова занимал место за правым крылом.

Неприятности набрасывались на него сразу же, словно изголодавшись. Причем первым виновником Мишин почти никогда не был. Но, столкнувшись с нарушением чужим, с чьим-нибудь недосмотром, он терялся, начинал закручивать такое, над чем потом ломали головы целые комиссии.

Однажды насобирали движенцы вагонов по всем тупикам и сформировали поезд полуторакилометровой длины. А вес подобрали по норме. В мороз такой поезд вести опасно — малейшая неплавность или неравномерность срабатывания тормозов, и состав можно разорвать не за понюх табаку. И надо было судьбе так распорядиться, что поезд этот достался именно Мишину.

И он его оборвал, не доехав до места назначения всего двух километров.

Как потом выяснилось, в автосцепке была старая трещина, по ней и обрыв. Ну, поругали бы за неплавность, однако с должности за такое нарушение еще никого не снимали. Но Мишин не был бы Мишиным, если бы позволил событиям на этом и закончиться.

При обрыве поезда обрывается и тормозная магистраль, сжатый воздух выходит — приводятся в действие тормоза, поезд останавливается, компрессоры не успевают накачивать оборванную магистраль. Так машинист узнает, что магистраль вышла из строя. А Мишин не заподозрил обрыва. Компрессоры и так качали почти беспрерывно: длина поезда была необычной и расходовался воздух изрядно. Не доверяя помощнику, он сам побежал вдоль состава. На последнем вагоне в концевой рукав свистел воздух. Он закрыл его, укрепил и, решив, что все остальное должно быть в порядке, побежал обратно на электровоз. Там, где он остановился, был подъем. Стронуться с места оказалось не так-то просто. А времени уже прошло порядочно, сзади остановился одиночный электровоз, резервный, как у нас говорят. И диспетчер по рации все поторапливает. И машинист того электровоза включился, тоже интересуется: не надо ли чем помочь?

— Ты там хвост мой видишь? — спросил его Мишин.

— Вижу, стоят вагоны. А что?

— Может, малость подтолкнешь, что-то никак я с места не стронусь.

— Какой разговор!..

Диспетчер все это слышит, действия одобряет, разрешение на подталкивание дает. Все, кажется, идет как по нотам. Движение оба машиниста начали одновременно. И на глазах у дежурного по переезду… устроили крушение.

Дежурный потом рассказывал:

«Остановился поезд против меня примерно серединой. Машинист туда, сюда пробежал, потом через некоторое время, смотрю, потянул. Только последний вагон с переездом сравнялся, нагоняют еще вагоны и — хлесь по ним, платформу с лесом так и раскатили по всей насыпи».

Не тормоза, оказывается, сработали у Мишина в поезде, а был самый настоящий обрыв. Пять оторвавшихся вагонов остались в сотне метров. К ним и подъехал тот одиночный электровоз, машинист которого полагал, что подъехал к хвосту поезда. А Мишин, когда бегал, не разглядел ничего — ночью дело было. А предусмотренными в такой ситуации правилами безопасности пренебрег. Так и поехали друг другу вдогонку, пока не разбили вагон.

Опять сняли в слесаря.

Ему советовали: брось ты этот электровоз, дался он тебе, видишь — не работа, маета одна. А он — нет, отбудет наказание и снова…

Сергей Садовников, казалось, родился машинистом. Закончил училище, прошел слесарную практику и чуть ли не в день своего рождения, когда ему исполнилось восемнадцать, пришел на электровоз. (Раньше восемнадцати работу, связанную с движением поездов, выполнять не разрешается.) Машинисты с ним ездили охотно. Говорили: у малого нюх на электричество, что бы на машине ни случилось, отыщет и устранит.

Уже в девятнадцать Сергей сам стал машинистом. И по вечерам учился. В двадцать один год получил диплом техника и одновременно квалификацию машиниста второго класса. До первого — высшего — осталась всего одна ступенька. В депо такого еще никогда не было. А парень был! Веселый, отзывчивый, озорной. В духовой оркестр еще успевал ходить. Женился. В работе — первый. По тяжеловесным поездам, по экономии электроэнергии обошел всех асов.

И… занесся. «Я на одном колесе могу уехать». «У меня электричество вот где», — и показывает свой кулак. «Дело за формальностями, сдать на первый класс мне раз плюнуть». И все в таком роде. Может, все на самом деле так, но слышать такое было неприятно. Стали его товарищи сторониться. А он: «Плевать!» И все чаще к водочке прикладывался. И чем дальше, тем больше, тем труднее его было уговорить одуматься…

Попал под поезд машинист Сергей Садовников. Пьяным.

Виноватым считал себя каждый — такой был парень!

Степан Кузьмич Борзенко не доработал машинистом до пенсии всего два года. Сняли. Сначала на три месяца за аварию. Потом и вовсе врачи не пропустили по зрению. А казалось, был он машинистом от веку и будет им всегда.

Степан Кузьмич почет свой носил достойно: не зазнавался, однако же и не мелочился, с встречным-поперечным запанибрата его не увидишь. И друзья у него были солидные, степенные, как и он, орденоносцы, почетные железнодорожники, первоклассные машинисты. Он и сам с давних пор имел квалификацию первоклассного машиниста. На собраниях всегда его выбирали в президиум, он проходил — медали и ордена молодцевато позвякивали. Любил председательствовать на собраниях. И Кузьмича любили все. Разве что косились на него бездельники да недоучки — такую публику он не уважал открыто и, как говорится, от всего сердца.

Помощники у машиниста Борзенко менялись редко. Выберет он себе самого молодого, самого зеленого, но чтоб стремление парень имел попасть за правое крыло и работящим был. Выберет «жадного до всякой работы хлопца» и тянет его, пока не сделает машинистом. Учил молодых неспешно, торопливых осаживал. На дом задавал, как в школе: к следующей поездке чтобы знал все досконально. Спрашивал. Память у самого была на зависть. А когда Степан Кузьмич перед отправлением приказывал помощнику становиться рядом и следить за приборами и за его, машиниста, действиями, это означало, что в самое ближайшее время посадит он помощника на свое место и будет учить водить поезда. И уж потом сам за контроллер садится редко. Потому помощники от Борзенко выходили самой надежной школы и машинистами потом работали уверенно.

С последним своим помощником ездил он уже лет пять. Парень никак не ладил с теорией, не мог сдать экзамена на машиниста, а поезда водил мастерски, чуть ли не лучше самого Кузьмича. Так они и ездили. Помощник шустро управлялся по хозяйству на стоянках, а в пути безраздельно командовал всем движением. Степан Кузьмич покорно сидел на помощниковом месте и не столько контролировал, сколько любовался красивой работой «своего Володимира». В тот рейс он поехал с новичком. «Володимир» пошел в отпуск. И вот — застрявший на переезде трактор. Машина заглохла, виноват был тракторист, и машинист был признан виновным: слишком поздно начал тормозить, мог бы наезда избежать, заметь своевременно препятствие.

Беспощадные жалелыцики утешали: «Ничего не поделаешь, Кузьмич, старость не радость. Ушел твой Володимир в отпуск и глаза увез».

«Да, — соглашался Борзенко, — с Володимиром мы бы такого маху не дали».

С Кузьмичом мы были дружны и по работе и по-соседски. Я знал всю его трудовую биографию.

В страшной бедности жил с родителями в Казахстане. Пас гусей, в школу не ходил — не в чем было. Потом прошла по селам молва о Кузнецкстрое. Сколотились в артель несколько парней, подались в неведомый Кузбасс. Там определились на строительство железной дороги. Так свела судьба с паровозом.

Скоростной вагон-лаборатория на реактивной тяге.

«Ночами спать перестал, все стоит перед очами диковинная машина», — рассказывал Степан Кузьмич.

Заметили очарованного хлопца машинисты, устроили в депо. Научили добрые люди грамоте, дали паровозные книжки. Так и читал первые учебники вместо букваря по слогам. И шел, шел по ступенькам: разнорабочий, ученик слесаря, слесарь, кочегар, помощник машиниста, машинист! Слесарем работал — в комсомол вступил, машинистом — в партию. Не долго пришлось работать на паровозе, пришла в Кузбасс электрификация в 1936 году. Паровозники роптали. Только-только получили красавцев «ФД» — Феликс Дзержинский. Казалось, можно ли придумать сильнее и красивее машину? Да и что такое электричество, толком объяснить никто не мог. Парторг про электровоз рассказывал: учитесь ребята, машина, говорят, добрая, а на вид — ну все равно что паровоз, только без трубы.

Как передовик, попал Кузьмич на курсы переподготовки с первым потоком. Надо так надо, поехал.

Занимались с раннего утра до поздней ночи. «Сидим и долбим, — рассказывал Степан Кузьмич, — „вольт“, „ампер“, „пантограф“, „коллектор“. Повторяем часто, понимаем мало. А электрические схемы и вовсе ползком изучали. На полу расстелешь чертеж с добрую простыню и ползаешь. Иной раз прямо на схеме и засыпали. А чуть утро — опять: „вольт“, „ампер“, „пантограф“, „коллектор“. Заучивались до злости. Стукнешь себя в грудь: да разве нам паровозов мало?! Провались ты в тартарары, это электричество! В грудь-то стукнешь… а там партбилет. Остынешь. Тебя ж товарищи послали, надеются на тебя. И снова принимаешься…»

Степан Кузьмич первым провел поезд по новой электрифицированной линии. Первым во всей Сибири.

Я знаю тысячу биографий машинистов. Может быть, даже и больше. Это знакомые мои и знакомые отца — все машинисты. Товарищи из своего депо и коллеги с соседних участков. Тысяча наберется — точно.

Имена я выдумал, а кое-что из их биографий рассказал доподлинно.

Седьмое чувство

На деповских путях надо было переставить паровоз. Пятьдесят метров до стрелки, пятьдесят по другому пути обратно. Вся и работа. «Будет сделано!» — бойко отрапортовал машинист, получив команду от дежурного по депо.

Была ночь. Запустить бы динамо-машину да, включив свет, оглядеться… «А! Не впервой!» — подумал паровозник.

За годы работы машинист настолько привыкает к кабине своего локомотива, что завяжи ему глаза, и он не то что переехать с пути на путь — поезд уведет. Любой краник, любую рукоятку руки найдут сами — задумываться не надо. Так и тут. Нащупал нужную «железку», повернул привычным движением, крутнул, нажал как полагается, и машина пошла. Сначала — в сторону, противоположную от деповских ворот. За стрелками машинист паровоз остановил. Сошел на землю, перевел стрелку и, поднявшись в будку, повел локомотив к воротам уже по другому пути.

К воротам уклон, покатился паровоз быстрее. «Надо притормозить», — подумал. Опять рука безошибочно нащупала нужную рукоятку. Но что такое? Он не услышал привычного шипения сжатого воздуха, перетекающего по трубам, скрежета колодок о бандажи колес. Отказали тормоза. Почему? Завернул рукоятку всё-на-всё. Никакого эффекта! Ворота, рядом ворота! Надо же останавливаться! Немедленно!..

Дорога короткая, что эти метры? Предпринимать что-то было уже поздно. Затрещали доски тяжелых деповских ворот, впились белыми острыми изломами в черное тело паровоза. Сквозь деревянный треск послышался резкий стальной удар — это потерявшая управление машина налетела на другую, стоящую в цехе на смотровой канаве в ожидании ремонта. Этим ударом как будто выключился грохот. И стало опять тихо-тихо, как бывает в деповских цехах только ночью.

Дрожащей рукой машинист зажег спичку, осветил манометры — теперь он знал, куда надо посмотреть. Так и есть: ноли по всем приборам. Насос на паровозе остановился, запасы сжатого воздуха машинист израсходовал на движение, а тормозить оказалось нечем.

Машинист вздохнул, еще раз оглядел дело своих рук, обреченно присвистнул и пошел докладывать.

Пустяковая была скорость, а такие неприятности. На перегоне скорости выше…

Шел тяжелый грузовой поезд. При движении на подъеме много мудрить нечего — знай тяни. Но вот перевал. Первое пробное торможение — проверка тормозов. «Неважнецкие тормозишки», — заключил машинист и посмотрел в справку, выданную вагонниками, которые перед отправлением проверяют тормоза каждого поезда. На бумаге был полный порядок: в разделе «Потребное тормозное нажатие» и в разделе «Фактическое» стояли одинаковые цифры. Одно название такому документу — «липа».

Для верности через некоторое время попробовал машинист тормоза еще раз. Нет, чуда не произошло. Так же лениво падала скорость. Тормозной путь вместо нескольких сотен метров растянулся почти на четыре километра. А впереди половина пути, большая часть которого сплошной уклон. «Нужно ехать потише, только и всего» — такое решение принял машинист. Правильное решение. Сообщил по радиосвязи диспетчеру, чтобы знал, почему у него на участке поезд «ползет».

Езда началась муторная. Еще куда ни шло так плестись, если впереди плотно идут поезда и светофоры перемигиваются, что называется, с красного на желтый. А тут — зеленая улица. Ночь, огни далеко видно, кое-где по два, а то по три светофора просматриваются одновременно. И не видно ни красных, ни желтых. Помощник докладывает с подчеркнутым спокойствием, кажется даже, так же лениво, как и поезд идет:

— Вижу зеленый.

Машинист отвечает с неохотой. Через два километра снова:

— Вижу зеленый.

И у машиниста лопнуло терпение: «Да в конце-то концов! Зеленая же улица! Чего осторожничать, когда ясно видно свободную дорогу на пять километров вперед!» И разогнал состав. На уклоне скорость выросла моментально. Ехать стало веселее. Места открытые сменились, однако, крутыми поворотами, глубокими глухими выемками, светофоры стали появляться внезапно.

— Зеленый!

— Вижу зеленый.

Поезд нырял в следующую выемку, навстречу следующему светофору.

Сначала перемигнулся с зеленого на желтый светофор локомотивной сигнализации. Значит, следующий светофор на пути будет тоже желтый. Машинист тут же вспомнил про тормоза, привел их в действие. Скорость к этому времени была предельной. Дорога под колеса стлалась сплошной лентой. Светофор был уже виден.

— Желтый!

— Вижу!

Желтый приближался стремительно, он прямо летел навстречу. Желтый — это еще не страшно, но за желтым — красный. За красным для машиниста пути нет, там может быть другой поезд, и стоит он, вполне возможно, тут же за светофором. Да что там рассуждать! Впереди — красный, его проезжать нельзя. Ни на сантиметр. Это закон из законов безопасности движения поездов.

Скорость почти не падала. Тормоза работали и, казалось, лишь не давали поезду развить на уклоне еще большую скорость, но уменьшить ее не могли.

Желтый промелькнул.

— Вижу красный! — Помощник понял неладное, в голосе его тревога.

— Вижу! — с сердцем ответил машинист, словно товарищ его был в чем-то виноват.

Машинист лихорадочно прикидывал в уме: остановится поезд до запрещающего или нет? Скорость все же падала. Медленно, не так, как нужно, но падала. Песок гремел под колесами, скрежетал, перемалываясь тормозными колодками. Кузов от этого дрожал: по песку сопротивление движению было намного больше.

«Мертвому припарки этот песок», — со злостью подумал машинист, однако до боли в пальце продолжал давить кнопку песочницы. А что делать? Ручка крана стояла в положении экстренного торможения — это крайнее положение, дальше не повернешь, и делать на электровозе, считай, нечего. Жди, когда приведенные тобой в действие силы остановят поезд.

Глянул на скоростемер: сорок километров в час. Это уже не восемьдесят. Падает скорость. А красный вот он, рядом. Машинист еще раз прикинул интенсивность замедления и отчетливо понял: по эту сторону красного поезд не остановить.

Руки стали ватными, ноги, только что инстинктивно упиравшиеся в лобовую стенку, перестали слушаться, одеревенели, вспотевшие ладони заскользили по гладким хромированным рукояткам. Душно стало в кабине.

Красный слепил. Он освещал всю кабину тревожным заревом. Машинист смотрел как заколдованный в самый центр яркого огня. Он уже ничего не мог сделать и обреченно ждал.

Машинист глаз не сводил с огня светофора и вдруг увидел, как от него отделилась красная искорка. Как из пламени пожара. Отделилась и поплыла вниз, влево… вниз, влево… «Наваждение какое-то! Да ведь это фонарь! Фонарь ограждения хвостового вагона поезда!»

— Хвост! Поезд! Держи-и-и!! — сорвавшимся голосом закричал помощник.

Но удержать поезд было нечем…

Причины крушения были, как говорят, на поверхности. На скорости 27 км/час произошел удар в хвост поезда, стоящего впереди, — это показали самописцы скоростемера. Восемь вагонов с углем разбиты. Половинки электровоза (машина была двухсекционной) при ударе сделали «домик» и развалились в разные стороны. Первая упала налево, на соседний путь встречного направления, вторая — направо, кувырнулась под откос.

Быстро, почти одновременно, появились на месте крушения восстановительная бригада, «скорая помощь», начальство.

— Где тут ваши ударники? — спросил доктор.

Ему показали. Подошел, подергал за руки, покрутил подбородки, мазнул йодом царапину на лбу помощника, погрозил обоим и уехал. Медикам тут работы не было. Зато восстановительной бригаде скучать не пришлось.

История эта закончилась судом.

Что же, рискованная у машинистов профессия?

Но вот хотя бы эти два случая. Почему они произошли?

Кто торопил паровозника, чего он шарил в темноте, когда ту же самую спичку можно было зажечь не после аварии, а всего на две минуты раньше? И увидел бы, что воздуха нет; что прежде, чем ехать, надо включить насос, накачать воздух. Все это так элементарно. И были бы целы ворота. И собственная репутация.

Другой. Ведь проверил тормоза. Убедился, что они слабые. Решение принял правильное. А потом? Что заставило нестись под гору очертя голову? Понадеялся на авось?

В поездной работе обстоятельства могут складываться так, что машинисту приходится идти на крайние меры, на риск даже. Сознательно. Сложная работа в своем многообразии не всегда укладывается в параграфы инструкций. Бывает так, что и параграфа ни в одной инструкции не сыщешь: не написали.

Вот был у нас такой случай.

В первый момент тормоза брали хорошо. И скорость начинала падать нормально. Но затем вдруг тормозная сила слабела, слабела и угасала совсем. А поезд на уклоне разбегался моментально. Устройство же тормозов таково, что для следующего торможения необходимо время на их подзарядку сжатым воздухом. За это время скорость может вырасти выше предельно допустимой.

С первого торможения — оно и было пробным — машинист остановил поезд лишь через восемь километров — это вместо одного-то! И как раз — станция. Дальше не поехал. Зашел к дежурному и доложил диспетчеру по телефону. А обстановка была такая: путей на станции всего два, один занят несколькими неисправными вагонами, на другом этот самый поезд остановился. Пробка! Самая настоящая.

Быстро подошли вслед идущие поезда, один за другим остановились. Движение замерло на всем участке.

Впереди свободная дорога, двадцать пять километров сплошного уклона, на котором при нормальных условиях тормозить приходится через каждые три километра: так быстро разбегается состав.

Вот она, та самая ситуация, когда ехать нельзя и не ехать нельзя.

Что предложил диспетчер? «Зеленую улицу» через все станции и перегоны до самого конца участка. Можно держать любую скорость, опасности врубиться кому-нибудь в хвост не будет. Машинист обстановку понял. Но его все же тревожило: до какой скорости его «размотает»? Не выбросит ли на какой-нибудь кривой под откос? Он считал, прикидывал, проверял собственные расчеты, перепроверял.

Риск? Да. Потому что правила такого не предусматривают. По правилам тормоза должны работать. И риск не только в нарушении параграфа, а и в том, что расчет движения делается в уме и в одиночку.

Машинист принял решение ехать.

Поезд пошел. Пошел словно нехотя. Это было первым расчетным условием, которое машинист поставил перед собой — максимально затянуть разгон, пройти как можно большее расстояние, набрав минимальную скорость.

Весь остальной путь потребовал всего мастерства, опыта, выдержки, мужества. Помощник машиниста оказался парнем молодым и всей опасности полностью оценить не мог.

В тот раз скорость этого грузового поезда превысила даже разрешенную для пассажирских. А когда уклон кончился и скорость стала падать сама, машинист откинулся на спинку своего кресла, вытер испарину со лба и сказал своему помощнику:

— Считай, тебе повезло, паря, такая поездка раз в жизни выпадает, да и то не каждому.

Про мастеров своего дела говорят, что у них есть шестое чувство. Наука этого не подтверждает, однако, кажется, оно действительно есть. Именно оно связывает воедино все профессиональные качества: знания, опыт, рабочие приемы и хватку. Именно оно, шестое чувство, определяет рабочий почерк, неповторимый почерк мастера.

Хороший машинист, говорят, свой поезд «слышит спиной». Рывки, оттяжки, малейшие волны колебания состава ощущает без всяких приборов. Или вот ускорение. В каждый момент очень важно знать машинисту, идет ли его поезд с ускорением, с замедлением или скорость установилась. Скоростемер покажет изменение скорости, но машинисту это надо почувствовать заранее, предугадать, не ради бахвальства какого-то, а чтобы своевременно кнопки нажимать.

Ответственность — «седьмое чувство», без которого на железной дороге просто нельзя работать.

Кто у нас главный

Машинист — главный на транспорте, без него никакого движения не может быть.

— А кто за рельсами смотреть будет? — спросят путейцы.

Верно. «Зеленая улица» на перегоне, россыпи разноцветных огней на станционных путях, телефон, телеграф, радио — без всего этого транспорт и не представишь. Стало быть, без службы сигнализации и связи никуда.

А служба грузовая? Погрузка, выгрузка. Не пустые же вагоны возить! А вагонная, к слову?

Железнодорожный транспорт — большой сложный механизм, в котором любой, даже самый малый винтик полон смысла и значения.

К машинистам, правда, всегда было особое отношение. Почему? Ну, во-первых, в учет шла грамота, которая в старое время не всякому еще была доступна. Во-вторых, требовалось отменное, чуть ли не авиаторское здоровье, чем тоже не каждый мог похвастать. В-третьих, очевидный, неотразимый психологический фактор: идет поезд и ведет его не кто иной, как машинист — честь ему и слава.

Есть такой термин на железной дороге — ведущая профессия. Это почти все специальности, непосредственно связанные с движением поездов. Профессия машиниста — ведущая в первую очередь. Следовательно, и честь особая.

И все же не одними машинистами жив и славен железнодорожный транспорт.

Вот деповские ремонтники. Они хозяева локомотивов. В осмотре и ремонте мелочей нет, маленький винтик, тоненький проводок может остановить поезд. В обеспечении безотказности, надежности машины в пути слесарь — главная фигура.

И вот готова в рейс машина, припечатают самодельным штампом «с гарантией» отметку в бортовом локомотивном журнале — и за ворота. «Бьет копытом», — скажет машинист, хлопнув по чистому, натертому до блеска стальному боку своей машины. Это ли не высшая похвала работе слесаря?

Схватится железо автосцепок локомотива и вагонов — готов поезд. Даешь «зеленую улицу»! Даешь высокую скорость! Сколько по стране таких поездов бежит! В горячих песках, в промороженном Заполярье, на испещренном путями западе и на просторном востоке.

Идут поезда, и кажется это движение неудержимым в стремительности своей и бесконечности. Трудно представить человека, которому было бы по силам охватить разумом, осмыслить и направить эту лавину неисчислимых вагонов и локомотивов. А такой человек на железной дороге есть. Поездной диспетчер. Он, как штурман, по карте-графику прокладывает маршруты поездам. И постоянно следит за тем, чтобы поезда не сбивались со своего пути, не отставали от заложенного в графике времени и, если к тому нет нужды, не спешили догнать впереди идущие составы.

Диспетчерский график — это лист ватмана, где поверху слева направо — время, все двенадцать рабочих часов, одна смена. Сверху вниз по левому полю идут названия станций. Например: вверху — Москва, внизу — Ленинград. Отправился поезд из Москвы в Ленинград, и пошла линия вниз и вправо. Чем быстрее идет поезд, тем линия круче, потому что времени проходит меньше, а расстояние покрывается быстрее. Без остановок поезд идет — линия ровная, без изломов. Остановился — ступенечка. Горизонтальная линия — время идет, движения нету. Чем дольше стоянка, тем шире ступенька на графике.

Поездов много. На графике — сетка. Около каждой линии диспетчер ставит номер поезда.

На участке от Омска до Новосибирска — это самое бойкое место во всей стране — так плотно идут поезда, что диспетчер выбирает карандаш потоньше, чтобы поезд поезду не мешал хотя бы на бумаге, а уж как он умудряется номер влепить к каждой линии, вообще трудно представить — ювелир.

Однако диспетчер занят не одним «рисованием».

«Основой организации движения поездов является график, объединяющий работу всех подразделений железных дорог. График движения поездов должен обеспечивать выполнение плана перевозок, безопасность движения поездов, наивыгоднейшее использование подвижного состава, согласованность работы станций и прилегающих участков».

Так записано в правилах технической эксплуатации железных дорог — ПТЭ. И получается, что железнодорожник номер один — это поездной диспетчер.

Как-то не заладилась на нашем участке работа. То дома сидишь — поездов нет, то вдруг хлынут они потоком. А когда идут неравномерно поезда, тут и начинается езда: час едешь, два стоишь. Больше всех неудобств от неорганизованности испытывают машинисты, а они, в свою очередь, обижаются на диспетчеров.

Тогда, помню, диспетчеры нашего упрека не приняли. «Приходите, — говорят, — посмотрите на график, понаблюдайте, как складывается работа».

И вот в одну из смен выпало и мне подежурить рядом с диспетчером.

Восемнадцать часов московского времени — это начало железнодорожных суток. И начало нашего дежурства. Прошло часа полтора, пока я смог пробиться к своему диспетчеру сквозь плотные очереди вопросов с линии.

«Диспетчер! Товарищ командир! Юрий Михайлович! Товарищ диспетчер!»

Голоса женские и мужские, спокойные и нетерпеливые, басовитые, звонкие, дальние, чуть слышные и громкие, словно из-за стенки. Диспетчер отвечал каждому. Почти мгновенно. Словно штамповал заранее заготовленные на все случаи жизни и заранее сформулированные команды.

Когда после смены я сказал ему об этом, он рассмеялся:

— Ситуации складываются всегда свежие, и вариантов в нашей работе, как звезд на небе. Двух одинаковых и не припомню. А скорость ответа — секрет фирмы: пока вопрос до конца дослушиваешь, уже успеваешь обдумать два-три варианта ответа. Опыт помогает выбрать лучший. — И добавил: — Между прочим, диспетчером, так же как, к примеру, машинистом, может работать далеко не каждый желающий. Тугодумам у нас делать нечего.

Работа диспетчера мне показалась чем-то похожей на сеанс одновременной игры в шахматы.

Кончилось наше дежурство утром. Теперь я имел более обстоятельное представление о работе поездного диспетчера, дирижера движения.

На прощание Юрий Михайлович, вроде как невзначай, спросил:

— С собаками не приходилось разговаривать?

— Как это? — не понял я.

— Помню, только начинал работать диспетчером. Уставал — страсть! Двенадцать часов пролетали незаметно, а как дежурство кончается, сваливается ответственность, такое чувство, будто всю ночь землю копал или мешки тяжелые таскал. И вот иду домой вечером, темно. В ушах все звучат разговоры, все меня кто-то вызывает. Из подворотни и тявкни собачонка. Я мгновенно среагировал: «Слушаю, диспетчер». До самого дома хохотал… Правда.

Всякий человек на своем рабочем месте — именно на своем — всемогущий хозяин.

«Зеленая улица»

Знал я одного путейца. Вот у кого цех так цех! Тайга вдоль путей — стены. Небо — крыша. И служба такая: работать день и ночь, чтобы тяжелейшие поезда рассекали, как говорят, пространство и время.

Путеец холит свои километры, высматривает каждую царапинку, каждую щербинку на рельсах, выстукивает каждую гайку скрепления рельса с рельсом, рельса со шпалой. Это так только кажется, что путь и прост, и неинтересен. Хозяйство путейское мудреное, и секретов в своем деле путейцы знают много. Когда путь надежен и ни в чем к нему не подкопаешься, они и тогда находят работу. Для души, всем проезжающим на радость. Едешь иной раз, смотришь, копошатся что-то на откосе, а возвращаешься, уже можно прочитать выложенное из разноцветных камушков: «Добро пожаловать в Кузбасс!» или «Грузам пятилетки — зеленую улицу!» Поздороваешься, в ответ флажком, свернутым в трубочку, взмахнут. Это означает: все в порядке, путь свободен и надежен. А сами улыбаются. Хорошие люди, довольные своей работой, уважающие свой труд, вот и улыбаются.

В тот день мы остановились на перегоне. Какой-то впереди затор, и на светофоре — красный. Тихо на перегоне, слышно только, как на морозе шпалы потрескивают. И стук по рельсам. Тут-тук, и тихо. Тук-тук, и опять тишина. Путеец идет. Вот он уже показался из-за поворота. Борода в инее, через плечо на ремне, как ружье, огромный гаечный ключ. Молоток на метровой рукоятке. Тук-тук по рельсу около стыка и слушает. Слева постучит, справа, идет к следующему стыку. Восемьдесят раз на километр поклонится правому рельсу, восемьдесят — левому. Хозяин дороги.

— Доброго здоровьичка, молодые люди!

— Здравствуйте. Заходите к нам погреться.

Вошел. Большой, морозный.

— Не пускает? — кивнул он на светофор.

— Не пускает. Заминка в движении не по вашему хозяйству?

— На то мы тут и ходим, чтоб никаких заминок не было, — вроде как даже обиделся путеец. — Поездов прошло тьма, видать, движенцы задерживают: станции ведь не резиновые.

— Бывает, — согласились мы.

Так и разговорились.

— Это что же вы, отец, по старинке с молоточком ходите или технике не доверяете?

— Как не доверять? Доверяем. Путеизмеритель вчера только прошел. Вот машина! Вагон прошел, а на бумажной ленте весь участок в зигзагах нарисовался. Где боковой толчок, где вертикальный — все указывает. А вагон-дефектоскоп тот и вовсе сквозь рельс смотрит: внутри — раковина, пожалуйста, укажет. Трещина с волосок — тоже. Хорошая техника. А только вот болит душа за путь — такой морозяка. Железо хрупко, звонко, тут наметанный глаз не помеха. Вот и ходим.

С путейских машин перешли на наши.

— Мудрая штука электровоз, — уважительно похвалил он. — Тихо в нем, как в горнице, тепло, уютно. А силища… Я тут с паровозных времен. Что тогда были поезда? Баловство. Вагоны по пальцам можно пересчитать. А теперь вон их сколько-целый километр. Да. И у нас разве со стариной сравнишь? — снова перевел он разговор на свое, путейское. — Бывало, на ремонте пути щебенку чистить — сущее наказание: вырежи ее из-под шпал, на ситах перетряси, заложи чистую обратно. Да все лопатами, да все вручную. Народищу — сотни две на километр. Не меньше. А теперь — машина. Идет, будто корабль какой. Рельсы под собой вместе со шпалами подмагничивает, щебенку транспортером вырезает, тут же перетряхивает, грязь — под откос, камушки — на место. Красиво поглядеть!

Пискнул автостоп — переключился светофор на зеленый.

— Однако счастливого вам пути.

Пошли поезда…

На большой скорости светофоры будто сами бегут навстречу. Только с одним разминешься, зеленой еле заметной искоркой у горизонта уж вспыхивает другой. Путь свободен — зеленый.

В любую погоду.

Светофорами на перегоне никто не управляет. Автоблокировка. Сами поезда управляют светофорами: «наступил» хоть одним колесом на рельсы за светофором, он сразу же переключается на красный. И горит красным, оберегая этот поезд от движущихся вслед, до тех пор, пока хоть одно колесо, теперь уже самого последнего вагона, находится на охраняемом этим светофором участке. Ушел поезд, светофор загорается желтым; еще на один участок удалился поезд, желтый переключился на зеленый. Вот что такое автоблокировка. Просто, однако мудро и надежно. Но и не совсем без участия человека. Человек свой труд вкладывает и здесь. Не во время движения, а загодя.

Около каждого светофора на перегоне стоят такие серебристые шкафы. Доведется быть рядом, прислушайтесь, в шкафу стучат приборы. Это реле. Расставлены по полочкам стеклянные коробочки с точнейшими механизмами, связанные пучками разноцветных проводов. В каждой коробочке, около каждого прибора — записка, в ней — дата ремонта и ревизии прибора и фамилия ответственного механика. Человек гарантирует правильность работы реле, правильность изменения сигналов, а следовательно, и безопасность движения поездов. А на перегоне никого: автоблокировка.

Конечно, нельзя сравнивать обязанности высококвалифицированного слесаря и, скажем, дежурного по переезду, но каждый на своем рабочем месте необходим именно для общего успеха, для благополучного следования поездов.

Переезд от станции километрах в семи. И случилось однажды ночью вот что.

Приближался очередной поезд. Дежурная закрыла шлагбаум, вышла с фонарем встречать поезд, как полагается по инструкции. Из-за поворота скользнул по косогору луч прожектора, показался электровоз. Еще минута, и он прогромыхал мимо переезда, обдав лицо горячим воздухом своих электромоторов. Заплясали бесконечную свою чечетку тяжелые, груженные углем вагоны. В математическом этом стуке не должно быть лишних звуков. Как не должно быть и посторонних, непривычных запахов.

Но звук появился, не то скрип, не то свист: в общем, что-то мешало движению. Свет, яркий, тревожный, он словно выплеснулся из черноты ночи. И запах горелого масла и металла. Букса! Горит вагонная букса! Надо немедленно остановить поезд, пока не произошло беды. Подшипник разрушится — колесо потеряет опору на большой скорости. Не трудно представить, к чему все это приведет.

В закруглении поворота электровоза уже не было видно, значит, и машинист сигнала не увидит. Остается рация. Но в то же мгновение неисправный вагон поравнялся с переездом, пламя угрожающе пыхнуло в лицо, колесо подпрыгнуло на стыке, и раскаленная букса с треском разлетелась. Жарким куском металла дежурную сбило с ног. Боль волной хлынула по всему телу. Самое страшное — встать невозможно. Малейшая попытка болью застилала сознание. Надо во что бы то ни стало добраться до пульта рации. Остановить! Пока еще остались хоть малые силы, поползла. Дверь в дежурку оказалась открытой. Слабеющей рукой сдернула трубку телефона, и уже через секунду, как ответ машиниста, услышала знакомый скрежет тормозов тяжелого состава.

Потом машинисты в больницу приносили ей цветы. Прислал теплую поздравительную телеграмму министр. За находчивость и героизм, проявленные при исполнении служебных обязанностей, ее наградили знаком «Почетному железнодорожнику».

Машинисты, подъезжая к переезду, обязаны подавать звуковой сигнал дважды: один раз заблаговременно, чтобы предупредить о своем приближении, другой — на самом переезде, что означает: все в порядке, коллега, привет тебе. Это правило. А около переезда, на котором дежурит почетная железнодорожница Мария Ивановна Ланкина, к этим двум свисткам добавляется третий. Так машинисты выражают признательность товарищу по общей работе.

Вот и говори после этого, кто у нас главный!

Честь своя и товарища

Случилось это в ночь под Новый год — самое время для чудес. События развивались так.

На станции для смены локомотивных бригад останавливались поезда. Сменившиеся машинисты и помощники отдыхали в специальном доме отдыха для поездников — дом вроде гостиницы. По вызову дежурного они согласно очереди являлись для отправления обратно. Приходили в дежурку заблаговременно и в ожидании своего поезда вели неспешные разговоры про работу, про рыбалку, про разные домашние дела.

Так было и в ту ночь.

И вдруг буквально влетает в дежурку один машинист и прямехонько к окошечку. Там оператор станции, помощник дежурного, в окошечке машинисты и маршруты отмечают, и получают назначение, кому с каким поездом, на каком электровозе ехать. Подлетает — и в окошечко:

— Сергееву, как там, не скоро еще? — а сам еле дух переводит, словно за ним гнался кто.

— Сергеев уже уехал, — ответила дежурная.

Машинист оглянулся на своих притихших товарищей, наклонился ближе к окошечку и сказал растерянно и тихо, вроде как секретную какую вещь:

— Как уехал? Я Сергеев-то.

— Значит, вы однофамилец, — тут же нашлась девушка.

— Нет. Нету у нас однофамильцев. Один я Сергеев. Один на все депо, понимаете?

— Не понимаю. — Девушка быстро нашла в журнале нужную строчку. — Вот же, Сергеев. 907-я машина. Отправление ровно в двадцать один. А сейчас двадцать два доходит. Вот, видите?

Да, он видел. Более того, машинист Сергеев понял, какой «Сергеев» уехал. Ему стало не по себе от такой догадки, он снял шапку и, вместо того чтобы вытереть лоб, вытер подкладку.

— О чем спорим?

Это подошел дежурный по станции. Он быстро сообразил, что происходит, и, хотя догадка казалась совершенно невероятной, немедленно доложил диспетчеру. Связь работает как часы; диспетчер по рации вызвал 907-й электровоз, и уж как и о чем они там говорили, только помощник машиниста Сергеева чистосердечно признался, что поезд ведет сам и едет один.

Это была неслыханная дерзость. Машинист без помощника не имел права проехать ни единого метра. Машинист! А тут помощник.

— Немедленно остановить! — последовала команда.

Однако выполнить ее оказалось невозможно. Поезд, ведомый 907-м электровозом, шел в плотном потоке других составов, сзади подпирали пассажирские, свободных боковых путей для обгона на промежуточных станциях не оказалось. Остановить этот поезд значило остановить весь поток поездов.

Доехал помощник благополучно до самой конечной станции. Страсти, однако, вокруг этого небывалого случая разгорелись крутые. Машинист, конечно, поплатился крепко, попало «за инициативу» и помощнику. А товарищи, хотя и осудили опрометчивые действия помощника, машиниста оправдывать не хотели ни за что. Это из-за него помощник вынужден был и врать, и ехать на свой страх и риск…

Машинист с помощником договорились так. Сменившись, помощник отдыхать пошел, как оно и полагается, в комнату отдыха, а машинист — к родственникам на побывку. И условились: в случае, если вызовут раньше, помощнику идти и принимать машину, а он, машинист, подбежит к самому отправлению.

Одно это было уже нарушением. А тут еще, как нарочно, и вызвали их пораньше. Помощник, как и договорились, явился в дежурку, отметил маршрут, принял электровоз, отпустил сдающую бригаду и стал ждать машиниста. Но движение шло своим чередом, и никто не собирался ждать. Подошел вагонник: надо пробовать тормоза. Нельзя этого помощнику делать, однако тормоза попробовал. А машиниста все нет. Поезд полностью готов к отправлению. Машиниста нет. Зеленый вспыхнул на выходном, ехать надо не мешкая, но кому? Если не отправляться, все вскроется, нагорит Сергееву ради праздничка. Так думал помощник. А дежурный по громкоговорящей парковой связи кричит: «В чем дело, вагонники, почему поезд стоит?» Покрутился, пооглядывался помощник и… принял, чертыхнувшись, решение: ехать. И уехал. Семь бед — один ответ.

Машинисты за что больше всего осуждали своего товарища? За бесчестный поступок, за неуважение к товарищу, под такую ответственность подвел парня.

Работал я одно время дежурным по депо. Обязанность моя состояла в распределении электровозов между машинистами и отправке в рейс. И вот как-то отправил я машиниста на одном электровозе, а вернулся он на другом. Вообще-то страшного в этом ничего нет, машины у нас за бригадами постоянно не закрепляются — только на одну поездку. Ну а все-таки где же и с кем сменялся? Спросил.

Машинист рассказал.

Вел поезд. Моторы гудели ровно — на душе приятно. Скорость предельная, и электровоз «перекладывался» из левой кривой в правую, из правой в левую, накреняясь по-самолетному в сторону поворота. Посвистывал в приоткрытом окне встречный ветер. Красота!

И вдруг за спиной как бабахнет! Реакция в таких случаях мгновенная: рукоятки контроллера, лязгнув железом, на ноль, кнопки всеми десятью пальцами выключил. Сработала защита тяговых двигателей от короткого замыкания. Попробовал машинист включить повторно-не включается, электровоз нагрузку не принимает. Значит, надо останавливаться, надо искать неисправность. По инерции докатился до станции, там и остановился, чтобы по боковым путям можно было пропускать поезда.

Искать пропавшее электричество не просто. В высоковольтной камере проводов много: пучки и отдельные, в руку толщиной кабели, в три этажа аппараты. А машинист молодой, опыта маловато. Ищет, найти не может, почему вдруг машина отказалась ему повиноваться.

Загремели колесами по соседнему пути поезда — обгоняют. Один прошел мимо, другой. Третий или четвертый остановился.

— Эй, хозяева! Есть кто живой?

Не сразу выглянули перемазавшиеся машинист с помощником.

— Что случилось?

— Да вот, — безнадежно развел руками машинист, — отключилась защита и не восстанавливается. Что ни проверяю — все нормально, а не идет, хоть убей!

— Не ругай машину. Ну-ка, свежим глазом с вашего разрешения…

Машинист несказанно обрадовался нечаянной помощи опытного товарища.

Быстро летят минуты при вынужденной остановке. Диспетчер, правда, не сразу спохватился, что поезд остановился, но все же спохватился. Тут уж от рации хоть не отходи: что да как, да скоро ли поедешь?

— А что это мы вдвоем-то стоим? Давай-ка перебирайся на мою машину, там все в порядке, да засвистывай, пока движенцы не спохватились, а я на твоей на свежую голову помаракую.

Так поезд с бокового пути ушел с другим машинистом. А через несколько минут отправился и второй.

Помощь товарищу не считается чем-то выдающимся.

Но бывает, к сожалению, и другое.

Принимаю как-то электровоз на станции. Смотрю, пишет сдающий машинист в бортовой журнал: «Замечаний нет». Хорошо. Поехал. И тут началось: защита тяговых двигателей отключается, схема включения аппаратов работает нечетко. Раза три останавливался для ремонта. Кое-как вернулся. Да еще не в депо, а на ту же самую станцию, откуда выехал. Передал я диспетчеру, что электровоз может следовать в свое депо или с легковесным поездом, или вообще без вагонов. А сменять меня приходит тот же машинист. Я ему все беды и выкладываю, а самому неудобно: принимал у человека машину без замечаний, а сдавать приходится такую, что полстраницы ремонту написал. А его помощник возьми да и включись в разговор:

— А она и у нас всю поездку барахлила, еле доехали.

Святая простота! Откуда было ему знать, что машинист сдал нам электровоз «без замечаний»?

Вспыхнул машинист — ладно хоть стыд у человека остался.

Раньше работали так: за каждым локомотивом закреплялось по три или четыре бригады, и уж свою машину этот экипаж знал досконально. А теперь все общее. Сто электровозов, к примеру, есть в депо и три-четыре сотни машинистов. Принимаешь из отстоя электровоз, разве за считанные минуты, отведенные для приемки, все усмотришь?

А бывает, на приемку машины и вовсе нет времени: приходишь на смену, а на выходном уже зеленый горит.

Доверие — норма. Обман настолько редкое явление, что, казалось бы, и говорить об этом не стоит. Но ведь бывает же! Но уж тогда держи ответ! От начальства выговор — обидно. Премии лишиться — жалко. Но вот когда совесть собственная сна лишит, не даст открыто товарищам в глаза посмотреть — совсем худо. А если свой брат машинист руки не подаст — тут и вовсе хоть сквозь землю проваливайся.

Однажды судили за выпивку машиниста товарищеским судом. Не на работу шел и не с работы, а так — надел форму, да и пошел «гулять».

Машинистов уважают за строгость, за собранность, за нелегкий круглосуточный труд. А тут такое!

— Тебе своя честь не дорога, а о нашей ты подумал?

— Близко таких к электровозу подпускать нельзя! Завтра как будет управлять поездом, в котором люди? Как будет управлять?

Это не от начальства выговор — это спрашивают товарищи. Им не все равно, как отзываются обо всех машинистах. Честь, она в этом случае общая, если дело одно.

За правым крылом

Дед Папочкин давно вышел на пенсию, а его старинный паровозик «овечка» еще попыхивал в маневровых тупиках. И дед попросил оставить его на этой немудрящей работе «сверхсрочно». Здоровья старик был отменного, и его оставили.

На дежурство он приходил загодя. Вокруг него собиралась молодежь. Его всегда просили рассказать что-нибудь «этакое». Дед был личностью исторической, на праздничные собрания приходил при всем параде: ордена, медали. Награды все были трудовые, он и в войну оставался на паровозе.

«Было это, значит, ребятки, забыл в каком году, не то в Вологде, не то еще в каком лесном краю. Ну да это не важно. Стали это мы на одном полустанке, движение тогда было — не приведи бог: меньше дома жили, чем на паровозе. Зима, значит. И — ночь. Сугробы по самое брюхо паровозу, куда вылезать? Так и сидим. Задремали со скуки. Слышу, вроде как кто-то царапается по ступенькам, не складно так… Помощнику говорю: „Открой-ка, видать, кондуктор замерз, пусти, пусть погреется“. А сам глаз не открываю. Помощник, видно, тоже: ногой щеколду откинул, да и обратно на сиденье. А потом, слышу, и спрашивает: „Чего это ты тулуп-то вывернул?“ Открываю и я глаза. Мать честная! Медведь! Как выдуло нас из будки. Кликнули людей, турнули мишку с паровоза…»

Вот как дед рассказывает, что твой рыболов или охотник! В другой раз и похлеще чего завернет.

Я же знаю про него совсем другую историю…

Шла война. Крупный железнодорожный узел в ста километрах от линии фронта. Часто бомбили станцию. Бомбили и обстреливали поезда. Работа у паровозников была самая фронтовая. Машинистам даже винтовки выдали, так они и в поездки с ними ходили.

И вот на маленьком одном разъезде воинский эшелон, который вел Папочкин, попал под бомбежку. Фашисты налетели внезапно, сбросили бомбы, видно, не целясь, и так же внезапно скрылись. Только что тревога была — и отбой.

Огляделись железнодорожники: вроде ничего страшного, все воронки рядом с путями. Дорога цела, и поезд невредимый. Но тут вдруг задымил и сразу же вспыхнул один вагон. Лето. Жара. Деревянная обшивка кузова занялась от колес до крыши в момент. Вагон крытый, что в нем — неизвестно, зато рядом и с одной стороны, и с другой — цистерны с горючим. Как нарочно.

В мгновение принял машинист решение: расцепить состав, растащить, не дать пламени перекинуться на цистерны, не допустить их взрыва.

Скомандовал помощнику двигать паровоз, а сам побежал к горящему вагону.

Четыре раза нырял почти в самое пламя: по два раза на каждую сцепку — тогда они были винтовыми и требовалось время, чтобы раскрутить стяжку.

Все обошлось. В вагоне сгорело сено — корм дивизионным лошадям. В летнее время дело это поправимое. Зато цистерны были спасены.

Тогда помощник было напустился на Папочкина: «Ведь в вагоне могла быть и взрывчатка, как ты об этом не подумал?» — «Потому и отцеплять побежал, — ответил машинист, — что подумал».

За этот подвиг машинист Папочкин был награжден орденом.

Однако сам он свой поступок скромно расценивал. «Подвиг, — говорил он, — это папанинцы, Чкалов совершали, а я что, каждый машинист на моем месте то же самое бы сделал».

Почти к самой линии фронта водили машинисты поезда. Паровозы редкую поездку не попадали под обстрел или под бомбежку. Латать их успевали, красить — нет. И ходили они пегие, с ржавыми на черных израненных боках разводами.

То была война. За бруствером ли — солдат, за правым ли крылом — солдат. Потому и победили, что воевали все.

А в мирное время?

Это было три-четыре года назад, недалеко от города Грозного. По недосмотру составителей поездов ушли со станции вагоны. Укатились под уклон. Диспетчерская служба, дежурные по станциям — все были подключены к единой сети связи и знали, где и с какой скоростью идут эти вагоны.

Вагонов было четыре: один с пустыми ящиками, два с углем и один с цементом. Уклон затяжной, скорость вагонов росла и росла. Предположения следовали за предположениями: хорошо, если центробежной силой выбросит их в месте благоприятном, то есть там, где ни людей, ни жилья. Но ведь это пригород! А если вагоны догонят поезд? Тут всюду нефть, от крушения может быть пожар…

И вот машинист одного маневрового тепловоза предлагает спасительный вариант. С помощником они уже договорились. «Выпускайте нас навстречу этим вагонам. Будем ловить. Если хоть частично погасим скорость, все равно это легче, чем крушение на станции».

Люди подставляли свою машину под удар, силу которого в точности никто представить не мог.

Выехали на перегон задним ходом, проехали входной светофор, остановились. Двигаться дальше навстречу вагонам было опасно не только потому, что при встречном столкновении последствия могли быть особенно тяжелыми. Машинист рассчитал, что нужно не просто встать на их пути, а, завидев их, набрать максимально возможную скорость того же направления.

Машинист отпустил тормоза, повернул рукоятку управления на обратный ход. Еще раз приказал помощнику не сводить глаз с дороги. Вызвал по рации дежурного по станции и попросил сообщить, когда вагоны покажутся. У дежурного по станции табло светится — две лампочки загораются, первого и второго приближения: когда на пути перед станцией появится поезд или хотя бы один вагон. Каждое «приближение» — это примерно полтора километра.

— Как вагоны покажутся, крикни, — попросил машинист дежурного.

Первым крикнул помощник:

— Идут!

Затем в динамике рации: «Показались на первом!.. — И почти сразу же: — На втором!!!»

Машинист знал, что вагоны идут быстро, но, что они несутся со скоростью сто двадцать километров в час, не предполагал, настолько это неслыханная величина для грузовых поездов и для их участка дороги. В мгновение он выбрал первую позицию, вторую и сразу последнюю — ходовую. Машина рванулась так, что машинист с помощником едва удержались на ногах. Стрелка скоростемера взмыла на полшкалы.

Помощник смотрел назад.

— Близко! Сейчас!!

— Держись!

— Бьют!!

Тепловоз подбросило, но на «ногах» он устоял. Помощника швырнуло на пол. Машинист удержался, вцепившись в рукоятки управления. Он продолжал работать: отключил дизель, на случай аварии, чтобы не произошло пожара или взрыва. Всё-на-всё завернул тормоза, открыл песочницу.

Хрустело и крушилось железо тепловоза и вагонов. При ударе сила не погасла, она понесла тепловоз вперед. Светофор, входные стрелки, сама станция — все это промелькнуло в секунды, может быть, в доли секунд. Машинист успел увидеть выскочившую на крыльцо дежурную по станции, она закрыла лицо руками…

Их протащило два километра.

И наступила тишина. Жуткая, в которую невозможно было поверить. Тепловоз обволакивало белым дымом.

— Горим! — Это крикнул машинист своему помощнику.

Тот схватил огнетушитель и метнулся в дизельное помещение. Тут же вернулся.

— Это цемент. У нас все в порядке.

В порядке…

Первый вагон с тарой был смят почти полностью. Два с углем стояли в середине. Последний «дымил» цементом.

На обочине остановилась «Волга». Из нее вышли люди. Они пошли к тепловозу не спеша, низко опустив головы. На станции в сумятице кто-то пустил слух: «Погибли».

А когда с локомотива послышались голоса, все остановились…

Все в порядке!

Молодые просят стариков рассказать о своей работе. Что-нибудь особенное, необыкновенное. Такое случается редко, настолько редко, что большинство машинистов ничего подобного рассказать не могут: не случалось ни с ними самими, ни с их товарищами из депо.

Я когда-то тоже спрашивал у отца о приключениях. Спрашивал у его знакомых, друзей. Чаще отшучивались: «Сам поедешь, узнаешь».

И вот я поехал.

Лет десять уже водил поезда, имел первый класс, считал себя завзятым машинистом, и как-то отец спросил меня:

— Ну так как оно, за правым-то крылом?

Ответил, пожав плечами:

— По-разному. Как у всех.

Content

Курков Виталий За правым крылом

Виталий Курков За правым крылом

Паровозы…

Легко ли быть машинистом?

Живой электровоз

Помощник

Сколько нужно учиться

Как испытывает зима

Искусство нажимать кнопки

Круг обязанностей

Я знаю тысячу биографий машинистов…

Седьмое чувство

Кто у нас главный

«Зеленая улица»

Честь своя и товарища

За правым крылом