Станислав Николаевич Зигуненко

Разведчики и шпионы

© ООО «Издательство Астрель», 2006

Предисловие

Рыцари плаща и кинжала – так иногда называют разведчиков – являются представителями одной из самых древнейших профессий. Уже в древнегреческих мифах упоминается, к примеру, Прометей, похитивший у богов тайну огня и поведавший ее людям.

На самом деле, подобные похищения, наверное, происходили неоднократно. Агенты доисторических племен охотились не только за секретами разжигания огня, но и крали, выведывали друг у друга самыми различными способами тонкости производства каменных топоров и иного оружия, технологии выделки шкур, выискивали слабые и сильные стороны соседей.

В общем, разведка возникла вместе с родом человеческим, а то и того ранее. Этологи – специалисты по изучению поведения животных – отмечают, что обезьяны и другие млекопитающие перенимают друг у друга приемы охоты, добычи плодов и кореньев и другие полезные для жизни секреты.

Разведка же немыслима без разведчиков, шпионов, лазутчиков, соглядатаев… Загляните, скажем, в словарь В. И. Даля, и вы поймете, что признанный знаток русского языка не видит между этими понятиями особой разницы. Разведчика одной страны в другой наверняка назовут шпионом. При этом и оценивают труд спецагентов по-разному: своими – восхищаются, чужих – презирают.

Причем добро бы не доверяли лишь предателям-перебежчикам – а таких, кстати, история разведки знает немало. Пожалуй, можно привести еще больше примеров, когда властители той или иной страны переставали доверять собственным агентам, добывавшим ценнейшие сведения с огромным риском, а то и ценою жизни. К чему это приводило, красноречиво свидетельствует хотя бы история Великой Отечественной войны.

И. В. Сталин не поверил собственной разведке, и в итоге нападение Германии на СССР стало для него «вероломным и внезапным». Красной армии пришлось отступать до самой Москвы, и неизвестно еще, чем бы кончилось сражение за столицу, если бы из Токио не пришло сообщение от агента Рихарда Зорге: «Япония в войну вступать не будет». Это короткое сообщение послужило основанием для переброски сибирских дивизий под Москву, и столицу СССР Гитлеру захватить так и не удалось. А ведь командиры передовых частей вермахта уже видели в свои бинокли стены белокаменной, и была даже назначена дата парада нацистов на Красной площади.

Велика роль разведчиков и во многих других проектах и операциях. Тайны производства атомной бомбы, сведения о химическом и бактериологическом оружии, секреты ракетных и космических технологий – все это неизбежно утекает за пределы одной страны, невзирая на все принимаемые меры. Организаторами же таких «утечек», как вы понимаете, являются опять-таки спецагенты.

Для выполнения заданий их вооружают самыми совершенными приборами и устройствами. Микрофоны, способные услышать за несколько сот метров даже шепот, устройства, которые могут разглядеть человека в полной темноте, хитроумные дешифраторы, позволяющие взламывать самые неприступные, казалось бы, коды и шифры – все это инструменты разведки. Однако главным оружием разведчика всегда был, есть и будет его ум, интеллект, помноженный на знания, выучку и тренировку.

«Если агент вынужден взяться за оружие, значит его дело уже проиграно» – эта старая истина не потеряла своей актуальности и в наши дни.

И с еще одним парадоксом вам придется встретиться в этой книге. Все имена, которые вы встретите на ее страницах, это имена проигравших. Все эти агенты по тем или иным причинам (чаще всего в результате предательства) провалились, и только потому оказались «засвеченными», известными широкой публике, а стало быть – знаменитостями. Те же, кому удалось избежать провала, и по сей день остаются известными лишь узкому кругу своих коллег, а об их делах мы с вами узнаем еще не скоро – возможно, и никогда.

Такова специфика разведки.

Так что те, кто жаждет громкой славы, пусть изберут другой жизненный путь. В разведчики их все равно не возьмут, скорее всего отсеют уже после первых же тестов на профпригодность.

Кстати, сами разведчики, как правило, в совершенстве владеют несколькими профессиями, кроме своей основной – той самой, о которой чем меньше людей знает, тем лучше. Для всех прочих – разведчик может быть просто журналистом, коммерсантом, ученым… Бывали случаи, когда весьма ценные сведения получали секретари, слуги, даже уборщики и мусорщики.

Некоторые люди добывают секреты в надежде затем их с выгодой продать за большие деньги. Однако большинство прекрасно понимает, что тот риск, которому они подвергаются в своей работе, не окупается получаемым ими вознаграждением. Они работают, как правило, «за идею», ведомые патриотизмом. Деньги же – куда большие и с гораздо меньшим риском – они способны добыть тысячью других, вполне безопасных и легальных способов.

Может быть, вот эта главная тайна: почему умные люди берутся за опасную и, будем откровенны, довольно грязную работу, вопреки, кажется, здравому смыслу – и служит главным источником того интереса, который к работе разведки испытывают обыватели во всем мире? Давайте попробуем разобраться. А заодно и познакомимся с людьми, жизнь которых куда занимательнее тех приключений, которые придумывают для своих героев иные сочинители шпионских романов.

На заре ХХ столетия

Рубеж XIX – ХХ веков оказался весьма бурным. Войны и революции, бунты и смуты – все это было весьма на руку любителям половить рыбку в мутной воде. Разного рода авантюристы проникали в самые высокие государственные сферы – вспомним хотя бы, каким огромным влиянием при дворе пользовался Григорий Распутин.

В разведках разных стран того времени тоже было немало весьма сомнительных личностей, работавших отнюдь не из высоких соображений патриотизма и гуманизма, но за деньги, и не стеснявшихся в выборе средств для достижения своих целей.

Кому служил Азеф?

История Евно Фишелевича Азефа – одна из самых фантастических в истории спецслужб. Наверное, такое не было возможно нигде, кроме самодержавной России начала ХХ века. Охранка – царская тайная полиция, которая должна была заниматься исключительно искоренением врагов государственного строя, – черпала информацию прежде всего от своих осведомителей, засылаемых в подпольные кружки. Одним из самых талантливых считается Азеф.

И нашим, и вашим…

Еще студентом вступив в революционный кружок, Азеф практически сразу предложил и полиции свои услуги в качестве тайного осведомителя.

О причинах такого решения ныне можно догадываться. Одна из версий гласит, что он действовал согласно известной русской поговорке: «Ласковый теленок двух маток сосет». То есть, говоря иначе, Азеф, желая жить на широкую ногу, предпочитал получать деньги не из одного, а сразу из двух источников. И это ему удалось.

Дело в том, что весьма популярной тактикой тайной полиции в те времена было использование провокаторов. Выглядело это обычно так: в подпольную группу внедрялся агент. Пробившись в руководители, он участвовал в планировании терактов: выбирал жертву, разрабатывал план ее уничтожения, готовил соответствующее снаряжение и т. д. При этом, естественно, обо всех планах сообщал своим начальникам в охранку. И те в подходящий момент срывали куш, арестовывая боевиков накануне теракта, и докладывали начальству об успешно проведенной операции.

Особая ценность Азефа заключалась в том, что благодаря своим талантам, видимому революционному рвению и смелости он вскоре возглавил тайное подразделение партии социалистов-революционеров – боевую организацию, которая среди прочего задумала осуществить покушение на самого царя.

Поначалу, впрочем, боевики отрабатывали свою тактику, накапливали опыт, уничтожая фигуры не очень крупного масштаба. При этом полиция и террористы действовали с переменным успехом. Иной раз полиции удавалось предотвратить теракт. А иногда случалось и так, что полицейские прибывали на место уже после взрыва бомбы – излюбленного оружия боевиков.

Чтобы таких опозданий было поменьше, высшие чины охранки и государства не жалели денег на контроперации, на оплату агентов-провокаторов, и этим обстоятельством вовсю пользовался Азеф.

Он был достаточно противоречивой фигурой. Видимо, в определенной степени сочувствовал целям партии и презирал полицию за тупость и реакционность. В результате он часто обманывал не только боевую организацию, но и полицию, ценя лишь собственную персону.

Причем благодаря хитрости, изворотливости ему длительное время удавалось избегать разоблачений как с той, так и с другой стороны. Начав сотрудничать с охранкой в 1892 году, в возрасте 23 лет, он был раскрыт лишь в 1908 году. Но и тогда сумел вовремя скрыться, прожив еще 10 лет.

Конечно, здесь мы не имеем возможности рассказать обо всей жизни и деятельности Азефа – это тема для целой книги. А потому ограничимся лишь несколькими эпизодами из его биографии.

Машина на холостом ходу

Первый из них относится к 1906 году, когда Азеф пользовался огромным авторитетом и у полиции, и у эсеров. Полиция полагалась на планы, разработанные Азефом, и следовала его советам. Он же, в свою очередь, разрабатывал для боевиков акции все более широкого масштаба. Например, он был одним из авторов плана покушения на министра внутренних дел Петра Столыпина. Того самого, который контролировал охранку и, следовательно, по идее, был осведомлен о намерениях террористов, регулярно получая сообщения от начальника Петербургского охранного отделения Герасимова.

Пикантность ситуации заключалась в том, что во главе боевиков в этот момент встал Азеф. А стало быть, охранке были известны все детали плана, состав участников покушения, места, где они скрывались, и т. д. Аресты могли быть произведены в любой момент, но это не входило в планы ни Азефа, ни Герасимова.

Азеф заявил, что поскольку однопартийцы уже начали его подозревать, арест работающих под его руководством боевиков неизбежно повлечет за собой полный провал его самого. А потому решили действовать так: никаких арестов пока не производить, но мешать реализации плана. Делалось это так.

Поначалу Азеф размещал наблюдателей, которые должны были следить за перемещениями Столыпина и составить график его поездок, таким образом, что они никак не могли увидеть министра. И проводя долгие часы на морозе или под дождем, наблюдатели начинали нервничать, их боевой пыл улетучивался.

Некоторые из них, впрочем, пытались самовольничать, меняли пункты наблюдений и, в конце концов, начинали понимать пути перемещений Столыпина. Получив доклад об этом, Азеф извещал Герасимова, и тот прибегал к приему «спугивания».

То есть по следу того или иного боевика пускали «брандера». Так на жаргоне охранки именовали филеров-топтунов, которые специально вели наблюдение так, что не заметить их мог только слепой.

В свою очередь, о слежке докладывали Азефу. Тот вроде бы сомневался, просил перепроверить. А когда информация подтверждалась, отдавал приказ: все бросить, думать только о спасении членов организации. И давал подробные инструкции, в каком порядке должны спасаться попавшие под наблюдение полиции боевики. Лошадей, экипажи, квартиры и т. п. – все это, конечно, бросали на произвол судьбы. Но боевики, следовавшие указаниям Азефа, благополучно скрывались от преследовавших их шпионов.

Потом, конечно, они начинали все сначала, однако время, драгоценное время уходило впустую. Да и партийная касса не была бездонной…

Эта тактика долгое время срабатывала безотказно. И если Столыпина все же убили, так вины в том Азефа нет: покушение в Киеве совершил студент Багров, который к петербургской боевой организации не имел никакого отношения.

Покушение на царя

Тем не менее, определенная тень подозрений на Азефа все же пала. Причем, как с одной, так и с другой стороны. Центральный комитет социал-революционеров посчитал, что боевики под руководством Азефа недостаточно интенсивно работали; Герасимов же стал подозревать, что, возможно, Азеф далеко не все ему докладывает…

Тогда Азеф пошел ва-банк. Он предложил Центральному комитету новую жертву – самого царя. И предложил на выбор несколько вариантов его устранения. Были, например, планы проникнуть во дворец в составе одной из монархических депутаций, которые приходили засвидетельствовать царю свои верноподаннические чувства. Кроме того, рассматривались варианты покушения во время царской охоты и одной из его поездок в Ревель.

Особые надежды как на главного исполнителя Азеф возлагал на одного молодого социалиста, который только что закончил семинарию и в качестве духовного лица через своих влиятельных родственников мог получить место в храме где-либо неподалеку от Царского Села.

Понятное дело, сам же Азеф и брался предотвратить цареубийство, поставив охранке жесткое условие: это будет последняя его акция. Слишком велик был риск, что его раскроют, и Азеф хотел уйти на покой, получив крупный куш, а также надежные документы для отъезда за границу.

Ему действительно удалось сорвать покушение на царя во время поездки в Ревель. Причем по ходу дела выяснилось, что Азеф осведомлен о всех деталях перемещений царя еще лучше, чем сам Герасимов. Из каких источников он черпал свою информацию? Сам Азеф ответить на этот вопрос категорически отказался. И заторопился с выездом за границу.

В июне 1908 года он покинул Россию, чтобы больше уже не возвращаться в нее. Но из дела пока окончательно не вышел. Свою любовницу, которая, конечно, вместе с ним уехала из России, он оставил в Германии, а сам поспешил в Париж и затем в Глазго (Шотландия), где шла подготовка к новому покушению на царя.

Новый план состоял в следующем: в Глазго, на верфях Виккерса, строился крейсер «Рюрик» – один из тех кораблей, которые должны были заменить старый русский флот, нашедший столь печальный конец в волнах Желтого моря. Для надзора за ходом работ и ознакомления с самим кораблем в Глазго были присланы основные кадры будущего экипажа крейсера. С их представителями вели пропагандистскую работу, чтобы найти исполнителей будущего теракта.

Работой социалистов, кстати, руководил инженер Костенко, весьма грамотный специалист, сумевший предсказать трагическую судьбу «Титаника». Он даже предупреждал о своих опасениях создателей самого крупного в мире лайнера, но те не захотели прислушаться к словам иностранца.

Костенко же предложил устроить покушение в тот момент, когда царь прибудет на смотр, который должен был быть устроен по приходу крейсера «Рюрик» в русский порт.

Совершить покушение можно было двумя способами. Либо кто-либо из членов экипажа мог застрелить царя из револьвера, когда тот приблизится вплотную, обходя помещения корабля. Либо устроить взрыв, заложив заряд по соседству с адмиральской каютой, где должен был состояться торжественный завтрак с присутствием царя и членов его семейства.

Азеф приехал в Глазго в середине июля. С помощью Костенко он получил – конечно, под чужой фамилией – разрешение осмотреть крейсер и исследовал все помещения, в том числе и те уголки, в которых предполагалось спрятать террориста, который должен был взорвать бомбу.

Вывод его был таков: план невыполним, слишком много случайностей могут его сорвать. Его соображения были настолько тщательно подготовлены, что этот вариант был отклонен. После этого вся надежда была на то, что среди членов экипажа удастся найти человека, который по существу должен пожертвовать собой – ведь шансы уцелеть, скрыться после выстрелов в царя были минимальны. Тем не менее, люди, согласные на самопожертвование, все же нашлись. Это были матрос Герасим Авдеев и вестовой Каптелович.

Особенные надежды возлагались на первого – очень смелого, энергичного и весьма революционно настроенного человека. Оба получили от боевой организации револьверы и написали прощальные письма, в которых объясняли мотивы своего поведения. Эти письма вместе с приложенными к ним фотографическими карточками взял с собой Азеф, объяснив, что опубликует их после покушения – народ должен знать своих героев. На самом же деле фотографии были нужны ему прежде всего для охранки, чтобы ее агенты знали террористов в лицо.

В середине августа 1908 года крейсер взял курс на Россию. Однако царский смотр состоялся только осенью, 7 октября. За это время оба потенциальных цареубийцы, что называется, перегорели. Обоим в решительную минуту не хватило смелости, хотя Авдеев по просьбе Николая даже принес ему лично бокал шампанского.

Впрочем, существует и иное объяснение, почему террористы не стали стрелять. Дескать, на крейсере возникла военная организация, которая готовила вооруженное восстание, подобное бунту на «Потемкине». Авдеев и Каптелович входили в состав этой организации и решили, что теракт приведет к срыву самого восстания.

Ведь после покушения на царя на крейсере, конечно, начнутся допросы и аресты, полиция неминуемо нападет на след организации и план захвата кораблей Балтфлота, базировавшихся в Кронштадте, неизбежно сорвется.

Похоже, Азеф об этом не знал. И когда услышал, что покушение не состоялось, подумал, что его раскрыли. И поспешно скрылся, оставив на видном месте в своей парижской квартире письмо Авдеева, подписанное его настоящим именем, вместе с приложенной к нему фотографической карточкой.

Это был своеобразный прощальный подарок Азефа охранке. Но ни она, ни сам Азеф уже не могли предотвратить надвигающихся событий, которые привели сначала к отречению царя, а потом и к гибели всего его семейства. Но это уж совсем другая история.

Артур Редль – жертва мистификации?

Накануне Первой мировой войны дело полковника австрийского Генерального штаба Артура Редля произвело эффект разорвавшейся бомбы. Его обвинили в шпионаже в пользу России, и полковнику не оставалось ничего другого, как пустить себе пулю в лоб. Но насколько правомерны были предъявленные ему обвинения? Не смахивает ли история Редля на другое громкое расследование – так называемое дело Дрейфуса, когда в 1894 году офицера французского Генштаба тоже обвинили в шпионаже, только в пользу Германии, и засадили беднягу в тюрьму пожизненно. И хорошо, что не расстреляли, поскольку последующее более тщательное разбирательство привело в 1906 году к полной реабилитации офицера.

Мастер тайных дел

Итак, по официальной версии сотрудников австро-венгерского Генерального штаба Урбанского и Ронге, а также начальника германской разведки Николаи, суть дела Редля была такова. Он попал в Генштаб исключительно благодаря своим способностям и невероятной трудоспособности. Сын скромного железнодорожного служащего из города Лемберг, расположенного близ российской границы, мог рассчитывать только на самого себя.

Правда, в некоторой степени его успеху способствовали вот какие обстоятельства. Родившись в городе, который населяли люди самых разных национальностей, Артур Редль с раннего детства стал полиглотом, свободно говорил на немецком, венгерском, польском и еще нескольких европейских языках.

С большими трудами отец пристроил способного юношу в кадетский корпус. Оттуда Артур перешел в офицерское училище и закончил курс настолько блестяще, что вопреки кастовым традициям Австро-Венгерской монархии вместо заштатного гарнизона был распределен сразу в Генеральный штаб.

Редль довольно быстро продвигался по службе. В 1900 году, будучи уже в чине капитана, он был командирован в Россию «для усовершенствования в языке и изучения обстановки в этой недружественной стране».

Говорят, именно тогда «среднего роста, седоватый блондин с короткими усами, несколько выдающимися скулами, улыбающимися вкрадчивыми глазами» и попал в поле зрения российской разведки.

Капитан любил повеселиться. Есть также намеки на то, что он был склонен к гомосексуализму. На этом его, дескать, и прищучили, с помощью шантажа и подкупа сделав тайным агентом российской разведки.

Так это или нет на самом деле, и по сей день остается неизвестным. Известно лишь, что, вернувшись в Вену, Артур Редль был в очередной раз приласкан своим начальством и вскоре стал помощником начальника разведывательного бюро Генерального штаба генерала барона Гизля фон Гизлингена.

Если Редль к тому времени действительно был завербован, то судьба несказанно улыбнулась ему. Ведь по своей новой должности он курировал агентурный отдел бюро, отвечавший за контрразведывательные операции. А стало быть, мог из первых рук узнавать все новости деятельности контрразведчиков, отводить по мере сил подозрения от себя и своих помощников, если таковые у него имелись.

Так или иначе, но на посту начальника контрразведки Редль отлично проявил себя, применив новые методы и технологии работы. Именно он ввел в практику спецслужбы негласное дактилоскопирование и тайное подслушивание с записью на граммофонную пластинку, одним из первых в мировой практике стал применять фотографирование скрытыми камерами. Наконец, именно полковнику Редлю приписывают изобретение микрофильмирования, когда фотографическими методами изображение того или иного документа уменьшают до такой степени, что прочесть текст удается лишь под сильным микроскопом. Саму микрофишу или микроточки легко спрятать, например, под почтовой маркой на конверте, за подкладкой одежды, в женской прическе, в украшениях или ином потайном месте.

Агент на контракте?

Впрочем, главным достоинством Редля считалось то, что он время от времени только по ему известным каналам добывал уникальные секретные документы русской армии, а также выявил нескольких российских шпионов.

С одной стороны, это действительно может свидетельствовать о сотрудничестве Редля с российской разведкой, которая «сдавала» ему вышедших в тираж агентов, а также снабжала фальсифицированными сведениями. Но с другой стороны, как отмечают исследователи биографии Редля, количество и качество документов были таковы, что российские разведчики волей-неволей должны были нанести изрядный урон собственной стране.

Тем не менее, при расследовании победила официальная точка зрения, согласно которой «полковник Редль выдал России огромное количество копий документов, кодов, фотографий, планов, секретных приказов по армии, мобилизационных мероприятий, докладов о состоянии железных и шоссейных дорог, описаний образцов военного оборудования и т. д.», – пишет по этому поводу известный историк Эдвин Вудхолл.

В Россию ушли также мобилизационные планы Австро-Венгрии, в которых «были указаны все подробности вплоть до последнего человека и последней пушки…»

Помимо этого, Редль по мере возможности скрывал от своего Генштаба те секретные сведения, которые поступали из России от австро-венгерских агентов, сообщал об их деятельности за рубеж, что приводило к скорому провалу агентуры.

За все это Редлю щедро платили. Об этом красноречиво говорила роскошная обстановка его квартиры, в шкафах которой при обыске были обнаружены 195 верхних рубашек, десять военных шинелей на меху, 400 пар лайковых перчаток, десять пар кожаных ботинок… Вдобавок ко всему, в винном погребе нашли «сто шестьдесят дюжин бутылок лучшего шампанского». Кроме того, в ходе расследования стало известно, что в 1910 году Редль купил обширное поместье, а за последние пять лет жизни приобрел четыре автомобиля и трех первоклассных рысаков.

Все это, конечно, наводит на определенные размышления. Однако не будем забывать и то, что в 1907 году, получив внеочередное звание полковника, Артур Редль стал вторым человеком в аппарате австро-венгерской военной разведки и контрразведки. Ему прочили пост начальника разведки и даже начальника Генштаба. А стало быть, через его руки и так проходили большие деньги, предназначенные для финансирования тайных операций, подкупа нужных чиновников и чинов…

Редля подставили?

Тем более, что по свидетельству самих же следователей, попался Редль довольно глупо, «подорвался» на своей же «мине». Дело в том, что еще в начале своей деятельности он организовал так называемую «черную комнату» для перлюстрации корреспонденции. Если среди почты попадалось подозрительное письмо до востребования, то о нем давалось знать почтовым чиновникам по месту назначения. И когда адресат являлся за своей корреспонденцией, почтовый чиновник тайно вызывал филеров.

Так что, обнаружив в письме на имя некоего господина Ницетаса семь тысяч крон, филеры постарались выявить личность получателя. К их удивлению, при ближайшем рассмотрении Ницетасом оказался не кто иной, как сам полковник Редль. А когда он увидел, что агенты направляются прямо к нему, стал рвать на мелкие клочки и разбрасывать по улице некие бумажки.

И тут, согласно официальному донесению, произошла довольно странная вещь. Вместо того, чтобы бежать за Редлем и немедленно арестовать его, филеры кинулись собирать клочки бумажек, оказавшиеся почтовыми квитанциями на получение других отправлений.

К самому же Редлю пришли лишь поздно ночью. Говорят, так было сделано для того, чтобы не возбуждать излишний интерес к его аресту. «Я знаю, зачем вы пришли, – сказал полковник вошедшим офицерам. – Я пишу прощальные письма…»

Далее Редль рассказал, что соратников у него нет, он предпочитал действовать в одиночку, а все доказательства противоправной деятельности спрятаны в его доме в Праге.

После этого офицеры вроде бы ушли, оставив Редлю револьвер. А когда вернулись, он был уже мертв. И 26 мая 1913 года газеты Австро-Венгерской империи поместили сообщение о неожиданном самоубийстве полковника Редля, «которому светила блестящая карьера». Ниже сообщалось о предстоящих торжественных похоронах…

Неужто слесарь виноват?

Однако уже на другой день после похорон поползли слухи, что гибель полковника Редля была не столь уж загадочной. Пражская газета «Прага тагеблатт», например, сообщила, что «одно высокопоставленное лицо просит нас опровергнуть слухи относительно полковника Редля, который будто бы обвиняется в том, что передавал России военные секреты. На самом же деле комиссия высших офицеров, приехавшая, чтобы произвести обыск в его доме, преследовала совсем иную цель».

Понятное дело, такая публикация еще больше подлила масла в огонь.

Но откуда редакция узнала об обыске, проводившемся в столь глубокой тайне, что даже самого императора Франца Иосифа о нем не извещали? Согласно некоторым данным, утечка информации произошла из-за слесаря Вагнера, который вскрывал замки в доме Редля. Как назло, именно в это время проходил футбольный матч любительских команд, капитаном одной из которых был редактор газеты «Прага тагеблатт», а слесарь – центром нападения и первым забивалой.

Из-за отсутствия Вагнера команда проиграла. И он, оправдываясь, объяснил капитану-редактору причину своего отсутствия. Тот понял, что случайно напал на сенсацию, и в условиях строгой цензуры изложил ее эзоповским языком.

Но эта версия, вообще-то говоря, шита белыми нитками. Хотя бы потому, что в доме Редля не обнаружили никаких шпионских материалов. И это понятно: только последний идиот будет хранить у себя в доме компрометирующие документы. Да и зачем он стал бы рвать квитанции на глазах у филеров, прекрасно зная, что они подберут все клочки и склеят их? Далее, почему Редлю позволили уйти в мир иной тотчас же после первого допроса? Ведь, по идее, из него можно было выудить еще множество ценнейшей информации…

Все эти вопросы разрешаются сами собой, если предположить, что полковника Редля просто сделали козлом отпущения. И вся операция по его «разоблачению» прошла под диктовку российских спецслужб. Они же подставили его специально, прикрывая дымовой завесой кого-то другого, более важного агента…

В качестве такой кандидатуры, например, называют агента № 25 – весьма загадочную личность, вроде бы завербованную полковником русской армии Владимиром Роопом. Он (или она) был законспирирован настолько, что и по сей день неизвестно, кто именно скрывался под этим номером.

В пользу этой версии говорит хотя бы тот факт, что ценные сведения такого же характера, которые мог добывать полковник Редль, продолжали поступать в российский Генштаб и после его гибели. Австрийская же контрразведка попалась на удочку, повесив всю вину за свои провалы именно на Редля.

Романтик или подлец? (Лоуренс Аравийский)

Полковник сэр Томас Эдвард Лоуренс похоронен в лондонском соборе Святого Павла среди британских военных героев и знаменитых аристократов. Чем же заслужил такую честь человек, сказавший о себе однажды: «Я в общем-то похож на пешехода, который всего лишь ловко увертывается от мчащихся автомобилей»?

Почитатель Востока

Многочисленные романы и фильмы о Лоуренсе весьма романтизировали и настолько исказили его облик, что уже трудно разобрать, где правда, а где ложь. Но давайте все же попробуем отделить зерна от плевел, основываясь на тех фактах, которые подтверждаются документально.

Согласно биографической справке, Томас Эдвард Лоуренс родился 15 августа 1888 года. Отец его был англичанином, мать ирландкой. Хотя семья жила небогато, Томаса, тем не менее, отправили учиться в Оксфорд – сначала в закрытую школу, а потом и в университет.

Об этом периоде своей жизни сам Лоуренс вспоминал без особой теплоты. Школу он, по его словам, «ненавидел от всей души», и всем урокам предпочитал чтение книг по истории и археологии, о походах крестоносцев на Восток.

Казалось бы, ему прямая дорога в историки или в археологи, однако в 1910 году, то есть в возрасте всего 22 лет, он уже значился агентом английской разведки. Где и как его завербовали, Томас, конечно, не афишировал. Но постарался извлечь максимум пользы из своих детских увлечений. Он обосновался на Арабском Востоке, где стал изучать быт, нравы и обычаи арабов, их религию, язык, включая наречия многих бедуинских племен. Он испещрил вдоль и поперек весь Аравийский полуостров, побывал практически во всех оазисах.

Однако вовсе не исследовательский пыл этнографа двигал им в этих путешествиях. Лоуренс заводил знакомства, а то и дружбу с вождями арабских племен, выискивал их сильные и слабые стороны, чтобы затем использовать эти связи в интересах британской короны. От Арабского бюро британской разведки он получил задание следить за развитием националистического движения арабов в границах Османской империи.

Дело в том, что все арабские земли и проживавшие там народы находились в то время под властью Турции. Но с началом Первой мировой войны появилась возможность пересмотра границ и сфер влияния.

Однако воевать с турками английским регулярным войскам, непривычным к условиям пустыни, оказалось весьма непросто. Зато к месту пришлись небольшие диверсионные группы, состоявшие большей частью из уроженцев этих мест. В общем, англичане, как всегда, хотели разгребать жар чужими руками. Лоуренс же должен был координировать действия этих групп, снабжать их оружием, взрывчаткой и прочим спецснаряжением. А заодно и информировать свое начальство о скрытых течениях в среде самих арабов.

Во главе одной части бунтовщиков стал Абд эль-Азид ибн Сауд, лидер религиозной секты ваххабитов. Главой же политико-религиозного клана хашимитов был шейх Мекки, Хуссейн ибн Али, провозглашенный в 1916 году королем Хиджаза. И они враждовали между собой. Так кого же поддерживать – ибн Сауда или Хуссейна? Ваххабитов или хашимитов? Единства по этому поводу среди англичан не было.

Скажем, верховный британский комиссар в Каире сэр Генри Макмагон и шеф военной разведки на Ближнем Востоке майор Астон сделали ставку на хашимитов. Они даже посулили Хуссейну, что после распада Османской империи он вместе с сыновьями станет во главе будущей арабской конфедерации.

В то же время Индийское бюро английской разведки поддерживало ваххабитов. Его представитель Сейнт Джон Филби (кстати, отец Кима Филби, впоследствии работавшего на советскую разведку) в 1917 году отправился в Эр-Риад с совершенно секретным заданием. Он должен был сообщить ибн Сауду, что король Георг V именно его намерен сделать главой арабской конфедерации.

Томас Лоуренс старался поспеть всюду. Белокурый и голубоглазый, он никак не походил на араба. Но вскоре он загорел дочерна и одетый в бурнус, прикрывая лицо якобы от песка, Лоуренс уже почти не выделялся на общем фоне. Впоследствии он сравнивал свою деятельность с актерской игрой. С той лишь разницей, что играть роль приходилось круглые сутки «в течение ряда месяцев, не зная отдыха и с большим риском».

А превосходное владение арабским языком, упорство в достижении поставленной цели и большие деньги, которыми снабжала его британская разведка, позволяли ему даже лидировать во многих ситуациях. Действуя умело и напористо, Лоуренс сумел стать любимцем Хуссейна и его сына Фейсала. Они настолько доверяли ему, что начавшимся восстанием против турок фактически руководил Лоуренс, получивший к тому времени звание полковника.

О его роли знали и турки. Не случайно они назначили за голову Лоуренса Аравийского награду в двадцать тысяч фунтов стерлингов – огромные по тем временам деньги. Отряды Фейсала – Лоуренса причинили большой ущерб турецкой армии, постоянно действуя на их коммуникациях партизанскими методами.

И они, в конце концов, добились своего. По окончании Первой мировой войны Великобритания закрепила свое господство на Аравийском полуострове, получила новые колонии.

Провокатор в Афганистане

Лоуренс же занялся другими делами. В 1921 году с подачи Уинстона Черчилля, ставшего министром по делам колоний, наш герой получил пост политического советника в управлении по делам Среднего Востока. Однако просидел он в теплом кресле недолго. То ли авантюрный характер тому причиной, то ли какие-то служебные промахи привели к этому, но Лоуренс неожиданно покинул свой престижный пост в министерстве и в августе 1922 года поступил слушателем в британскую военную академию. Причем под фамилией Росс.

Но и там он задержался недолго. Через полгода его опознал и публично разоблачил офицер, знавший его по прежней деятельности. В академии решили, что Лоуренс-Росс прислан к ним шпионить, и ему пришлось уйти.

Он отправился восвояси, а точнее – на границу Индии с Афганистаном. Там Лоуренс выступал сразу в двух обличиях: англичане знали его как бортмеханика Шоу, перед местными жителями он же выступал в роли священнослужителя Пир-Карам-шаха.

Задание же Лоуренса состояло в следующем. В то время эмиром Афганистана был Аманулла, который пытался противостоять британскому влиянию. Поэтому его решено было сместить, посадив на престол другого эмира, который бы подчинялся британской указке. Этим и занялся полковник Лоуренс.

Для достижения своей цели он не стеснялся в средствах. В 1927–1928 годах он вошел в контакт с разбойником Бачайи Сакао. Этот головорез прославился тем, что убил собственного отца и жену, не считая десятков других людей, включая муллу. Вот на этого убийцу и сделал ставку Лоуренс. Он пообещал Сакао афганский трон, если тот поможет сбросить Амануллу.

Впрочем, действовал Лоуренс не только грубой силой. Его агенты стали распространять слухи, что Аманулла нарушает законы Пророка – отвергает ношение чалмы, заставляет женщин снимать чадру, велит им ходить в школы, разрешает мужчинам брить бороду и усы… А в доказательство демонстрировали фотографии девиц, сидящих в откровенных позах на коленях мужчин. Вот, дескать, какие порядки хочет установить Аманулла.

В итоге репутация Амануллы пошатнулась настолько, что когда Бачайи Сакао со своей бандой захватил Кабул, ему никто особо не противился. И он провозгласил себя эмиром.

Лоуренс счел свою задачу выполненной. Тем более, что он понимал: бандит Сакао долго у власти не продержится. А потому в начале 1929 года поспешил вернуться в Лондон.

Он оказался провидцем: в октябре 1929 года Бачайи Сакао был действительно свергнут с афганского трона и казнен. Но и самому Лоуренсу не поздоровилось: депутаты от лейбористской партии сделали запрос в парламенте относительно похождений Лоуренса в Афганистане. И 42-летний полковник был вынужден выйти в отставку и засел писать мемуары. Он написал две книги: «Восстание в пустыне» и «Семь столпов мудрости», не оставляя, впрочем, надежды вернуться к активной деятельности. С этой целью установил контакт с вождем английских фашистов Освальдом Мосли, намеревался встретиться и с Гитлером – вдруг у того найдется работа для отставного шпиона.

Однако этим намерениям не суждено было сбыться – 19 мая 1935 года Лоуренс Аравийский погиб, разбившись на мотоцикле. Говорят, это была случайность… А может кому-то просто надоели похождения отставного полковника?..

Сбежавший муж (Васмус Персидский)

Впрочем, несмотря на темные пятна в биографии британского полковника Лоуренса Аравийского, у него все же нашлись последователи. Одним из них стал немец с загадочной биографией, которого по аналогии с его кумиром прозвали Васмусом Персидским.

Консул в Персии

О его происхождении, а также годах молодости сведений нет. Известно лишь, что родился он в 1883 году, и поначалу его карьера на дипломатическом поприще продвигалась не слишком удачно. В 1914 году он занимал пост консула в персидском Бушире и, казалось бы, ничем особым проявить себя не мог. Однако вскоре он зарекомендовал себя человеком, хорошо знающим и весьма чтящим местные обычаи, что обеспечило ему уважение и признательность влиятельных кругов Персии. Слухи об этом достигли ушей Вильгельма II, и тот приказал повысить Васмусу оклад, а также увеличить суммы на пропаганду и представительство.

Дело в том, что хотя Персия накануне Первой мировой войны была весьма отсталой страной, большинство населения которой было неграмотно, Россия, Англия, Германия и другие страны мечтали закрепиться в ней из-за богатых запасов «черного золота». Особо острым было соперничество между немцами и англичанами.

Дело дошло до того, что по международному соглашению для поддержания порядка в нефтеносных районах была создана нейтральная жандармерия, основу которой составляли шведские войска. Васмус сумел подружиться с жандармским начальством и то стало смотреть сквозь пальцы на его действия.

Брак по расчету

Приятная жизнь лафа кончилась с началом военных действий. Германия и Англия оказались по разные стороны баррикад. Англичане стали захватывать все новые районы Персии, вытесняя германских дипломатов. А когда Васмус категорически отказался уезжать, то его взяли под стражу как «нежелательного и враждебного иностранца» и держали под домашним арестом, собираясь конфисковать все его имущество.

Васмус понял, что шутки плохи, и под покровом ночи сбежал, прихватив с собой мешок со ста сорока тысячами марок золотом. Обосновался он в горах, где у него были друзья среди местных князьков. Увидев мешок с золотом, они воспылали уважением к Васмусу и вместе с ним стали вести партизанскую войну с англичанами. Одновременно Васмус стал исполнять и роль резидента германской секретной службы в зоне Персидского залива.

Но свою задачу он видел не только в сборе информации для главнокомандующего германскими войсками на Ближнем Востоке генерала Лиман фон Сандерса. Он хотел помешать англичанам заполучить персидскую нефть, включив всю южную Персию в сферу германского влияния.

Для этого Васмус пошел на беспрецедентный шаг: он женился на дочери одного из влиятельнейших персидских вождей. Причем, несмотря на то, что согласно местным обычаям все свадебные расходы должен был оплачивать отец невесты, Васмус настоял на том, чтобы все расходы были отнесены на его счет – так, дескать, принято в его стране. В итоге отцу невесты и многочисленным гостям были сделаны весьма ценные подарки, что, конечно, способствовало росту популярности Васмуса.

Бежать надо, сын мой, бежать…

Британская разведка, кстати, установила впоследствии, что половина гостей свадьбы была, между прочим, завербована Васмусом. В итоге шпионская его сеть раскинулась между Индией, Суэцем, берегами Тигра, Евфрата и Персидского залива. Агентура работала настолько эффективно, что в течение четырех лет большой район Персии, размером с Францию и Англию вместе взятые, на схемах британской разведки был обведен красным, как весьма опасный.

Кроме того, Васмус зафрахтовал множество мелких судов, которые контролировали пути между Индией и Европой через ближневосточные моря. Таким образом он был в курсе всех перевозок войск и грузов. Его агенты добывали информацию в Палестине, Дарданеллах, Месопотамии и даже в Восточной Африке и Турецкой Армении. И эти ценнейшие данные благодаря отлаженной системе связи без задержек поступали к германскому командованию.

В общем, Васмус настолько насолил англичанам, что они назначили награду в размере трех тысяч фунтов стерлингов за его голову. Постепенно сумма награды возрастала, и к 1917 году за его поимку предлагали уже 15 000 фунтов.

Однако, по мере того, как дела на фронтах Первой мировой войны у Германии шли все хуже, ухудшалось и положение самого Васмуса. Ему перестали верить, со всех сторон навалились кредиторы. И когда Германия оказалась на грани краха, тесть Васмуса Ахрам посоветовал ему бежать. И следы его с той поры затерялись.

Нечаянная шпионка (Мата Хари)

В некоторых источниках можно прочесть, что Мата Хари была супершпионкой, сумевшей околпачить сразу несколько разведок. Однако, насколько это мнение соответствует действительности? Действительно ли она снабжала своих хозяев ценной информацией или только числилась по «шпионскому ведомству», а деньги ей платили совсем за иные услуги? Давайте попробуем разобраться…

Он ее бил, она его бросила

Маргарет Гертруда Целле – таково настоящее имя нашей героини – родилась 7 августа 1876 года в голландском городке Лаувардене в семье шляпного мастера. Вскоре отец разорился и сбежал из дома, а мать умерла, оставив девочку круглой сиротой. Ее взял на воспитание дядюшка. Но чем больше девушка подрастала, тем меньше ей нравилась окружавшая ее убогая провинциальная жизнь.

И она, воспользовавшись первым же удобным случаем, выскочила замуж за капитана колониальных войск Рудольфа Маклеода. Муж увез ее сначала на Суматру, а затем на Яву. Но Маргарет вскоре стало не до экзотики. Капитан оказался весьма жестоким человеком, тиранившим всех и вся. Дело дошло до того, что денщик, доведенный им до отчаяния, попытался отравить детей своего хозяина. В итоге сын Норман погиб, дочь Гертруду едва удалось спасти. Бил муж и Маргарет. И в 1903 году она бросила семью, уехала в Европу. Чтобы как-то прокормиться, в Париже Маргарет Целле-Маклеод устроилась сначала наездницей в цирк, а затем перешла на эстраду, где стала танцевать нечто похожее на ритуальные танцы дикарей Явы и Суматры.

Для сцены она взяла экзотическое имя «Мата Хари», что можно перевести как «глаз утренней зари».

Немецкая шпионка

Великолепная пластика движений, свойственная Маргарет от рождения, плюс экзотика танцев, исполнявшихся в весьма откровенных нарядах, привлекала на выступления Маты Хари множество народа. Деньги рекой потекли в ее кошелек. Она приобретала виллы, ценные бумаги, драгоценности… Но все это почему-то исчезало столь же быстро, как и появлялось. Вскоре она оказалась в долгах, как в шелках, и была вынуждена скрываться от кредиторов.

Видимо, в поисках дополнительных средств она и взялась выполнять обязанности шпиона. Тем более ее постоянные разъезды, знакомства в среде военных и иных важных чинов предоставляли ей отличные возможности для получения ценной информации.

А поскольку чувство патриотизма ей, похоже, было вообще неизвестно, она в выборе хозяев руководствовалась лишь меркантильными интересами.

Говорят, первой на нее обратила внимание немецкая разведка. В пользу этой версии говорит тот факт, что у германской спецслужбы она проходила под шифром Н-21, а буквой «Н» обозначались лишь старые, еще довоенные агенты. Тем же, которые были приобретены после начала военных действий Первой мировой войны, присваивался индекс AF.

Теперь пофлиртуем с французами

Существует версия, что Мата Хари была завербована германским военным атташе в Мадриде Гансом фон Калле, любовницей которого она была какое-то время. Эта версия до некоторой степени похожа на правду, ибо впоследствии именно из Мадрида поступали роковые для Маты Хари шифровки.

Впрочем, это лишь одна версия из многих. И, в конце концов, наверное не важно, как она стала шпионкой и кто ее первым завербовал. Важнее другое. Поскольку Мата Хари всегда нуждалась в деньгах, гонорары от одной разведки ее не удовлетворили. И она приняла решение попробовать подоить еще и французов.

Для этого Мата Хари отправилась на прием к начальнику контрразведки капитану Ляду. Благо повод для такого визита вскоре нашелся вполне благовидный: ей понадобился пропуск в прифронтовой город Виттель, куда ее давно приглашал мэр и где она намеревалась не только выступить, но пройти там курс лечения.

Мило пофлиртовав с капитаном Ляду, Мата Хари получила не только желанный пропуск, но и приглашение… поступить на службу во французскую разведку. Она его приняла, ничего не сказав о том, что уже числится в штате германской. Однако при расставании капитан Ляду многозначительно намекнул ей, что нельзя работать на два фронта, иначе дело может кончиться плохо. Видимо, у него возникли какие-то опасения на счет новой агентессы. И они вскоре оправдались.

В то время французской разведке был известен шифр, по которому германский военный атташе в Мадриде, куда после Виттеля и отправилась Мата Хари, сносился с верховным командованием в Берлине. А потому вскоре Ляду принесли расшифрованную телеграмму, в которой говорилось:

«В Мадрид прибыл агент Н-21. Сообщает, что ему удалось поступить на французскую службу. Просит инструкций и денег. Сообщает следующие данные о расположении полков… Указывает также, что французский государственный деятель N находится в близких отношениях с иностранной принцессой…»

В ответной телеграмме германского штаба предписывалось: «Предложите агенту Н-21 вернуться во Францию и продолжать работу. Чек Кремера в 5 тысяч франков можно получить на Котуар д’Эсконт».

Капитан Ляду сопоставил известные ему факты и решил, что агент Н-21 это и есть Мата Хари. Но с арестом ее решил не торопиться. И оказался прав.

От своего любовника, германского резидента Ганса фон Калле, Мата Хари узнала, что немцам известно о намеченной англичанами высадке десанта в марокканском порту. Она немедленно направилась к французскому резиденту в Мадриде полковнику Данвиню и сообщила ему об этом. Полковник направил шифровку в Париж и десант был спасен от разгрома.

Однако немцы, в свою очередь, перехватили радиограмму и расшифровали ее. Поняв, откуда «дует ветер», руководство разведки сделало суровый выговор Гансу фон Калле. Тот, естественно, воздал должное своей любовнице.

Та же, сообразив, в чем дело, вновь побежала к Данвиню и ошеломила его известием: немцы знают французские шифры и читают французские радиограммы. Одним этим, не считая того, что своим первым сообщением она спасла жизни сотням солдат и матросов, Мата Хари отработала те гонорары, которые она получала от Ляду и его коллег.

Но, продолжая играть за две стороны сразу, она подвергла свою жизнь смертельной опасности. Теперь ей не доверяли ни французы, ни немцы. И обе разведки лишь ждали удобного случая, чтобы свести счеты с ветреной шпионкой.

Не будите женщину на рассвете!.

На сей раз первыми оказались французы. Капитан Ляду пообещал ей миллион франков за поставленные сведения. Но когда Мата Хари вернулась во Францию, чтобы получить деньги, ее арестовали.

С 13 февраля по 24 июля 1917 года длилось следствие по этому делу. Следователи понимали, что Мата Хари не матерый шпион, а просто взбалмошная авантюристка. Однако на них давило общественное мнение и пресса. Газетчики потчевали своих читателей душераздирающими подробностями деятельности Маты Хари, черпая сведения из неизвестных источников. Согласно им получалось, что из-за предательства Маты Хари были потоплены 17 кораблей и погибло не менее дивизии солдат. Положение несчастной женщины усугублялось тем, что эти сообщения печатались по соседству с военными сводками, свидетельствующими о провале «операции Нивеля» – весеннего наступления французских войск, в котором погибло более 220 000 солдат и офицеров. И в этой неудаче тоже обвиняли немецких шпионов…

Это было проще, чем сказать прямо, что операция провалилась прежде всего из-за бездарности самого генерала Нивеля и его штаба. Все они, кстати, чуть позднее были смещены со своих постов и уволены из армии.

Ну а чтобы хоть как-то успокоить общественное мнение, отыгрались на Мате Хари. Ранним утром 15 октября 1917 года ее разбудили. Она не поверила, что жизни настал конец, и капризно воскликнула: «Так рано! Что за манера будить женщину на рассвете!»

Но вскоре поняла, что дело весьма серьезно. Ей разрешили написать три коротких письма – некоему сановнику, ее возлюбленному Вадиму и дочери, а затем вывезли в лес на окраине Венсенского полигона и расстреляли.

Так закончилась жизнь реальной женщины, и началась эра существования красивых легенд о супершпионке Мате Хари, растиражированных в многочисленных фильмах, книгах и очерках.

Полет «Жаворонка (Марта Рише)

В отличие от Маты Хари, имя француженки Марты Рише известно почему-то куда меньше, а ведь пользы она принесла своему отечеству намного больше. Сама Марта прекрасно понимала всю тяжесть и ответственность той работы, которая легла на ее плечи. В книге воспоминаний «Моя разведывательная работа» она, в частности, писала: «Быть разведчиком – это значит прежде всего служить. Секретная служба выполняется в абсолютной тайне, ее солдаты погибают молча, как будто проваливаются в люк. Ужасное ремесло»… Когда изможденная, на грани нервного срыва, отдав себя всю исполнению взятой на себя миссии, Марта вернулась во Францию, жандармский лейтенант узнал ее на границе. Вытянувшись, он отдал честь и сказал негромко: «С возвращением, „Жаворонок“!»

Судьба красивой женщины

Родилась Марта, урожденная Бетенфельд, в 1891 году в Лотарингии, в немецкой семье. О детских и юношеских годах ее практически ничего не известно. Газеты впервые написали о ней лишь в 1913 году, когда в возрасте 22 лет она стала одной из первых женщин-пилотов во Франции. На следующий год Марта вышла замуж за собрата по небу – военного летчика Анри Рише. Однако их счастье было недолгим; в 1915 году муж погиб на фронте.

После гибели мужа Марта решила отомстить немцам за смерть любимого. Для этого сначала она сама попыталась стать военной летчицей. Однако женщин в боевую авиацию во Франции не брали. И тогда она предложила свои услуги Пятому отделу – службе французской контрразведки, которую возглавлял уже известный нам капитан Ляду. Ей дали псевдоним «Жаворонок» и тут же отправили в Испанию, на пляжи Сан-Себастьяна.

Ее начальство полагало, что на красивую женщину обязательно «клюнет» кто-нибудь из немецких агентов, которых по агентурным данным в Испании было немало. Действительно, в скором времени Марта оказалась в сетях барона фон Крона, немецкого военного атташе в Мадриде.

Впрочем, племянник генерала Людендорфа, сам кадровый военный, был отнюдь не сентиментален. Поняв, что Марта нуждается в средствах, он без обиняков предложил ей высокооплачиваемую работу. «Меня немного ошеломила быстрота, с которой мы договорились», – вспоминала она сама. Новоявленному агенту присвоили псевдоним С-32, снабдили деньгами, инструкцией, средствами тайнописи и дали первое задание, постращав на прощание. Дескать, у немецкой разведки руки длинные и в случае чего Марту найдут даже за океаном.

Любовница-шпионка

Вернувшись в Париж, Марта доложила обо всем капитану Ляду, тот пришел в восторг. И дал Марте понять, что теперь она должна проявить себя не только как разведчица, но и как женщина, став любовницей генерала.

Вскоре Марта вернулась в Испанию. Фон Крон принял ее в Сан-Себастьяне, разместил в шикарном особняке и… уложил в собственную постель.

«Он был мне ненавистен как враг и отвратителен как мужчина, – писала впоследствии Марта. – Если в дальнейшем мое сомнительное предприятие и увенчалось успехом, то я обязана этим главным образом именно жгучей ненависти, которая вызывала у меня чувства смелости, жестокости и коварства».

Используя доверие фон Крона, Марта сумела разузнать очень многое. Например, это она выступала в роли его «связника», ведя переговоры с марокканцами, которые готовили с помощью немцев восстание в своей стране, контролируемой французами. Марта сумела узнать маршрут и время прохода конвоя судов с оружием для марокканских повстанцев, и мятеж не состоялся.

А некоторое время спустя ей удалось раскрыть тайный переход через Пиренеи, которым пользовалась немецкая разведка. Для этого она пошла на чисто женские хитрости: во-первых, инспирировала «слежку» со стороны французов, которая лишала ее возможности легального возвращения во Францию, а во-вторых, симулировала беременность от фон Крона, избавиться от которой можно, дескать, только во Франции. Волей-неволей пришлось фон Крону отправлять ее через тайный переход.

Затем фон Крон помог ей организовать салон красоты «Зеркало жаворонков», который он намеревался использовать в своих интересах – для маскировки и гримировки направляемых во Францию агентов. Марта же сумела, делая прически и окрашивая волосы, создавать такие приметы, которые помогали вылавливать прибывающих во Францию шпионов.

Какая польза от сломанной ноги?

Она извлекала пользу из самых, казалось бы, печальных ситуаций. Однажды они с фон Кроном попали в автомобильную аварию, и Марта со сломанной ногой пролежала два месяца в постели. Тем не менее, находясь неотлучно в доме Крона, она прослушивала его разговоры с агентами, выведывая ценнейшую информацию.

Но каково же было ее горе, когда, передав данные о готовившемся взрыве порохового завода Буно вблизи Байонны, она узнала из газет, что завод все же был взорван, погибли 90 человек.

Тогда она задумала новую акцию и сообщила капитану Ляду, что намерена открыть сейф барона фон Крона и выбросить из окна все его содержимое – картотеку агентов, данные о минных заграждениях и пунктах снабжения немецких подлодок, шифры и т. д. – в назначенный день и час. Но так и не дождалась условного сигнала, который должен был дать помощник, прибывший, чтобы подобрать под окном посылку.

Марте перестали доверять. Она поняла это, получив письмо от матери, в котором та писала, что во французских газетах пишут о ней как о предательнице.

Хуже того, ее теперь пытались устранить с обеих сторон. Дело дошло до того, что ее даже хотели утопить во время катания на лодке на одном из приморских курортов Испании, куда она поехала долечивать заживающую ногу. Марту спасло лишь то, что она была сильна физически и великолепно плавала. Она сумела отбиться от нападавших. И каково же было ее удивление и горечь, когда, связавшись с фон Кроном, узнала, что покушение – дело рук агентов немецкого военного атташе, фон Калле, соперничавшего с фон Кроном.

Тогда она вышла из игры, громко хлопнув дверью. А именно напрямую заявила фон Крону, что шпионила за ним. Когда же тот, взбешенный, с такой яростью ударил Марту по лицу, что выбил зуб, отправила немецкому посланнику, князю Ратиборду, все любовные письма фон Крона, указала сочетание цифр, открывавших его сейф, и добавила, что тот содержал ее на деньги, которые предназначались для оплаты агентов. Таким образом, вся шпионская сеть фон Крона была нейтрализована. Резидентуру нужно было создавать заново.

Героине воздают должное

Как бы в награду за откровенность, немцы не стали препятствовать отъезду Марты во Францию. Но вот на родине встретили ее неласково. Новый начальник Пятого отдела полковник Губер, заменивший Ляду, заявил, что больше не нуждается в услугах провалившегося агента.

Так закончилась эпопея «Жаворонка». И лишь пятнадцать лет спустя, уже после окончания Первой мировой войны, правительство Франции сочло необходимым отдать должное национальной героине. В январе 1933 года Марта Рише получила орден Почетного легиона, с нее были сняты все обвинения в предательстве.

Марта вышла второй раз замуж и уехала в Англию. Здесь, на островах она могла бы тихо отсидеться во время Второй мировой войны. Но она вернулась, участвовала в Сопротивлении, и после победы была избрана муниципальным советником парижской мэрии, продолжая работать на благо Франции.

Жизнь тихого цензора (Жюль-Крофорд зильбер)

Впрочем, не надо думать, что немцы были такие уж дураки и позволяли женщинам обводить себя вокруг пальца. Например, одним из самых умных и удачливых шпионов Первой мировой войны был Жюль-Крофорд Зильбер.

Почти англичанин

Будучи немцем по крови, Зильбер выглядел как англичанин, безукоризненно говорил по-английски. Это и понятно: большую часть жизни он провел за пределами Германии, в странах, входивших в Британскую империю.

В самом начале войны он вернулся в Европу. Причем в сентябре 1914 года Зильбер въехал в Англию из США и Канады, имея на руках паспорт подданного нейтрального государства и документ, подтверждавший его деятельность в пользу англичан против буров. Этого хватило для того, чтобы ему выдали вид на жительство в Англии. И он тут же нашел себе соответствующее применение. Зная в совершенстве несколько языков, он устроился на работу в бюро цензуры. Там приходилось перлюстрировать письма, написанные не только на всех европейских языках, так что познания полиглота Зильбера были весьма кстати.

Он же в свою очередь получил возможность выведывать из писем и разговоров с коллегами немало ценной информации. А поскольку он работал один, поддерживая со своим Центром одностороннюю связь, то свел риск провала к минимуму.

Используя служебное положение…

И тут он использовал свое должностное положение. Он отправлял письма за границу, поставив на них пометку: «Просмотрено военной цензурой». Причем шли они отнюдь не в Германию, а в одну из нейтральных стран. Причем Зильбер практически никогда не использовал один и тот же адрес дважды. Он разнообразил свою переписку, справляясь со «Списком подозрительных лиц», всегда имевшимся у него под рукой на работе.

Список этот содержал адреса известных английской разведке почитателей немцев. И Зильбер мог быть уверен, что, получив подозрительное письмо, адресат тут же передаст его немецкому резиденту.

Даже наткнувшись на «подставу» английской разведки, Зильбер мало чем рисковал – ведь обратный адрес на конверте был им выдуман.

Впрочем, в его работе были свои сложности. Например, работая бок о бок с другими цензорами, он не мог делать никаких заметок и всю добытую из писем информацию приходилось держать в голове. А это требовало огромного напряжения памяти.

Иногда, правда, особо ценные документы Зильбер фотографировал, покупая для этого фотопленку в разных магазинах города. Тем не менее, один из служащих такого магазина что-то заподозрил и начал следить за ним. Однако, заметив самодеятельного филера, Зильбер пожаловался начальству, и чересчур бдительному служащему настоятельно посоветовали не совать нос не в свое дело.

Так Зильбер и пробыл в Англии до конца войны. Не будучи разоблаченным, он благополучно вернулся в Германию, где на склоне лет и опубликовал свои воспоминания.

«Непотопляемый» Кривош

Впрочем, тихий цензор Жюль-Крофорд Зильбер был не единственным в своем роде. Пожалуй, по всем статьям превзошел его действительный статский советник Владимир Иванович Кривош, масштаб и сроки деятельности которого удивили даже видавших виды специалистов.

Филер по призванию?

Он родился в Венгрии 1 декабря 1865 года и до 23-летнего возраста оставался подданным Австро-Венгерской империи. О своих родителях и собственном детстве Кривош почему-то никогда не распространялся. Указывал лишь, что подданство России принял в сентябре 1888 года.

Еще ранее, осенью 1886 года, Кривош «поступил вольнослушателем на факультет восточных языков», но в 1889 году «выбыл из числа студентов», так и не окончив курса. Причины тому тоже неизвестны. Остается лишь догадываться, что ушел Кривош не по собственной воле, а по подозрению окружающих, возможно, заподозривших в нем филера-провокатора.

Косвенным подтверждением этих подозрений может послужить тот факт, что в 1891 году Кривоша приняли на службу в почтово-телеграфное ведомство, а вскоре откомандировали в Цензуру иностранных газет и журналов. На самом деле под «крышей» иностранной цензуры действовали знаменитые «черные кабинеты», осуществлявшие перлюстрацию переписки всего населения Российской империи, а также негласный просмотр дипломатической почты. Само собой разумеется, что брали сюда людей проверенных, уже как-то себя зарекомендовавших.

Уникум-полиглот

Впрочем, возможно, в «черный кабинет» Кривош попал потому, что был своего рода уникумом. Он писал: «Я владею французским, немецким, английским, итальянским, шведским, мадьярским, румынским, армянским, всеми славянскими языками, воляпюком и эсперанто…» Известно, что он знал также турецкий, персидский, арабские и все скандинавские языки – всего общим числом около двух дюжин!

Кроме того, он также владел «всеми главнейшими стенографическими системами» на многих языках и даже был автором двух стенографических систем – «русской» и «универсальной». Еще в 1893 году он издал «Самоучитель русской скорописи», а в 1904-м – «Самоучитель стенографии, применимой ко всем языкам».

Так или иначе, в 1898 году он получил первый классный чин коллежского регистратора и быстро стал делать карьеру в стенах «черных кабинетов».

Среди своих коллег новичок выделялся не только энергией и знанием языков. Ему принадлежит еще ряд технических усовершенствований, позволявших вскрывать письма и запечатывать их вновь, не оставляя видимых следов. Он не без гордости признавался: «За время своего служения (14 лет) в секретной экспедиции я изобрел как способ делания печатей, дающий безукоризненные результаты… так и новый способ вскрытия писем, не оставляющий ни малейших следов даже для опытного взгляда»…

Упомянутый Кривошем способ вскрытия писем осуществлялся с помощью пара, вырабатываемого специальным аппаратом, наподобие электрического чайника. За эти новации премьер-министр П.А. Столыпин счел необходимым наградить автора, и в 1908 году Кривош получил орден Св. Владимира 4-й степени.

Финансовые «вольности»

Однако этим его карьера не ограничилась. Оказывается, наряду со службой в Цензуре Кривош с декабря 1904 года по 1 августа 1906 года состоял при секретном отделении Департамента полиции, занимавшемся розыском международных шпионов, в качестве переводчика-дешифровщика, и с 1905 по конец 1911 года заведовал агентурой при Особом делопроизводстве Морского Генерального Штаба.

В общем, цены бы ему не было как специалисту, если бы не одна черта в характере нашего героя: Владимир Иванович привык жить на широкую ногу и позволял себе значительные вольности с казенными деньгами.

Так, получив однажды от своего начальника по Морскому Генеральному Штабу М. И. Дунина-Борковского несколько тысяч рублей для открытия новых цензурных пунктов, Кривош и их не создал, и отчета о расходовании полученных средств не представил.

Разразился скандал, началось следствие, в ходе которого обнаружилось, что это не первая «вольность» подследственного. Однако изобретательный Кривош распустил слухи, что ему, дескать, подвалило миллионное наследство.

Тем не менее, в справке по его делу констатируется: «Допрошенные по делу, в качестве свидетелей, бывшие сослуживцы Кривоша, хорошо его знающие, характеризовали Кривоша как человека выдающихся способностей, но в высшей степени алчного к деньгам и не особенно разбирающегося в способах их приобретения, включительно до утайки наградных денег, выдававшихся ему из Морского Генерального Штаба для передачи некоторым чиновникам, оказывавшим услуги Морскому Штабу».

В результате Кривош был вынужден не только с позором оставить морское ведомство, но и вылетел с должности цензора.

Монархи тоже любопытны

Впрочем, даже после столь грандиозного скандала Кривош не поставил крест на своей карьере. Предвидя возможное преследование властей, он загодя умудрился снять и сохранить у себя фотокопию с подлинника доклада, в котором говорилось о том, за какие заслуги его, Кривоша, представили к награждению орденом Св. Владимира 4-й степени. И там, между прочим, было неосторожно упомянуто о способах вскрытия корреспонденции, а кроме того, имелась собственноручная пометка императора: «Согласен».

Таким образом, в руках Кривоша оказался документ, не оставлявший и тени сомнения в том, что носитель верховной власти не только знал о противоречившей законам Российской империи практике перлюстрации писем своих подданных, но и награждал за особые заслуги в этом деле. А это грозило в случае обнародования информации большим внутренним и международным скандалом.

Опираясь на этот факт, Кривош, пошел ва-банк. И представил Николаю II план организации конторы, которая бралась доставлять государю перлюстрированные материалы «выдающегося государственного значения и интереса».

Самое интересное, что, похоже, ход этот возымел действие. В одном документе, датированном 1 февраля 1912 года, говорится, что Кривош теперь «состоит помощником заведующего Собственной его императорского величества библиотеки, в каковой хранятся все секретные издания». Но именно под «прикрытием» Собственной библиотеки Кривош и предлагал создать новую секретную службу.

Кроме того, бывший директор Департамента полиции С. П. Белецкий показал в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства 13 сентября 1917 года, что Кривош действительно «организовал при содействии флигель-адъютанта кн. Орлова особую придворную перлюстрацию, освещавшую группу лиц, близких ко Двору». Возможно, предположил Белецкий, что придворная перлюстрация производилась с ведома самого государя.

В общем, наш герой не только не пал духом после скандала, но и сумел взять реванш, получив в мае 1914 года чин статского советника.

«Оставлен в подозрении»

Начавшаяся в августе 1914 года Первая мировая война оживила и авантюрные наклонности нашего героя. Довольно быстро он стал сотрудником разведотдела штаба 8-й армии. Какова была его деятельности при этом, можно судить по письму, отправленному им в Петроград бывшему сослуживцу по цензуре В. И. Пирогову.

«Сегодня был у меня разговор со старшим адъютантом, – сообщал Кривош, – который мне сказал, чтобы я тебе написал уже окончательно в виде предложения следующее: если бы ты пожелал служить Штабу армии, то ты мог бы сразу поехать во Львов. Твоя служба состояла бы в том, чтобы ты был в Будапеште и занимался бы тем, чтобы посматривать за жизнью и деятельностью 3–4 лиц – наших шпионов, чтобы их проверить, не служат ли они нашим и вашим. Ты получишь от нас паспорт австрийского подданного, какой хочешь…»

Далее Кривош рисовал Пирогову самые радужные перспективы: «Вся остальная твоя служба и прочее будет обеспечена и после войны. Почетные награды в виде крестов и т. п. не заставят себя ждать…»

Похоже, что и сам Кривош в это время, осваивая достаточно новое для него дело организации разведывательной работы в военных условиях, был настроен весьма оптимистически.

Но тут его снова арестовали. 6 апреля 1915 года статский советник В. И. Кривош был взят под стражу по подозрению в «военном шпионстве». Говоря иначе, контрразведчики армии генерала А. Брусилова заподозрили, что штабной переводчик работает «и на наших, и на ваших», то есть является двойным агентом.

Следствие длилось полгода, но так и не пришло к четким выводам. Кривош крутился как уж на сковородке и виновным себя не признал. В итоге по завершении расследования начальником Охранного отделения было решено внести представление о высылке Кривоша в Иркутскую губернию «под гласный надзор полиции на основании п. 17 ст. 19 Правил военного Положения на все время действия этого Положения».

В общем, Кривош был «оставлен в подозрении», хотя вину его доказать и не удалось.

Тем не менее, служебная карьера Кривоша в императорской России завершилась полной катастрофой – статский советник превратился в иркутского ссыльного.

На службе у красных

Но тут ему снова повезло. Февральская революция мгновенно переменила его участь; по распоряжению министра юстиции А. Ф. Керенского от 4 марта 1917 года незаконными были признаны все административные высылки военного времени, и Кривош неожиданно для себя оказался в ряду жертв произвола низложенного строя.

Весной 1917 года он вернулся в Петроград и снова оказался в гуще событий.

Когда 25 октября 1917 года власть в стране захватили большевики, он был одним из немногих чиновников, кто согласился сотрудничать с «узурпаторами власти». Более того, он прямо обратился к Ленину и Троцкому с предложением услуг, скромно умолчав о своей прежней работе в спецслужбах.

И работа для него нашлась. Известно, например, что по просьбе заведующего секретариатом Ленина Н. П. Горбунова Владимир Иванович 7 ноября перевел обращение Троцкого к французскому послу. А в декабре его прикомандировали к делегации, выезжавшей в Брест-Литовск для переговоров о перемирии с немцами.

Казалось, судьба опять забросила его в высший эшелон власти. Но в Петрограде о прошлом Кривоша знали слишком многие. И в 1918 году его еще раз арестовали – теперь за попытку «дискредитации советской власти». Дело слушалось в Революционном трибунале.

Владимир Иванович решительно отбивался и тут, доказывая, что «никакому товарищу Ленину не интересно знать, кем я был в прошлом». Себя он рисовал «толстовцем», славянофилом, свободолюбцем, «мечтавшим об освобождении России от самодержавия». А потому и приговор получил довольно мягкий: год тюремного заключения.

А через полтора месяца на счастье Кривоша подоспела первомайская амнистия. И он опять оказался на свободе. И вновь принялся за старое – предложил свои услуги секретным службам.

Самое интересное, его снова взяли. И с декабря 1918 года он стал переводчиком отдела Военного контроля – так тогда назывался отдел разведки и контрразведки. Мало того, с марта 1919 года он уже «особо секретный сотрудник» разведотдела штаба Западного фронта, с июля 1919 года – переводчик-дешифровальщик Особого отдела ВЧК. Еще через год он уже завотделом проверки документов при Особом отделе ВЧК, служил под начальством Генриха Ягоды, впоследствии взлетевшего весьма высоко.

И снова не досидел…

Однако Кривош за ним не последовал. Его опять подвела алчность. И 28 июля 1920 года его арестовали в очередной раз. Обвинение гласило: брал взятки «за пропуск за границу». Коллегия ВЧК приговорила его к расстрелу. Но в последний момент Кривошу опять повезло: казнь заменили 10-летним заключением.

И снова он не отсидел весь срок. Уже в апреле 1921 года решением коллегии ВЧК Кривош был освобожден и направлен на работу в святая святых новых спецслужб – Спецотдел. Теперь главной стала работа по криптографии: разработка шифров и их дешифровка.

Но, видимо, бывшему статскому советнику стало неуютно в Советской России и он задумал бежать за пределы Страны Советов. И опять неудача – в ноябре того же, 1921 года он вновь арестован «за принятие мер к выезду». А в мае 1922 года опять освобожден. В марте 1923 года еще один, уже пятый арест «за несанкционированные контакты с представителем чехословацкой миссии». И снова приговор – 10 лет лагерей.

Отбывать срок 58-летнего Кривоша отправили на Соловки. Оттуда редко кто возвращался. Казалось, жизнь кончена.

Однако Кривош оказался непотопляемым. Вскоре он уже занимал должность начальника метеостанции. А в октябре 1928 года постановлением коллегии ОГПУ Владимира Ивановича опять-таки досрочно освободили и вернули на работу в Спецотдел.

Этот человек затем благополучно пережил «чистки» 30-х годов и тихо исчез во время паники, возникшей при эвакуации московских учреждений осенью 1941 года. Умер он где-то за границей предположительно в 1942 году. А следы его сыновей со временем обнаружились в Чили.

Одиссея одессита (Сидней Рейли)

Энтузиаст шпионажа и авантюр – так иногда определяют жизненное кредо этого человека, который родился неизвестно где, прожил практически всю свою жизнь под псевдонимом и закончил свой путь при довольно таинственных обстоятельствах.

Метаморфоза еврея

Ныне только дотошные историки знают, что по-настоящему звали нашего героя Зигмундом Георгиевичем Розенблюмом. И что родился он в 1874 году на каком-то хуторе близ Одессы. Кем были его родители – толком неизвестно.

Согласно одной из версий, в достоверности которой можно сомневаться сколько угодно, Зигмунд Розенблюм превратился в Сиднея Рейли вот при каких обстоятельствах. Мать его, похоже, после развода или смерти родного отца Зигмунда вышла второй раз замуж за некого Сиднея Рейли Каллагана, который завез семейство аж в Латинскую Америку.

Здесь юноша и познакомился с майором английской секретной службы Фочергилом. Тот предложил молодому человеку поработать в разведке, и Зигмунд согласился. А когда встал вопрос о псевдониме, юноша отбросил фамилию отчима и стал просто Сиднеем Рейли.

С англичанами Рейли работал не за страх, и не за совесть, а за обещание британского подданства. Когда же его хозяева свое обещание выполнили, и он стал британским гражданином, одного куска хлеба с маслом бывшему одесситу показалось мало. И он, мотаясь по миру, за деньги брался за выполнение заданий сразу нескольких разведок.

Так во время русско-японской войны Рейли на Дальнем Востоке сотрудничал с японской спецслужбой. Затем он перебрался в Петербург, где, продолжая работать на англичан, предложил свои услуги и российской разведке.

Кроме того, он находил время подрабатывать на бирже, выступая в качестве маклера по различным торговым делам. Все эти занятия, вместе взятые, позволили Рейли зажить на широкую ногу, а роскошь он любил всю жизнь.

Действуя на всех фронтах

Тем временем на Европу неотвратимо надвигалась Первая мировая война. Агенты разных стран шустрили изо всех сил, стараясь выведать секреты потенциального противника. В этой обстановке Рейли чувствовал себя как рыба в воде.

И вот он уже в Германии, где по заданию английской разведки устроился сварщиком на военный завод Круппа. Однажды ночью он проник в здание заводоуправления, где, убив двух охранников, украл секретные чертежи. Передав их связнику, он не помчался сломя голову из страны, а по подложным документам поступил на судоверфь. И вскоре вновь провернул ту же операцию – похитил секретную документацию на строящиеся дредноуты.

Похищенное он благополучно перепродал сразу и англичанам и русским. Но на этот раз немецкие спецслужбы взяли след и Рейли пришлось, что называется, лечь на дно. Но и скрываясь, он не терял времени зря. Нащупывал новые контакты, и вскоре предложил свои услуги еще и американцам.

Однако надо отдать должное Рейли. При всей своей неразборчивости он все-таки помнил, кто именно завербовал его первым. И считал своими главными работодателями все же англичан.

В 1918 году он снова появился в России. Здесь в компании с Савинковым, Локкартом и некоторыми другими любителями половить рыбку в мутной воде попытался организовать военный переворот, чтобы устранить от власти большевиков. Но те оказались хитрее и подослали теплой компании под видом заговорщиков двух латышей-чекистов – Шмидхена (Буйкиса) и Берзиня.

Переговоры с ними вел Рейли. И хотя Локкарт предостерег его, указывая на возможную провокацию, Рейли отмахнулся от предупреждения, утверждая, что «латыши не имели никакого намерения впутываться в неудачи большевиков». Он развил бурную деятельность по подготовке контрреволюционного восстания в Москве и просчитался. Заговор закончился полным провалом, однако Рейли пришлось судить все же заочно, поскольку в последний момент ему удалось бежать.

Он был объявлен «вне закона», что означало: в случае поимки его расстреляют без следствия и суда.

Не поддавайтесь женщинам!

Тем не менее, Рейли не успокоился. И переждав некоторое время в Англии, снова вернулся в Россию. Только теперь он отправился на юг, став британским представителем при армии Деникина.

Когда и эта авантюра закончилась крушением, Рейли объединился с Савинковым. В конце 1921 года он организовал встречу Савинкова с Черчиллем, которому были радужно обрисованы возможности савинсковского «Народного союза защиты родины и свободы» в организации террора и провокаций на территории СССР.

Черчилль заинтересовался и пригласил Савинкова на встречу с премьер-министром Англии Ллойд-Джорджем. Но тот больше говорил о перспективах торговли с Россией, нежели о терроре.

Тем не менее, Рейли все же нашел деньги для отправки Савинкова в Россию для широкомасштабного развертывания террористической деятельности и подробно проинструктировал его, что и как делать. Однако инструктаж не помог: в 1924 году Савинков был схвачен и осужден.

Пришлось Рейли самому готовиться к тайной поездке в Советскую Россию. Теперь он связывал свои надежды с МОЦР – Монархической организацией Центральной России, не ведая, что она была создана чекистами в ходе знаменитой теперь операции «Трест». Оперативной игрой руководил соратник Дзержинского Артур Артузов. МОЦР развила столь бурную деятельность, что в ее реальность поверили эстонцы, поляки и финны, которые поделились полученной от «Треста» информацией с англичанами и французами.

Сведения об эффективной деятельности МОЦР привели к тому, что резко упал интерес иностранных спецслужб к базировавшемуся в Берлине «Высшему монархическому совету» (ВМС) и парижскому «Российскому общевоенному союзу» (РОВС), которые ставили своей целью свержение советской власти.

Финансирование этих организаций резко уменьшилось. Это привело к тому, что руководители обеих организаций, обвиняя друг друга в бездеятельности, рассорились. В РОВСе даже произошла смена руководства – вместо генерала Врангеля организацию теперь возглавил генерал Кутепов, имевший меньший авторитет в рядах белой эмиграции.

Стремясь повысить свое влияние, Кутепов тут же направил в Москву своих представителей – племянницу Марию Захарченко-Шульц и ее мужа Радковича. Это осложнило работу чекистов, так как «племянники», а особенно Мария, оказались дотошными контролерами, но все же и они не усомнились в подлинности МОЦР.

Решил опереться на эту организацию и Рейли. Он связался с ее руководителями и предложил совместно провести ряд терактов. Дзержинский и Артузов приняли решение: дать согласие на сотрудничество, а когда Рейли появится на территории СССР, арестовать его.

Сидней еще какое-то время колебался, он помнил о приговоре, вынесенном ему в СССР. Но тут ему пришло послание от резидента английской разведки в прибалтийских странах Бойса, который со своей стороны информировал его о том, что МОЦР – это мощная монархическая организация. В связях с ней заинтересованы английская и французская разведки.

Рейли согласился стать посредником между МОЦР и западными разведками. Для начала он отправился в Хельсинки, где 24 сентября 1925 года встретился с одним из «руководителей» МОЦР, а на самом деле агентом ОГПУ Якушевым. Рейли предложил два пути финансирования МОЦР: кража художественных ценностей, а также сотрудничество с английской разведкой – снабжение ее информацией о деятельности и планах Коминтерна. Якушев сказал, что идея интересная, однако он не может единолично принимать решение. И пригласил Рейли в Москву на заседание «политического совета» МОЦР, где, дескать, и будет принято окончательное решение.

Рейли все еще колебался. Но тут его, что называется, «подначила» Захарченко-Шульц. Она стала стыдить Рейли: «Я, слабая маленькая женщина, не боюсь переходить границу, а вы, джентльмен, боитесь!»

И Рейли решился: 25 сентября 1925 года он нелегально перешел финскую границу через «окно» возле Сестрорецка, где его встретил Тойво Вяхя, начальник погранзаставы, который, как полагали, является агентом МОЦР. Он на двуколке доставил Рейли на станцию Парголово, где посадил на поезд, шедший в Ленинград. В вагоне его уже ожидали Якушев и его коллега Щукин.

Следующий день Рейли провел в Ленинграде, на квартире Щукина, а вечером в международном вагоне с паспортом на имя Штейнберга в сопровождении Якушева выехал в Москву. Уже 27 сентября на даче в Малаховке на заседании «политического совета» МОЦР (все члены были чекистами) Рейли изложил свои предложения, о которых говорил Якушеву в Ленинграде.

С заседания «совета» его повезли на «конспиративную квартиру» в Москве. По дороге он бросил в почтовый ящик две открытки: одну в США, другую в Германию, в которых сообщал, что с ним все в порядке.

Но привезли его не на квартиру, а прямиком в здание ОГПУ на Лубянке. Там ему объявили, что согласно приговору, вынесенному ему в 1918 году, он подлежит расстрелу. Но привести приговор в исполнение не спешили. Его допрашивали, и он, стремясь спасти свою жизнь, выложил все, что знал о деятельности английской разведки. За это ему создали вполне сносные условия содержания: его возили на прогулки в Сокольники, в сопровождении чекиста-разведчика Сыроежкина он даже посещал ресторан.

Рейли вел дневник, из которого видно, что он не верил, что его расстреляют. Он рассчитывал, что его обменяют. Однако этого не произошло: 3 ноября 1925 года вышедшего в тираж агента убили во время прогулки в парке Сокольники выстрелом в затылок. Тело зарыли во дворе здания ОГПУ.

Ночью 28 сентября на границе были инсценированы перестрелка, крики, шум, «убийство» трех человек и арест Тойво Вяхя. Все это было сделано для того, чтобы финская разведка посчитала, будто Рейли и сопровождавшие его люди случайно наткнулись на пограничников при возвращении и в завязавшейся перестрелке убиты. Об этом же сообщила и ленинградская «Красная газета».

Таким образом, о том, как на самом деле умер Рейли, на Западе не догадывались до тех пор, пока операция чекистов не была доведена до конца, и «Трест» не лопнул с надлежащим шумом.

Игра «втемную» с «бешеной Марией»

Время от времени разведки используют того или иного агента «втемную», то есть он может и не подозревать о своей истинной роли в том или ином деле. Ярким примером тому может послужить деятельность Марии Лысовой-Михно-Захарченко-Шульц, которая, яро ненавидя советскую власть, тем не менее, принесла ей вполне реальную пользу. Вот как это получилось.

Своенравная девица

Девочка родилась в дворянской семье, в Пензенской губернии, 3 декабря 1893 года. Мать умерла сразу после родов, и отец отдал ее в руки гувернанток. Воспитанница не очень-то жаловала их, то и дело сбегала на конюшню – лошади были ее страстью.

Своенравную девицу отправили в Смольный институт, который Мария окончила с золотой медалью в 1911 году. Затем уехала за границу – мир посмотреть и себя показать. Через два года вернулась в деревню, где привела в порядок запущенное отцом хозяйство, создала при имении небольшой, но образцово-показательный конный завод.

В 1913 году она вышла замуж за участника японской войны капитана Михно. Однако семейная жизнь не сложилась. Муж вскоре ушел на фронт начавшейся Первой мировой войны. Но провоевал недолго: тяжело контуженный, он умер на руках Марии. А через три дня у нее родилась дочь.

Другая, быть может, тем и утешилась бы, посвятив себя воспитанию ребенка. Однако Мария рвалась отомстить врагам за смерть мужа. Оставив ребенка на попечение кормилицы и гувернантки, она уехала в Петроград, где всеми правдами и неправдами добилась направления на фронт.

Своя среди чужих

В среде солдат, унтеров и младших офицеров, как ни странно, она оказалась своей. Ледяной, иногда наглый взгляд, неприступный вид, крепкое словцо, которое она могла отпустить, никому не давали повода попытаться завязать с ней близкие отношения. К тому же ее храбрость и удивительная выносливость вызывали уважение, а безжалостное отношение к противнику, ее жестокость удивляли даже видавших виды солдат.

Словом, воевала Мария отчаянно, не раз ходила в разведку. Однажды ее группа из трех человек нарвалась на немецкую засаду. Одного разведчика убили сразу. Другого, получившего пулю в живот, Мария, сама раненная в руку, под огнем противника вытащила к своим. За этот подвиг была награждена солдатским Георгиевским крестом.

Второй «Георгий» она получила в ноябре 1916 года, когда, добровольно вызвавшись быть проводником команды разведчиков, ночью провела их в немецкий тыл. Выйдя к заставе, которую занимала рота противника, разведчики без единого выстрела перекололи большую часть солдат, остальных увели в плен. Говорят, Мария лично участвовала в штыковой атаке.

Однако осенью 1917 года фронт развалился, и Мария вернулась в родное имение. В отличие от других помещиков, бежавших в города, она осталась в опустевшей усадьбе и первого же, кто попытался что-то «экспроприировать», избила хлыстом. А когда бузотеры сожгли соседнее имение, Мария сформировала карательный отряд из молодых пензенских офицеров, тоже бывших фронтовиков, студентов, гимназистов и лично участвовала в расстреле вожаков налета на имение.

В неразберихе событий 1917 года эта акция сошла ей с рук. Но советская власть набирала силу, и вскоре Марии пришлось распустить свой отряд, переехать в Пензу.

Дом Лысовых был уж занят местным советом, бывшей хозяйке пришлось поселиться во флигеле. И здесь, прямо под носом у новой власти, она организовала пункт переправы бывших офицеров на обозах, следовавших на восток за солью, к Колчаку.

Однажды ночью во флигель Марии в очередной раз постучали. Она открыла и сразу узнала пришедших. Один из них был генерал Розанов, еще недавно вручавший ей Георгиевский крест, другой – полковник Захарченко, старый друг ее покойного мужа. Розанова отправили с первым обозом, впоследствии он стал начальником штаба Колчака.

Захарченко же пришлось задержаться, у него открылась старая рана, и он слег. Мария преданно ухаживала за больным, и они полюбили друг друга. Вскоре скромно справили свадьбу. Теперь она стала Марией Захарченко, под этим именем она и вошла в историю разведки.

И снова – в бой!

Сам же Захарченко когда-то служил в Персидской бригаде, а потому ему удалось раздобыть документы, что он является персидским подданным. Соответственно, и его жена стала «персиянкой».

Смена подданства оказалась весьма своевременной, поскольку ЧК вышла на след «офицерской переправы». Супругам пришлось бежать из Пензы. Они уехали в Астрахань, откуда пароходом добрались до Пехлеви, где друзья полковника уже наладили выгодное дело, приносившее неплохие доходы.

Можно было бы обосноваться тут и чете Захарченко. Однако Мария все не могла успокоиться. И когда до нее дошли слухи, что на юге России создается Добровольческая армия, она заявила мужу: «Мы едем туда!»

В Новороссийске, куда чета добралась кружным путем, полковник Захарченко принял под свое командование Кавказский полк, Мария стала его ординарцем.

Она стала еще более жестокой. С дикой, бешеной злобой лично казнила захваченных в плен красноармейцев. Так что не случайно даже сослуживцы между собой звали ее «Бешеной Марией».

Она до конца разделила судьбу Добровольческой армии: успешный поначалу поход на Москву обернулся отступлением, пришлось с непрерывными боями снова отступать к югу.

Как многие в то время, Мария Захарченко едва не умерла, заразившись тифом. А только чуть окрепла – новая беда, в боях был тяжело ранен и вскоре скончался у нее на руках второй муж.

Прямо от его могилы она снова пошла в бой, в котором, похоже, искала смерти. Но судьба распорядилась иначе. В ноябре 1920 года раненая Мария с отмороженными руками все же добралась до Керчи, успела на последний пароход, уходивший в Константинополь.

Ревизоры «треста»

В Галлиполийском лагере – первом прибежище российских эмигрантов – дважды вдова сошлась со штабс-капитаном Георгием Радковичем, стала его гражданской женой.

Радкович, как и Мария, ненавидел советскую власть, хотя не так иступленно, как она. А когда он сильно напивался, Мария не стеснялась бить своего сожителя по щекам.

Впрочем, вскоре она нашла другой выход своей энергии: в Берлине она вместе с Радковичем предложила свои услуги «Высшему монархическому совету» (ВМС). Пара получила документы на имя супругов Шульц и была отправлена в Москву ревизовать уже известный нам МОЦР.

Нервы руководителю МОЦР Якушеву и его заместителю по финансовым делам, бывшему царскому офицеру Опперпуту, представленному ревизорам под фамилией Стауниц, чета ревизоров потрепала немало.

«Она же психопатка», – поделился первыми впечатлениями о Марии Опперпут-Стауниц. Он и сам не знал, что ЧК использует его втемную, но инстинктивно старался первое время держаться с Марией настороже. Но как показывают дальнейшие события, все же не уберегся…

Мария все время рвалась устроить какую-нибудь диверсию, осуществить теракт. Чтобы как-то занять пару, им нашли дело: послали на Центральный рынок торговать сахарином, где они исполняли роль «почтового ящика» – получали пакеты для «Треста» от сотрудников польского и эстонского посольств, передавали им ответные послания.

Кроме того, Опперпут-Стауниц поручил Марии шифровку писем, отправляемых за границу. Эта работа требовала много времени, так что у Марии просто не было возможностей проявить какую-то самостоятельность.

Так, по крайней мере, думал Стауниц, пока не подслушал разговор супругов: втайне от «Треста» они собирались совершить диверсию. Кроме того, хотя Мария и направляла через «Трест» восторженные письма Кутепову, в доверительном разговоре она сказала Стауницу: «Когда произойдет переворот и в Россию вернется Кутепов, он наведет настоящий порядок»…

Тем не менее, благодаря докладу Марии Захарченко-Шульц, на «Трест» за рубежом сделали основную ставку. Доказательством этого послужило приглашение Якушева в Париж на встречу с Кутеповым. В июле 1925 года через «окно» они перешли границу Польши, без помех добрались до Парижа. Якушев понравился Кутепову и даже имел аудиенцию у самого великого князя Николая Николаевича.

Игра «втемную» продолжалась…

Страсть к терроризму и… мужчинам

Тем временем Мария Захарченко и Григорий Радкович уже под фамилией супругов Красноштановых встретились в Париже с Рейли и ознакомили его с деятельностью «Треста», рекомендуя его как главную опору контрреволюции в России. Рейли заинтересовался возможностью использовать «Трест» в своих целях. Правда, сам он в Россию ехать не очень хотел, но тут и сказался нрав «Бешеной Марии». Она «подначила» Рейли, намекнув ему, что он трус, и тот дрогнул…

Дальнейшее вы уже знаете.

Исчезновение Рейли вызвало некую суматоху в стане контрреволюционеров. Мария направила Стауницу телеграмму: «Посылка пропала. Ждем разъяснений». А тут еще подняла шум жена, теперь уже вдова Сиднея Рейли. Она поместила в «Дейли Экспресс» траурное извещение о смерти мужа, но все время порывалась ехать в Россию, чтобы отыскать его самого или его могилу. Мария с трудом отговорила ее.

Благодаря умелой маскировке, доверие к «Тресту» все же не было подорвано. И вскоре чекисты с его помощью, а также с участием Марии провели еще одну операцию.

В конце 1925 года нелегальную поездку в СССР решил совершить Василий Витальевич Шульгин, бывший депутат Государственной Думы, один из тех, кто принял отречение Николая II. Он хотел отыскать следы своего сына, пропавшего без вести во время Гражданской войны.

Менжинский и Артузов решили, что поездка Шульгина под эгидой «Треста» никакого вреда не принесет, а польза может быть велика. Шульгину была открыта «зеленая улица», и 4 января 1926 года он приехал в Москву.

Впоследствии он вспоминал: «Я был отдан Марии Владиславовне Захарченко-Шульц и ее мужу под специальное покровительство. Муж ее был офицер… По ее карточкам, снятым в молодости, это была хорошенькая, чтобы не сказать красивая, женщина. Я ее узнал уже в возрасте увядания (между прочим, ей в то время было лишь чуть за тридцать. – прим. автора), но все-таки кое-что сохранилось в ее чертах…

Мне приходилось вести откровенные беседы с ней. Однажды она мне сказала: «Я старею… Чувствую, что это мои последние силы. В этот «Трест» я вложила все свои силы, если это оборвется, я жить не буду».

Захарченко также жаловалась Шульгину на медлительность Якушева, его нежелание совершать теракты или другие «громкие» акции. Впрочем, вскоре она нашла своей энергии еще одно применение – на глазах у Радковича завела роман со Стауницем, сказав, что так нужно для дела.

Вместе с новым возлюбленным, она решила провернуть сумасшедшую акцию: произвести массовое отравление делегатов готовящегося съезда Советов во время заседания в Большом театре, одновременно забросив в Москву отряд из двухсот бывших офицеров, которые в этот момент захватят Кремль.

Якушев по возможности попытался нейтрализовать и этот план. Мария стала подозревать, что Якушев – двойник и работает если не на оппозицию в лице Троцкого, то, скорее всего, просто на себя. Дескать, он спокойно, без всяких терактов пересидит трудное время, а потом придет к власти.

Она стала внушать Опперпуту-Стауницу, что именно он должен стать во главе «Треста». Но тут начались провалы среди агентов Кутепова – чекисты решили предотвратить теракт любыми средствами. Опперпут-Стауниц наконец прозрел, и вместе с Марией срочно сбежал из Москвы, стремясь вырваться через финское «окно» за границу.

Напоследок он оставил на столе записку, где писал о том, что Якушев и его ближайшие помощники – чекисты, а сам он и Захарченко уже находятся вне пределов досягаемости ГПУ. Действительно, через еще действующее «окно» на финской границе в ночь на 13 апреля 1927 года им удалось бежать в Финляндию.

«Трест» перестал существовать.

Сколько бы веревочка не вилась…

Поняв, что его провели, Кутепов отдал приказ развернуть террористическую деятельность в СССР. В числе прочих агентов через границу был направлен и Георгий Радкович. Вместе с напарником, он должен был найти чекистов, руководивших операцией «Трест», и отомстить им.

Задача показалась им неразрешимой. И они сделали самое легкое, что могли: вечером 6 июня 1927 года Радкович бросил бомбу в бюро пропусков ОГПУ. В суматохе им удалось бежать, но в районе Подольска их настигли и окружили. В безвыходном положении Радкович застрелился.

Но Кутепов на том не остановился. Через границу были переправлены Мария Захарченко-Шульц, Опперпут-Стауниц и некий Вознесенский. На Стауница пало подозрение, что он – тоже чекист, и теперь под присмотром еще двух участников тергруппы должен был делом доказать, что это не так.

Так они снова оказались в Москве. Мария с пистолетом в кармане несколько раз прошлась по Лубянке, надеясь встретить Якушева и застрелить его, но того не было в столице. Тогда отчаянная женщина заглянула во двор здания ОГПУ на Лубянке и убедилась, что он не охраняется. А внутри, к своей большой радости, обнаружила тоже неохраняемое пустовавшее помещение, вплотную примыкавшее к основному зданию.

Она поспешила к своим спутникам, которые с тяжелыми чемоданами ожидали ее на Ленинградском вокзале. Наняли извозчика, доехали до Сретенских ворот, оттуда дошли до нужного места. Мария снова заглянула в ворота, убедилась, что там все по-прежнему. Быстро шмыгнули во двор.

Делом нескольких минут было установить в помещении мелинитовый снаряд, а по углам и вдоль стен несколько зажигательных бомб. Затем на пол вылили канистру керосина. Оставалось поджечь бикфордов шнур, но тут со двора донеслись крики: «Эй! Кто там? Стой! Стой!»

Мария бросила в угол зажженную спичку и кинулась прочь. В суматохе прогремевшего взрыва ей и ее подельникам все же удалось скрыться. Они поспешили на Белорусский вокзал, пока ОГПУ не перекрыло выезд, и на пригородном поезде доехали до Вязьмы, стремясь к западной границе.

Но сотрудники ОГПУ уже шли по их следам. По дороге террористы разделились, поскольку понимали, что искать будут именно троих. Первым попал в окружение Стауниц. Он пытался спрятаться в густом кустарнике, отстреливался из двух маузеров и был убит при захвате.

Захарченко-Шульц и Вознесенскому посчастливилось захватить автомашину. Но при захвате шофер Гребенюк погиб, а его помощник ухитрился испортить машину. Беглецам снова пришлось идти пешком. Окружили их в районе станции Дретунь. В перестрелке Вознесенский был убит на месте, а тяжело раненная Шульц скончалась через несколько часов.

Так закончилась жизнь «Бешеной Марии».

Шпион, любивший женщин (Роберт Брюс Локкарт)

И, наконец, в заключение этой главы, давайте поговорим еще об одной примечательной фигуре того времени – знаменитом британском разведчике Роберте Брюсе Локкарте.

Родом из Шотландии

Родился он 2 сентября 1887 года в Анструтере, графстве Файф, в семье учителя начальной школы. «Во мне нет ни единой капли английской крови», – говорил Локкарт, с гордостью подчеркивая, что все его предки – шотландцы.

Впрочем, довольно скоро он почувствовал себя, что называется, гражданином мира. Учился в Берлине, жил в Париже. Потом собирался «нести бремя белого человека», как говаривал Киплинг, в Индии. Но тут дядя соблазнил племянника возможностями прилично подзаработать на каучуковых плантациях, и Роберт отправился на Малайский архипелаг. Здесь он освоил азы счетоводства и делопроизводства, приобрел первый опыт и в журналистике. Еще Локкарт научился преодолевать страх во время ночных путешествий по джунглям. Все эти навыки и умения потом пригодились ему в шпионской работе.

Дядя предупреждал племянника, чтобы тот избежал увлечения «восточной троицей – опиумом, пьянством и женщинами», – но преуспел лишь отчасти. Роберт завел любовную интрижку с племянницей султана, что послужило причиной его преждевременного отъезда из Малайи. Правда, официальным поводом для этого послужила тяжелая форма лихорадки, которой наградили его джунгли.

Так или иначе, вернувшись в Британию, 23-летний Локкарт решил испробовать свои силы еще и на дипломатическом поприще. По рекомендации отца он в 1911 году поступил на консульскую службу, успешно совмещая работу с литературным творчеством.

После года работы в аппарате министерства иностранных дел Роберт получил повышение и был назначен на должность вице-консула в Москве. Одновременно ему сопутствовала удача и на личном фронте: он встретил девушку-австралийку, с которой они через год обвенчались.

…И поселился у вдовы

В Москве Роберт Брюс Локкарт объявился зимой 1912 года и почти сразу же оказался в гуще московских событий. В немалой степени тому способствовал тот факт, что жил он на квартире у вдовы писателя Эртеля, друга Толстого.

Вскоре приехала жена, и Локкарт, чтобы увеличить свои доходы, стал поставлять корреспонденции в газеты «Манчестер гардиен» и «Морнинг пост», а также печатать в журналах статьи о российской экзотике.

В 1915 году Локкарт получил место генерального консула Великобритании в Москве. Он с интересом наблюдал за бурным водоворотом разворачивающихся в России событий: отставка царя, развал армии, революционные толпы и бесконечные митинги на улицах и площадях.

В начале 1917 года судьба свела его с Керенским и Савинковым. Похоже, что и сам Локкарт мог стать непосредственным участником или по крайней мере свидетелем октябрьских событий, но тут его отозвали из Москвы. Опять-таки уехать пришлось из-за интрижки с женщиной.

Впрочем, и на сей раз Роберт прикрыл свой отъезд болезнью, а по приезде домой действительно уехал в горы лечиться. Заодно и подумать, как жить дальше: отношения с женой пошли наперекосяк, на карьере дипломата тоже, похоже, надо было ставить крест…

На связи с большевиками

Но тут ему помогли большевики. В России свершилась Октябрьская революция, взбудоражившая весь мир, Европе срочно потребовались специалисты по Росси. В январе 1918 года Локкарт вновь отправился в Россию, получив дипломатические привилегии и весьма странное задание. «Моя задача заключалась в том, чтобы завязать сношения», – вспоминал он впоследствии.

Заручившись рекомендательным письмом от первого советского посланника в Лондоне Литвинова, Локкарт вскоре явился перед очи наркоминдела Троцкого и был им довольно благосклонно принят, как человек, сочувствующий большевикам.

Он остался в Петрограде и тогда, когда из города выехало большинство дипломатических миссий, представители которых полагали, что советская власть вот-вот падет. Напротив, Локкарт полагал, что большевики сильнее, чем это кажется поначалу. И через Троцкого напросился на прием к В. И. Ленину. Тот принял Локкарта в Смольном, ответил на все его вопросы, а также гарантировал ему личную безопасность, возможность в любое время покинуть Россию.

Локкарт отправил в Лондон подробный отчет о проделанной работе и вместе с морским атташе капитаном Кроми, а также несколькими офицерами английской разведки создал некую группу, исправно снабжавшую правительственные круги Великобритании самой разнообразной информацией, в том числе и военной. В этот же период он познакомился с Мурой Бенкендорф-Будберг, вскоре сделав ее своим агентом и любовницей.

Тут надо отметить, что Мура в будущем принесет еще много пользы британской разведке, пережив немало любовных приключений. Среди ее обожателей значатся, например, имена таких литературных светил, как Максим Горький и Герберт Уэллс.

Но все это в будущем. А пока, в марте 1918 года Локкарт вслед за советским правительством переехал в Москву. Там он встретил знакомых, в том числе французского резидента генерала Лаверни, американского майора Риггса. Они договорились действовать сообща, стараясь не особо раздражать большевиков.

Действуя тихой сапой, Локкарт, например, выдал британскую визу по подложному сербскому паспорту Керенскому, которому таким образом удалось бежать из России через Мурманск.

Но тут в Москве объявился Сидней Рейли, который стал действовать самостоятельно, вызвав недовольство Локкарта. Он готовил мятеж, был ярым сторонником интервенции и свержения большевистского правительства.

Локкарт поначалу был против применения силы, полагая, что большевиков удастся приручить. Однако в конце мая 1918 года его вызвали в Вологду, где обосновались послы Антанты, и соответствующим образом проинструктировали его.

С начальством не поспоришь, тем более, что в этот момент и сами большевики подпортили свою репутацию в связи с мятежом чехов в Сибири. Локкарт по указанию своего правительства выразил резкий протест против попытки разоружить чехов и препятствовать их отъезду на родину. И с той поры стал всячески активизировать контакты с антибольшевистскими силами. Он вступил в тайную переписку с лидерами белого движения, установил связь с антисоветским «Центром» и «Союзом возрождения России», основанным Савинковым.

Назревал заговор, который завершился 6 июля 1918 года убийством немецкого посла Мирбаха и попыткой государственного переворота, предпринятой левыми эсерами. Одновременно Савинков, подстрекаемый французами, захватил Ярославль, беспорядки прошли в Москве, чехи заняли Симбирск.

В довершение всего 4 августа войска союзников высадились в Архангельске, начав прямую интервенцию. Для советской власти настали трудные времена. Но она оборонялась и довольно изобретательно.

«Заговор Локкарта»: был ли он?

Так, 15 августа к Локкарту явился некий Шмидхен – под этим именем скрывался чекист Я. Буйкис – и передал Локкарту письмо от капитана Кроми, в котором тот писал, что собирается «крепко хлопнуть дверью до своего отъезда из России». Шмидхен объяснил, что представляет латышских стрелков, которые хотят вернуться на родину. И просят Локкарта известить командующего войсками в Архангельске генерала Нуля об их желании перейти на сторону Антанты, если их часть пошлют на фронт.

Локкарт обсудил ситуацию с генералом Лаверни и французским генконсулом Гренаром. Решили помочь латышам. Локкарт написал записку на имя Нуля и передал ее Шмидхену. Проконтролировать же дальнейший ход событий он поручил Сиднею Рейли.

Между тем, давление на большевиков все усиливалось: 30 августа 1918 года был убит террористом глава петроградской ЧК Урицкий, на следующий день эсерка Фанни Каплан совершила покушение на Ленина. Но и большевики стали давать все более жесткий отпор. Локкарт и его помощник Хикс были арестованы, доставлены в ЧК. Туда же заодно привезли и Муру, которая ночевала у Локкарта.

Заместитель председателя ВЧК Петерс на допросе задал Локкарту всего три вопроса. Знает ли он Фанни Каплан? Где Рейли? И он ли написал записку Нулю?

Локкарт отвечать на вопросы отказался, заявив, что пользуется дипломатическим иммунитетом и никоим образом с покушением на Ленина не связан. А когда его вели назад в камеру, попросился в уборную, где избавился от шифров и некоторых пометок в своей записной книжке.

Утром Локкарта и Хикса отпустили. Он решил укрыться в голландском посольстве, где узнал, что капитан Кроми все-таки «хлопнул дверью». В Петрограде он участвовал в перестрелке, убил комиссара, но и сам вскоре погиб.

Газеты вышли с кричащими заголовками о «заговоре Локкарта». Его обвиняли в попытке свержения правительства путем подкупа латышского гарнизона. Несмотря на это Роберт оставался на свободе и даже съездил в Наркоминдел похлопотать об освобождении Муры. Там ему не помогли, и тогда он отправился к Петерсу. Тот несколько удивился такому визиту, но сказал, что рассмотрит просьбу Локкарта. А вот его самого вынужден вновь арестовать.

Локкарт сидел под стражей ровно месяц. Первые шесть дней – на Лубянке. А затем его перевели в Кремль, где в его распоряжении оказалась целая квартира. Ему регулярно приносили газеты, и вскоре Локкарт понял причину такой «мягкотелости» большевиков. В ответ на его арест британские власти взяли под стражу Литвинова.

Тем временем Петерс выполнил свое обещание и освободил Муру. Он даже разрешил ей навестить Локкарта в его кремлевском заточении.

В конце сентября его вообще освободили. При этом Петерс даже предложил ему остаться в Советской России. Локкарт задумался над этим предложением: ему не хотелось бросать Муру, которую за границу наверняка бы не выпустили. Однако ему и не улыбалось сотрудничать с большевиками, которые постараются навязать свою волю. И 2 октября 1918 года вместе с другими освобожденными из-под ареста иностранцами он все-таки покинул Советскую Россию.

И сделал это вовремя. Вскоре верховный революционный трибунал приговорил многих участников «заговора послов» к тюремному заключению, а двоих – даже к расстрелу. Локкарт, Рейли и некоторые другие были объявлены вне закона. Это означало, что в случае задержания на территории России они будут расстреляны на месте.

Шпион на покое

Вернувшись в Англию, Локкарт занялся журналистикой и литературой, даже писал сценарии для Голливуда. Когда началась Вторая мировая война, его снова мобилизовали. С сентября 1939 года капитан Р. Брюс Локкарт был официально призван в Департамент политической разведки Форин Оффиса. Он курировал Чехословакию, Венгрию, Югославию, Болгарию, Румынию, Грецию и Турцию. В его задачу входило составление еженедельных политических обзоров по этим странам для министра.

Позднее он был назначен представителем британского правительства при правительстве Чехословакии в изгнании. Затем получил повышение: в 1941–1945 годах Локкарт был директором департамента МИДа, ведавшего пропагандой и разведкой.

Несмотря на то, что Локкарт в России был объявлен «вне закона», у него сложились прекрасные отношения с советским послом Майским. И когда гитлеровцы напали на СССР, ратовал за скорейшее открытие второго фронта и усиление помощи Советскому Союзу.

Во время визита в Англию советской делегации во главе со Шверником Локкарт был его личным переводчиком. А в своих мемуарах о военных годах, написанных в 1947 году, бывший шпион с большой теплотой отзывался о России как о стране, переломившей хребет фашизму.

Умер Локкарт в 1970 году.

Между мировыми войнами

В отличие от войн обычных, имеющих обыкновение когда-то начинаться и когда-то заканчиваться, незримые сражения разведок ведутся без перерывов круглые сутки вот уже многие столетия. В этой главе пойдет рассказ в основном о тех операциях и тех разведчиках и шпионах, которые наиболее ярко проявили себя в промежутке между Первой и Второй мировыми войнами.

Разведчик Шамбалы (Яков Блюмкин)

Обычно Якова Блюмкина помнят как одного из террористов, застреливших в Москве немецкого посла Мирбаха. Это убийство, как известно, едва не привело к срыву Брестского мира и еще ко многим неприятностям. Однако почему-то гораздо меньше известно об одной странной командировке нашего героя, которая проходила под патронажем ОГПУ. Быть может, потому, что она была совершенно секретной. Началось же все вот с чего…

Встреча в лектории

Зимний петроградский ветер с легкостью пронизывал не только латаное-перелатаное демисезонное пальтишко молодого человека с бородкой «под Троцкого», но и его самого до костей. А потому не было ничего удивительного в том, что тот заскочил погреться в первое попавшееся на пути здание.

Так Яков Блюмкин неожиданно для себя оказался в лектории Балтфлота. Грязный, прокуренный зал был забит матросами – черные бушлаты, перехваченные пулеметными лентами, увешанные ручными бомбами, лишь кое-где перемежались с солдатскими шинелями и гражданскими пальто.

Наш герой облегченно вздохнул: хотя на пустынной улице он слежки за собой и не заметил, профессиональный опыт подсказывал ему, что не вредно на время еще и затеряться в толпе. Глядишь, и погреешься, и от преследователей укроешься, выигрывая драгоценное время.

Молодой человек нашел свободное место, присел и задремал под негромкий скучноватый голос лектора. Шутка ли, вторые сутки без отдыха мотаться по городу, опасаясь разоблачения; после нашумевшего убийства посла Мирбаха за голову Якова сулили бешеные деньги.

Неожиданный шум в зале прервал забытье. Блюмкин открыл глаза – матросы пересаживались поближе к трибуне, шикая на тех, кто мешал слушать.

«В глубине Азии, на границе Афганистана, Тибета и Индии лежит таинственная страна, которую окружают восемь снежных гор, похожих на лепестки лотоса», – доносилось тем временем с трибуны. И далее, не жалея красок, лектор стал расписывать землю чародеев Шамбалы, обладающих секретными знаниями, которые было бы не вредно поставить на службу трудовому народу…

Лекция закончилась под громовые аплодисменты. С места в карьер матросы-братишки постановили: создать летучий отряд, который не мытьем, так катаньем прорвется в Шамбалу и получит все необходимое для блага революции.

Прямо в зале выбрали комиссию, которая тут же занялась составлением необходимых бумаг в правительственные инстанции с просьбой разрешить захват Тибета, а также объявила запись добровольцев в будущий летучий отряд. Через час письма были написаны, зачитаны вслух и отправлены по адресам. Возбужденные матросы, записавшись в длинный список добровольцев, разошлись по своим кораблям.

Блюмкин же задержался. И дождавшись, пока лектор получит свою честно заработанную пайку – гонорар за прочитанный доклад, подошел к нему. Назвался журналистом и попросил разрешения у Барченко Александра Васильевича – так звали ученого-лектора – как-нибудь наведаться к нему. Блюмкин вовсе не блефовал. Он почему-то был уверен, что рано или поздно их с Барченко пути еще пересекутся.

Секретная лаборатория

И они действительно встретились. Шесть лет спустя, поздним ноябрьским вечером 1924 года в квартиру сотрудника Института мозга и высшей нервной деятельности Александра Барченко постучали. У дверей стояли четверо в кожанках. Один из незваных гостей напомнил хозяину квартиры об их предыдущей встрече. И сообщил, что его опыты по телепатии заинтересовали органы ОГПУ, а потому было бы неплохо, если бы ученый согласился посотрудничать с органами.

Опешивший Барченко попытался что-то возразить, но Блюмкин умел уговаривать, когда это было ему нужно. Мягким голосом, в котором тем не менее чувствовалась скрытая угроза, он заставил исследователя не только согласиться с предложением, но рассказать о своих опытах. По окончании рассказа Блюмкин, многозначительно улыбаясь, попросил ученого написать отчет о своей работе на имя Дзержинского.

И он действительно передал этот доклад высокому начальнику из рук в руки, присовокупив к этому устный рассказ о самом Барченко и его планах. «Железный Феликс» тоже был заинтригован открывающимися возможностями и отдал отчет сотруднику секретного отдела Якову Агранову, который и должен был курировать нового сотрудника.

Спустя несколько дней Агранов и Барченко встретились. Потом ученый вспоминал об этом так: «В беседе с Аграновым я подробно изложил ему теорию о существовании замкнутого научного коллектива в Центральной Азии и проект установления контактов с обладателями его тайн. Агранов отнесся к моим сообщениям положительно».

Блюмкин тем временем вынашивал далеко идущие планы. Он вовсе не собирался выпускать инициативу из своих рук и хотел сам стать первым обладателем этих тайных знаний Шамбалы. Для этого он разработал план действий, который, как показывают дальнейшие события, ему удалось осуществить почти полностью.

Для начала Блюмкин провел, как бы мы это сказали сегодня, интенсивную пиар-кампанию. Он убедил Барченко написать письмо в коллегию ОГПУ. Потом добился того, чтобы доклад ученого включили в повестку очередного собрания коллегии.

«Заседание коллегии состоялось поздно ночью, – вспоминал потом Барченко. – Все были сильно утомлены, слушали меня невнимательно. Торопились поскорее кончить с вопросами…»

Но этого как раз и добивался хитрый Блюмкин. В результате при поддержке Бокия и Агранова ему удалось добиться благоприятного решения коллегии. Ее постановлением Бокию поручалось детально ознакомиться с содержанием проекта Барченко, «и если из него действительно можно извлечь какую-либо пользу, сделать это».

Итогом всей этой деятельности стало создание при ОГПУ секретной лаборатории нейроэнергетики. Она разместилась в одном из корпусов Московского энергетического института и стала заниматься весьма широким спектром проблем – от изучения феномена «снежного человека» до изобретений, связанных со шпионажем. Одной из основных считалась задача научиться телепатически читать мысли противника на расстоянии.

Подготовка экспедиции

Параллельно этому в сверхсекретной обстановке разрабатывался еще один проект, инициатором которого стал Глеб Бокий, начальник Спецотдела ГПУ. Он был хорошо знаком с Барченко, у обоих были одинаковые склонности к мистике и разного рода тайным обществам.

Еще в 1909 году Барченко рекомендовал Бокия членам ордена розенкрейцеров, где состоял и сам. А потому, собравшись зимой 1924 года на конспиративной квартире Глеба Бокия, старые знакомые пригласили еще нескольких ученых и чекистов и организовали «Единое трудовое братство». Тайная организация прямо ставила цель – достичь Шамбалы и установить контакт с ее обитателями.

Интересно, что Якова Блюмкина среди членов нового тайного общества не оказалось. Но это вовсе не означало, что он отказался от мысли стать первопроходцем Шамбалы. Просто он решил действовать иначе, не участвуя в никаких мистических организациях, к которым советская и прочие власти всегда относились плохо.

Для начала он решил перепроверить сведения Барченко. Для этого он обратился к профессору Академии РККА А. Е. Снесареву, который считался самым компетентным русским экспертом по Северо-западному району Британской Индии. Кроме того, имелись данные, что профессор, наряду с научными исследованиями, неоднократно выполнял и поручения разведки.

Собеседники вскоре поняли друг друга. И профессор выложил на рабочий стол карту Памира, рассказал, что знал о том районе, где по горным тропам не пройдет даже вьючная лошадь. Где люди седеют от тревог и начинают бояться пространства. Где происходят странные события и где, кажется, сама природа начинает активно противостоять людям, стремящимся проникнуть в тайны загадочной страны.

Убедившись, что Шамбала, вероятно, действительно существует, Блюмкин развил бурную деятельность по организации экспедиции. Однако Барченко с Бокием тоже не теряли времени зря.

В итоге было принято решение об организации одной экспедиции переодетых под паломников чекистов и ученых, в состав которой должны были войти все заинтересованные лица. Экспедиция, ведя разведывательную работу, составляя планы местности, помимо Афганистана, должна была побывать в Индии, Тибете, Синьцзяне. Попутно через горные кряжи афганского Гиндукуша предполагалось пробраться в один из каньонов Гималаев – то есть достичь таинственной Шамбалы.

На расходы личным распоряжением Дзержинского было выделено 600 тысяч долларов – сумма по тем временам колоссальная. Базой для подготовки стала одна из дач Спецотдела в подмосковном поселке Верея. Здесь участники мероприятия изучали английский язык, язык урду и осваивали верховую езду.

Руководителем экспедиции был назначен Барченко. А комиссаром – полиглот и мастер восточного рукопашного боя Яков Блюмкин. Ему же ЦК поручил и контроль за ведением операций разведывательного характера.

Казалось бы, все шло как надо. Однако Блюмкина такое распределение ролей все же не устроило. Он предпочел бы сам стать руководителем экспедиции, проникнуть в Шамбалу без лишних глаз. И он связывался с начальником иностранной разведки М. Трилиссером, убеждая того препятствовать экспедиции. Дескать, как это секретная операция за пределами Страны Советов проводится без участия и даже согласования с отделом иностранной разведки…

Блюмкин хорошо изучил законы аппаратной игры. И хотя приготовления к экспедиции были по существу завершены, Трилиссер, через Чичерина и Ягоду, добился ее отмены.

Бокий, впрочем, в долгу не остался. Поняв, откуда дует ветер, он попытался нейтрализовать своих противников. Первый удар пришелся по Ягоде. С помощью оборудования секретной лаборатории, которая начала заниматься созданием технических приспособлений – локаторов, пеленгаторов и передвижными отслеживающими станциями, – он перехватил одну из зашифрованных радиограмм Ягоды, расшифровал ее (текст гласил: «Пришлите ящик водки») и представил компромат на отправителя в ЦК. Вот, дескать, для чего используется спецоборудование и средства тайных служб…

Однако Генрих Ягода все же в тот раз усидел в своем кресле. И в ОГПУ началась война группировок. Блюмкин тем временем через отдел иностранной разведки добился, чтобы отыскать Шамбалу и установить контакт с ее обитателями поручили именно ему.

А чтобы нейтрализовать членов «Единого трудового братства», Блюмкин намекнул Бокию, что в долгу перед братьями не останется. И Бокий передал ему все карты и секретную информацию. Так Яков Григорьевич ухитрился стать представителем сразу двух враждующих группировок. Ему же были и отданы все средства, выделенные ранее на организацию экспедиции.

Фальшивый лама

Впрочем, Блюмкин вовсе не собирался действовать методами Барченко, добиваться на проведение в районах, контролируемых англичанами, легальной научной экспедиции. Он решил действовать иначе.

В начале сентября 1925 года на границе Британской Индии объявился хромой дервиш. Он шел с караваном мусульман из секты исмаилитов к месту паломничества. Но в городе Балтит дервиш «прокололся»: полицейские обратили внимание, что нищий зачем-то ходил на почту. Его задержали по подозрению в шпионаже и под конвоем отправили в военную разведку. Дервиша ожидал допрос и вероятный расстрел.

Однако оставленный на ночь под замком хромой исмаилит сумел сбежать из охраняемого помещения разведки, причем не с пустыми руками. Он прихватил с собой важнейшую диппочту, адресованную полковнику Стюарту, и английское обмундирование.

В погоню был отправлен целый взвод солдат, но безрезультатно. И лишь позднее англичане выяснили, что среди преследователей был и… сам Блюмкин в форме рядового колониальных войск. Улучив удобный момент, солдат тот исчез, превратившись в монгольского монаха, который вскоре нашел себе попутчиков.

Фальшивый лама 17 сентября 1925 года присоединился к экспедиции Николая Константиновича Рериха, которая тоже двигалась в район предполагаемого нахождения Шамбалы. Причем художник и путешественник не распознал подвоха.

«Приходит монгольский лама и с ним новая волна вестей, – записывал он в своем дневнике. – В Лхасе ждут наш приезд. В монастырях толкуют о пророчествах. Отличный лама, уже побывал от Урги до Цейлона. Как глубоко проникает эта организация лам! Толкуем с ламой про бывший случай около Дарджилинга». И чуть ниже восторженно: «Нет в ламе ни чуточки ханжества, и для защиты основ веры он готов и оружие взять. Шепнет: «Не говорите этому человеку – все разболтает», или: «А теперь я лучше уйду». И ничего лишнего не чувствуется за его побуждениями. И как легок он на передвижение!»

По ночам загадочный монах исчезал. Мог не появляться в расположении экспедиции по несколько дней. Но всегда нагонял путешественников.

Таинственные исчезновения лжеламы объяснялись его «мирской работой» – Блюмкин наносил на карты блокпосты, пограничные заграждения, высоты. Проверял состояние коммуникаций и километраж дорог.

А когда его отлучки стали вызывать подозрения Рериха, Блюмкин кое-что сообщил художнику. Об этом свидетельствует следующая запись в дневнике: «Оказывается, наш лама говорит по-русски. Он даже знает многих наших друзей. Лама сообщает разные многозначительные вещи. Многие из этих вестей нам уже знакомы, но поучительно слышать, как в разных странах преломляется одно и то же обстоятельство. Разные страны как бы под стеклами разных цветов. Еще раз поражаешься мощности и неуловимости организации лам. Вся Азия, как корнями, пронизана этой странствующей организацией».

Finita la comedia

Так вместе с экспедицией Блюмкин прошел весь Западный Китай. Они посетили более ста тибетских святилищ и монастырей, собрали огромное количество древних сказаний и легенд; преодолели тридцать пять горных перевалов, величайший из которых, Дангла, считался неприступным; собрали бесценную коллекцию минералов и лекарственных трав. Для изучения всех этих экспонатов в 1927 году был даже создан специальный институт.

Однако достичь таинственной Шамбалы ни Рериху, ни Блюмкину так и не удалось. То ли Блюмкин чего-то испугался, то ли туда не удалось отыскать верной дороги, то ли страны той не существует вовсе…

В общем, в июле 1926 года Блюмкин вернулся в Москву, не достигнув своей основной цели. Но не с пустыми руками. Кроме официального отчета для разведки он привез еще немало рецептов алтайских колдунов, монгольских врачевателей, индийских брахманов… Но вовсе не торопился делиться секретами с Барченко и другими «братьями». Они рассорились.

Но толком отомстить Блюмкину за его вероломство не успели – того срочно отправили в Палестину. Началась операция, связанная с организацией советской резидентуры на Ближнем Востоке под прикрытием торговли старинными еврейскими манускриптами.

А потом «лавочку» и вообще прикрыли.

С 1937 по 1941 год были арестованы и расстреляны все члены тайного общества «Единое трудовое братство». Погиб Глеб Бокий. Его вызвал нарком внутренних дел Николай Ежов, знавший, что в свою черную тетрадку Бокий занес много интереснейших сведений, и потребовал компрометирующие материалы на некоторых членов ЦК и высокопоставленных чиновников. Бокий отказался. Не подействовал на него и тот факт, что приказание сдать компромат исходило от самого Сталина. Бокий лишь пожал плечами: «А что мне Сталин?! Меня Ленин на это место поставил…»

Понятное дело, вождь всех народов перенести такого не мог, и в свой кабинет вольнодумец Бокий больше уж не вернулся. Затем расстреляли Барченко. Нашлась пуля и для Я. К. Блюмкина. Словом, случайно или нет, но так или иначе погибли все, кто был хоть как-то связан с поисками таинственной страны Шамбалы.

Генерал и певица (Николай Скоблин и Надежда Плевицкая)

Николай Владимирович Скоблин – личность загадочная, его деятельность в качестве разведчика до сих пор вызывает споры. На чьей же стороне он все-таки воевал? Давайте попробуем разобраться…

Союз офицера и крестьянки

Достоверных сведений о том, кем были его родители, нет до сих пор. Известно лишь, что родился будущий разведчик в 1895 году. Окончил кадетский корпус и юнкерское училище, участвовал в Первой мировой войне.

В 1917 году, будучи уже штабс-капитаном, вместе с другими добровольцами ударного батальона участвовал в боевых действиях против большевиков. Затем командовал Корниловским полком – одним из тех, что были укомплектованы только офицерами и считались элитой Добровольческой армии.

Полк, названный в честь генерала Корнилова, погибшего в 1918 году, позднее был развернут в дивизию, но это не спасло корниловцев от поражения. В ноябре 1920 года Николай Скоблин лично проследил за тем, чтобы каждый боец-корниловец был погружен на пароход «Саратов», уходящий из Крыма, и, говорят, был последним участником Белого движения, покинувшим родную землю. К тому времени он уже был генералом.

Вместе с ним эмигрировала и выдающаяся русская певица Надежда Плевицкая. Интересно, что простая крестьянская девушка из Курской губернии в дореволюционной России была столь знаменита, что неоднократно пела и для самого государя Николая II.

Однако после революции она решительно приняла сторону красных – наверное, сказались крестьянские корни. Впрочем, очевидцы утверждали, что она с одинаковым чувством, в зависимости от аудитории, могла спеть и «Боже, царя храни», и «Смело мы в бой пойдем».

Далее судьба ее сложилась так. Во время Гражданской войны, находясь на гастролях на фронте, Плевицкая попала к белым, в часть, которой командовал тогда еще полковник Скоблин. Он сразу влюбился в певицу, и та ответила взаимностью, хотя была на двенадцать лет старше своего возлюбленного.

Жизнь в эмиграции

Впрочем, некоторые историки выдвигают версию, что Плевицкая вовсе не случайно попала в плен. Она, дескать, уже тогда была агентом ВЧК, и перед ней специально поставили цель завлечь Николая Владимировича. Однако такая версия была маловероятна хотя бы потому, что в тот момент сам Скоблин не представлял особой ценности – полковников в рядах белой гвардии было много. И кто знал, уцелеет ли он в жесточайших боях?

Так или иначе, но Скоблин уцелел, стал генералом и вместе с Плевицкой оказался в эмиграции – сначала в Галлиполи, а затем и в Париже. Сняв военную форму, рядом с красавицей женой он выглядел маленьким и невзрачным. Однако он по-прежнему оставался командиром для многих корниловцев и мог в любой момент собрать офицеров этого полка, находившихся в Париже.

Вскоре все они стали членами «Российского Общевоинского союза» (РОВС), организации, объединявшей русское офицерство в эмиграции. РОВС имел широкие связи по всей Европе, обладал собственными разведслужбами, унтер-офицерской школой, регулярно проводил сборы своих членов, смотры их выучки.

В среде русских офицеров Скоблина очень уважали, к нему с особым вниманием относились генералы Кутепов и Миллер, руководившие РОВС. А поскольку деятельность этой организации весьма беспокоила ВЧК – ОГПУ, то осенью 1930 года во Францию был направлен агент Иностранного отдела Петр Георгиевич Ковальский со спецзаданием – завербовать Скоблина и Плевицкую.

Агенты Советов

Кандидатура Ковальского была избрана не случайно – когда-то он был однополчанином и другом Скоблина, они вместе служили в ударном батальоне. Ковальский вез с собой также письмо от брата Скоблина, в котором тот просил о содействии.

Задумка чекистов удалась: в конце концов Ковальскому удалось уговорить супругов поработать на советскую разведку. Они даже дали соответствующие расписки 10 сентября 1930 года, а затем вторично подтвердили свое желание сотрудничать 21 января 1931 года. Чета получила псевдонимы «Фермер» и «Фермерша», а также обещание разведки выплачивать им по двести долларов ежемесячно.

Первые донесения Скоблина оказались мало интересными. В СССР даже стали сомневаться – не троянского ли коня подсунули чекистам белогвардейцы? Уж слишком гладко прошла вербовка. Однако супружеская чета обретала необходимый опыт, обрастала нужными связями, и донесения Скоблина и Плевицкой становились все более ценными. В частности, от них чекисты получили копию мобилизационного плана РОВС на случай войны с СССР. Кроме того, за четыре года на основании информации, полученной от Скоблина, ОГПУ арестовало около двух десятков агентов, заброшенных в СССР, установило 11 явочных квартир и «почтовых ящиков» в Москве, Ленинграде и Закавказье.

Более того, Скоблин смог противостоять организации боевых дружин, создаваемых Шатиловым и генералом Фоком; свел на нет зарождавшуюся у Туркула и Шатилова мысль о подготовке агентов-террористов; разоблачил провокатора, засланного в СССР французами; сообщил об организации, готовившей убийство наркоминдела Литвинова во время визита в Швейцарию, и т. д.

В конце концов, многочисленные провалы навели контрразведку РОВС на мысль провести внутреннее расследование. Подозрения пали на Скоблина. Однако доказать ничего не удалось и генерала на время оставили в покое.

Исчезновение Миллера

Тем временем председатель РОВС генерал Миллер все больше склонялся к мысли о необходимости сотрудничества с нацистами, поднимавшими голову в Европе. Это весьма обеспокоило руководство, теперь уже не ОГПУ, а НКВД. В Москве было принято решение убрать Миллера, а на его место поставить Скоблина.

Учитывая заинтересованность Миллера в контактах с немцами, НКВД предложило Скоблину выманить руководителя РОВС якобы на встречу с ними. И вот 22 сентября 1937 года Николай Владимирович предложил Миллеру встретиться с германскими представителями. Тот согласился, но, уходя на встречу, из предосторожности оставил записку: «У меня сегодня в 12.30 свидание с ген. Скоблиным на углу улиц Жасмен и Раффе. Он должен отвезти меня на свидание с германским офицером, военным атташе в балканских странах Штроманом и с Вернером, чиновниками здешнего германского посольства. Оба хорошо говорят по-русски. Свидание устраивается по инициативе Скоблина. Возможно, что это ловушка, а потому на всякий случай оставляю эту записку. 22 сентября 1937 года. Ген. – лейт. Миллер».

Его предчувствия оправдались. Со встречи Миллер не вернулся. Его усыпили сотрудники нелегального аппарата внешней разведки, в большом деревянном ящике доставили в Гавр и погрузили на советское судно «Мария Ульянова», тут же вышедшее в море. Так 29 сентября Миллер оказался в Ленинграде. Его поместили под чужим именем в тюрьму, провели серию допросов и в мае 1939 года расстреляли.

Вернувшемуся же в РОВС Скоблину показали записку Миллера и спросили, где генерал. Поняв, что провалился, Скоблин «на минутку» вышел из комнаты, где с ним беседовали, и исчез… Навсегда.

Говорят, ему удалось бежать в республиканскую Испанию, где он и погиб во время боев с фашистами.

Лебединая песня Плевицкой

Французские власти были весьма обозлены тем, что на территории страны, как дома, действуют иностранные разведчики и террористы. За несколько лет до этого советской разведкой был похищен генерал Кутепов. Затем хорватским террористом были убиты министр иностранных дел Барту и югославский король Александр. Русским эмигрантом Горгуловым было совершено покушение на французского премьер-министра. Теперь вот еще и похищение Миллера… И они решили отыграться на Надежде Плевицкой. Ее арестовали и обвинили в содействии мужу.

После громкого процесса она в декабре 1937 года была приговорена к двадцати годам тюрьмы, где и скончалась три года спустя, еще до немецкой оккупации. Парижский резидент советской разведки прокомментировал это событие так: «Перед смертью ее исповедовал православный священник. Есть основания полагать, что исповедь «Фермерши» была записана французской контрразведкой с помощью скрытых микрофонов».

Не личное дело «Этьена» (Лев Маневич)

Широкому кругу людей это имя стало известно после нескольких газетных публикаций, в том числе в «Правде» и «Красной звезде», и выхода в свет романа Евгения Воробьева «Земля, до востребования». Случилось же это только через двадцать лет после смерти Льва Ефимовича Маневича – 20 февраля 1965 года, когда ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Но лучше, как говорится, поздно, чем никогда… Давайте же и мы подробнее познакомимся с необычной судьбой «Этьена» – таким псевдонимом он подписывал свои донесения.

Из России в Европу и обратно

Лев Маневич родился 20 августа 1898 года в городе Чаусы Гомельской губернии, в многодетной семье, как тогда говорилось, мелкого служащего.

В семье царили левые взгляды на окружающую действительность, приведшие к тому, что старший брат Яков стал членом Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). Он занимался политической деятельностью столь активно, что после неудавшейся революции 1905 года был вынужден эмигрировать в Швейцарию. Через несколько лет туда же был переправлен и Лева – дома было голодновато. И жить в Цюрихе, разумеется, было гораздо лучше, нежели в Чаусах.

В Европе юноша закончил техническое отделение Женевского колледжа, заодно в совершенстве познав французский язык, немного хуже – немецкий и английский. Кроме того, что называется, понюхал воздух заграницы, понял, что такое – быть европейцем. И это весьма пригодилось в будущем.

Ему бы и дальше оставаться в Европе. Но тут грянула Первая мировая война и на иностранцев, особенно русских, в Германии и даже в нейтральной Швейцарии стали посматривать косо. Пришлось Льву возвращаться домой, где его тут же и мобилизовали.

Но воевать на фронте ему по существу не пришлось. Он надел солдатские погоны аккурат в феврале 1917 года, когда грянула февральская революция. А там не за горами оказалась и октябрьская.

В апреле 1918 года он вступил в Красную Армию. Был комиссаром бронепоезда, командиром Коммунистического отряда, заместителем начальника оперативного отделения штаба 1-го Кавказского корпуса; в 1919–1920 годах участвовал в боях против войск Колчака и повстанческих формирований в Самарской и Уфимской губерниях.

При этом всюду старался решить задачу малой кровью, жалел жизни не только своих подчиненных, но и противника. «Ведь все они – русские люди», – говаривал он в то время, как бывший гвардейский поручик Тухачевский травил газами мятежников на Тамбовщине.

Разведчик, летчик, коммерсант…

В годы Гражданской войны определился и окончательный выбор профессии Льва Маневича – он решил стать кадровым военным. И после окончания боевых действий он поступил в Высшую школу штабной работы комсостава, а к августу 1924 года у него за плечами была уже и Военная академия РККА.

Однако командовать полками ему не довелось. После окончания академии Маневич получил направление в Разведывательное управление штаба Красной Армии (РУ), где судьба свела его и тесно связала с Яном Карловичем (Павлом Ивановичем) Берзиным, руководителем советской военной разведки.

Уже в 1925 году Маневич был направлен в первую заграничную командировку – в Германию, в легальную резидентуру. И после этого он еще не раз выезжал в зарубежные командировки и не всегда под своей фамилией, а стало быть, нелегально… Заодно в 1928 году Лев Ефимович получил еще одну профессию, из тех, что тогда стремительно «входили в моду», – авиатора.

В его выпускной аттестации значится: «Отличных умственных способностей. С большим успехом и легко овладевает всей учебной работой, подходя к изучению каждого вопроса с разумением, здоровой критикой и систематично. Аккуратен. Весьма активен. Обладает большой способностью передавать знания другим. Дисциплинирован. Характера твердого, решительного; очень энергичен, иногда излишне горяч…»

Полетать толком ему тоже не пришлось. По окончании годичных курсов военлетов руководство Разведупра дало ему на редкость неожиданное задание – стать… коммерсантом.

Поднаторев в коммерции на родине, в декабре 1929 года Маневич отправился на нелегальную работу в Италию. Развитая военная промышленность Италии производила боевую технику не только для своей армии, но и для дружественной Германии. И в СССР очень хотели бы знать, кому чего и сколько перепадает. Да и знать технические характеристики отдельных видов вооружения потенциального противника было весьма не вредно.

И хотя времени на подготовку было в обрез, руководитель Разведупра Ян Берзин не сомневался в том, что Маневич с такой работой справится: ведь вся его предыдущая жизнь была по существу подготовкой к такой работе.

Семейный эксперимент

Однако неожиданные препятствия возникли у Маневича дома. Его жена Надежда Дмитриевна, в девичестве Михина, узнав о предстоящей длительной командировке, чувств своих сдерживать не стала. И поставила вопрос ребром. «С меня достаточно твоих отлучек! Или ты остаешься, или берешь нас с собой!» – потребовала она.

Лев Ефимович очень любил жену и дочь. А потому добился, в конце концов, компромисса и в семье и на работе. Было решено, что сначала он поедет один, а затем возвратится и заберет семью с собой.

Однако легче сказать, чем сделать. Самого Маневича «выводили» в Италию через Австрию – он легализовался в Вене под именем Альберта Корнера, коммерсанта, открывшего на Мариахильферштрассе патентное бюро.

Это было весьма удобное прикрытие, дававшее разведчику возможность быть в курсе перспективных изобретений, которые к нему приносили сами авторы, чтобы оформить патент или получить лицензию. Специальность патентоведа давала также возможность Маневичу бывать на предприятиях, завязывать и поддерживать знакомство с инженерами. Более всего его интересовала авиация, и он успешно изображал летчика-любителя, что позволило ему быстро войти в контакт с пилотами, техниками и часто бывать на аэродромах.

Особый интерес «Этьен», помня о своем главном задании, проявлял к людям, работающим в Италии или как-то связанным со страной его будущего пребывания.

Несколько освоившись в Европе, он прибыл за семьей в Москву. «Ехать мы должны были вместе с отцом, но жить отдельно от него, в Вене, куда он сможет время от времени приезжать, – вспоминала о том времени дочь «Этьена» Татьяна Львовна. – Дело осложнялось тем, что ни мама, ни я не знали иностранных языков…»

Ситуацию разрешили так. Согласно легенде, жена Маневича получила паспорт гражданки Финляндии. А поскольку раньше они с дочкой жили в Выборге, в городе на самой границе с Россией, то и говорили в основном по-русски.

Однако мало было легенду придумать. Нужно было, чтобы жена и дочь вжились в нее, привыкли к своим новым именам. И кроме всего прочего, они все время должны были помнить о том, что малейший промах может стоить им жизни.

Особенно опасались взрослые за поведение своей дочери. И, как вскоре выяснилось, совсем не напрасно.

«В вокзальном ресторане сидящие неподалеку от нас пассажиры с удивлением повернулись на мой громкий возглас: «Ой, папа, смотри, они налили нам суп в чашки и еще туда яйцо бросили!» – рассказывала Татьяна Львовна. – В Берлине, в гостинице, произошел еще один маленький эпизод, который мог стоить нам очень дорого. Я, как и отец, ужасно любила петь и распевала целыми днями. И вот однажды я бежала по коридору гостиницы и распевала какую-то песню, которая заканчивалась словами: «Ура, ура, Советская страна!». С этими словами я и влетела в наш номер… До сих пор помню побелевшие лица родителей, бросившихся ко мне. Мама, со свойственной ей горячностью, начала меня упрекать. «Надя, оставь ее, – сказал отец. – Она ведь еще ребенок…»

Вскоре «Этьен» перевез семью из Берлина в Вену, где Надежда Дмитриевна с дочерью поселились на съемной квартире. Лев Ефимович провел с ними несколько дней и уехал.

И как раз вовремя. Вскоре жена «Этьена» почувствовала, что ею интересуется контрразведка: ее стали сопровождать люди в штатском; они же наводили справки о господине Корнере у консьержки.

Поняв, что дело плохо, Надежда Дмитриевна не без труда сумела встретиться с представителем Разведупра, сообщила о происходящем и получила приказ немедленно возвращаться в Москву. Тут уже никаких возражений с ее стороны не последовало.

Провал

Семья уехала, и «Этьен» вздохнул с облегчением: теперь они в безопасности. Сам же он продолжал работу в Италии в качестве руководителя миланской резидентуры. На связи у резидента было девять агентов – по крайней мере, именно так впоследствии установил суд.

Однако вряд ли итальянской контрразведке удалось проследить и установить все контакты «Этьена». Ведь он официально считался представителем ряда австрийских, немецких и чешских фирм, производящих вооружение, и ежедневно общался с десятками людей, среди которых, наверное, были и его информаторы.

Во всяком случае, «только в течение 1931–1932 гг. миланской резидентурой были направлены в Центр 192 информационных донесения и документа, раскрывающих планы фашистского руководства Италии. Сотрудниками резидентуры были добыты чертежи опытных самолетов СК-30, СК-32 (истребители), самолета «Капрони-80», опытного бомбардировщика-гиганта ВЕС, подробные чертежи авиамоторов АЗОР, А5-5, документы по технологии и организации литейного производства, чертежи и описания подводных лодок, различных видов стрелкового оружия и много другой ценной технической документации», – гласят строки официальной справки. «Этьена» неоднократно хвалил Центр за очень ценные сведения.

Но столь интенсивная работа не осталась незамеченной и итальянской контрразведкой. Внимание с ее стороны начало серьезно беспокоить Маневича. В марте 1932 года Лев Ефимович сообщал в Центр: «Считаю опасным для организации мое излишне долгое пребывание здесь… Уже не один раз я сталкивался на работе с довольно серьезными неприятностями…»

Он просил замену, однако у нашей разведки такой замены не было. И его просили еще немного подождать, мобилизовать «свое терпение и спокойствие».

Кончилось все это печально – в тот момент, когда в Италию уже приехал его сменщик, «Этьена» взяли во время встречи с агентом, перевербованным контрразведкой. Пакет с секретными чертежами стал весомым доказательством его «шпионской деятельности». Секретные документы были найдены и дома, однако господин Корнер упорно утверждал, что все объясняется его работой патентоведа, что он увлекается авиацией, что ему необходимо повышать свои технические знания. Отношение к какой-либо разведке он категорически отрицал, никаких лишних имен не называл, а на предложение признать свое советское гражданство отреагировал как на грубую провокацию.

Избранной тактике «Этьен» оставался верен до самого конца следствия. Тем не менее, получил максимально строгое наказание: Альберт Корнер был приговорен к 16 годам тюремного заключения. Суд состоялся в 1933 году, так что на свободу он мог выйти только в 1949.

Конечно, Маневич предполагал, что руководство Разведупра сделает все возможное для скорейшего его освобождения. И действительно, такие планы разрабатывались – вплоть до попытки отбить заключенного при поддержке участников антифашистского сопротивления. Однако осуществить намеченное оказалось непросто по многим причинам. В том числе и из-за плохого физического состояния заключенного Маневича – в тюрьме он заболел туберкулезом.

Жизнь после смерти

Впрочем, через пару лет для Корнера забрезжил свет надежды – учитывая хорошее поведение арестанта и его плохое здоровье, администрация тюрьмы сочла возможным сократить ему срок пребывания за решеткой до 6 лет.

Однако этому воспротивилась контрразведка, полагавшая, что Корнер сказал еще далеко не все, что знает. И в октябре 1937 года заключенный был передан ей, что означало – срок его заключения может быть продлен до бесконечности.

А события, происходившие в это время в СССР, еще ухудшили его положение. В том же 1937 году, как известно, в нашей стране начались бесконечные «чистки», приведшие в частности к тому, что в 1938 году был арестован и вскоре расстрелян Ян Карлович Берзин. Связь Центра с Маневичем в этот момент была окончательно утеряна, он мог теперь надеяться только на себя да на естественный ход истории.

И она ему помогла: Вторая мировая война постепенно поворачивала на Запад. Это привело к тому, что 25 июля 1943 года в Италии был арестован Муссолини, в стране восстановили конституционную монархию и 8 сентября итальянцы вышли из войны, перестав быть союзниками Германии.

Все надеялись, что в страну вот-вот войдут союзные войска, и они действительно высадились на юге. Но немцы сыграли на опережение, оккупировав Центральную и Северную Италию.

Немецкое командование стало перевозить всех заключенных – подданных Германии – из итальянских тюрем в концлагерь Маутхаузен. «Австриец» Корнер официально также считался гражданином рейха, а потому имел вполне реальную возможность оказаться в руках немецких следователей.

И тогда он предпочел… умереть. Воспользовавшись неразберихой, которая все больше охватывала разваливающуюся гитлеровскую машину, Маневич взял себе имя товарища, полковника Якова Никитовича Старостина, у которого семья Маневичей жила в Москве.

«Старостин» вскоре завоевал себе авторитет среди узников, вошел в руководство лагерного Сопротивления. Так было и в Маутхаузене, и в Мельке, и в Эбензее – последнем узилище «Этьена»… Он был уже смертельно болен, но продолжал участвовать в борьбе.

Когда узников Эбензее отделяли от освобождения уже считанные часы, руководство концлагеря решило замести следы своих преступлений – впрочем, так старались делать и в других лагерях.

Сопротивлению стало известно, что, под предлогом спасения от воздушных налетов союзников, охрана лагеря собирается загнать узников в штольню, а затем ее взорвать.

И тогда, когда тысячи заключенных были уже собраны на плацу, «полковник Старостин» с помощью товарищей поднялся над толпой и обратился к людям на разных языках, предупреждая об опасности. Его могли тотчас же «срезать» охранники с пулеметами, все еще остававшиеся на вышках. Но война уже заканчивалась, и немцы не рискнули открыть огонь.

Вскоре лагерь был освобожден американскими войсками. Маневич вышел на свободу – через 13 лет заключения! Но жить ему оставалось уже немного: через несколько дней после победы, 11 мая 1945 года, он скончался в гостинице «Штайнкогель», где были размещены бывшие узники Эбензее. Последними словами его были: «Передайте в Москву, я – «Этьен».

Американцы похоронили «полковника Старостина» с воинскими почестями, с ружейным салютом. Через несколько лет прах «Этьена» перенесли на кладбище святого Мартина в городе Линце, а в 1965 году на могильном памятнике написали и его настоящее имя.

О советском военном разведчике Маневиче стало известно всему миру. Тогда же узнала о его кончине и семья, долго и без успеха обивавшая в своих поисках пороги больших кабинетов.

Неизвестная знаменитость (Арнольд Дейч)

Неоценимая заслуга Стефана Ланга (так его звали друзья, так он подписывал свои письма, это же имя использовал и в своей работе) в том, что именно он сумел создать «великолепную пятерку» разведчиков, действовавшую на протяжении многих лет в самых высоких сферах Англии. Они пришли в разведку с его легкой руки, «крещены» и подготовлены им. Сам же он долгое время оставался в тени забвения, и подробности его жизни стали известны совсем недавно. Между тем, его судьба заслуживает того, чтобы об этом человеке узнало побольше народа.

Путь в высшее общество

Арнольд Дейч – таково его настоящее имя – родился в 1904 году, в семье бывшего школьного учителя из Словакии, ставшего затем мелким коммерсантом. В 16 лет он уже участвовал в революционном движении, членом Союза социалистических студентов. В 1924 году он вступил в компартию и практически одновременно с этим стал и доктором философии в Венском университете.

В 1932 году Дейч по линии Коминтерна приехал в Москву. Несколько раз выезжал в качестве курьера и связника в Румынию, Грецию, Сирию, Палестину. Естественно, человек с практикой работы в подполье, знанием нескольких языков не мог пройти незамеченным мимо специалистов из Иностранного отдела (ИНО), который в те годы возглавлял А.Х. Артузов.

Ему предложили сотрудничать с советской разведкой. И он согласился, взяв в качестве псевдонима имя Стефан Ланг.

В октябре 1933 года он уже получил задание: новоявленный нелегал должен обосноваться в Лондоне и начать активную работу. Вместе с ним начали работу еще три агента – мужчина и две женщины, – знакомые ему по Вене.

Один из них, «Джон», был англичанином, выполнял оперативные поручения Дейча. Он же помог второму агенту, «Стреле», обосноваться в Лондоне. Она окончила курсы фотографии, завела собственную лабораторию, где потом неоднократно перефотографировались секретные материалы.

Третья помощница, «Эдит» (Эдит Тюдор Харт), вышла замуж за врача-англичанина, получила британское подданство, доступ в высшее английское общество. Ее задача заключалась в изучении людей, работавших в интересовавших советскую разведку учреждениях, и перспективной молодежи. Именно она, кстати, познакомила Дейча с Кимом Филби – самым знаменитым, пожалуй, членом «кембриджской пятерки», речь о которой у нас еще впереди.

Впрочем, и сам Дейч не бездействовал. В 1934 году он поступил в Лондонский университет, где начал основательно изучать психологию. Второе (или даже третье) образование он решил получить вовсе не случайно. Пребывание в университете дало возможность заводить широкие связи среди студенческой молодежи. Его, как разведчика, интересовали студенты, которые в перспективе могли стать его помощниками в разведывательной работе. Их он искал среди выходцев из высшего общества.

Однако вскоре он понял, что ошибся адресом. «Около 80 % высших государственных постов заполняют в Англии выходцами из Кембриджского и Оксфордского университетов, поскольку обучение в этих высших школах связано с расходами, доступными только богатым людям, – писал он в одном из своих отчетов. – Диплом такого университета открывает двери в высшие сферы государственной и политической жизни страны».

И Арнольд Дейч предложил смелое решение – искать потенциальных агентов именно среди этих людей.

Без вины виноватый

Однако на что он надеялся? Ведь богатых людей практически невозможно купить… В своей аналитической записке, направленной в Центр, Дейч отметил одну любопытную особенность. Будучи типичными представителями класса буржуазии, многие из молодых людей элитных слоев английского общества в то же время сочувственно относились к социалистам. Им казалось, что в СССР строится куда более справедливое общество, способное дать возможность каждому человеку до конца раскрыть свои потенциальные возможности.

Именно на таких людей и собирался опереться Дейч в своей дальнейшей работе. Но их прежде нужно было найти и завербовать.

Работа эта была не из легких. И не только потому, что действовать приходилось с величайшей осторожностью – один неверный шаг, и потенциальный агент запросто мог донести на вербовщика в полицию. Действия Дейча осложнялись еще и событиями в СССР. Непрестанные «чистки», происходившие по всей стране в 30-е годы прошлого столетия, коснулись и разведки. В 1937 году Дейч и сам был отозван в Москву, поскольку его столь успешная деятельность за рубежом стала вызывать кое у кого подозрения: а вдруг он сотрудничает с Сикрет Интелледженс Сервис (СИС)?

В Москве Дейч вплотную столкнулся со всем «букетом» проблем советского человека. Начать хотя бы с того, что вдруг выяснилось: документы, поданные Арнольдом Дейчем на получение советского гражданства еще в 1932 году, где-то безнадежно затерялись, и нужно начинать все сначала. Ему, жене и ребенку нужно было также где-то жить, а квартирный вопрос в нашей стране, как известно, и по сей день остается одним из самых острых.

Неуютно Дейчу было и на работе. Старых друзей и знакомых практически никого не осталось, а новое начальство относилось к нему с настороженностью. В итоге Арнольд 11 месяцев сидел без дела, что отмечается даже особым рапортом на имя Л. П. Берии. Тот поставил на рапорте «милостливую» резолюцию: «Вр. устр. на другую работу вне НКВД. Л. Б.».

Так разведчик высшей квалификации превратился в научного сотрудника Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР, где и работал до самого начала Великой Отечественной войны.

И как хорошо, что свое основное дело в Англии он все-таки успел завершить до отзыва!..

«Кроты» Дейча

Как теперь стало известно, действуя в Англии, Арнольд Дейч приобрел для советской разведки более 20 источников информации! То есть, говоря попросту, завербовал два десятка агентов, которые долгие годы служили ей не за страх, а за совесть.

Наиболее известны среди них воспитанники Кембриджского университета. Однако среди завербованных им людей были и студенты Оксфордского университета, не менее талантливые и преданные, чем кембриджские. Кстати, никто из них, в отличие от кембриджийцев, так никогда и не был разоблачен.

«Оксфордские кроты» Сталина, должно быть, прорыли такие же ходы в британское правительство, как и кембриджские, – писал английский исследователь Дж. Костелло. – Большинство из них унесло в могилу тайну своей подпольной работы на Москву. Но можно только представить, до каких служебных высот они доросли и к каким тайнам английских секретных ведомств имели доступ!»

Но так уж получается в разведке, что славу и известность Арнольду Дейчу – Стефану Лангу принесли те, кто в конце концов был разоблачен, в том числе и знаменитая «кембриджская пятерка» – Ким Филби, Дональд Маклейн, Гай Бёрджес, Энтони Блант и Джон Кернкросс.

Киму Филби в этой книге посвящен отдельный рассказ. Остальных же позвольте представить здесь, в очерке об их «крестном отце».

Итак, второй из «пятерки» – Дональд Маклейн – родился в Лондоне 25 мая 1913 года в семье видного политического деятеля, члена парламента. Став студентом Кембриджа, Дональд вскоре вступил в социалистическое общество студентов, мечтал поехать в Россию, чтобы стать там простым трактористом или учителем.

Как и другие члены «пятерки», публично отказался от своих левых взглядов после того, как Филби по поручению Ланга завербовал его в августе 1934 года. Окончив университет, начал работу в Форин Оффисе – Министерстве иностранных дел Англии.

С этого момента и до июня 1940 года, когда он выехал из Франции, где работал в посольстве, он снабдил советскую разведку таким количеством документации, которое в архивах занимает сорок пять коробок, а в каждой из них более 300 страниц.

Не менее интенсивной была его работа и в последующие годы. В частности, именно он в сентябре 1941 года сообщил о том, что британское правительство дало указание разработать проект «Тьюб Эллойз» («Трубный сплав») – план создания атомной бомбы.

В 1951 году в связи с угрозой провала Маклейн был вывезен в Москву, где и прожил до конца своих дней, занимаясь научной работой.

Третий из «пятерки», Гай Фрэнсис де Монси Бёрджес, родился в 1911 году в семье кадрового морского офицера. После окончания Кембриджа начал работать в Би-Би-Си, затем, по заданию Дейча, внедрился в английские спецслужбы. В 1938 году стал сотрудником УСО – Управления стратегических операций, секретной разведывательно-диверсионной службы Великобритании.

Проявил себя как выдающийся вербовщик, приобретя для советской разведки много ценных агентов. В 1944 году был личным помощником министра иностранных дел, а в 1950 году получил назначение на дипломатическую работу в США. Особую ценность представляли его материалы о военной стратегии Англии и о деятельности английской и американской разведок.

В 1951 году под угрозой провала вместе с Маклейном был вывезен в СССР. Умер в Москве в 1963 году.

И, наконец, сравнительно недавно стали известны имена еще двух членов «кембриджской пятерки».

Джон Кернкросс, в отличие от других, вовсе не знатного рода. Он родился в 1913 году в Шотландии, в семье лавочника. В Кембридж попал лишь благодаря природному уму и блестящим знаниям по так называемой «квоте для простых людей». После Кембриджа был принят в Форин Оффис, где в 1940 году стал личным секретарем лорда Хэнки, который имел непосредственное отношение к секретным службам.

От Кернкросса было получено много материалов о подготовке немецкого нападения на СССР. В сентябре 1941 года он передал копию доклада Черчилля о проекте создания атомного оружия.

С 1942 года Кернкросс работал в Службе радиоперехвата и дешифрования. Он передавал в Москву копии секретнейших документов, которые готовились только в трех экземплярах: для Черчилля, министра обороны и начальника СИС. Именно от него наше командование узнало важнейшие сведения о подготовке немецкого наступления на Курской дуге, которые официальный Лондон от нас утаил, хотя и должен был бы, по идее, предупредить союзника о грозной опасности. Тем самым Кернкросс спас жизнь десяткам тысяч советских воинов.

Затем Кернкросс работал в СИС, занимаясь контрразведкой в СССР и Балканских странах. Благодаря ему были выявлены немецкие резидентуры и получен полный список английских агентов.

В связи с ухудшением здоровья он вынужден был оставить работу в разведке, и связь с ним была прекращена. Умер он в 1995 году в возрасте восьмидесяти двух лет.

И, наконец, пятый член «пятерки» – Энтони Блант. Родился в сентябре 1907 года в семье священника. Мать происходила из богатой аристократической семьи, что определило его будущее, в том числе и учебу в Кембридже. В годы войны Блант работал в английской контрразведке. Он информировал о ее деятельности против советской разведки, а также о тайных сепаратных переговорах, которые англо-американцы вели с представителями Германии в 1944–1945 годах.

После войны Блант занял пост «хранителя картин королевских дворцов», что открыло ему доступ в высшие политические сферы Великобритании. Он передавал важную информацию, однако по договоренности с руководством советской разведки не касался королевской семьи. С 1952 года он стал официальным советником королевы по вопросам искусства.

Умер Энтони Блант 26 марта 1983 года.

Реквием разведчику

Ну, а теперь вернемся непосредственно к судьбе самого Дейча. Он оставался вне активной деятельности до самого начала Великой Отечественной войны. Лишь после 22 июня 1941 года руководство разведки решило направить Дейча в Аргентину, поддерживавшую в то время политические и экономические отношения с фашистской Германией.

Поначалу разведчика и его группу хотели направить в Америку через Иран, Индию, страны Юго-Восточной Азии. Но после 7 декабря 1941 года, когда японские бомбардировщики устроили в Пёрл-Харборе разгром флоту США, этот путь стал опасным, и разведчики застряли в Тегеране.

Вынужденное безделье томило Дейча. И в июне 1942 года он отправил начальнику разведки Фитину личное письмо, в котором просил ускорить переправку разведгруппы в Аргентину.

«Вот уже восемь месяцев я со своими товарищами нахожусь в пути, но от цели мы так же далеки, как и в самом начале, – писал он. – Нам не везет… Если не считать трех месяцев, проведенных на пароходе и в Индии, где я все же что-нибудь да сделал для нашего общего дела, я ничего полезного для войны не сумел осуществить. А сейчас больше, чем когда-либо, время ценно. Мне стыдно своего «трудового рекорда» во время Отечественной войны. Тот факт, что я лично в этом не виноват, меня не успокаивает…»

И он все-таки добился своего. Вскоре пришла телеграмма из Центра о немедленном отзыве в Москву Стефана и его группы. Здесь, в Центре, был разработан новый вариант поездки, на этот раз Северным морским путем. Но и тут не все шло гладко.

Наконец, Стефан прилетел в бухту Провидения, добрался до Диксона, откуда он должен был отправиться к восточному побережью США на Танкере «Донбасс».

Однако танкер до американских берегов так и не доплыл. Его судьба, как и судьба всего каравана, была подробно описана в романе Валентина Пикуля «Реквием каравану PQ-17».

В ходе сражения с превосходящими силами противника в танкер «Донбасс» попали две торпеды, и он стал погружаться в воду. В результате взрыва у Стефана оказались перебиты обе ноги, и он утонул вместе с кораблем.

Случилось это 7 ноября 1942 года.

Политик и диверсант (Эрнест Вольвебер)

Долгое время об этом человеке почти ничего не было известно, несмотря на то что в конце жизни он оказался на самом виду, занимая министерские посты в правительстве ГДР. Между тем, именно он, Эрнест Вольвебер, возглавлял группу разведчиков-нелегалов, которые подготовили и осуществили в 30-е годы ХХ века ряд громких диверсий на судах Германии и ее союзников.

Красный председатель

Эрнест Вольвебер родился в 1898 году в городе Ганновер-Мюнден. Родители его были людьми рабочими и придерживались левых взглядов. Так что не случайно сразу же после окончания школы, когда Эрнест пошел работать грузчиком в порт, он примкнул к социалистическому молодежному движению.

В возрасте 19 лет Вольвебер добровольно пошел служить кочегаром на военно-морской флот. Вполне возможно, что он специально был послан на флот своими товарищами, чтобы вести антивоенную пропаганду.

Во всяком случае, именно во время службы на флоте Вольвебер вступил в «Союз Спартака», ставший предтечей Коммунистической партии Германии (КПГ). В конце 1918 года молодой кочегар был одним из руководителей матросского восстания в Киле. По приказу революционного комитета он поднял красный флаг на крейсере «Хельголанд», который стоял на входе в Кильский канал, и тем самым подал сигнал к началу вооруженного выступления моряков.

Восстание явилось той искрой, из которой разгорелась ноябрьская революция 1918 года в Германии. Вольвебер был одним из активнейших ее участников, председателем Совета рабочих и солдат Киля.

В 1920 году он перебрался в Гамбург, который в это время был главной опорой коммунистического движения на севере Германии. Здесь он руководил организацией красных моряков, здесь же началась его политическая карьера – в 1921 году Вольвебера избрали политическим секретарем коммунистической организации в Касселе в округе Гессен-Вальдек.

Именно в это время, согласно некоторым источникам, Вольвебер и был привлечен советской разведкой к сотрудничеству.

Из арестантов в депутаты

В 1922 году Эрнест Вольвебер впервые побывал в Москве как делегат IV конгресса Коминтерна. Заодно, вероятно, в это время он прошел и спецподготовку, приобретя необходимые навыки для ведения агентурной и диверсионной работы.

Через год он возвратился в Германию и перешел с работы в округе в центральный аппарат компартии, где руководил подготовкой всеобщего вооруженного восстания. Однако «германский Октябрь», как известно, так и не состоялся – выступление рабочих Гамбурга было подавлено войсками Веймарской республики.

Вольвебер был вынужден перейти на нелегальное положение. Но это его не спасло – в июле 1924 года он был арестован, а в декабре 1925 года приговорен к трем годам тюремного заключения. Впрочем, назначенный ему срок он не отсидел и уже в начале марта 1926 года вышел на свободу.

Сразу же после освобождения Вольвебер активно включился в политическую деятельность КПГ. В 1926 году он стал профсоюзным секретарем компартии Германии, а с начала 1929 года – руководителем компартии в округе Силезия. В 1928 году Вольвебер был избран депутатом прусского ландтага, а в 1929 году – ландтага Нижней Силезии. С 1930 года он – один из руководителей профсоюза компартии, так называемой «Красной профсоюзной оппозиции» в северном округе Вассерканте, с ноября 1932 года – депутат рейхстага. В том же году его назначили и руководителем Орготдела ЦК.

Таким образом, к моменту прихода к власти Гитлера Вольвебер вошел в ряды высших руководителей КПГ.

Союз моряков готовит диверсантов

Впрочем, вскоре он ушел из политики и стал разведчиком-нелегалом. В декабре 1932 года Вольвебер уехал в Данию, в Копенгаген. Здесь под «крышей» архитектурно-инженерного бюро «А. Сальво & Ко» он создает филиал Западноевропейского бюро Коминтерна.

В августе 1933 года Вольвебер перебрался в Париж, где жил по подложным документам под фамилиями Шульц, Андерсон и Шмидт.

Затем его вернули в Копенгаген, где он стал секретарем, на первый взгляд, довольно невинной организации – Международного союза моряков и портовых рабочих. Союз имел свои филиалы во многих странах, эффективно действовал через так называемые «Интернациональные клубы моряков», раскиданные по всему миру.

Эти клубы являлись хорошим прикрытием для нелегальной работы. Здесь планировались операции, готовились и инструктировались агенты, передавалась информация, изготовлялись фальшивые паспорта, даже делались взрывные устройства.

Советская разведка и раньше использовала немецких и скандинавских моряков в своих целях, но в основном как курьеров. Вольвеберу в преддверии надвигающейся войны ИНО НКВД поручил создать из особо доверенных членов Международного союза моряков и портовых рабочих боевые группы для проведения диверсий. Вскоре 25 диверсантов-моряков были подготовлены и приступили к работе.

Тайная война

Одной из первых успешных диверсий, проведенных группой Вольвебера, был взрыв на японском судне «Таимо Мару», следовавшем из Роттердама на Дальний Восток с грузом оружия, который предназначался для японской армии в Маньчжурии. Считается также, что в этот период агенты Вольвебера затопили в заливе Таранто итальянский корабль «Фельце» и устроили пожар на французском лайнере «Джоджфиллипар».

Однако в конце 1933 года один из агентов был арестован в Роттердаме, когда пытался установить мину на стоящем в порту судне. В результате группа временно прекратила свою деятельность, а сам Вольвебер в начале 1934 года выехал в СССР, где некоторое время работал инструктором по работе среди иностранных рабочих в Ленинграде.

Выждав какое-то время, когда утихнут страсти в Роттердаме, он снова вернулся в Скандинавию и возобновил деятельность своего нелегального разведывательно-диверсионного аппарата. Только теперь он решил обосноваться в Норвегии, куда и выехал весной 1935 года вместе с норвежкой Рагнхильд Вииг, с которой он познакомился в Ленинграде.

В 1935–1940 годах Вольвебер проживал в Осло, откуда руководил боевыми группами в Нарвике, Бергене, Амстердаме, Копенгагене, Риге, Ревеле и других портовых городах Северной Европы. Ближайшими его помощниками в этот период являлись латыш Эрнест Ламберт (настоящее имя Эрнст-Александр Давидович Аватин), действовавший в Копенгагене, норвежец Мартин Расмуссен Хьельмен в Осло и голландец Йозеф Римбертус Шаап, директор интернационального клуба моряков в Роттердаме.

«Лига Вольвебера»

Через год после приезда Вольвебера в Норвегию в Испании начался фашистский мятеж генерала Франко, втянувший страну в кровопролитную гражданскую войну. Мятежников с первых дней боев активно поддерживали Германия и Италия. Они не только посылали Франко оружие, боеприпасы и военную технику, но и направили в Испанию свои войска.

Вмешательство Германии и Италии в испанскую войну вызвало соответствующую реакцию Советского Союза, который с сентября 1936 года начал оказывать помощь республиканскому правительству Испании. Тогда же Вольвебер получил из Москвы указание активизировать свою диверсионную деятельность. Используя всеобщее сочувствие к героической борьбе испанских республиканцев против франкистов традиционно революционно настроенных моряков, Вольвебер быстро расширил свою сеть, которая с того времени получила наименование «Лига Вольвебера».

В результате количество диверсий на кораблях, осуществлявших перевозки оружия для Франко, резко возросло. Так, в результате взрывов были серьезно повреждены датский сухогруз «Вестплейн», японский грузовой пароход «Казу Мару», германское судно «Клаус Беге» и другие корабли, перевозившие в Испанию оружие. Всего организацией Вольвебера в этот период было уничтожено или повреждено свыше 25 кораблей.

Помимо диверсий, агенты Вольвебера занимались организацией актов саботажа. Например, в Швеции им удалось остановить работу электростанции, от которой зависела добыча и поставка железной руды в Германию.

Кроме того, «Лига Вольвебера» организовала нелегальную доставку оружия испанским республиканцам.

Деятельность этих групп вызвала серьезную озабоченность гестапо. В конце концов, его руководство отдало приказ найти и арестовать Вольвебера, не стесняясь в средствах и методах.

И летом 1937 года, когда Вольвебер нелегально приехал в Гамбург на встречу с руководителем местной диверсионной группы доктором Михаэлсом, гестаповцам все-таки удалось его выследить. Они нагрянули на конспиративную квартиру и арестовали почти всех членов гамбургской группы. Но самому Вольвеберу удалось сбежать; несмотря на организованную гестапо погоню, он благополучно пересек датскую границу.

Вольвебер продержался на нелегальном положении до 1941 года, когда он все же был арестован шведской полицией. Гестапо тут же потребовало выдачи арестованного Германии, ссылаясь на то, что он являлся германским подданным. Но советская разведка предприняла ряд ответных шагов. Борис Рыбкин, резидент советской внешней разведки в Швеции, добился разрешения на свидание с Вольвебером в тюрьме и посоветовал ему «признаться» в шпионской деятельности против Швеции. «Об остальном мы позаботимся сами», – добавил он.

Вольвебер совету внял и дал показания, что занимался в Швеции шпионажем в пользу советской разведки и сам является гражданином СССР. В итоге шведы после некоторого раздумья отказались выдать его немцам, осудив самостоятельно на три года тюремного заключения. В 1944 году Вольвебер был освобожден и передан представителям советского правительства.

До 1946 года Эрнест Вольвебер находился в Москве, а затем выехал в Восточную Германию. В ГДР он до 1953 года официально занимал пост начальника дирекции морского флота в Департаменте транспорта. На самом же деле его главной задачей было воссоздание «Лиги Вольвебера» под прикрытием навигационной школы в Вустрове.

В результате с 1950 года в портах Западной Европы вновь начались диверсии. Особенно они участились после начала войны в Корее. Так, в июле того же года в английской гавани Портсмут был взорван караван из девяти барж с артиллерийскими снарядами, предназначенными для отправки на Дальний Восток. Через две недели около Ферт-о-Форт потерпел аварию английский миноносец «Кавендиш». В сентябре 1951 года на якорной стоянке близ Сен-Мало был взорван французский миноносец «Лапас».

Диверсии прекратились лишь после начала мирных переговоров в Корее.

Карьера политика

Очередной поворот в карьере Вольвебера произошел в 1953 году после печально известного восстания рабочих в Восточном Берлине. Руководство Социалистической Единой партии Германии (СЕПГ) во главе с Вальтером Ульбрихтом приняло решение реорганизовать органы госбезопасности. В июле 1953 года Вольвебер был назначен госсекретарем государственной безопасности и заместителем министра внутренних дел, а через несколько лет стал министром государственной безопасности.

Заняв этот пост, Вольвебер сосредоточил основные усилия на противодействии агентуре западногерманской разведки, которой в то время руководил Рейнгард Гелен. Уже в сентябре 1953 года по всей территории ГДР была проведена хорошо скоординированная операция, в результате которой было арестовано 98 агентов организации Гелена. А 14 ноября того же 1953 года в Западном Берлине сотрудниками Вольвебера был похищен начальник пункта связи с агентурой в Восточной Германии майор Вернер Хаазе. В декабре в средствах массовой информации были опубликованы подробные данные о структуре организации Гелена, ее членах и проводимых ею подрывных операциях. Все это заставило западногерманскую разведку надолго прекратить агентурную работу в ГДР.

На посту министра госбезопасности Вольвебер проработал до 1957 года. К этому времени у него возник конфликт с Ульбрихтом, который был очень недоволен тем, что Вольвебер занимался в основном поимкой агентов иностранных разведок, а не слежкой за собственными гражданами. Ульбрихт пожаловался на него в Москву и, получив негласное разрешение Кремля, заставил Вольвебера подать в отставку, обвинив его в «антипартийном поведении».

Так он и продолжал оставаться в опале до самой своей смерти в 1967 году.

Связи «Джипси» (Китти Харрис)

Даже самая ценная информация окажется бесполезной, если она не будет своевременно передана в Центр. Этот бесспорный факт имел тем большую важность в начале 30-х годов прошлого столетия, когда возможности радиосвязи были еще ограничены и большую часть информации приходилось передавать через связников. Одним из них и была Китти Харрис.

Канадская «Кармен»

Она родилась 25 мая 1899 года в Лондоне. Однако родители ее, которые были выходцами из России, на Британских островах долго не задержались. Когда Китти исполнилось восемь лет, вся семья перебралась в Канаду.

Но и за океаном отец-сапожник не мог содержать большую семью в достатке. Так что Китти пошла работать, не закончив даже начальной школы. В тринадцать лет она наравне со взрослыми уже трудилась на табачной фабрике. Бойкая на язык, черноглазая, она была настоящей «фабричной девчонкой» и напоминала друзьям героиню оперы «Кармен», тоже работницу табачной фабрики. Они и прозвали ее «Джипси» – «Цыганочка».

Конечно, в те годы никто и не подозревал, что со временем это прозвище станет ее псевдонимом и сохранится в архивах советской разведки.

Впрочем, кадровой разведчицей Китти Харрис стала далеко не сразу. Живя в Канаде, а затем и в США, она стала активно участвовать в профсоюзной работе. А, познакомившись со своим будущим мужем, американским коммунистом Э. Браудером, вскоре и сама стала членом компартии. В 1928–1929 годах по заданию Коминтерна они вместе находились в Шанхае, где она впервые стала исполнять роль связной профсоюзного центра.

Профсоюзное движение в странах Юго-Восточной Азии тогда только зарождалось. И колониальные власти делали все, вплоть до физической расправы с активистами, чтобы задавить это движение в зародыше. Китти не раз подвергалась опасности, перевозя документы, деньги и партийную литературу в Гонконг, Батавию, Манилу… Она научилась менять обличье, засекать слежку, уходить от погони. Словом, именно здесь она получила первый опыт нелегальной работы.

Жизнь полна неожиданностей

В 1929 году Китти вернулась в Нью-Йорк. Здесь два года спустя на нее и вышел советский разведчик Эйнгорн. Она дала согласие сотрудничать и вскоре получила свое первое профессиональное задание.

Она должна была переехать в Германию и легализоваться там. Надо сказать, что обстановка в те годы в Европе была сложной. В той же Германии набирал силу фашизм, и штурмовики не стеснялись в выборе средств для расправы со своими противниками.

В этих сложных условиях Китти Харрис десятки раз пересекала границы сопредельных государств, перевозя ценную информацию и документы, от которых зачастую зависели свобода и даже жизнь многих людей. Время от времени ей случалось и попадать в переплеты. Но каждый раз она с честью выходила из положения.

Так, в Праге ее встречу с агентом засекла «наружка». И Китти, получив почту, заметила за собой «хвост». Тогда она нырнула в мясную лавочку и попросила хозяина оградить ее от преследований какого-то маньяка.

Мясник проявил себя джентльменом. Он выпустил Китти из лавочки через заднюю дверь, пообещав «разобраться» как следует с ее «ухажером».

В другой раз она чуть не провалилась с фальшивыми документами. Когда она с американским паспортом на чужое имя пересекала французскую границу в Страсбурге, молодой пограничник долго и внимательно изучал ее паспорт, а затем спросил: «Мадам, разве Чикаго находится в штате Индиана? По-моему, как я учил в школе, он в штате Иллинойс…»

Китти приготовилась к самому худшему, но пограничник вернул ей фальшивый документ, посоветовав потребовать назад деньги у тех, кто его изготовил.

И в Дании Китти чуть было не провалилась, опять-таки не по своей вине. Как раз во время ее пребывания там на конспиративной квартире были захвачены сразу четыре резидента-нелегала и несколько агентов. Самое обидное, что их встреча не была вызвана служебной необходимостью; просто старым друзьям захотелось повидаться, и они съехались из разных европейских стран вопреки всем законам конспирации.

Это «совещание резидентов», закончившееся крахом, привело к тому, что по стране прокатился вал шпиономании; под подозрение попали все недавно прибывшие иностранцы. Пришлось и Китти срочно уезжать, не выполнив своего задания.

Такое вот «наследство»…

Иногда Китти выполняла не только обязанности связника. В Берлине она осуществляла связь с сотрудником фирмы «Бамаг», продававшим ценную научно-техническую информацию. По документам разведки он проходил под псевдонимом «Наследство», оказавшимся в какой-то мере пророческим.

После того как он получил от Китти достаточное количество денег для покупки загородного дома, он решил выйти из игры. А соседям сказал, что вот, дескать, наследство ему подвалило.

Однако Китти сумела разыскать его и по новому адресу. И стала воздействовать через жену, имевшую на супруга большое влияние. Когда та узнала, что муж может заработать еще немалые деньги, она сделала все от нее зависящее, чтобы тот возобновил сотрудничество с Китти.

И агент «Наследство» впоследствии принес еще немало пользы советской разведке. В частности, он передал рабочие чертежи генератора по получению бензина из газов, добываемых при помощи синтеза угля. Он же предоставил подробную справку о германских пороховых заводах. С такой информацией Генштаб Красной Армии был ознакомлен впервые.

Кстати, всего за время сотрудничества «Наследство» заработал тридцать пять тысяч марок. Польза же, принесенная им, была оценена во многие миллионы.

Любовь и разведка

Китти несколько раз вызывали в Москву на учебу. Здесь она изучала новые методы конспирации, химические средства тайнописи, а также под руководством Уильяма Генриховича Фишера (впоследствии ставшего известным под именем Рудольф Иванович Абель) пыталась освоить радио– и фотодело. Однако овладение радиотехникой, особенно теорией связи, давалось Китти, не знавшей физики и математики, с большим трудом. Она свободно говорила на четырех языках, но едва могла выполнять простейшие математические расчеты.

Тем не менее, она старалась запомнить все, чему ее учили. И после очередного курса переподготовки получила направление в нелегальную парижскую резидентуру, где некоторое время работала под руководством Теодора Малли. Затем, в связи с переводом Малли в Лондон, Китти Харрис тоже переехала туда.

Здесь наступил «звездный час» ее разведывательной деятельности. Непосредственным ее руководителем в Лондоне стал выдающийся разведчик Арнольд Дейч. Вначале Китти выступала в роли хозяйки конспиративной квартиры, на которой организовывала встречи Дейча с его агентами из знаменитой «кембриджской пятерки» – Кимом Филби, Дональдом Маклейном, Гаем Бёрджесом и другими.

Со временем от Маклейна, который стал сотрудником Министерства иностранных дел Великобритании, стало поступать такое количество информации, что ни Малли, ни Дейч не справлялись с ее обработкой – ведь у них были еще и другие обязанности. Тогда на связь с Маклейном решено было поставить особого человека. Сначала хотели использовать для этого Дмитрия Быстролетова, но его отозвали в Москву. И тогда работа с Дональдом Маклейном была поручена Китти Харрис.

В начале 1938 года она сняла квартиру в одном из престижных районов Лондона. И Дональд стал более-менее регулярно появляться у нее, играя роль друга-любовника. Такая связь, даже будучи замеченной, особых подозрений ни у соседей, ни у спецслужб вызвать не могла.

Между тем, Дональд являлся на квартиру Китти с весьма своеобразными «подарками» – документами английского МИДа. Китти тут же фотографировала их. Документы вскоре возвращались на место, а отснятую пленку Китти передавала своему резиденту. Если же вынести тот или иной документ не удавалось, Дональд заучивал наиболее важные фрагменты его наизусть, пересказывал их Китти, а та затем слово в слово доносила информацию до резидента.

Играя роль влюбленных, Дональд и Китти сами не заметили, как их отношения переросли рамки чисто служебных. Об их интимной связи стало известно высокому руководству, и это вызвало определенную реакцию. Однако Китти вовсе не отстранили от работы. Руководство в Центре справедливо решило, что теперь у Дональда будет еще одна причина почаще видеться со своей связной, а значит, и дополнительный стимул к интенсивной работе.

Словом, союз влюбленных втихомолку благословили. Во всяком случае, когда Маклейна перевели во Францию, Китти переехала вслед за ним.

Эта идиллия длилась несколько лет, пока Дональд Маклейн вдруг не влюбился в другую женщину – американку Мелинду Мэрлинг. Китти по его поведению стала догадываться, что у него кто-то есть. Догадка подтвердилась, когда, нагрянув однажды на квартиру Маклейна, она обнаружила там некоторые предметы дамского туалета, принадлежавшие вовсе не ей.

Что делать? Китти хотела порвать с неверным возлюбленным всякие отношения. Однако резидент убедил ее не делать этого. И у нее хватило мужества перевести отношения с Маклейном из интимных в чисто товарищеские. Она продолжала оставаться его связной до 10 июня 1940 года – дня, когда Дональд Маклейн и Мелинда Мэрлинг официально оформили свой брак. А еще через два дня немецкие войска вступили в Париж, и Дональду пришлось уехать. Так они с Китти расстались навсегда.

По дороге в Мексику

После оккупации Парижа и Китти не могла оставаться в городе. С помощью резидента ей удалось пробраться на неоккупированную территорию Франции. Она укрывалась в пригороде Бордо у своей бывшей служанки.

Затем ее под видом жены советского дипломата вывезли в СССР. Некоторое время она пробыла в резерве, но в первые же дни Великой Отечественной войны стала просить, чтобы ее вернули к активной работе или хотя бы отправили на фронт.

Ей пошли навстречу, и в ноябре 1941 года Китти отбыла из Владивостока в Сан-Франциско. Отсюда путь ее лежал в Мексику, причем проделать его нужно было нелегально.

Дело в том, что к тому времени американским спецслужбам стало известно: Китти Харрис – агент советской разведки. Ее предал бывший член руководства компартии США Гитлоу. Давая показания на заседании американской комиссии, созданной для расследования «политической активности, направленной против Америки», в сентябре 1939 года он, в частности, заявил: «По-моему, Китти Харрис в настоящее время – агент ОГПУ в других странах…»

Эту информацию вскоре подтвердил и Вальтер Кривицкий, бывший сотрудник ИНО, перебежавший на Запад. Он рассказал, что одним из оперативных работников советской разведки, с кем ему пришлось контактировать, «была американка по имени Китти Харрис, ранее Катрин Харрисон. Ее представили мне как бывшую жену Эрла Браудера, лидера компартии США и, следовательно, исключительно надежную женщину-агента…»

Он же подробно описал, как Китти Харрис выглядит: «Ей около сорока лет, темноволосая, с хорошей внешностью…»

Понятное дело, Харрис весьма рисковала, прибыв в США нелегально и под чужим именем. И все же и руководство, и сама Китти пошли на этот риск. Может быть, учитывалось то обстоятельство, что в этот период основные силы американской контрразведки были брошены на борьбу с японскими и немецкими шпионами.

Так или иначе, но сначала резидент в Сан-Франциско Харон, а затем и главный резидент в США Василий Михайлович Зарубин, старый знакомый Китти, сочли возможным задержать ее в стране на целый год, используя как связника для выполнения отдельных поручений. Так что в Мексику она попала лишь зимой 1942/43 года.

Мексиканские будни

Нашим резидентом в Мехико был тогда Лев Василевский – старый знакомый Китти. Это именно он вывез в 1940 году ее из Парижа в Бордо, а затем и отправил в Москву под видом жены советского дипломата. В немалой степени способствовал их сближению и тот факт, что во время Гражданской войны в Испании родной брат Китти сражался против фашизма в одной части вместе с Василевским, и, конечно, они хорошо знали друг друга.

Лев Василевский был одним из руководителей операции по освобождению «Раймонда» – Рамона Меркадера, отбывавшего в мексиканской тюрьме двадцатилетний срок за убийство Льва Троцкого. Одновременно он участвовал в большой операции, направленной на похищение секретов американской атомной бомбы. Видимо, сильная занятость и заставила Василевского возложить на Китти дополнительные обязанности.

Так что в Мексике Китти работала не только связником. Через агентов, с которыми она поддерживала контакт, ей удалось, например, организовать получение подлинных документов для прибывавших в Мексику нелегалов.

Одновременно она контактировала и со «Штурманом» – видным общественным и политическим деятелем Мексики. Формально он не являлся агентом внешней разведки, просто симпатизировал нашей стране и готов был оказать ей посильную помощь, особенно в годы войны с фашизмом.

В силу своего положения, он установил хорошие личные отношения с советским послом в Мексике Уманским и делился всем, чем считал нужным, в основном с ним. Лишь после трагической гибели посла в авиационной катастрофе «Штурман» стал более-менее регулярно контактировать и с Китти.

Последние годы

В Мексике Китти Харрис проработала до 1946 года. Потом из-за климата и стрессов состояние ее здоровья ухудшилось настолько, что ее пришлось отозвать в Москву.

И тут она вплотную столкнулась с российской безалаберщиной. Хотя к тому времени Китти уже девять лет – с декабря 1937 года – являлась гражданкой Советского Союза, соответствующие документы где-то затерялись, и ей пришлось вторично подавать в Президиум Верховного Совета СССР прошение о советском гражданстве. Вновь советской гражданкой она стала только в июне 1947 года.

А пока шло неспешное разбирательство ее дела, вышел приказ министра внутренних дел о выселении из Москвы всех иностранцев. И хотя практически он не выполнялся, и в Москве продолжали жить, работать и учиться многие иностранные граждане, Китти была отправлена из Москвы в Ригу, где и прожила несколько лет.

Там она оказалась практически в полном одиночестве. Причем слабое знание русского (только на бытовом уровне) и полное незнание латышского языков не позволили ей найти новых знакомых. Она не могла даже толком вести семинары по разговорному английскому, которые давали ей хотя какое-то отвлечение от повседневной серости.

Томимая бездействием, она неоднократно обращалась к руководству с просьбой вновь направить ее на активную работу или же разрешить вернуться домой, к семье, по которой она очень тосковала. Такая активность показалась кое-кому из начальства подозрительной. А времена были еще сталинские, и в конце 1951 года Китти попросту арестовали. А новое руководство разведки не сочло необходимым вмешаться в ход процесса. В итоге Китти около двух лет содержалась сначала в тюрьме, а затем в тюремной больнице как «социально опасный элемент».

После смерти Сталина в 1953 году статья 7–35 УК РСФСР, по которой судили Харрис, была отменена. Но Китти освободили не сразу – лишь после прямого указания на ее счет Г. М. Маленкова и Н. С. Хрущева, к которым обратился министр внутренних дел Круглов.

С 1954 года Китти Харрис жила в Горьком, где ей были предоставлены интересная работа, хорошие пенсия и квартира, ежегодные путевки в санатории и дома отдыха. Это несколько скрасило ей последние годы.

Умерла Китти Харрис в 1966 году. Во время торжественных похорон у ее гроба был выставлен почетный караул, а на венке было написано: «Славному патриоту Родины от товарищей по работе».

Разведка – дело семейное (Елизавета и Василий Зарубины)

Если бы все разведчики были людьми одинокими, вычислить их контрразведке было бы значительно легче. Поэтому многие нелегалы выезжают за рубеж вместе с семьей. Жены, конечно, знают или, по крайней мере, догадываются, чем занимаются их мужья. Однако нередко они участвуют в операциях наравне с мужем, беря на себя значительную часть его работы. С четой Зарубиных получилось именно так. Большую часть жизни они прошли рука об руку, выполняя одну и ту же работу.

Человек с плаката?

Обычно в роли нелегалов выступают люди, которые с детских лет по тем или иным причинам жили за рубежом, а то и вообще являются гражданами иностранных государств. И это понятно: в зрелом возрасте трудно выучить иностранный язык, так, чтобы местные жители не заподозрили в тебе иностранца. Трудно привыкать и к порядкам, бытовым мелочам, которые в каждой стране свои.

Василий Михайлович Зарубин своей жизнью опроверг все эти каноны. За десятилетия работы за рубежом, как под дипломатическим прикрытием, так и без него, он не имел ни одного серьезного провала. Между тем, был он коренной москвич, сын железнодорожника и изучением иностранных языков занялся, уже став разведчиком.

Родился Василий Михайлович в 1894 году, так что успел принять участие в боевых действиях еще Первой мировой войны. Потом его немало помотало по фронтам Гражданской войны. С 1920 года он начал работать в ВЧК, где занимался борьбой с бандитизмом, пресекал попытки контрабандной поставки оружия и наркотиков на Дальнем Востоке.

С 1925 года способного оперативника уже по линии военной разведки направляли в командировки за кордон – сначала в Китай, а потом в Финляндию. Работал он также в Дании, Франции, США и других странах. В целом двадцать пять лет службы Зарубина прошли за рубежом, причем тринадцать из них он находился на нелегальном положении.

При этом он сумел превратить в достоинство даже очевидные для разведчика недостатки: высокий рост и приметную внешность. Голубоглазый, с гладко зачесанными назад белокурыми волосами, он гораздо больше походил на плакатного арийца, нежели любой из главарей Третьего рейха, и не преминул воспользоваться этим в подходящий момент.

На пару с супругой

Всерьез за рубеж Зарубин выехал вместе со своей второй женой Лизой Горской. Первый его брак оказался довольно скоротечным; супруги, как говорят, не сошлись характерами. Второй раз ему повезло куда больше: Елизавета Юльевна оказалась не только его супругой и помощницей, но и самостоятельным сотрудником.

Уроженка Буковины, она в юности принимала участие в революционном движении, училась в Черновицах, Париже и Вене, свободно говорила на нескольких языках. Особенно ей пригодился немецкий.

В Вене Лиза работала переводчицей советского постпредства, а затем стала и сотрудницей ИНО ОГПУ. В 1925 году она получила советское гражданство, а два года спустя была направлена на самостоятельную работу в Турцию. Там некоторое время она была гражданской женой знаменитого эсера Блюмкина, который тогда находился в Турции и по заданию ИНО ОГПУ «присматривал» за Троцким. Однако в дальнейшем их жизненные дороги разошлись. В 1928 году она вернулась в Москву, работала в секретариате ОГПУ, где и познакомилась с Зарубиным. Блюмкина же в следующем году расстреляли как предателя, переметнувшегося к Троцкому.

В 1929 году Лиза благополучно вышла замуж, и Зарубины уехали за границу. Сначала в Данию, а затем и во Францию. Целью супругов было осесть на длительное время во Франции, установить связь с уже имеющейся там агентурой, приобрести новые источники информации, наладить надежную связь с Центром.

Вначале Зарубины устроились в городке Сен-Клу под Парижем. Здесь Василий, бывший мастером на все руки, стал совладельцем маленькой мастерской, где ремонтировали автомашины, швейные машинки, примусы и прочую технику.

Владелец мастерской помог «эмигрантам из Чехословакии», в качестве которых выступали Зарубины, получить документы, дававшие право на пребывание в стране.

Следующий шаг – натурализация в самом Париже. Здесь Зарубиным помог один из агентов, с которым Василий работал еще на Дальнем Востоке. Он свел своего коллегу с братом, который имел в Париже рекламную фирму. И вскоре Зарубин стал его компаньоном, получил весьма удобное прикрытие для жизни в Париже.

Постепенно стала расширяться и сеть их агентуры. Весьма ценным приобретением оказался «Ювелир», который согласился сотрудничать с Зарубиным вместе с членами своей семьи – женой, сыном и дочерью. Сын «Ювелира» по совету Василия закончил военное училище и дослужился до высоких чинов во французской армии, служа источником весьма ценной информации. В доме же самого «Ювелира» была оборудована фотолаборатория для обработки почты.

В общей сложности все семейство сотрудничало с советской разведкой более двадцати лет.

Лиза Зарубина разыскала также своего старого, еще венского знакомого, армянина по национальности, который жил с женой недалеко от Парижа. Зная об истинной роли Зарубиных, он рассказал им о немецком журналисте, который жил вместе со своей возлюбленной, стенографисткой германского посольства. Та довольно часто брала работу на дом, перепечатывая стенограммы на пишущей машинке. И ей не составляло особого труда делать лишнюю копию или просто отдавать «на сторону» использованную копирку, на которой тоже отпечатывался текст.

За это она стала получать вознаграждение, которое ей было весьма кстати, поскольку девушка вынуждена была содержать свою старую мать, проживавшую в Германии.

Таким образом за четыре года пребывания в Париже Зарубины создали довольно эффективную агентуру, давшую Центру немало ценных сведений.

В логове зверя

Следующая командировка Зарубиных оказалась в гитлеровскую Германию. Василий стал здесь резидентом-нелегалом, Лиза – его связной и переводчицей.

Главной задачей Зарубиных была замена агентов-евреев, которые не могли работать в стране, где к власти пришли фашисты, агентами других национальностей – прежде всего немцами.

Одним из первых агентов стал Вилли Леман – «Брайтенбах», ответственный сотрудник гестапо. Другим важным источником информации стал «Винтерфельд», вначале скромный посыльный МИДа Германии, который постепенно рос по службе, предоставляя все более ценную информацию. Однако затем он прошел курс обучения в школе штурмовых отрядов (СА), получил звание штурмфюрера и стал разделять идеи нацистов. Связь с ним пришлось прервать.

Вскоре Зарубиным пришлось вообще уехать из Германии. Шел 1937 год, нацисты набрали силу, и структуру нелегальной сети пришлось в срочном порядке пересматривать.

Лиза возвратилась в Берлин в 1940 году, чтобы помочь восстановлению связи с «Винтерфельдом» и другими агентами. Прежде всего она восстановила контакт с Августой, женой германского дипломата. Та в свое время согласилась помогать советской разведке из чисто романтических побуждений. Еще в 1931 году с ней познакомился советский разведчик Федор Парпаров. Между молодыми людьми установились любовные отношения, и жена дипломата согласилась передавать своему любимому копии документов со стола своего мужа.

Однако в 1938 году Федор был отозван в Москву и арестован по ложному обвинению. Связь с Августой, естественно, прервалась. Лизе удалось встретиться с женой дипломата 10 декабря 1940 года и передать ей письмо от Федора. На радостях та согласилась продолжить сотрудничество.

Но, к сожалению, оно оказалось краткосрочным, поскольку 22 июня 1941 года все советское посольство, в том числе и Лиза, было интернировано, а затем вывезено через Турцию на родину.

По той же причине не удалось толком возродить и связь с «Винтерфельдом». Лиза отыскала и перехватила его 11 июня 1941 года на станции метро. Агент выразил готовность оказывать России помощь, как и прежде. Очередная встреча была назначена на 21 июня, но она не состоялась, так как все входы и выходы из посольства были перекрыты гестапо.

Судьба «Винтерфельда» неизвестна и по сей день.

Василий тем временем, не имея возможности лично встречаться с агентами из числа немцев, руководил работой группы советских разведчиков-нелегалов. Помимо получения и анализа информации, он должен был также следить за безопасностью резидентуры и ее сотрудников. И ему кое-что удалось сделать на этом попроще.

Например, он сумел предотвратить провал, к которому могло привести продолжение контакта с неким Карлом Флик-Штегером («Музыкантом»). Проверив его, Зарубин пришел к заключению, что он либо авантюрист, либо провокатор, либо американский агент. А самое худшее то, что он, скорее всего, находится под наблюдением сразу двух германских спецслужб: абвера и гестапо. В итоге сотруднику резидентуры, выходившему на связь с «Музыкантом», пришлось срочно уехать в другую страну, обрубив все концы.

Удалось Зарубину предотвратить и другой провал, когда прибывший из Москвы разведчик-нелегал Эрих Такке восстановил было связь с неким Мейсснером, который оказался агентом гестапо. Об этом вовремя сообщил «Брайтенбах», и Такке срочно покинул Германию.

«Брайтенбах» также сообщил о том, что гестапо собирает досье на ученого Ганса Генриха Куммерова, работавшего в фирме, выполнявшей военные заказы, и имевшего большие связи в научных и политических кругах. В связи с этим агент был законсервирован на два года. За это время подозрения гестапо рассеялись, и работа с ним продолжилась. В 1942 году с ним встретился наш связник, выезжавший из Стокгольма, и он дал ценные сведения. Однако в результате предательства Куммеров в конце того же 1942 года был арестован, а затем и повешен.

По поручению Сталина

Вернувшись из Германии в Москву, Зарубины некоторое время были не у дел. Неожиданно ночью 12 октября 1941 года, когда немцы подходили к Москве, Василий Михайлович был вызван в Кремль к Сталину.

Верховный главнокомандующий сидел за столом. При входе Зарубина поднялся, сделал несколько шагов ему навстречу и, пожав руку, предложил сесть. Сам же, по заведенной привычке, принялся не спеша расхаживать по кабинету.

– Недавно мы получили данные, что некоторые американские круги рассматривают вопрос о возможности признания правительства Керенского в качестве законного правительства России в случае нашего поражения в войне, – сказал он. – Этого им никогда не дождаться. Никогда! Но очень важно и необходимо знать об истинных намерениях американского правительства. Мы хотели бы видеть их нашими союзниками в борьбе с Гитлером. Ваша задача, товарищ Зарубин, не только знать о намерениях американцев, не только отслеживать события, но и воздействовать на них. Воздействовать через агентуру влияния, через другие возможности…

Получив задание, несколько дней спустя Зарубины вылетели в США. На этот раз у Василия была официальная должность секретаря посольства. Правда, фамилию им пришлось немного изменить – супруги стали Зубилиными.

По приезде в США они сразу включились в активную агентурную работу. У одной только Лизы на связи находились 22 агента! И с каждым из них нужно было встречаться, соблюдая все меры предосторожности, беседовать, поддерживать в них веру в правоту того дела, за которое они боролись.

Зарубины затем обрабатывали полученную информацию, отметая «зерна от плевел», переправляли ее в Центр, мотались между Вашингтоном, Нью-Йорком и Калифорнией, заводя новые знакомства и связи. И все это приходилось сочетать с текущей посольской работой, посещением приемов и т. д. Случалось, супруги не спали сутками.

Но столь напряженная работа вскоре начала давать свои результаты. Через Якова Голоса, работавшего под псевдонимом «Звук», Зарубины получили с десяток чистых бланков, необходимых для оформления паспортов, более семидесяти свидетельств о натурализации, двадцать семь свидетельств о рождении. Он же привлек к работе в разведке около двадцати человек. И когда 25 ноября 1943 года Голос скоропостижно скончался от разрыва сердца, Зарубины искренне сожалели о его смерти.

Впрочем, у них оставались еще помощники, благодаря которым они проверили сведения о «правительстве Керенского». Выяснилось, что ни сам бывший глава Временного правительства, ни люди, хотевшие его вновь использовать, авторитетом у президента США Рузвельта не пользовались. Стало быть, с этой стороны Сталину ждать опасности уже не приходилось.

Более того, благодаря деятельности Зарубиных, всего советского дипломатического корпуса, многие американцы все больше начинали симпатизировать Советскому Союзу, в одиночку сражавшемуся с гитлеровской Германий. В результате этого помощь по ленд-лизу, а затем и открытие второго фронта стали свершившимся фактом.

На закате жизни

После этого на первый план стала выходить другая проблема. Москва стала требовать все большего внимания к атомной проблеме. Тут требовались новые подходы, люди, знакомые с проблемой. Зарубины стали перестраивать свою работу, но в 1944 году их неожиданно отозвали в Москву.

В чем причина? Василий и Лиза терялись в догадках. Но все прояснилось лишь по приезде. Оказалось, что их отозвали для проверки – сотрудник резидентуры Миронов в письме на имя Сталина обвинил Зарубина в сотрудничестве с американскими спецслужбами.

Проверка Зарубиных заняла полгода. Она показала, что обвинения против них полностью надуманы, являются бредом шизофреника, коим Миронов на самом деле и являлся. Заключение судебно-психиатрической экспертизы, признавшей его невменяемым, спасло «правдоискателя» от тюрьмы. Дело закрыли, но в США Зарубины уже не вернулись. Для охоты за тайнами атомного оружия на пост резидента требовался человек, знакомый с последними достижениями науки и техники. И в нашей резидентуре произошла «смена караула».

Зарубина оставили в Москве, и он стал заместителем начальника разведки. Лиза еще несколько лет выполняла отдельные поручения разведки в стране и за рубежом. Затем обучала молодых разведчиков. Всем, чем могла, помогала своей старой соратнице Китти Харрис, которая одиноко доживала свой век в городе Горьком.

Василий Михайлович Зарубин скончался в 1972 году. Елизавета Юльевна пережила его на пятнадцать лет.

Длинная и нелегкая жизнь Наума Эйтингона

«Он как айсберг», – говаривали о Науме Исааковиче его знакомые, многим из которых он был известен как Леонид Александрович. И в самом деле, и поныне рассекречена лишь малая часть документов, имеющих отношение к деятельности этого разведчика. Иные события из его жизни и вообще не задокументированы и канули в Лету со смертью самого Эйтингона. Но и того, что о нем известно, хватило бы не на одну телеэпопею. И то, что напечатано ниже, – не более чем короткая биографическая справка.

Дорога в разведку

Наум Эйтингон родился 6 декабря 1899 года возле Могилева, в провинциальном городке Шклове, в семье конторщика бумажной фабрики. Отец отдал его учиться в коммерческое училище, надеясь, что сын пойдет по торговой части, и семья наконец-таки разбогатеет. Однако Наум видел путь к благополучию совсем в другом. После Февральской революции 1917 года он вступил в партию эсеров, где его стали обучать террору и диверсиям. Видимо, такая форма деятельности ему не очень понравилась, поскольку профессиональным террористом он быть не захотел, вышел из партии и поступил на работу. Сначала Эйтингон был рабочим на бетонном заводе, потом стал делопроизводителем, инструктором продовольственного отдела…

В сентябре 1919 года начал работать в гомельском губпрофсоюзе, тогда же вступил в РКП(б). В мае 1920 года Эйтингон перешел на работу в органы ВЧК. Теперь уже в его прямые обязанности входила борьбе с диверсантами. А она оказалась не такой уж легкой. В одном из боев в сентябре 1921 года Наум был тяжело ранен в ногу, несколько месяцев пролежал в госпитале.

Его усердие на службе, отвага в бою были замечены. И в конце того же 1921 года, после выхода из госпиталя, Наум Эйтингон стал вторым по значимости человеком в ЧК Гомельской губернии, а вскоре и председателем Смоленской Губчека. Затем он стал председателем ОГПУ Башкирии.

Видимо, в этой карьере что-то не устраивало Эйтингона. И 1925 году он перешел на работу в Иностранный отдел ОГПУ и одновременно поступил на восточный факультет Военной академии.

Но учиться ему пришлось заочно, поскольку вскоре его направили в первую загранкомандировку, в Китай. Два года он занимал должность вице-консула СССР в Пекине, время от времени даже переходя на нелегальное положение.

Получив необходимый опыт, он стал нашим резидентом в Харбине. После налета китайской полиции на советское консульство весной 1929 года его отозвали в Москву.

Мастер на все руки

Впрочем, в столице он надолго не задержался. И вскоре оказался в Анкаре, на должности пресс-атташе посольства СССР в Турции. Таково было его официальное прикрытие.

На самом же деле в основном Эйтингон должен был присматривать за Троцким, заменив Якова Блюмкина, которого отозвали в Москву, арестовали и расстреляли, заподозрив, что он перешел на сторону опекаемого.

Эйтингон же в троцкисты не подался, и усердно опекал Льва Сергеевича до тех пор, пока тот не отбыл из Турции в Норвегию.

Выполнив задание, Эйтингон возвратился в Москву, где был назначен заместителем начальника Особой группы Якова Серебрянского. Эта должность вовсе не предполагала канцелярской работы, и большую часть года Эйтингон проводил в зарубежных командировках. Зачастую находясь на нелегальном положении, он выполнял спецзадания во Франции и в Бельгии, создавая сеть агентуры для ее глубокого внедрения на объекты военно-стратегического значения в случае войны.

Работал он успешно. Поэтому и был назначен начальником отделения Иностранного отдела, которое координировало работу уже многих иностранных резидентур. Он также создал подразделение, занимавшееся изготовлением поддельных паспортов, в котором творил чудеса знаменитый в своем деле австриец Миллер. Говорят, он делал документы «лучше настоящих».

В 1936 году разразилась гражданская война в Испании, и Эйтингон оказался там. Под именем Леонида Котова он официально занимал должность заместителя советника при республиканском правительстве. На самом же деле был заместителем резидента НКВД Александра Орлова. А когда тот сбежал на Запад, то Эйтингон возглавил всю резидентуру. Он отвечал и за разведку, и за проведение диверсий в тылу франкистских войск, и за выявление агентов противника в республиканской армии. Пришлось ему и руководить отправкой в Москву испанского золота на сумму более полумиллиарда долларов.

Когда в 1939 году гражданская война закончилась победой генерала Франко, Эйтингону пришлось перебазироваться во Францию. Здесь он опять-таки занимался агентурной работой. И не без успеха: одно время в контакте с ним находились Ким Филби и Гай Бёрджес.

Операция «Утка»

Любоваться красотами Парижа и его окрестностей Науму Эйтингону довелось недолго. В марте все того же 1939 года Сталин отдал приказ о ликвидации Троцкого. Для исполнения его разведкой была разработана операция «Утка». План действий подписали начальник внешней разведки П. М. Фитин, его заместитель П. А. Судоплатов и Н. И. Эйтингон, как непосредственный организатор и руководитель операции.

В августе 1939 года Эйтингон прибыл в Мексику, куда переселился Троцкий. Руководитель операции носил кличку «Том» и личину канадского предпринимателя. Среди его помощников значились Рамон Меркадер («Раймонд»), его мать Каридад («Мать») и другие. И хотя народу было задействовано довольно много, подготовка покушения шла медленнее, чем ожидалось.

Первую попытку предприняли лишь спустя девять месяцев после приезда. Выглядело это так: 24 мая 1940 года в 4 часа утра около двадцати человек в форме военнослужащих и полицейских атаковали дом-крепость Троцкого, окруженный высоким каменным забором с проволокой под высоким напряжением. Они ворвались в дом, но Троцкому и его жене удалось спрятаться под кроватями и остаться невредимыми, несмотря на шквальный автоматный огонь. Нападавшие даже не удосужились проверить результаты своей атаки.

Когда в газетах появились сообщения, что Троцкий уцелел, Эйтингону не оставалось ничего другого, как отправить в Центр покаянный отчет, который заканчивался следующими словами: «Принимая вину на себя за этот кошмарный провал, готов по первому Вашему требованию выехать для получения положенного за такой провал наказания. 30 мая. Том».

Однако, разобравшись в сути дела, московские руководители не стали вешать всех собак на Эйтингона. Тем более, что мексиканская полиция вскоре отыскала руководителя провалившейся операции – знаменитого мексиканского художника Давида Альфаро Сикейроса и его соучастников. Никто из них в советской агентурной сети не состоял, их подобрал лично Сикейрос. Так что особой вины Эйтингона в провале не было.

Арестованный же полицией Сикейрос заявил, что целью нападения было только уничтожение архивов, а вовсе не самого Троцкого. По распоряжению президента Мексики Авила Камачо, высоко ценившего Сикейроса как художника, он был помилован и выслан за границу.

А Эйтингону пришлось начать все сначала. На сей раз на роль главного исполнителя был назначен «Раймонд». Он был уже вхож в дом Троцкого как его «верный сторонник». Так что, когда 20 августа 1940 года, менее чем через три месяца после первой попытки, он в очередной раз явился к Троцкому с просьбой получить рецензию на свою статью, никто не заподозрил в этом визите ничего необычного. Однако когда Троцкий читал статью, «Раймонд» зашел сзади и ударил его в затылок предусмотрительно принесенным ледорубом.

Тот упал, издав громкий крик. Прибежавшая охрана тут же скрутила «Раймонда», жестоко избив его. Однако арест нападавшего уже ничем не мог помочь самому Троцкому; он умер в больнице на следующий день.

«Раймонд» на следствии выдал себя за бельгийца Жана Морнара, бывшего сторонника Троцкого. И заявил, что покушение сделано по политическим мотивам: дескать, Лев Сергеевич отошел от первоначальных, им же заявленных позиций.

Судья, наверное, решил, что у Морнара не все дома. Однако все же впаял ему изрядный срок. И «Раймонд» провел в тюрьме около двадцати лет, пока не был выпущен на свободу.

В 1960 году он приехал в Москву, где получил Золотую Звезду Героя Советского Союза.

Эйтингон же покинул Мексику в день убийства. Он вылетел на Кубу по иракскому паспорту. Там получил болгарский паспорт и направился в Европу. Приехав в Москву, лично доложил обо всем Меркулову и Берии. На том операция «Утка» и была завершена.

Финал карьеры и жизни

Организация покушения на Троцкого, по существу, стала пиком карьеры Эйтингона. Более громких дел за ним не числится. Хотя в начале Великой Отечественной войны он участвовал в создании Отдельной мотострелковой бригады особого назначения, прославившейся своими операциями в тылу врага. В бригаду брали только добровольцев, которые проходили специальную подготовку для диверсионной работы и выполнения заданий особой важности.

Кроме того, Эйтингон выезжал в 1942 году в Турцию, где под именем Леонида Наумова руководил подготовкой покушения на германского посла фон Папена. Его было решено ликвидировать, так как в случае отстранения Гитлера от власти генералами вермахта он должен был возглавить правительство Германии, что могло привести ее к сепаратному миру с США и Англией. Однако попытка покушения не удалась: мина взорвалась в руках у покушавшегося болгарина Афанасьева. Сам он погиб, а Папен получил лишь легкие телесные повреждения.

Впрочем, не удалось и отстранить от власти Гитлера, благополучно пережившего несколько покушений на него. Но к этим делам Эйтингон уже не имел никакого отношения.

В конце войны он стал одним из участников урановой эпопеи. Дело в том, что еще в феврале 1945 года была получена информация о наличии высококачественных залежей урана в Родопских горах, на территории Болгарии. Руда оттуда была использована для пуска первого советского атомного реактора.

И хотя работы велись в обстановке строжайшей секретности, о них вскоре стало известно американцам, которые стали готовить диверсию на урановых рудниках. Эйтингон, в свою очередь, попытался перевербовать американских разведчиков и их жен, но безрезультатно.

Тогда в Центре было решено сделать «ход конем». К окончанию войны в СССР были выявлены более крупные и высококачественные месторождения, чем болгарские. Чтобы скрыть этот факт и создать у американцев впечатление, что нам крайне необходим болгарский уран, Эйтингон продолжал активно проводить широкие мероприятия в Болгарии, отвлекая внимание американцев.

Одновременно с этим он руководил в 1946–1947 годах подготовкой к выводу за рубеж В. Г. Фишера (Рудольфа Абеля), задачей которого было получение насколько возможно полного досье по американским работам над атомной бомбой.

Когда же Абель провалился из-за предательства своего связника, тень вины легла и на Эйтингона. Кроме того, ему предъявили обвинение в принадлежности к сионистским организациям и посадили в лагерь.

После смерти Сталина, 20 марта 1953 года Эйтингона освободили и восстановили в звании. Но 21 августа снова арестовали, на этот раз как сообщника Берии. Он был осужден на двенадцать лет и освобожден лишь в 1964 году.

В разведку после этого он уж не вернулся, и долгие годы, почти до самой смерти, последовавшей 3 мая 1981 года, работал редактором издательства «Международная книга». Реабилитировали его лишь десять лет спустя после кончины.

Незаметный герой (Ян Черняк)

Он и в самом деле герой. И не только потому, что разведчику-нелегалу Главного разведывательного управления Генерального штаба (ГРУ ГШ) Яну Черняку Золотую Звезду Героя России наконец-таки вручили 9 февраля 1995 года прямо на больничной койке. Вручая награду, начальник Генерального штаба генерал-полковник Михаил Колесников назвал Черняка «настоящим Штирлицем». Высокий военный чин знал, что говорил. Уж он-то, наверное, читал досье разведчика, которое и поныне недоступно для посторонних глаз. Все же кое-что об этом замечательном человеке и мы тоже можем рассказать.

Из сирот в разведчики

Ян Петрович (Янкель Пинхусович) Черняк родился 6 апреля 1909 года в австро-венгерской провинции Буковина. В прошлом веке она успела побывать и в составе Румынии, и СССР, а теперь это Черновицкая область Украины. Отец его был выходцем из Чехии, мать родом из Будапешта. Родители в Первую мировую войну пропали без вести, а потому Ян попал в детский приют и об этих годах своей жизни вспоминал неохотно.

В 1927 году он, окончив среднюю школу, поступил в Высшее техническое училище в Праге. Получив диплом инженера, начал работать в чешской столице на небольшом электротехническом заводе, одновременно занимаясь профсоюзной и партийной работой левого толка.

Однако экономический кризис вскоре сделал его безработным. Тогда Ян стал зарабатывать переводами с английского в библиотеках пражских вузов – способности к языкам у него обнаружились с детства.

По Европе тем временем начала расползаться «коричневая чума». И после известного Мюнхенского сговора Ян уехал в Париж, а перед оккупацией Франции – в Цюрих, понимая, что на занятых немцами территориях ему с его еврейскими корнями оставаться смертельно опасно.

В Цюрихе он тоже поначалу существовал, давая частные уроки английского языка. Чем он привлек к себе внимание человека, носившего оперативный псевдоним «Матиас», ныне уже трудно сказать. Наверное, вербовщик разглядел в Черняке нечто, что позволило ему сделать безошибочный вывод: из этого человека может получиться толковый разведчик.

Ян же связал свою судьбу с разведкой, еще толком не представляя, сколь трудная и опасная жизнь его ждет. Тем не менее, он начинал выполнять задания Центра.

В 1930–1935 годах Черняк добывал и передавал в Центр военно-техническую информацию, касающуюся Германии и ее союзников. Со временем у него сформировался свой стиль работы: он был крайне осторожен в выборе людей и средств, с помощью которых решал ту или иную задачу.

Кроме того, его эрудиция, глубокие инженерные и экономические знания позволяли по нескольким отрывочным данным выстраивать общую картину, выявлять наиболее перспективные разработки и направления науки и техники.

Интересно, что Ян никогда не занимал высоких постов в странах пребывания и не стремился к этому. Он хотел оставаться неприметным и в тоже время выбирал профессии, которые позволяли ему контактировать с максимальным количеством людей. Он был лектором, коммивояжером, коммерческим агентом. И, тем не менее, среди его источников – секретарь министра, глава исследовательского отдела авиационной фирмы, офицер разведки, высокопоставленный военный в штабе… Заводить такие знакомства ему помогало личное обаяние, умение говорить и слушать собеседника.

Да и общая политическая ситуация в Европе способствовала его контактам. Многие начинали понимать опасность фашизма и пытались противостоять ему всеми доступными им способами. И помогали Яну вполне бескорыстно, стоило ему намекнуть, чьи интересы он представляет. СССР в глазах многих был в то время единственной страной, которая могла противостоять фашизму.

Снова в Европе

Между тем, в самом Советском Союзе положение многих было вовсе не столь радужно, как рисовалось со стороны. Ян убедился в этом в 1935 году, когда провал человека, который не имел прямого отношения к разведывательной сети, но знал Черняка по совместной партийной работе, вынудил его уехать из Западной Европы.

Впервые оказавшись в Москве, разведчик прошел непродолжительную специальную подготовку в Центре под непосредственным руководством А. X. Артузова, известного по операциям «Трест» и «Синдикат». К тому времени с должности начальника Иностранного отдела ОГПУ Артузов был переведен заместителем начальника четвертого (Разведывательного) управления Генштаба Красной Армии.

В Москве тем временем начинались процессы против «врагов народа». Арестовали «Матиаса» – «крестного отца» разведчика Черняка. Наверное, под лупой начали рассматривать и биографию самого Черняка. Он предпочел вернуться в Швейцарию.

Новая командировка, под журналистским прикрытием, планировалась на один-два года, а продлилась более десяти лет. Черняк за это время создал небольшую, но обладавшую немалыми возможностями нелегальную агентурную группу. К середине Второй мировой войны она выросла в мощную разведывательную организацию, включающую в себя около 35 источников ценной информации.

Говорят, Черняк добывал такие данные, что даже Штирлицу не снились. Благодаря Яну советское командование, например, своевременно получило подробные данные о системах противовоздушной и противолодочной обороны Германии, о боевых возможностях, огневой мощи и конструктивных особенностях германской военной техники и боеприпасов, оперативно-тактических приемах вермахта и военно-воздушных сил. А перед сражением на Курской дуге Центр получил от Черняка сведения о присадке к стальным сплавам, из которых немцы изготовляли артиллерийские орудия. В результате живучесть стволов советских орудий была повышена в несколько раз. А ведь именно артиллерия позволила в первые дни сражения под Прохоровкой сдержать стальную громаду бронетанковой техники вермахта.

Он же одним из первых сообщил и о работах над ракетами «Фау-1» и «Фау-2», о средствах обнаружения подлодок, радиолокаторной технике, химическом и бактериологическом оружии…

Причем в Центр направлялись не короткие телеграфные донесения и радиограммы, а порою сотни листов секретных материалов, технической документации, чертежи и даже образцы. Особенно плотный поток материалов пошел в Центр с 1942 года.

Переданные курьерской связью в Центр материалы позволили в самые короткие сроки и с минимальными затратами организовать и наладить производство подобных, а зачастую и более качественных отечественных систем.

Например, заместитель председателя Совета по радиолокации при Государственном Комитете Обороны (ГКО) инженер-вице-адмирал А. И. Берг, который в годы войны вел большую работу по созданию теории и методов расчета радиоприемных и радиопередающих устройств, применению УКВ для связи, навигации и радиолокации, неоднократно отмечал, что присланные Черняком материалы «представляют очень большую ценность для создания радиолокационного вооружения Красной Армии и Военно-Морского Флота».

Особо он также подчеркнул, что сведения подобраны со знанием дела и «дают возможность не только ознакомиться с аппаратурой, но в ряде случаев изготовить аналогичную, не затрачивая длительного времени и значительных средств на разработку. Кроме того, сведения о создаваемом немцами методе борьбы с помехами позволили начать разработку соответствующих контрмероприятий».

Между тем, впечатляют даже сами объемы поставляемой документации. Так в одном случае речь идет о 1082 листах чертежей и 26 образцах, а в другом о 475 иностранных письменных материалах и 102 образцах аппаратуры!

И так многие месяцы… Последнее заключение Берга датировано 26 декабря 1945 года: «…Получил от ГРУ 811 иностранных информационных материалов (в том числе 96 листов чертежей)… описаний и инструкций новейших радиолокационных станций, отчетов по тактическому применению радиолокационных средств… Совет готов поддержать представление работников, участвовавших в этой работе, к правительственным наградам или премированиям».

Черняк добывал также и секретные материалы, позволяющие достоверно судить о состоянии оборонных отраслей промышленности и производственных мощностях, запасах стратегического сырья и потребностях в нем, и многое другое.

Атомная эпопея

Особо следует отметить, что резидентура Черняка добывала информацию и о создании «урановой бомбы». С середины 30-х годов исследования по расщеплению урана велись в Германии, Великобритании, Канаде и США. Так вот Черняк и его коллеги добыли данные об исходных материалах для изготовления бомбы с описанием установок для отделения изотопа урана. Предоставили образцы урана-235 и урана-233, доклад об устройстве и действии уранового котла с чертежами, а также подробную технологию получения и использования плутония.

Причем приходила эта информация зачастую из первых рук. Так, например, среди источников Черняка был ученый с мировым именем, сотрудник секретной Кавендишской лаборатории, секретарь Бристольского, затем Кембриджского отделения Ассоциации научных работников Великобритании Алан Нанн Мэй.

Что еще было особенно ценным – Ян Черняк всегда старался действовать самостоятельно, не кооперируясь с кем-либо. С одной стороны, это привело к тому, что его агенты не провалились, когда была раскрыта «Красная капелла» Леопольда Треппера и организация Шандора Радо, с другой стороны – добытая им информация, как правило, дополняла уже добытую, а не дублировала ее.

Черняк не имел контактов ни с Клаусом Фуксом, ни с четой Розенбергов, поэтому его агенты не пострадали при их провалах.

Впрочем, подобная самостоятельность довольно часто дорого стоила самому Черняку. Поскольку он на все имел собственное мнение, мог раскритиковать решения и самого высокого начальства, то начальники, в свою очередь, старалась замалчивать и его успехи. Его не раз обходили наградами. Так дважды разведчика представляли к ордену Ленина, один раз – к ордену Октябрьской Революции, но получил он всего одну награду. А Звезду Героя ему вручили лишь в 85 лет, накануне смерти, хотя заработал ее, конечно, намного раньше.

Скупость на грани глупости

Не надо думать, что Ян Черняк был чересчур уж капризным или у него были повышенные запросы. Объективно говоря, у него были веские основания для недовольства своим начальством.

«Скупость в финансовых вопросах Центра, – писал он в одном из отчетов, – создавала трудности для меня. Не многое помогло бы успешно развивать нашу работу так, как полное изменение отношения к финансовым вопросам».

В самом деле, уже в первые годы работы в разведке, когда он получил задание легализоваться в качестве студента, удачно начавшаяся акция едва не провалилась только потому, что из Центра перестали поступать деньги, которые предназначались для оплаты за обучение. И Ян по уши залез в долги, подрабатывал где мог и даже добывал деньги на хлеб, выигрывая в шахматы «у одного американского идиота».

В другой раз Черняку необходимо было обосноваться в стране, где он должен был играть роль довольно состоятельного коммерсанта. И как раз в этот момент кто-то из чиновников в Москве распорядился срезать жалованье разведчика на четверть. Конечно, жить на эти деньги без особых запросов было можно, но вот прилично одеваться, заводить нужные знакомства, водя потенциальные источники информации по ресторанам, без чего немыслима работа разведчика, было уже нельзя. И ему приходилось выкручиваться, снова ища себе побочные заработки. А ведь на это уходило драгоценное время.

Хорошо еще, что Черняк жил в это время один, без семьи.

Сложности жизни

Немало средств у разведчика съедали и транспортные расходы. Ведь Черняк в те годы постоянно колесил по предвоенной Европе, часто проезжая то через одну, то через другую страну как транзитный пассажир.

Между тем, переезжая из страны в страну, разведчик в каждой должен был держаться как ее гражданин, знающий быт, нравы, нормы поведения, язык. Это требовало не только владения иностранными языками – а Черняк в совершенстве владел румынским и венгерским, английским и чешским, на французском и немецком изъяснялся с одинаковой легкостью и вполне сходил за коренного жителя Эльзаса, – но и соответствующего гардероба, документов и т. д. А вот с этим бывали проблемы.

А потому, случалось, Черняк сам менял фотографии в паспортах, изготовлял и ставил необходимые штампы… Переходя на нелегальное положение, разведчик жил на квартирах проверенных людей, которые часто знали его как партийного работника, которому требуется укрытие, но не подозревали о его жизни разведчика. Стараясь не попадаться на глаза соседям, он выходил из дома и возвращался по возможности в темноте, периодически меняя места ночевок.

И все-таки время от времени и ему случалось оказываться на грани провала. Вот лишь один случай. Когда Черняка в очередной раз вызвали в Москву, его легальный румынский паспорт оказался «испорчен» советской визой. Но для обратной дороги паспорт еще был нужен, и потому в нем стояли визы польского и австрийского консульств в Москве.

Лишь после прибытия в Вену, перед регистрацией в гостинице, Черняк должен был уничтожить легальный паспорт и заменить его точной копией, подготовленной в Центре. Новый документ был зашит между подкладками чемодана.

В Центре ему купили железнодорожный билет до Вены, выдали 80 американских долларов на покупку билета 2-го класса от Вены до Парижа и уплату за французскую и швейцарскую визы, изложили условия встречи с человеком ГРУ в Париже – опознавательные приметы, пароль и так далее.

Казалось бы, все подготовлено идеально. Вот только новый паспорт «зашили» в чемодан приличных размеров, с которым трудно было зайти, например, в туалет. И когда у Черняка в венском отеле, где он намеревался снять номер, спросили паспорт, он похолодел. Что делать? «Липовый», который надлежало предъявить, был спрятан так хорошо, что извлечь его было трудно.

Портье молча ждал. Ян тем временем не спеша заполнял анкету гостя, усиленно соображая, как выйти из положения. Наконец, придумал. Спокойно сказал портье, что паспорт находится в багаже, и он предъявит его тотчас после того, как распакует чемодан, переоденется и спустится в ресторан поужинать. Портье пожал плечами, но согласился на такой вариант. Ведь клиент всегда прав.

Гражданин СССР

И все-таки, несмотря на свою тончайшую интуицию, всевозможные предосторожности, Черняк «прокололся». Правда, его личной вины в том нет.

В мае 1945 года Ян Черняк был переброшен в США с заданием работать по манхэттенскому проекту, то есть, говоря иначе, добывать секреты производства американской атомной бомбы. Он нашел необходимые источники, наладил работу с ними.

Но тут лейтенант Игорь Гузенко – шифровальщик канадской резидентуры ГРУ – 5 сентября 1945 года попросил политическое убежище на Западе. Из прихваченных им с собой секретных документов были выявлены имена почти двух десятков агентов советской военной разведки.

Мог попасть под подозрение и Черняк. Так что Центр принял решение – отозвать его из США. Вывезти Черняка должны были нелегально по документам одного из моряков советского корабля, зашедшего в американский порт.

За три недели до этого связник информировал разведчика об отъезде, сообщил план посадки, явки и пароли, но зачем-то потребовал еще фотографию и описание самого разведчика – в чем будет одет, размеры одежды и обуви.

Это сразу насторожило разведчика. «Условия, выработанные для посадки меня на судно, – писал он позже, – были ненужно усложненные, будто бы срисованные с романтической кинокартины…»

Черняк назвал план идиотским. Но делать было нечего, пришлось его исполнять. В гостинице моряк, роль которого необходимо было исполнить Черняку, и разведчик поменялись одеждой. И тут выяснилось, что перчатки разведчика малы моряку. А надеть их было необходимо, чтобы скрыть татуировку на руках. Получается, что об этой «мелочи» никто из принимающих не подумал.

Черняку все это так не понравилось, что, едва попав на борт корабля, он тут же попытался уничтожить удостоверение личности и регистрационную карточку гостиницы, бывшие при нем. Принимавший его агент воспротивился этому, сказав, что документы еще пригодятся, но Черняк тут был неумолим. Вырвал страничку с фамилией и фотографией и тут же сжег их. Ему вовсе не улыбалось, чтобы его личность «засветилась» в каком-либо зарубежном досье.

С горем пополам, время от времени прячась от досмотра в пространстве между баками над каютой командного состава, разведчик добрался до Севастополя. Ян Черняк ступил на советский берег и вскоре оказался уже в Москве.

Именно здесь, в возрасте 36 лет он должен был начать новую жизнь. Путь на Запад теперь ему был на долгое время заказан. По крайней мере до тех пор, пока точно не станет известно, кого именно выдал Гузенко.

Получив скромное жилье и советское гражданство, с мая 1946 года он начал осваивать новую роль – неприметного советского служащего. Некоторое время он состоял референтом ГРУ, затем многие годы работал переводчиком в ТАСС.

В свободное время он стал ходить в сад «Эрмитаж», где играл в шахматы со случайными партнерами. Там на лавочке и познакомился с человеком, который, в свою очередь, познакомил его с подругой своей сестры – милой 22-летней студенткой мединститута Тамарой. Позднее он узнал, что эта хрупкая девушка прошла войну, воевала в зенитном расчете. Он еще неважно изъяснялся по-русски, она кое-как по-английски, и в первую встречу они сели играть в шахматы. На следующий день он передал ей полную запись сыгранных партий. Девушку поразили память этого человека, его интеллект, выдержка и необычайная интеллигентность.

С этого и началась их дружба, а потом и любовь.

Впрочем, и тут не обошлось без досадных «накладок». Однажды Ян Петрович пригласил свою новую знакомую в ресторан. Тамара вспыхнула: «За кого вы меня принимаете!?» В те годы в СССР считалось, что в ресторан ходят лишь особы легкого поведения.

«А там, где я жил, – смущенно развел руками Ян, – напротив, считается неприличным не пригласить человека вместе поужинать».

Он так никогда и не рассказал жене, где именно он жил и чем занимался. Но она скоро все поняла и не любопытствовала. «Я из тех жен, – сказала как-то Тамара Ивановна, – кто не знает, что у мужа лежит в кармане. Так меня мама воспитала…»

И они стали тихо жить-поживать, просуществовав бок о бок почти полстолетия. И она привыкла считать, что за рубеж он ездил «по линии ТАСС», где ныне работал. И впервые прошлое мужа приоткрылось ей в день его 85-летнего юбилея, когда юбиляру пришло поздравление вовсе не из ТАСС. А вслед за поздравлением дошла весть и о награждении его Золотой Звездой Героя.

Он ждал этой награды и волновался. А потому стал вышагивать по квартире – на улицу жена запретила ему выходить одному, поскольку он уж стал плохо видеть. И тем роковым утром Ян Петрович вдруг споткнулся о складку на ковре и упал. Врачи констатировали перелом бедра, внутреннее кровотечение… Так что встретил свое награждение, лежа на больничной койке.

Последние несколько дней жизни он вообще был в коме, сознание редко возвращалось к нему. Но все же, почувствовав в своих скрюченных возрастом и болезнью пальцах приятный холодок награды, нашел в себе силы тихо сказать: «Служу Отечеству!».

Бойцы невидимого фронта

Великая Отечественная война многое изменила в жизни СССР. Она потребовала от советских граждан максимального напряжения сил в тылу и многочисленных жертв на фронте. Не меньшим был накал страстей и на фронте незримом – в противодействии разведок воюющих сторон. С началом боевых действий разведчики-нелегалы еще увеличили интенсивность своей работы. И есть свидетельства, что работа некоторых немногочисленных групп агентов по своим результатам была сравнима с действиями целых армий, а то и фронтов.

«Прошу пересмотреть решение о моем увольнении» (Александр Коротков)

Александр Михайлович Коротков вступил в схватку с нацистами еще раньше, чем защитники Брестской крепости. И дело даже не в том, что вместе с другими сотрудниками советского посольства в Берлине он был окружен эсесовцами еще 21 июня 1942 года. Он начал свою войну с нацистским режимом даже до испанских событий. Но лучше, наверное, все по порядку…

Из тенниса – в разведку

Свой упорный характер и настойчивость Александр Коротков получил, видимо, в наследство от мамы. Вот только один факт из их совместной биографии. Будучи беременной Александром, имея на руках еще двух малых детей – Павла и Нину, его мама в 1909 году ушла от мужа без объяснения причин.

Более того, взяла с родившегося сына, как только он чуть подрос, обещание никогда с отцом не видеться, хотя тот неоднократно пытался наладить контакты со своей бывшей семьей.

Что же такого натворил банковский служащий, что жена его так и не простила, навсегда осталось семейной тайной. Семья жила трудно; денег без отцовской зарплаты постоянно не хватало. Тем более, что взросление Саши пришлось на весьма неспокойный период в истории нашей страны. Первая мировая война, две революции – февральская и октябрьская, бесконечные стычки между белыми и красными, последующая разруха и голод – все это непосредственно коснулось и семьи Коротковых.

Он рано пошел работать. Едва закончив школу-девятилетку, устроился учеником электромонтера к соседу-частнику. А все свободное время стал отдавать… теннису.

Странное это было увлечение. Его брат Павел, к примеру, весьма прилично играл в футбол и хоккей; в 1936 году даже стал чемпионом СССР в составе московского «Динамо», играл вместе с такими знаменитостями, как Михаил Якушин и Аркадий Чернышев.

А вот его младший брат почему-то полюбил теннис – спорт аристократов. И это сыграло определенную роль в его судьбе. Дело в том, что в то время на всю Москву было всего 3–4 корта, да и на те вход простым смертным был заказан. Но тут Саше повезло: отец его друга Бориса Новикова работал на стадионе, принадлежавшем только-только начавшему зарождаться обществу «Динамо». Так что друзья имели возможность потренироваться в то время, когда на кортах не было взрослых.

Борис Новиков настолько поднаторел в этом занятии, что впоследствии стал чемпионом СССР, одним из ведущих теннисистов страны. Александр же «достукался» лишь до первого разряда, когда на том же корте его заприметил бывший секретарь Ф. Э. Дзержинского Вениамин Герсон. Он-то как раз и был одним из основных организаторов «Динамо». Красивый, высокий (рост 185 сантиметров), старательный 19-летний парень вполне мог его, это общество, украсить. Но по положению членами общества «Динамо» могли быть лишь работники ОГПУ или милиции. В итоге стал сотрудником ОГПУ и Александр; Герсон устроил его мастером по ремонту лифтов в знаменитый дом на площади Дзержинского, ныне на Лубянке.

Здесь, в свою очередь, на него обратили внимание сотрудники Иностранного отдела ОГПУ, которым были позарез нужны люди с европейской, не славянской внешностью. И уже через год, в 1929 году, Александр Коротков начал службу в ИНО. Сначала делопроизводителем, а потом стал выполнять отдельные как оперативные, так и общественные поручения.

Одно общественное поручение сыграло в его жизни значительную роль: будучи послан пионервожатым в лагерь, он познакомился с хорошенькой и умной вожатой Марусей Вилковыской, которая впоследствии стала его женой. Она же помогла ему освоить и разговорный немецкий, что весьма пригодилось в последующей практике.

Что же касается оперативных поручений, то одним из первых заданий, с которым успешно справился Александр Коротков, было выяснение сущности «Гефы» – представительства германского Генерального штаба в Москве. Он установил, что если раньше, до Гитлера, «Гефа» действительно занималась вопросами сотрудничества штабов, то с 30 января 1933 года стала просто шпионской резидентурой нацистов. Его выводы, подкрепленные и другими данными, в конце концов, привели к тому, что деятельность «Гефы» была прекращена.

Затем Короткова стали готовить к профессиональной работе за рубежом. Но поскольку специальной школы ОГПУ в то время еще не было, то многим тонкостям приходилось учиться по ходу дела, выполняя те или иные поручения. Так Коротков вечерами и по выходным изучал немецкий и французский языки, светские манеры, географию и экономику зарубежных стран, а специальные дисциплины, в том числе и наружное наблюдение, осваивал во время рабочего дня (или ночи).

Начало карьеры

За свой высокий рост и в противовес фамилии Коротков получил первую оперативную кличку «Длинный». И в 1933 году его направили в нелегальную резидентуру Александра Орлова («Шведа»), будущего руководителя «кембриджской пятерки». Того самого, кто был нашим резидентом в республиканской Испании, а затем сбежал на Запад, но не выдал ни одного из известных ему агентов. Он мирно прожил оставшиеся ему годы в Америке и тихо скончался в 1973 году.

Но это все – в будущем. А тогда, в 30-е годы, «Швед» курировал в Швейцарии группу нелегалов, которые должны были по заданию проникнуть в Генеральный штаб Франции. Коротков был одним из них.

В Вене он стал уроженцем Кракова Карлом Рошецким. Документы на это имя ему изготовил в Москве крупнейший специалист этого дела Павел Громушкин. Они оказались настолько надежными, что Коротков с женой, кстати, прекрасно знавшей немецкий и французский языки, из Швейцарии без особых проблем перебрался во Францию, где поступил в Центральную радиошколу, а также вольнослушателем на антропологический факультет Сорбонны.

Именно здесь, как считалось, Короткову будет легче отыскать среди студентов или преподавателей человека, который имеет знакомых среди офицеров Генштаба. Он и нашел одного, но… его «кандидат», как сообщил наш информатор, работавший во французской контрразведке, оказался «подсадной уткой», подставой той же контрразведки. Пришлось Короткову срочно возвращаться на родину.

Впрочем, дома супруги Коротковы пробыли недолго и в апреле 1936 года выехали в Германию. Здесь Александр работал под именем Владимира Петровича Коротких в представительстве Наркомата тяжелой промышленности СССР. Нелегально же он поддерживал связь с несколькими агентами, в том числе с Гансом Генрихом Куммеровым, талантливым ученым, доктором наук, изобретателем. Тот сообщил немало интересного об отравляющих веществах и средствах защиты от них, о радарах, торпедах с акустическими головками самонаведения, специальных радиостанциях для танков, о технологиях производства синтетического бензина и искусственного каучука.

Помощь мужу в его работе всемерно оказывала и Мария.

В конце 1937 года они получили приказ вернуться в Москву. И хотя не чувствовали за собой никакой вины, ехали с опаской. В Союзе был разгар очередных чисток, хватали и расстреливали виновных и невиновных. Ныне ведь хорошо известно, что при Ягоде, Ежове и их преемниках были репрессированы свыше двадцати тысяч чекистов. К счастью, Коротковых эта участь миновала.

Напротив, Александр получил новое важное и совершенно секретное задание. Речь шла о ликвидации за границей бывшего чекиста, изменника Агабекова, а также переметнувшегося к Троцкому немецкого политэмигранта Рудольфа Клемента.

Сейчас можно спорить о правомерности этих акций. Но ведь то был 1938 год! Да и поныне в разведке любой страны не очень церемонятся с предателями.

В общем, Агабекова заманили на явочную квартиру. Там его уже ждал боевик, бывший офицер турецкой армии, с ножом. Затем тело убитого запихнули в большой чемодан, который выкинули в реку. Труп так никогда и не был обнаружен.

Примерно так же поступили и с Клементом.

Уволить и… вернуть!

В декабре 1938 года, вернувшись в Москву, Александр доложил о выполнении задания. Но вместо благодарности получил… приказ об увольнении из органов госбезопасности. Кадровики усмотрели, что на работу в ОГПУ – в мастера по ремонту лифтов – он был принят по рекомендации «врага народа» В. Л. Герсона, к тому времени уже арестованного.

Другой бы просто тихо порадовался, что легко отделался; времена, напомним еще раз, в стране были суровые. Однако Коротков пошел напролом. Он обжаловал свое увольнение в письме на имя наркома, всесильного Л. П. Берия.

В своем рапорте он довольно подробно описал, на какую должность и почему его рекомендовал Герсон, а также перечислил свои основные заслуги перед разведкой. В заключение он поручился также за преданность советской власти своей жены, тоже пострадавшей заодно с мужем, и попросил «пересмотреть решение о моем увольнении».

Рапорт дошел до Берии и около года пролежал в его личном сейфе. После этого нарком столь же внезапно, как и уволил, восстановил Короткова в должности. В конце 1939 года его вызвали на работу, вручили дипломатический паспорт и на два месяца отправили в командировку в Данию и Норвегию в качестве «дипкурьера» Центрального аппарата НКВД.

С заданием, суть которого в архивных документах не отражена, Коротков, очевидно, справился успешно, поскольку по возвращении был повышен в должности: стал заместителем начальника отделения и переведен из кандидатов в члены ВКП(б).

Тут надо, наверное, сказать, что перед войной в разведке, как и в Красной Армии, сложилось весьма тяжелое положение: лучшие люди были репрессированы, без связи осталась зарубежная агентура.

В итоге, например, в берлинской резидентуре у нас сложилась уникальная ситуация. В ней оставалось всего два человека, причем руководитель – Амаяк Кобулов – даже не владел немецким языком. Да и вообще его образование ограничивалось пятью классами школы и бухгалтерскими курсами. Зато он был младшим братом Богдана Кобулова, а тот ближайшим сподвижником самого Лаврентия Берии.

Впрочем, Лаврентий Павлович прекрасно знал цену этому «кадру». А потому, когда летом 1940 года было решено восстановить старую агентурную сеть в Германии и по возможности расширить ее, привлек к этому делу Короткова. Официально он был назначен заместителем Кобулова, но перед отъездом Берия дал понять Короткову, ставшему по документам Владимиром Петровичем Коротких, что тот может действовать самостоятельно и при необходимости выходить на связь с Центром напрямую, через голову своего непосредственного начальника.

Первое, что сделал Коротков по приезде, – восстановил связь с «Брайтенбахом» (сотрудником гестапо Леманом). Они сразу достигли взаимопонимания и провели несколько встреч, во время которых «Брайтенбах» передал копию доклада Гейдриха руководству рейха «О советской подрывной деятельности против Германии» и подробно описал реорганизацию немецких спецслужб, что позволило нашей разведке скорректировать свои действия.

После этого Коротков приступил к восстановлению других связей. Среди них были вошедшие в историю участники берлинской «Красной капеллы» Арвид Харнак («Балтиец», он же «Корсиканец»), Харро Шульце-Бойзен («Старшина), Адам Кукхов («Старик») и другие.

Для доклада начальству о проделанной работе Коротков был вызван в Москву, где он провел два месяца. А потом его снова направили в Берлин. Планировалось, что на сей раз командировка будет длительной. Однако она продлилась всего полгода – до начала Великой Отечественной войны.

Война началась…

Основной задачей, которую устно поставили перед Коротковым руководители разведки, было выявление планов гитлеровского руководства о сроках нападения на СССР. В письменном задании этого пункта не было, поскольку Сталин был убежден, что Гитлер нападать в ближайшие два-три года на Советский Союз не собирается.

Аналогичная директива поступила 18 апреля 1941 года во все европейские резидентуры. Таким образом, в Центре все же полагали, что война не за горами. Это подтверждали и агентурные данные. Например, по приезде Коротков послал в Центр сообщение, в котором четко изложил, что по докладам агентуры нападение Германии на СССР возможно уже в мае 1941 года.

Агентуру стали инструктировать, как действовать в условиях военного времени. Из Центра были присланы деньги и рации для запасной связи. Однако, к сожалению, радиус их действия ограничивался Брестом и Белостоком – городами, которые были захвачены немцами в первые же дни войны.

Между тем не все, даже в разведке, верили, что скоро начнется война. Об этом свидетельствует, например, такой факт. Один из последних предвоенных документов в деле берлинской резидентуры – это разрешение сотруднику «нанять няню для ребенка из местных жителей».

Таким образом, когда в ночь на 22 июня 1941 года советское посольство в Берлине было окружено плотным кольцом эсэсовцев под командой старшего лейтенанта Хайнемана, это событие стало неожиданностью даже для Короткова и его коллег.

Входы и выходы были полностью перекрыты. Из посольства для связи с германским МИДом, где надо решать вопросы выезда дипломатов на родину, а пока они здесь, для обеспечения посольства водой, едой, электричеством, разрешили выезжать только одному его сотруднику – Валентину Бережкову. Тут же стало понятно, что все сотрудники посольства вскоре будут интернированы, то есть под конвоем отправлены на родину в обмен на сотрудников посольства Германии в Москве.

Между тем, перед отъездом Короткову было крайне необходимо связаться со своей агентурой, остающейся в Германии: договориться с ними о способах связи, передать новые шифры и т. д. Но как это сделать? Коротков пошел к Бережкову, с которым они дружили, и они совместно выработали такой план. Бережков стал упрашивать Хайнемана, дескать, у моего друга Александра есть любимая девушка в Берлине. Он хочет проститься с ней и передать кое-какие сувениры. Нельзя ли сделать так, чтобы когда мы поедем в МИД, он поехал бы с нами?

Пожилой Хайнеман поморщился, заявив об опасности и даже невозможности этого дела. Тогда Бережков намекнул, что в связи с предстоящим отъездом посольства у него остаются деньги, которые все равно девать некуда… Хайнеман намек понял, вздохнул и кивнул головой. «Что делать? Раз человек хочет проститься с любимой девушкой, ему надо помочь. Все мы были молодыми…»

На следующее утро из посольства выехала машина. Бережков за рулем, рядом Хайнеман, на заднем сиденье – «влюбленный». Солдаты услужливо открыли ворота и отдали Хайнеману честь. На одной из оживленных улиц Коротков попросил остановиться, вышел из машины и нырнул в здание большого магазина. Дальше он шел путем, известным только ему одному.

На самом деле его «девушкой» была Элизабет Шумахер – жена одного из агентов советской разведывательной сети, которая впоследствии получила название «Красная капелла». Шифры и все прочее было передано по назначению.

На обратном пути, в назначенном месте машина подобрала его и отвезла в посольство. Теперь Коротков мог покинуть столицу Третьего рейха со спокойной душой.

Возвращение в Берлин

Когда Коротков вернулся в Москву, его встретили плохим известием: связь с немецкими нелегалами прервалась, поскольку войска вермахта заняли все города, где были принимающие радиостанции.

Надо было восстанавливать связь, а также готовить новых агентов для засылки в Германию. Однако попытки переправить связных в Берлин по тем или иным причинам не дали положительных результатов. Лишь нелегал ГРУ Гуревич («Кент») сумел из Бельгии добраться до Берлина и восстановить связь. Но при этом произошла трагедия: шифровка, в которой для Гуревича сообщались адреса, фамилии наших агентов и пароли, была перехвачена немцами и расшифрована. Так начался крах берлинской «Красной капеллы». Шульце-Бойзен, Харнак, Шумахер и другие ее участники – несколько десятков мужчин и женщин были схвачены гестапо и погибли.

Пришлось Короткову и его коллегам начинать все по существу заново. Им удалось подготовить и заслать в немецкий тыл несколько разведывательно-диверсионных групп, состоявших из пленных и перебежчиков. Одна из них под руководством унтер-офицера Хайнца Мюллера продержалась в Берлине до 25 апреля 1945 года и встретилась с частями Советской Армии.

Сам же уже полковник Коротков в военные годы не раз вылетал в Афганистан, Югославию, Румынию для проведения разведывательных операций. А в самом конце войны ему выпало совсем уж необычное задание: он должен был сопровождать и обеспечивать безопасность германской делегации, прибывшей 8 мая 1945 года в Берлин для подписания акта о безоговорочной капитуляции. И сегодня на фотографиях, запечатлевших это событие, можно увидеть, что за спиной генерал-фельдмаршала Кейтеля, склонившегося над подписываемым актом, стоит моложавый советский офицер. Это и есть Александр Коротков.

Такая длинная короткая жизнь

Вторая мировая война закончилась, и весь мир облегченно вздохнул. Для разведчиков же работа продолжалась. Коротков создавал заново агентурную сеть в Германии, устанавливал связи с союзниками. Он же вел переговоры по обмену пленного германского адмирала Редера на власовских генералов Малышкина и Жиленкова, занимался обнаружением и вывозом в СССР предприятий и специалистов в области ракетостроения, а также еще многим другим.

Когда в 1946 году А. М. Коротков наконец вернулся в Москву, то был назначен заместителем начальника внешней разведки и одновременно руководителем нелегальной разведки. Он оставался на этом посту до 1957 года. За это время Коротков подготовил десятки разведчиков-нелегалов. Например, он был «крестным» супругов Михаила и Галины Федоровых, Михаила и Анны Филоненко, Мориса и Леонтины Коэн, Конона Молодого, Рудольфа Абеля и многих других.

В марте 1957 года ему снова пришлось отправиться в Берлин – теперь уже в качестве представителя КГБ СССР при МГБ ГДР. В обязанности Короткова входило не только налаживание взаимодействия со спецслужбами ГДР – само по себе достаточно тактичное и деликатное дело, но и организация агентурной сети на территории ФРГ. К чести Короткова надо сказать, что он справился и с этим заданием. Он даже умел найти подход и к министру МГБ Мильке, и к руководителю разведки Вольфу, неприязненно относившимся друг к другу.

А вот со своим руководством в последние годы работы у Короткова отношения не сложились – тогдашний председатель КГБ Александр Шелепин его не жаловал настолько, что даже не приехал на похороны подчиненного.

Умер же генерал-майор А. М. Коротков на 52-м году жизни весьма неожиданно. Во время очередного вызова в Москву 27 июня 1961 года он после доклада руководству отправился на стадион «Динамо», где договорился с начальником ГРУ, старым другом Иваном Серовым сыграть партию в теннис. Во время игры он и скончался от разрыва аорты.

Похоронили его 29 июня на Новодевичьем кладбище. На его похороны в полном составе прибыло руководство МГБ ГДР. Проникновенную речь на русском языке произнес у гроба Маркус Вольф. А вот Шелепина, как уже говорилось, так и не дождались…

«Большой шеф» «Красной капеллы» (Леопольд Треппер)

Так иногда называют советского резидента Леопольда Треппера. Это не совсем верно, поскольку единой советской агентурной сети под таким названием не существовало, имелись лишь самостоятельные резидентуры ГРУ и НКВД, раскрытые германской контрразведкой. Да и вообще «Красной капеллой» первоначально именовалась зондеркоманда СС (SS-Zondercomander Rota capelle), занимавшаяся радиоперехватом на оккупированных территориях Западной Европы. И только после войны так же стали называть и группы антифашистов, связанных с советской разведкой. Тем не менее, Леопольд Треппер не случайно получил такое прозвище. О том, как это получилось и к чему привело, мы и хотим вам рассказать…

Начало карьеры

Он родился 23 февраля 1904 года в городе Новы-Таг, в Галиции, в семье коммивояжера. В четырнадцать лет Леопольд примкнул к еврейской молодежной организации «Хашомер Хацаир», которая сотрудничала с польской компартией.

В возрасте 20 лет он эмигрировал в Палестину, где активно участвовал в борьбе против английских оккупантов. Был арестован, но сбежал и нелегально уехал во Францию, где стал сотрудничать с местными коммунистами.

Когда и здесь над ним нависла угроза ареста, товарищи переправили Леопольда в Москву, где он прошел курс обучения в Коммунистическом университете национальных меньшинств Запада, а заодно и спецподготовку агента-нелегала.

В 1936 году он по указанию начальника Разведывательного управления Яна Берзина выехал во Францию в качестве ревизора. Ему было поручено выяснить причину провала советских агентов. Леопольд довольно быстро выявил виновника провала и вернулся в Москву с подробным докладом.

Странная ошибка

В 1937 году он стал кадровым сотрудником советской военной разведки и по ее заданию отправился в Бельгию, создавать резидентуру связи для работы в военное время.

Год спустя для прикрытия своей нелегальной деятельности Треппер открыл в Брюсселе фирму во главе с директором Жюлем Жаспаром, братом бывшего премьер-министра Бельгии. Одновременно создал сеть отделений фирмы с конспиративными квартирами в скандинавских странах. В апреле 1939 года в помощь Трепперу прибыли кадровые сотрудники Центра А. М. Гуревич («Кент») и М. В. Макаров («Хемниц»).

Основной задачей резидентуры Треппера было добывание документов для прибывающих агентов и организация связи. Прямой разведывательной деятельностью ее сотрудники не занимались, а стало быть, и меньше рисковали.

Однако в 1938 году одного из его сотрудников – А. Райхмана – все же арестовали, как лицо, не имеющее юридического права проживать в стране. Его ждала депортация, и по идее Центр должен был бы принять меры по скорейшему переводу Райхмана на другую работу. Однако, вопреки здравому смыслу, после того, как нанятому Треппером адвокату удалось вызволить Райхмана из-под ареста, его почему-то по указанию из Москвы познакомили с другими сотрудниками резидентуры. Он теперь знал в лицо Гуревича, Макарова, Избуцкого, Гроссфогеля и некоторых других. Эта ошибка впоследствии будет стоить очень дорого.

Дни решающих испытаний

В мае 1940 года Бельгия была оккупирована немцами. И тут надо сказать, Треппер повел себя отнюдь не по-джентльменски. Почувствовав угрозу ареста, он бросил жену и сына на произвол судьбы и укрылся у своей любовницы Джоджии де Винтер. Спас его семью, отправив женщину и мальчика в СССР, А. М. Гуревич.

Сам же Треппер предпочел заняться спасением денег. Он перевел на счета в Париже 300 000 франков и 16 августа 1940 года отправился вслед за ними на машине советского посольства с документами на имя Ж. Жильбера. Туда же уехал Л. Гроссфогель.

Пришлось Гуревичу, оставшемуся в Брюсселе, принимать на себя руководство резидентурой. И надо сказать, он сделал все возможное. Создал новую фирму «Симэско» с филиалами в Париже, Марселе и других городах Европы. Под ее прикрытием организовал новую агентурную сеть, приобрел конспиративные квартиры и даже, вопреки всем инструкциям, сам стал добывать важнейшие сведения.

Его невольными информаторами были немецкие офицеры-хозяйственники, размещавшие заказы через фирму «Симэско». Ну а Гуревич умел слушать и анализировать полученные данные.

Леопольд Треппер с женой

Причины провала

Гуревич также восстановил связь с действовавшей в Бельгии нелегальной резидентурой «Паскаль», которую возглавлял капитан ГРУ Константин Ефремов, и выезжал в Швейцарию для связи с резидентурой «Дора» (о ней подробнее ниже, в очерке о Шандоре Радо). Наконец, ему было поручено отправиться в Берлин и вступить в контакт с радистом группы «Альта» К. Шульце, а затем и с группой А. Харнака и X. Шульце-Бойзена.

Гуревич добросовестно выполнил эти задачи и передал в Москву дополнительно к своей информации информацию, собранную сетями «Альты», «Старшины» и «Корсиканца». В итоге его радиостанция была вынуждена выходить в эфир непозволительно часто. И хотя переданная информация была высоко оценена в Центре, ею заинтересовался даже сам И.В. Сталин, чрезмерная активность поставила Гуревича и его подчиненных на грань провала. Немецкая контрразведка со своими пеленгаторами ведь тоже не дремала.

И в декабре 1941 года немцы устроили облаву по установленным адресам. Несколько радистов, шифровальщица, содержательница квартиры, где находился один из передатчиков, были арестованы.

Правда, Трепперу, попавшему в засаду, удалось выскользнуть, предъявив удостоверение германской «Организации Тодта», и он тотчас предупредил о провале Гуревича. Тот подал уцелевшим агентам сигнал опасности, а сам вместе с женой и Треппером уехал во Францию.

Тем не менее, гестапо достался богатый улов. Проанализировав шифровки, попавшие в их руки, немецкие контрразведчики вышли в Берлине на след групп Ильзы Штебе («Альты»), Арвида Харнака («Корсиканца»), Харро Шульце-Бойзена («Старшины»). В итоге советская разведка в Берлине фактически перестала существовать.

Не лучше оказалась судьба сети агентов и в Бельгии. Арестованный наряду с другими Райхман на первом же допросе дал согласие сотрудничать с немцами. В результате его предательства было арестовано семнадцать человек. Затем не выдержал пыток один из радистов, и 22 сентября 1942 года его рация начала передавать сообщения в Москву под контролем гестапо. Еще несколько радистов и разведчиков были также принуждены гестаповцами к сотрудничеству. И хотя они стали включать в радиопрограммы условные знаки, означавшие, что работают под контролем, но не все их сообщения были поняты правильно. В итоге на многих – например, на А. Гуревича, К. Ефремова, М. Макарова и некоторых других – легло незаслуженное обвинение в предательстве.

Между тем, большинство участников бельгийской «Красной капеллы» держались стойко и мужественно восприняли свои смертные приговоры.

Чудеса и приключения

На достигнутых успехах немецкая контрразведка не успокоилась. К ноябрю 1942 года у ее агентов было уже достаточно данных для ликвидации резидентуры Треппера во Франции. Прошла серия новых арестов, в Марселе и Париже были арестованы Гуревич, его жена и все сотрудники фирмы «Симэско».

Чтобы избежать дальнейшего розыска со стороны гестапо, Треппер пытался инсценировать смерть и похороны Жана Жильбера, под именем которого он жил. Но инсценировка не удалась, и 24 ноября 1942 года он тоже был схвачен. Всего к январю 1943 года во Франции, Бельгии и Голландии арестовали более ста человек, из которых семьдесят работали на советскую разведку.

Немецкое командование решило через захваченные радиопередатчики организовать радиоигру с советскими спецслужбами. Стремясь спасти себя и дело, которому они служили, Треппер и Гуревич стали подыгрывать гестаповцам. Параллельно в июне 1943 года Трепперу удалось известить Центр о том, что передатчики бельгийских и французских резидентур работают под контролем немцев.

А поскольку подобные сообщения о провалах и работе под контролем немцев в Москву поступали и ранее, Центр наконец-таки смог разобраться в ситуации и стал вести полномасштабную радиоигру с немцами уже в своих интересах.

Далее началась полоса «чудес», возможных, кажется, лишь в детективных романах. Сначала 13 сентября 1943 года, воспользовавшись случаем, из-под стражи бежал Треппер. Да так удачно, что немцы не могли найти его в Париже до самого освобождения французской столицы в августе 1944 года.

Вслед за Треппером, оглушив охранника стулом, 18 ноября 1943 года совершил побег и Венцель. И ему тоже удалось скрываться в Брюсселе до освобождения Бельгии.

Гуревич, правда, оставался в заключении до конца войны. Но при этом он сумел совершить небывалое в истории разведки – завербовал следователя контрразведки Паннвица, который его допрашивал. И перед подходом войск союзников к Парижу Гуревич, Паннвиц, его радист и секретарша укрылись в Альпах, прихватив секретный архив.

Однако, даже привезя в Москву гестаповца Паннвица и секретный архив, Гуревич не избавился от обвинения в провале берлинской «Красной капеллы». Он был осужден, отбыл длительный срок заключения. Лишь после этого освободили, а затем и реабилитировали.

Досталось и Трепперу. Он тоже был репрессирован и освобожден лишь через девять лет, в 1954 году. Спустя три года он уехал в Польшу, откуда в 1973 году эмигрировал в Израиль, где и скончался в 1982 году.

Вожак «Красной тройки» (Шандор Радо)

Вам теперь известно, что «Красных капелл» было несколько. Кроме них имелась еще и «Красная тройка», названная немцами так потому, что имела три радиопередатчика и работала на «красных», то есть на СССР. Этой подпольной организацией руководил Шандор Радо – человек, о котором нужно сказать особо.

Становление разведчика

Шандор или Александр Радо родился 5 ноября 1899 года в Будапеште, в семье торговца. После окончания гимназии его призвали в австро-венгерскую армию и направили в артиллерийское училище. Но по его окончании на фронт он не попал, а оказался в Бюро секретных приказов артиллерийского полка. Читая их, Шандор понял истинное положение в стране и в армии. Сведения о солдатских волнениях, революционных выступлениях в войсках показывали, что власть в Австро-Венгрии далеко не так прочна, как кажется.

Одновременно со службой Радо ухитрился посещать юридический факультет университета, где тоже витал революционный дух. А потому нет ничего удивительного в том, что в 1918 году он примкнул к социалистическому движению. Когда же 21 марта 1919 года в Венгрии образовалась Советская республика, двадцатилетний Шандор вступил в венгерскую Красную Армию. Впрочем, из-за слабого зрения в боях он участия не принимал, а стал картографом при штабе дивизии.

После падения Венгерской советской республики в сентябре 1919 года Шандор Радо вынужден уехать в Австрию, где создал телеграфное агентство Роста-Вин и продолжил образование в Венском университете. Одновременно он активно работал на Коминтерн.

В 1921 году он среди других делегатов побывал в Москве, на III конгрессе Коминтерна. В 1922 году Шандора направили в Германию, где он стал одним из руководителей готовившегося восстания. Правда, выступление коммунистов в Гамбурге было жестоко подавлено. Зато Шандору повезло в другом: именно здесь он встретил Лену Янсен, свою будущую жену. Вместе с ней он и уехал в Москву. Но пробыл там недолго. Уже летом 1924 года вместе с женой и старшим сыном Имре он снова оказался в Германии.

Вспомнив свой картографический опыт, Шандор открыл агентство «Пресс-географи», которое служит неплохим прикрытием его нелегальной деятельности. Шандор Радо одновременно читал лекции в марксистской школе и собирал сведения об обстановке в стране. В 1933 году, после прихода Гитлера к власти, Шандор с семьей перебирался в Париж. Здесь он снова открыл информационное агентство – теперь уже «Инпресс».

В октябре 1935 года он еще раз приехал в Москву по приглашению редакции «Большого Советского Атласа мира». Такова легальная версия. На самом деле его пригласил заместитель начальника Разведуправления А. Артузов и предложил поработать в военной разведке в качестве разведчика-нелегала. Шандор согласился и перед отъездом за рубеж его инструктировал сам начальник военной разведки комкор С. Урицкий. Новоявленному разведчику предложили развернуть корреспондентскую сеть своего информационного агентства с таким расчетом, чтобы получать данные как по Германии, так и по Италии.

Шандор закрыл свое агентство в Париже и переехал в Бельгию, где, как считало его московское начальство, работать ему сподручнее. Однако бельгийские власти не дали разрешение на организацию агентства. Тогда Радо обратился с аналогичной просьбой к швейцарским властям, и в мае 1936 года зарегистрировал акционерное общество «Геопресс» в Женеве.

Короли информации

С этого времени начался новый этап жизни Шандора Радо. Его фирма довольно быстро получила признание и даже была аккредитована при Отделе печати Лиги Наций. Это позволило получать заказы на карты от официальных организаций многих стран. Выполняя их, «картограф» мог предугадать многие планы и замыслы европейских правительств.

Материалы, которые Шандор направлял в Москву, довольно часто удостаивались всяческих похвал.

В 1937 году Шандор Радо по поручению Анулова совершил поездку в Италию с заданием собрать сведения о переброске итальянских войск в Испанию.

Он посетил порты Неаполя, Палермо и других городов, сумел даже побывать на борту крейсера «Джованни делла Банда Нере» и выяснить его боевые возможности.

В апреле 1938 года Леонида Абрамовича Анулова (его настоящая фамилия Московиш) неожиданно отозвали в Москву. Там резидента сначала наградили орденом Ленина, а потом арестовали и осудили на пятнадцать лет. Лишь много лет спустя он был реабилитирован и умер своей смертью в 1974 году.

После отъезда Анулова Шандор Радо, получив выходы на связь с «Пакбо» и другими агентами, сам стал главой резидентуры, получившей имя «Дора». Она была еще невелика, и ее главным информатором являлся «Пакбо».

Такой необычный псевдоним взял себе швейцарский журналист Отто Пюбнер. Сокращение «Пакбо» означало «партийная канцелярия Бормана»; тем самым агент подчеркивал, что его информация исходит из самых верхов нацистской иерархии. Кроме того, «Пакбо» завел широкие связи в правительственных, журналистских и дипломатических кругах Швейцарии, имевших выход на Германию. На «Пакбо» работали многие ценные агенты: Поль де Нейрак («Негр»), бывший французский дипломат, большой знаток немецких дел; Жорж Блюн («Лонг»), французский журналист, связанный со швейцарской разведкой; Пао Синьцзюй («Поло»), пресс-атташе Китая в Берне; наконец, Бернгард Майр фон Бальдег («Луиза») – адвокат, который затем стал офицером швейцарской разведки.

Война уже на носу

Тем временем события в мире продолжали раскручиваться с ужасающей быстротой. Скажем, 1938 год отмечен такими вехами, как аншлюс Австрии, мюнхенский сговор Англии и Франции с Гитлером, отторжение немцами Судет и других приграничных районов Чехословакии, наступление фашистов в Испании…

В декабре 1938 года Радо через курьера получил указание сконцентрировать внимание своих агентов прежде всего на Германии, Австрии и Италии. Выполняя приказ, Радо некоторое время снабжал Москву важной информацией с помощью курьеров. Однако 1 сентября 1939 года началась Вторая мировая война, и Швейцария закрыла свои границы. Связи «Доры» с Центром оборвались.

Для возобновления контактов в марте 1940 года в Женеву, как уже говорилось, приехал Гуревич («Кент»), нелегальный резидент брюссельской резидентуры. Он привез шифры, коды и расписание радиосеансов связи. Однако все это оказалось впустую, поскольку Радо хотя и имел рацию, но не имел соответствующих навыков радиста.

Лишь в июне 1940 года ему удалось привлечь к работе в качестве радистов супругов Хамелей – Эдмонда («Эдуард») и Ольгу («Мауд»). Эдмонд был радиотехником по специальности и владельцем магазина по продаже радиоаппаратуры. Получив необходимые инструкции, он смог наладить радиосвязь с Центром.

Но это была не единственная трудность в работе «Доры». Из-за войны резко уменьшилось число заказчиков «Геопресс», упали и доходы Радо. Ему едва хватало денег, чтобы прокормить семью – жену и двоих детей. Между тем, оперативные расходы росли.

Тогда в октябре 1940 года Центр предложил Радо выехать в Белград, где связник должен передать ему деньги. С помощью своего знакомого, статс-секретаря итальянского МИДа Сувича, Радо получил разрешение для поездки в Венгрию через Белград. Там он встретился с прибывшим из Москвы курьером, который передал крупную сумму денег. Они были затем спрятаны в густых волосах Лены, жены Радо, которая сопровождала мужа в поездке.

Между тем в феврале 1941 года к «Пакбо» через его агента «Луизу» стала поступать все более тревожная информация, касающаяся переброски немецких войск на Восток. Так 21 февраля 1941 года Радо сообщил в Центр, что Германия уже имеет на Востоке 150 дивизий и начнет наступление на границы СССР где-то в начале мая. А 18 июня 1941 года в Центр ушла шифровка, в которой уточнялось, что «нападение Германии на Россию намечено на ближайшие дни».

Новые данные и приобретения

После начала Великой Отечественной войны Центр приказал Радо сосредоточить все силы на получении информации о немецкой армии, ее планах. Радо тут же откликнулся: «2.7.41. Директору. Сейчас главным действующим оперативным планом является план № 1; цель – Москва. Операции на флангах носят отвлекающий характер. Центр тяжести на центральном фронте. Дора».

Вскоре последовала и еще одна важная телеграмма: «7.8.41. Директору. Японский посол в Швейцарии заявил, что не может быть и речи о японском выступлении против СССР, пока Германия не добьется решающих побед на фронтах. Дора».

Эти две телеграммы сыграли большую роль в успехе битвы за Москву.

Между тем, агентурная сеть «Доры» росла. Вскоре в ней появились два бывших французских офицера, которым дали псевдонимы «Зальцер» и «Лонг». Первый из них симпатизировал де Голлю и в свое время работал в посольстве Франции и в Швейцарии. Второй – бывший сотрудник французской разведки, работавший в интересах лондонского комитета «Свободная Франция» и имевший многочисленные и хорошо информированные источники.

Но безусловно самым ценным приобретением резидентуры стал Рудольф Ресслер – один из самых лучших агентов Второй мировой войны. Американский исследователь Буранелли называет его «важнейшим источником информации о германском вермахте». А шеф американской разведки Аллен Даллес как-то заявил: «Если бы у меня была пара таких агентов, я бы мог ни о чем не беспокоиться».

Каким-то образом – о своих источниках он не распространялся – Ресслеру удавалось получить в Швейцарии сведения о решениях, которые принимало высшее немецкое командование в Берлине, уже через 24 часа после подписания соответствующих приказов. Похоже, на него работали люди, служившие в самых верхах германской военной структуры.

К сожалению, их имена так и остались тайной. Не исключено, что это именно они участвовали в заговоре против Гитлера и погибли после неудачной попытки покушения на фюрера 20 июня 1944 года. Имена своих друзей Ресслер не назвал никому и унес их с собой в могилу. Лишь однажды он обмолвился, что пятеро из них генералы, один полковник, один майор, а остальные капитаны.

Исследователи считают, что наиболее важными источниками Ресслера были четыре важнейших агента: «Вертер», «Тедди», «Анна» и «Ольга». Есть предположения, что за этими псевдонимами скрывались генерал-майор Ганс Остер, антифашист, начальник штаба абвера; Ганс Бернд Гизевиус, также сотрудник абвера Карл Герделер, руководитель консервативной оппозиции Гитлеру, и полковник Фриц Бетцель, начальник отдела анализа разведданных юго-восточной группы армий в Афинах. Радо также предполагал, что одним из информаторов Ресслера был и начальник узла связи Ставки верховного командования германской армии, через которого проходили все важнейшие приказы.

Конец «Красной тройки»

Объем информации, передаваемой в Центр, постоянно возрастал. Возможностей двух передатчиков, приданных «Доре», уже не хватало. Тогда Радо нашел и привлек к работе двадцатитрехлетнюю антифашистку Маргариту Болли («Розу»). На ее квартире в Женеве разместили третий передатчик, собранный с помощью Э. Хамеля.

Немецкие радиослужбы, конечно, не могли не обратить внимания на работу трех нелегальных передатчиков в Женеве и Лозанне. В докладе шефа немецкой радиотехнической разведки указывалось, что еще в начале июля 1941 года «слухачи» на немецкой, итальянской и французской границах Швейцарии стали регулярно прослушивать их передачи, установили их координаты. Но вот шифры «тройки» и на кого она работает разгадать им долгое время не удавалось.

Только после ареста во Франции в ноябре 1942 года руководителей «Красной капеллы» А. Гуревича («Кент») и Л. Треппера («Отто») с помощью захваченных шифров гестапо удалось прочитать и часть радиограмм «Доры». Так выяснилось, что через Швейцарию уходила секретная информация из высшего военного командования вермахта. И куда – в Россию!

За передатчиками «Красной тройки» и членами самой организации началась интенсивная охота. Правда, задача гестапо несколько осложнялась тем, что радиостанции находились на территории нейтрального государства. Так что немцам тоже приходилось действовать по существу нелегально, через резидентуру VI Управления РСХА, которой руководил Ганс Мейснер, официально числившийся генеральным консулом Германии в Берне.

Немцы вскоре установили слежку за Радо и «Пакбо», в ходе которой вышли на «Розу» – молодую радистку Маргариту Болли. Мейснер поручил своему агенту в Женеве Гансу Петерсу познакомиться с ней и вскружить ей голову. Привлекательному молодому человеку, выдававшему себя за участника Сопротивления, удалось это сделать без особого труда. Маргарита вступила с ним в связь, не поставив об этом в известность Радо. Так гестапо проникло в агентурную сеть «Красной тройки».

К лету 1943 года гестаповцы располагали подробными агентурными данными обо всех членах резидентуры «Дора». Правда, они не знали, кто выступает под псевдонимами «Сиси» и «Тейлор», а также не выявили источников информации в Германии, а потому не могли пресечь ее утечку.

Тогда они решили прекратить связь «Красной тройки» с Москвой. Делом занялся лично сам Шелленберг, который приехал в Швейцарию 8 сентября 1942 года и встретился с начальником швейцарских спецслужб Роже Массоном. Тот внимательно выслушал Шелленберга, пообещал ликвидировать советскую агентурную сеть в Швейцарии, но на том все и кончилось.

Тогда в марте 1943 года Шелленберг вновь посетил Берн и намекнул Массону, что промедление грозит серьезным осложнением германо-швейцарских отношений. Это же было сказано комиссару швейцарской полиции Маудереру во время его визита в Берлин.

Швейцарцы заволновались: Москва и Лондон далеко, а войска Берлина уже на границах страны. И в сентябре 1943 года Массон и Маудерер открыли свой сезон охоты за «Дорой». Пеленгаторы в специальных автофургонах позволили установить, откуда работают передатчики, и в ночь на 14 октября 1943 года во время передачи Эдмонд и Ольга Хамели были арестованы. Полицейские захватили радистов с поличным. Были изъяты шифры, программы связи, сами радиограммы. В тот же день на квартире своего возлюбленного Петерса была арестована и Маргарита Болли.

Шандор Радо, узнав о провале радистов, передал руководство резидентурой «Пакбо», а сам вместе с женой Еленой укрылся на квартире надежного друга доктора Бианки.

На свободе оставался единственный радист – Александр Фут, он же осуществлял связь между «Пакбо» и Радо. Однако в ночь на 20 ноября 1943 года полиция вышла и на него. Правда, пока полицейские взламывали дверь, он успел ударами молотка вывести из строя радиопередатчик и сжечь на свече радиограммы.

На допросах Фут не отрицал, что был радистом-нелегалом, но утверждал, что работает на английскую разведку, передает информацию только о Германии, сообщников в Швейцарии не имеет, Радо, Болли, Хамелей не знает.

Впрочем, после ареста Фута швейцарская разведка все же попыталась вести радиоигру с Москвой, но там сразу поняли, в чем дело, и стали выдавать в эфир дезинформацию, наводящую швейцарцев на ложный путь.

В итоге на свободе остались лишь «Пакбо» и еще несколько агентов. Но без связи дальнейшее существование резидентуры оказалось бессмысленным. Поэтому 16 сентября 1944 года Радо и Лена с помощью французских партизан-маки нелегально перешли франко-швейцарскую границу и укрылись в городе Анси, где власть принадлежала коммунистам. Затем они направились в уже освобожденный Париж, где Радо 26 октября 1944 года установил контакт с сотрудниками ГРУ, сообщив подробности ликвидации его резидентуры.

К этому времени швейцарские власти, уже утратившие страх перед мощью Германии, выпустили из тюрьмы всех членов «Красной тройки». Фут и другие члены «Доры» тоже уехали в Париж.

Уже после войны, в октябре 1945 года, в Швейцарии состоялся судебный процесс по обвинению Радо, его жены Лены, Фута, Болли, супругов Хамелей и других членов организации. Их обвинили в проведении разведывательной деятельности на территории Швейцарской конфедерации. Все были осуждены на разные сроки заключения, но в тюрьму никто не попал. Некоторые были осуждены заочно, Хамели и М. Болли – условно, а Шнейдер был освобожден с учетом уже проведенного им в тюрьме времени.

Но на этом драматическая история Шандора Радо не закончилась.

Жизнь после войны

В январе 1945 года Радо, Фут, Треппер и другие нелегалы – всего двенадцать человек – были вызваны в Москву. По дороге Треппер пугал Радо: «Центр строго наказывает за неудачи. Попав в Москву, вы вряд ли сумеете вернуться в Париж!». В общем, довел того до такого состояния, что во время одной из остановок Радо сбежал из гостиницы, где они остановились на ночь, и обратился в английское посольство с просьбой о политическом убежище.

Однако англичане решили, что бывший советский военнопленный Игнатий Кулишер (у Радо были документы на это имя) не представляет для них интереса и отказали ему. Тогда он попытался покончить жизнь самоубийством, но его спасли и поместили в лагерь для интернированных.

Советская сторона была всерьез встревожена исчезновением резидента. Была разослана информация, что Игнатий Кулишер разыскивается за совершенное убийство. В августе 1945 года Радо был выдан советским властям и доставлен в Москву.

Здесь в декабре 1946 года по приговору Особого совещания он получил десять лет тюремного заключения. Ему припомнили все: провал швейцарской резидентуры, происшедший по его халатности при хранении шифров, наличие в его сети агентов-двойников, побег и т. д. и т. п.

Лишь в 1954 году многие обвинения были сняты специальной комиссией ГРУ. Радо, как и Треппер, были реабилитированы и вышли на свободу. В июне 1955 года Шандор Радо вернулся в Венгрию, где его ждала Лена, не знавшая о судьбе мужа десять лет.

В дальнейшем он занялся научной деятельностью, стал видным географом и картографом, получил ученую степень доктора наук, был избран академиком. А также написал мемуары «Под псевдонимом «Дора», которые увидели свет в 1973 году.

Умер Шандор Радо в 1980 году, в возрасте восьмидесяти одного года.

Интеллигентный антифашист (Харро Шульце-Бойзен)

Вообще-то, казалось бы, этому человеку не место в рядах антифашистского Сопротивления. Руководители Третьего рейха были весьма благосклонны к нему. Но он выбрал свою дорогу. И прошел ее до конца…

Уроки жизни

2 сентября 1909 года в семье кадрового морского офицера Эриха Эдгара Шульце родился мальчик. Назвали его Харро. Его крестным отцом и двоюродным дедом стал знаменитый адмирал Тирпиц, личный друг Вильгельма II. А вторую часть фамилии он получил от матери Марии Луизы Бойзен.

С такой родословной мальчик должен был пойти весьма далеко. И он действительно показал неплохие успехи в школе, изучал право и политические науки в университетах Фройсбурга и Берлина. В итоге он получил блестящее образование, владел французским, английским, шведским, норвежским, датским, голландским языками, а в конце 30-х годов прошлого века начал изучать и русский.

Однако не все оказалось ладным в земле германской. Харро видел, как поднимают голову нацисты. И в 1932 году, за год до прихода Гитлера к власти, он вместе со своим другом Генри Эрландером начал издавать антифашистский журнал «Дер Гегнер» («Противник»). За что и поплатился. В 1934 году друзья были арестованы нацистами и отправлены в концлагерь, где каждый получил по сто ударов палками. Харро выжил, Эрландера же забили до смерти.

Полученный урок Харро усвоил на всю жизнь. Он не полез больше напролом, а притворился, что стал на путь исправления. Выпущенный из лагеря под поручительство родственников, он начал вести светскую жизнь. На парусной регате Харро познакомился с Либертас, дочерью профессора искусствоведения и графини. Их замок был рядом с имением Германа Геринга, и графиня часто услаждала его своим пением. Так что на свадьбу Харро и Либертас, состоявшуюся 26 июля 1936 года, один из отцов Третьего рейха даже счел необходимым прислать свои поздравления.

Пользуясь покровительством соседа, Харро закончил школу летчиков-наблюдателей, а затем поступил на работу в министерство авиации. Проверка на благонадежность в данном случае была проведена весьма поверхностно.

Вскоре Харро был даже зачислен в группу «по изучению заграничной авиационной периодики». Так в те времена называлась разведка люфтваффе – военно-воздушных сил Третьего рейха. Ведь по договору, заключенному после Первой мировой войны, Германии запрещалось иметь сколько-нибудь значительные военные силы, вот нацистам на первых порах и приходилось маскироваться.

Кружок антифашистов

Несмотря на высокое покровительство, возможности хорошо устроиться при новом режиме, Харро не отказался от своих прежних взглядов. Он создал тайный антифашистский кружок, в который вошли скульптор Курт Шумахер, его жена, супруги Кукх, балерина Ода Шоттмюллер и другие представители интеллигенции.

Ближайшим другом и соратником Харро Шульце-Бойзена стал доктор Арвид Харнак. Это был незаурядный человек. Его отец был профессором Высшей технической школы, дядя – известным богословом, а сам Арвид в тридцать лет имел уже две докторских степени: по философии и юриспруденции.

Получив стипендию фонда Рокфеллера, он обучался в университете штата Висконсин, где познакомился с Милдред Фиш. Вскоре она стала его женой и товарищем по совместной борьбе. И Арвид, и Милдред разделяли социалистические взгляды, были искренними друзьями СССР, состояли нелегальными членами компартии Германии.

В 1932 году Харнак побывал в СССР, а в 1935 году Артузов дал задание привлечь его к агентурной работе. Таким образом, Харнак был не только нашим агентом, но и руководителем большой группы информаторов, насчитывавшей более шестидесяти человек. По рекомендации советской разведки Харнак разорвал все связи с коммунистической партией, вступил в нацистскую партию и национал-социалистический союз юристов и даже стал руководителем его секции в министерстве экономики.

Группы Харро Шульце-Бойзена и Арвида Харнака создали широко разветвленную агентурную сеть, получившую в истории название берлинская «Красная капелла».

Информация этой сети представляла большой интерес для нашей разведки. Ведь информация поступала из самых высших эшелонов нацистской власти.

Правда, распорядились ею, как известно, недостаточно эффективно. Между тем, еще 9 июня 1941 года Харро и его люди сообщали, что «на следующей неделе напряжение в русском вопросе достигнет наивысшей точки, и вопрос о войне будет окончательно решен… Все подготовительные мероприятия должны быть закончены к середине июня…».

Бывший начальник внешней разведки П. М. Фитин в своих записках вспоминал о том, как 17 июня 1941 года он вместе с наркомом доложил Сталину о поступившей информации. Тот, не поднимая головы, сказал: «Прочитал ваше донесение… Выходит, Германия собирается напасть на Советский Союз?.. Что за человек сообщил эти сведения?» Когда Фитин отрапортовал, что источник надежный, Сталин произнес: «Дезинформация! Можете быть свободны».

За все приходится платить…

Ошибка Сталина стала очевидной 22 июня 1941 года. Но об этом уж столько сказано… Поэтому давайте лучше поговорим о том, какую информацию поставляли члены бывшего антифашистского кружка, ставшие резидентурой, после начала Великой Отечественной войны.

Агентура «Красной капеллы» продолжала действовать довольно эффективно. Так, Шульце-Бойзен сообщил в Москву о планах немецкого командования на осень и зиму 1941 года. Особо важной оказалась информация о том, что наступления на Ленинград больше не будет; гитлеровцы просто собираются задушить город в кольце плотной блокады.

Через него же стали известны планы немецкого командования и на 1942 год, главным из которых было наступление в направлении нефтеносных районов Кавказа. Харро же указал местонахождение ставок Гитлера, а также проинформировал, что в Петсамо (Финляндия) немцы захватили советский дипломатический код…

Все эти и многие другие данные пришлось передавать через радистов бельгийской «Красной капеллы», поскольку прямая связь с берлинской группой была утеряна уже в первые дни войны. Для ее восстановления в Берлин направили двух агентов-радистов из числа немецких военнопленных, но оба они попали в руки гестаповцев.

Через них, а также используя другие методы контрразведки, гестапо в конце концов сумело выйти на Шульце-Бойзена. Его друг из службы радиопеленгаторщиков сообщил ему об этом. Шульце-Бойзен пытался предупредить своих товарищей, но не успел, поскольку 31 августа 1942 года он был арестован прямо в своем кабинете. Гестапо стало отслеживать телефонные звонки, поступавшие в кабинет Харро, и вскоре заполучило список всех его друзей.

Начались массовые аресты. Только в Берлине было арестовано около двухсот человек.

Гитлер, выслушав доклад Гиммлера о «Красной капелле», пришел в ярость: «Если бы не русские шпионы, мы бы давно разбили их армию!» И повелел проводить допросы в «особом режиме», то есть с применением пыток и избиений.

Затем большинство антифашистов было приговорено к смертной казни: мужчины – к виселице, женщины – к гильотине. Были повешены тридцать один мужчина и обезглавлены восемнадцать женщин. Семь человек покончили с собой во время следствия, еще 7 были отправлены в концлагеря, 25 – на каторгу, 8 – на фронт, несколько человек расстреляно.

В конце 1942 года Харро и Либертас Шульце-Бойзен, а также Арвид Харнак были сразу же приговорены к смертной казни, а жена Харнака Милдред и графиня Эрика фон Брокдорф – к тюремному заключению. Узнав об этом, Гитлер велел пересмотреть приговор: Милдред и Эрика также были казнены.

В 1969 году свыше тридцати участников немецкого Сопротивления и борьбы с фашизмом были награждены орденами и медалями Советского Союза. Двадцать девять из них посмертно. В их числе Харро Шульце-Бойзен, Арвид Харнак и еще пятнадцать членов их групп.

«Товарищ Гарри» (Генри Робинсон)

Удивительное дело: этот человек не любил Москву, ненавидел сталинские «порядки» и в то же время бескорыстно служил советской власти долгие годы, до последних дней своей жизни. Почему? Объяснением его поступков, пожалуй, может быть лишь то, что фашизм он ненавидел еще больше…

Немного о семейственности

Арнольд Шнеэ – таково настоящее имя нашего героя – родился в 1897 году, в Сен-Жилле (Бельгия), в семье евреев – выходцев из России. Еще в юности переехал во Францию и получил французское гражданство. Политических взглядов придерживался левых. Об этом говорит тот факт, что в 1920 году вступил во французскую компартию, а позже стал членом и Компартии Германии.

Окончив Цюрихский университет, получил диплом юриста. Свободно говорил на английском, французском, русском, немецком и итальянском языках.

Женился на Кларе Шаббель, которая родила от него сына Лео. Вполне возможно, что именно она и подтолкнула Арнольда к сотрудничеству с советской разведкой.

Дело в том, что Клара родилась в 1894 году в Берлине, в семье рабочих, членов социал-демократической партии. В 1913 году вступила в молодежную социалистическую организацию, в 1914 году – в социал-демократическую партию Германии. Затем перешла в члены союза «Спартак», где познакомилась с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург. В 1918 году она стала секретарем Прусского Совета рабочих депутатов. Год спустя вступила в только что организованную Коммунистическую партию Германии. Затем работала в Коминтерне, одновременно являясь агентом разведки Советской России.

Так или иначе, но при подготовке вооруженного восстания в Германии осенью 1923 года Клара Шаббель вместе с мужем, уже поменявшим имя на Генри Робинсон и имевшим кличку «Товарищ Гарри», вела подрывную работу в Рурской области.

В 1924 году супруги на некоторое время расстались; Клара жила и работала в Москве, в Центральном аппарате Разведупра РККА.

Затем вместе с сыном вернулась в Германию, где ее квартира использовалась как конспиративная. Перед началом Великой Отечественной войны она, наряду с И. Штебе и Э. Хюбнером, являлась одним из ценных агентов советской разведки в Берлине.

Поскольку о ее контактах с коммунистами было довольно широко известно, с приходом к власти нацистов Кларе пришлось перейти на нелегальное положение. Но ее все же арестовали в октябре 1942 года. И по приговору Имперского военного суда она была казнена 5 августа 1943 года.

Сеть «рабкоров»

Теперь обратимся непосредственно к судьбе самого Генри Робинсона. Его первые контакты с советской военной разведкой историки относят к 1923–1924 годам.

В этот период Германия считалась «Меккой науки», а ее промышленность переживала необычайный подъем. Особый интерес в СССР вызывали немецкие достижения по части аэронавтики, химии и оптики. Генри Робинсон, являясь активистом «М-Аппарата» Компартии Германии – подпольной организации, работавшей в военной сфере, – имел возможность получать нужную информацию.

Использовали его сначала косвенно, через партию. А в 1933 году по личному указанию начальника Разведупра Яна Берзина перспективного агента попробовали завербовать напрямую.

Вскоре он уже официально числился в составе агентурной сети советской разведки, вначале был заместителем резидента, а затем стал руководить агентурной сетью самостоятельно.

Одним из методов получения советской разведкой нужной промышленной информации как в Германии, так и во Франции стало создание и использование сети «рабкоров» – рабочих корреспондентов. Работая на том или ином промышленном предприятии, они снабжали своих партийных руководителей, а через них и советскую разведку, детальной информацией о секретных проектах и технологиях. Причем многие из рабкоров при этом и не подозревали, что занимаются шпионажем. Они полагали, что их информация используется на благо рабочего класса и профсоюзов.

Размах этой сети был колоссальным. Группы рабкоров имелись на «И. Г. Фарбениндустри», заводах Круппа, на «Рейнметалле», концерне «Сименс унд Гальс», на «Телефункене», на авиазаводах Юнкерса и Дорнье, в Высшей технической школе Берлина, Институте Герца, Институте кайзера Вильгельма, Институте авиационных исследований и многих других научных учреждениях и промышленных предприятиях.

Естественно, что с приходом Гитлера к власти деятельность рабочих корреспондентов стала нелегальной. Однако она не прекратилась. И в период с 1937 по 1939 год «товарищ Гарри» создал, в том числе используя и «рабкоров», большую и надежно законспирированную агентурную сеть, добывавшую ценную информацию. Агенты Генри работали не только в Германии, но и в Англии, Франции, Италии и других странах. Среди них были крупные ученые, инженеры, исследователи, специалисты во многих отраслях науки и техники.

Робинсон направлял в Москву обширные материалы по военно-техническим проблемам, в том числе по производству разрывных снарядов и новых орудий, о кислородных приборах для летчиков и новых немецких противогазах. Он с помощью своих агентов умудрился даже добыть и переправить в Центр образцы брони новых французских танков.

Война стучится в дверь

В 1938 году Робинсон посетил Москву. То, что он увидел и узнал в Стране Советов, очень ему не понравилось. Ведь жертвами сталинских репрессий стали не только его руководители по Разведупру, но и бывшие товарищи по германской компартии. Тем не менее, он остался верен своему долгу, продолжал верить в идеалы коммунизма, в то, что Советский Союз – единственная страна, способная противостоять «коричневой чуме».

И все-таки кое-какие выводы он определенно сделал. Прежде всего прекратил сотрудничать с Коминтерном. «Товарищ Гарри» также стал еще скрупулезнее относиться к вопросам конспирации и зачастую скрывал имена своих агентов даже от руководителей разведки.

Но продолжал исполнять свои обязанности. Активность его сети только возросла. После начала Второй мировой войны резидентура Робинсона полностью переориентировалась на работу против Германии. Он не верил пропагандистским заявлениям Гитлера о предстоящем вторжении в Англию и полагал, что будущий театр военных действий – на Востоке.

Он настоятельно предупреждал о том Центр. Вот лишь некоторые из его радиограмм:

«17.04.1941. Ближайшие помощники Гитлера считают, что завоевание Украины – одна из задач готовящейся войны».

«10.06.1941. Знакомый полковник имел беседу с одним из высших немецких офицеров, который заявил, что не позднее чем через два месяца часть территории СССР будет захвачена немцами…»

«17.06.41. По мнению немцев, СССР превосходит их в численности личного состава и техники, но они считают своих солдат лучше подготовленными к войне, а генштаб более квалифицированным».

Кто «сдал» Робинсона?

К началу Великой Отечественной войны резидентура Робинсона базировалась в основном во Франции и была готова к работе в условиях войны. Она имела два радиопередатчика, позволявшие поддерживать надежную связь с Центром. Хорошо законспирированные агенты имели надежные прикрытия. Главную же гарантию благополучного существования Робинсон видел в полной независимости своих подчиненных от каких-либо других подразделений разведки. И он оказался прав.

Кроме агентуры Робинсона на территории Франции действовала резидентура Озолса, а после оккупации немцами Бельгии добавилась и еще одна – Треппера. Они поддерживали связь с Москвой через военного атташе во Франции генерала Суслопарова, который с началом войны отбыл на родину. И обе резидентуры остались без связи.

Тогда в сентябре 1941 года Трепперу приказали установить контакт с Робинсоном, рассчитывая, что этот контакт ограничится лишь временным использованием радиопередатчиков Робинсона. Однако Треппер почему-то решил, что теперь Робинсон поступил в его полное распоряжение. Он свел его с двумя членами своей резидентуры – Кацем и Гроссфогелем, а также сообщил о Робинсоне Райхману, оказавшемуся впоследствии, как мы это уже знаем, предателем.

В итоге все законы конспирации оказались нарушены, что и привело в конце концов к тяжелым провалам. Ведь гестапо не дремало. И уже 13 декабря 1941 года провело в Брюсселе первые задержания. Под пытками некоторые агенты дали показания, приведшие к новым арестам. Кроме того, немцы перехватили и расшифровали множество радиограмм и других документов.

К январю 1943 года с резидентурами Макарова, Треппера, Робинсона и Гуревича было покончено. Захваченные радиопередатчики немцы попытались использовать для дезинформации советской разведки, но большая «игра» немцам не удалась. Об арестах радистов Робинсон успел сообщить еще 25 сентября 1942 года, затем сообщения об этом поступили от Треппера. Благодаря этому, Центр с июня 1942 года начал вести радиоигру с немцами по своим правилам.

Самого Робинсона арестовали 21 декабря 1942 года в присутствии Треппера и во многом, вероятно, по его вине; есть версия, что «хвост» за собой притащил именно он. И хотя самому Трепперу в последний момент удалось ускользнуть от гестаповцев, удар по разведчикам был нанесен тяжелый. На конспиративной квартире Робинсона гестаповцы обнаружили множество документов: адреса «почтовых ящиков» в Англии; бельгийские и швейцарские паспорта на разные имена и, наконец, копии некоторых рапортов и донесений.

Это, последнее, кстати, позволило Леопольду Трепперу впоследствии заявить: «После ареста этот человек сделал многое, чтобы спасти свою шкуру. Гестапо нашло у него массу документов и все копии рапортов. Почему в нарушение правил он их хранил? Кому хотел продать?»

Неизвестно, чем руководствовался Треппер, делая такое заявление. Может быть, хотел отвести подозрения от себя? Ведь сохранились гестаповские рапорты по делу «Красной капеллы», где говорится, что именно он «сдал» Робинсона.

Последняя весточка

После ареста гестаповцы подвергли Генри Робинсона страшным пыткам. Но он упорно молчал. Тогда гестаповцы арестовали в Берлине его жену Клару Шаббель и сына Лео. Сына на глазах у отца готовили к расстрелу, но он продолжал молчать и не выдал ни одного человека.

О его дальнейшей судьбе существует несколько версий. Согласно первой, он был приговорен к смерти и казнен. Согласно второй, он не был расстрелян, но в 1944 году его убил какой-то член «Красной капеллы» по приказу Треппера. Наконец, согласно третьей версии, он остался жив и еще продолжал работать на советскую разведку после войны.

Единственной более-менее достоверной информацией, относящейся к этому времени, является записка, которую приводит в статье «Неизвестный солист «Красной капеллы» газета «Красная звезда» от 17 июня 1998 года. Это послание в конце сентября 1944 года какой-то неизвестный передал в советское представительство в Софии.

Содержание записки таково: «Французский товарищ Анри Робинсон, «Гарри», был арестован гестапо в декабре 1942 года в своем доме. Он был выдан лицом, которое получило его адрес в Москве. Его жена и сын были подвергнуты пыткам и заключены в тюрьму, а затем казнены. Сам «Гарри» был заключен в одиночку и впоследствии отвезен в Берлин, Гауптзихерхайтсат (РСХА), Принц Альбрехтштрассе, где содержится в большом секрете в камере 15 в ожидании смертного приговора. Пишущий настоящие строки видел его в последний раз 20 сентября 1943 года в день выхода из соседней камеры 16 и обещал передать это сообщение…»

Молодая «старушка» (Ильза Штебе)

Разные бывают псевдонимы в разведке – одни удачные, другие не очень. Например, один из псевдонимом Короткова – «Длинный» – намекал на его высокий рост. А вот псевдоним «Альта», точнее «Альте» – «Старушка», принадлежал совсем молодой миловидной женщине Ильзе Штебе, что долгое время сбивало с толку гестаповских ищеек.

Машинистка, журналистка, разведчица…

Ильза родилась в Берлине, в рабочей семье, 17 мая 1911 года. Университетов не кончала, а после школы приобрела специальность секретаря-машинистки. Некоторое время работала в издательском концерне, а затем перешла в газету «Берлинер Тагенблат». Заметив, что у девушки неплохой слог и хорошая грамотность, ее, несмотря на отсутствие специального образования, стали посылать на редакционные задания. Она, начав с небольших заметок, вскоре так «набила руку», что ее отправили собственным корреспондентом в Чехословакию, а затем и в Польшу.

Там девушка и познакомилась с членом Компартии Германии и агентом Разведупра Красной Армии Рудольфом Херрнштадтом, человеком весьма интересной судьбы. Сын преуспевающего адвоката и сам неплохо зарабатывающий юрист, он в 1924 году вступил в компартию Германии, в 1930 году был завербован советской военной разведкой, получив псевдоним «Арвид». В 1932 году, бросив юриспруденцию, стал работать корреспондентом в Варшаве, а с 1933 года – в Москве. Здесь по заданию Разведупра «встал на позицию крайнего антикоммунизма», за что вместе с четырьмя другими немецкими журналистами был выслан из СССР. Кроме того, это была своеобразная месть нашего МИДа за то, что советских журналистов не допустили в зал суда во время лейпцигского процесса над «поджигателями рейхстага».

По возвращении в Германию Херрнштадта встретили с почестями, как человека, пострадавшего от советского режима. О его коммунистическом прошлом было забыто – с кем, дескать, не бывает ошибок в молодости?..

Вскоре Херрнштадт снова уехал в качестве корреспондента в Варшаву, где он пользовался большим уважением не только как герой и мученик, пострадавший от большевиков, но и как отличный специалист своего дела, знаток Польши и местных традиций. К нему обращались за советом посол Германии фон Мольтке, ответственные сотрудники посольства.

Но Херрнштадта отличало не только умение налаживать контакт с нацистскими чиновниками. Он также был весьма талантливым вербовщиком. Во всяком случае, трое из завербованных им агентов – Герхард Кегель, Рудольф фон Шелия и Ильза Штебе – вошли в историю разведки.

Впрочем, вербовка последней не представляла особой трудности: она была товарищем Херрнштадта по партии и его единомышленником.

Агенты в МИДе

В итоге к 1934 году при германском посольстве в Варшаве сложилась целая резидентура. Ее главой вначале был Херрнштадт, затем после его отъезда в Москву агентурную сеть возглавила Ильза Штебе. У нее на связи, не считая Кегеля и Шелия, было шесть агентов.

В начале марта 1940 года фон Шелия помог Ильзе Штебе получить тепленькое место в пресс-службе МИДа, и ее перевели в Берлин. Там же вскоре оказался и он сам; таким образом возможности агентов заметно расширились.

Однако тут едва не случилась беда: Шелия подвела болтливость. Кто-то донес начальству о его «недостойном для германского дипломата» сочувствии полякам. Тогда, чтобы «искупить вину», он принялся вместе с бывшим послом в Варшаве фон Мольтке составлять «Белую книгу» о причинах германо-польской войны. Естественно, она была составлена так, что когда Риббентроп ознакомился с ее содержанием, он не только простил фон Шелия, но даже намекнул на возможность его назначения на высокую должность в Будапеште.

Но для Ильзы Штебе отъезд фон Шелия означал бы утрату очень серьезного источника информации, и она отговорила его от этой затеи. Тем более, что вскоре он получил новую должность в самом центральном аппарате МИДа.

Надежным помощником Ильзы Штебе был также и Герхард Кегель. Однако вскоре после переезда в Берлин Ильзе пришлось расстаться и с ним.

Дело в том, что Герхард, работавший в отделе торговой политики МИДа, получил новое, важное назначение. Вначале его включили в состав германской торговой делегации, выехавшей в конце 1939 года в СССР, а по прибытии в Москву оставили на работе в посольстве.

Однако нет худа без добра. От него советские спецслужбы стали получать ценную информацию о том, что происходило в посольстве. Кстати, Кегель сообщил, что посол фон Шуленбург, и военный атташе генерал Кестринг, и советник Хильгер в частных разговорах выступали против войны с Советским Союзом, полагая, что она гибельна для Германии.

Тем не менее, 30 апреля 1941 года Шуленбург после поездки в Берлин и беседы с Гитлером объявил своим ближайшим друзьям: «Жребий брошен, война – дело решенное!» И Кегель тотчас сообщил об этом своим кураторам.

Еще одним признаком готовящейся войны стало появление в Москве двух важных гостей. Одним из них оказался сам Вальтер Шелленберг. В образе представителя германской химической промышленности начальник внешней разведки гитлеровской Германии не преминул лично присмотреться к будущему противнику.

Вторым гостем был полковник Кребс. Тот самый, который накануне падения Берлина, уже в звании генерала и последнего начальника германского Генерального штаба, явится к генералу Чуйкову с просьбой о мирных переговорах. А когда ему было отказано, то Кребс вернулся в свой бункер и застрелился. Пока же он присутствовал на первомайском параде Красной Армии и с трибуны оценивал ее вооружение и боевые возможности.

В канун самого начала войны Кегель был свидетелем срочного отъезда на родину семей сотрудников посольства и других немцев, находившихся в СССР. А 21 июня он видел, как во дворе посольства жгли архивы и прочие важные документы. Это было явным свидетельством предстоящего начала войны, и об этом Кегель немедленно информировал своего связника. Но где затерялась эта информация?

После начала войны Кегель вместе с другими сотрудниками посольства выехал на поезде в Берлин. По дороге на одной из остановок в поезд сумел проникнуть сотрудник внешней разведки Леонтьев и передать агенту записку с условиями связи со Штебе.

Последние предупреждения

Между тем Штебе передавала в Москву полученные от фон Шелия и других агентов сведения через легального резидента Разведуправления в Берлине полковника Н. Д. Скорнякова («Метеора»). Вот некоторые из них:

«Немцы уверены, что СССР не нападет на них первым…»

«Гитлер намерен весной разрешить вопросы на Востоке военными действиями, поскольку считает, что состояние Красной Армии именно сейчас является настолько низким, что он будет иметь несомненный успех…»

Информировала она и о все более нарастающих темпах подготовки к кампании на Востоке…

Огромное нервное напряжение тех месяцев не прошло для Ильзы бесследно – у нее обострилась болезнь почек и печени. В письме к Херрнштадту она сетовала, что часто по ночам, когда подступают дикие, ужасные боли, ей кажется, что из-за болезни она вскоре не сможет продолжать работу.

Ей и в самом деле пришлось уйти из МИДа. В начале 1941 года она перешла на должность начальника отдела заграничной рекламы дрезденского химического концерна «Лингерверке». Но при этом продолжала всяческими способами добывать интересную информацию.

Примером тому может послужить хотя бы такое сообщение:

«28 февраля 1941 года. Посвященные военные круги по-прежнему стоят на той точке зрения, что совершенно определенно война с Россией начнется уже в этом году… Сформированы три группы армий под командованием маршалов Бока, Рундштедта и Риттера фон Лееба. Группа армий «Кенигсберг» должна наступать в направлении Петербурга, группа армий «Варшава» – в направлении Москвы, а группа армий «Позен» – в направлении Киева. Предполагаемая дата начала действий якобы 20 мая. Запланирован, по всей видимости, охватывающий удар в районе Пинска силами 120 немецких дивизий. Подготовительные мероприятия, например, привели к тому, что говорящие по-русски офицеры и унтер-офицеры распределены по штабам.

Гитлер намерен вывезти из России около трех миллионов рабов, чтобы полностью загрузить производственные мощности… Он намерен разделить российского колосса якобы на 20–30 различных государств, не заботясь о сохранении всех экономических связей внутри страны».

Это первое точное сообщение разведки о направлении предстоящих немецких ударов.

Провалы и аресты

Когда 22 июня 1941 года персонал советского посольства был блокирован, большинство агентуры осталось без связи. Однако резидентура «Альты» имела в своем распоряжении радиопередатчик. Первые месяцы после начала войны, пока передатчик работал, радист К. Шульце регулярно передавал информацию в Центр. Но потом сели батареи, да и фронт отодвинулся слишком далеко.

Осенью 1941 года Шульце удалось установить связь с Г. Коппи, радистом резидентуры НКВД, которой руководили А. Харнак («Корсиканец»), X. Шульце-Бойзен («Старшина») и А. Кукхов («Старик»). Однако вскоре и Коппи утратил связь с Москвой, так как его передатчики вышли из строя и починить их не удалось.

Обеспокоенные молчанием своих радиостанций, руководители внешней разведки НКВД и ГРУ договорились о сотрудничестве. В октябре 1941 года руководитель нелегальной брюссельской резидентуры А. Гуревич («Кент»), как уже говорилось, получил приказ выехать в Берлин и наладить связь. Он встретился с Шульце-Бойзеном, получил от него последние разведданные, передал К. Шульце новые шифры. Но починить передатчики и «Кент» оказался не в силах.

Вернувшись в Брюссель, Гуревич передал в Центр полученную информацию. Но непрерывная многочасовая работа его радистов 21, 23, 25, 26, 27 и 28 ноября 1941 года привела к тому, что они были запеленгованы и захвачены. Сам Гуревич тогда чудом избежал ареста, но гестаповцы захватили шифрованные тексты передававшихся радиограмм, которые радисты не успели уничтожить. Правда, немцам только к августу 1942 года удалось расшифровать телеграмму от 11 октября 1941 года с адресами лиц, которых Гуревич должен был посетить в Берлине.

Тем не менее, вскоре начались аресты, приведшие к провалу многих агентов. Среди них 12 сентября 1942 года была арестована и Ильза Штебе. В ее квартире была устроена засада, в которую попал еще один агент – Генрих Коенен. Подозрения пали и на фон Шелия, который тоже был арестован.

Стойкость женщины

В гестаповском застенке Ильза держалась мужественно. Она не выдала ни одного члена своей группы, хотя ее ежедневно избивали до потери сознания. Затем обливали водой, приводили в чувство и вновь начинали бить.

Оставшаяся в живых соседка Ильзы по камере рассказывала, что поражалась ее спокойствию и выдержке. Возвращаясь в камеру после допроса, Ильза даже пыталась улыбаться! Однажды она сказала соседке: «Сегодня они опять ничего не выжали из меня…»

Гестаповцы терзали Ильзу еще и потому, что против нее не было прямых улик, а суду надо было хоть что-то предъявить. Но тут не выдержал допросов и сломался аристократ, кавалерист, любимец женщин фон Шелия. Он дал показания на Ильзу. К счастью, кроме нее, он не знал никого, поэтому его слабость не привела к массовому провалу.

За два дня до суда Ильзе разрешили повидаться с матерью и братом. Они не могли без содрогания смотреть на ее измученное и изувеченное побоями лицо.

Еще спустя несколько дней, 14 декабря 1942 года Имперский военный суд приговорил Ильзу Штебе к смертной казни. В своем последнем слове она заявила: «Я не сделала ничего несправедливого. Вы приговариваете меня к смерти незаконно».

А вернувшись в камеру, сказала соседке: «Теперь все позади: меня приговорили к смерти. Теперь можно сказать, что я выстояла, – все уже миновало. Своим молчанием я спасла жизнь, по крайней мере, трем мужчинам и одной женщине».

По личному указу Гитлера

Накануне казни 21 декабря 1942 года она писала матери: «Благодарю тебя, мамочка, за исполнение моих последних желаний. Не печалься! В таких случаях печали нет места. И не носи, прошу, черное платье…»

Она не знала, что ее мать вскоре отправят в женский концлагерь Равенсбрюк, и она погибнет там.

Сама же Ильза наряду с другими соратниками удостоилась личного распоряжения Гитлера:

«Ставка фюрера. 21.12.1942.

I. Я утверждаю приговор Имперского военного суда от 14 декабря 1942 года, вынесенный бывшему легационному советнику Рудольфу фон Шелия и журналистке Ильзе Штебе, а также приговор Имперского суда от 19 декабря 1942 года, вынесенный обер-лейтенанту Харро Шульце-Бойзену и другим…

II. В помиловании отказываю.

III. Приговоры в отношении Рудольфа фон Шелия, Харро Шульце-Бойзена, Арвида Харнака, Курта Шумахера и Иоганнеса Грауденца привести в исполнение через повешение. Остальные смертные приговоры привести в исполнение через обезглавливание.

Подлинник подписал: Адольф Гитлер.

Начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил: Кейтель».

В соответствии с приговором Имперского суда и распоряжением фюрера 22 декабря 1942 года в 20 часов 27 минут Ильза Штебе была гильотинирована в тюрьме Плетцензее.

Что касается ее «крестного» Рудольфа Херрнштадта, то, находясь в Москве, он до 1943 года работал в аппарате Разведуправления и Коминтерна. Участвовал в создании комитета «Свободная Германия», а после победы Красной Армии вернулся в Берлин. Работал шеф-редактором газеты «Берлинер цайтунг», а с 1949 года – возглавлял редакцию газеты «Нойес Дойчланд». Избирался в члены ЦК и даже Политбюро ЦК СЕПГ. Но 26 июня 1953 года его исключили из Политбюро и ЦК, а в 1954 году и из партии. После этого до пенсии он работал в Центральном архиве ГДР.

Герхард Кегель арестован гитлеровцами так и не был. После 1945 года руководил издательством, затем в ЦК СЕПГ занимался вопросами внешней политики. Последние годы перед пенсией был представителем ГДР при ООН в ранге чрезвычайного и полномочного посла. В своих воспоминаниях отметил: «Одним из трех спасенных Ильзой мужчин был я, а женщиной – моя жена и боевая соратница Шарлотта».

Вместо Штирлица – «Брайтенбах» (Вильгельм Леман)

После выхода на экраны телесериала «Семнадцать мгновений весны» многие стали задаваться вопросом: «Существовал ли в действительности прототип Штирлица?» Нет, ни одного нелегала, профессионального офицера советской разведки ни в окружении Мюллера или Шелленберга, ни вообще в центральном аппарате гитлеровских спецслужб не было. Однако в реальной жизни все же существовал человек, работавший в верхах нацистского аппарата и передававший его секреты советской разведке. Его имя – Вильгельм Леман, а псевдоним – «Брайтенбах».

Эсесовец на службе СССР

Он родился в 1884 году в местечке под Лейпцигом. Его отец – учитель местной школы назвал сына – Вильгельмом в честь кайзера. Однако всю жизнь его звали Вилли.

В семнадцатилетнем возрасте юноша поступил добровольцем в военно-морской флот и участвовал во многих дальних походах, был свидетелем Цусимского боя. Спустя десять лет уволился с должности фельдфебеля-артиллериста и устроился на службу в берлинскую полицию. Оттуда за добросовестность и способности его перевели в контрразведывательный отдел полицей-президиума Берлина.

В годы Первой мировой войны и после нее Вилли Леман проявил себя как умный и толковый контрразведчик. Начальство характеризовало его как человека, не страдающего тщеславием, трезво относящегося к деньгам, не имеющего каких-либо пагубных пристрастий и «порочных связей».

Тем не менее, когда в 1929 году Вилли понадобились деньги, он без особых колебаний предложил свои услуги советскому полпредству, став таким образом платным осведомителем. При вербовке он получил кодовое имя А-201 или «Брайтенбах».

Ввиду его служебного положения сразу же было решено: агент будет поставлять лишь ту информацию, что сочтет нужным, без ущерба собственной безопасности.

Не требовали с него и предоставления документов, ограничиваясь устными сообщениями. И связь с ним поддерживали только через нелегалов. Для него был также изготовлен паспорт, по которому он мог срочно покинуть страну, отработаны сигналы опасности.

Вовремя принятые меры привели к тому, что многие годы «Брайтенбах» был вне всяких подозрений. В 1930 году ему даже поручили «разработку» советского посольства, и он оказался в курсе всех акций, намечаемых и проводимых против посольства и его сотрудников, знал наперечет всю агентуру, используемую в них.

После прихода Гитлера к власти в 1933 году в отделе «Брайтенбаха» было создано отделение по борьбе с «коммунистическим шпионажем». А 26 апреля 1933 года отдел Лемана влился во вновь созданную государственную тайную полицию (гестапо). Так он стал гестаповцем, а 20 апреля 1934 года, в день рождения Гитлера, Леман был принят в СС и повышен в чине.

О том, как ценили Лемана в гестапо, свидетельствует тот факт, что по случаю Рождества 1936 года он получил портрет фюрера с его подписью и грамоту, кроме него этой чести удостоились лишь еще трое сотрудников.

Впрочем, был в его жизни и случай, чуть не приведший к провалу. Приятель сообщил ему, что за ним велось наружное наблюдение по подозрению в связях с советским торгпредством. К счастью, оно не зафиксировало контакта Лемана с нашим разведчиком. А вскоре выяснилось, что наблюдение за ним велось по ошибке – его должны были вести за другим Леманом, его однофамильцем, на которого из ревности донесла его бывшая любовница.

Сведения особой важности

В 1934 году агент «Брайтенбах» был передан на связь разведчику-нелегалу Василию Зарубину. Центру требовался все больший объем информации, выходящей за пределы должностных возможностей агента. И он старался. Например, он добыл для нашей дешифровальной службы исходные тексты телеграмм гестапо; сообщил технологические подробности о ракетах, которыми занимался конструктор Занберг; выяснил, не были ли перевербованы арестованные гестапо два агента.

В ноябре 1935 года Леман в числе других высокопоставленных контрразведчиков посетил совершенно секретные заводы и полигоны, где производилось и испытывалось новейшее оружие вермахта. Подробное описание увиденного и ряд тактико-технических данных, полученных от специалистов, тотчас ушли в Центр.

Еще более важное значение имело донесение «Брайтенбаха» об изобретении молодым инженером Вернером фон Брауном невиданного до той поры оружия – ракет на жидком топливе с дальностью полета в сотни километров. По этому поводу был даже составлен специальный доклад для Сталина, Ворошилова и Тухачевского.

В 1936 году «Брайтенбах» сообщил дислокацию пяти секретных полигонов по испытанию нового оружия; сведения о создании нового бронетранспортера фирмой «Хейнкель»; о самолетной броне; об огнеметном танке и т. д. От него же нашей разведке впервые стало известно о ведущихся под личным контролем Геринга опытах по изготовлению бензина из бурого угля и о строительстве секретного завода по производству отравляющих веществ.

«Брайтенбах» также смог заполучить особой важности доклад 1937 года «Об организации национальной обороны Германии».

Он предупреждал о готовящихся арестах и провокациях в отношении нелегальных и «легальных» работников резидентуры в Берлине, сообщал сведения о лицах, «разрабатываемых» гестапо, наводил также справки по следственным делам, которые интересовали советскую разведку…

И этот ценнейший агент вдруг остался без связи. Сначала из страны был вынужден уехать Зарубин, а в конце 1938 года скончался во время хирургической операции сотрудник-нелегал А. И. Агаянц, которому на связь и был передан «Брайтенбах».

Тогда агент попытался восстановить связь самостоятельно. В июне 1940 года неизвестный бросил в почтовый ящик посольства СССР письмо, адресованное военному атташе. В нем автор предлагал восстановить с ним прерванный в 1939 году контакт, указывал пароль для вызова по телефону, время и место встречи. «Если это не будет сделано, моя работа в гестапо потеряет всякий смысл», – писал он.

Конечно, это письмо не могло не вызвать подозрения: не переродился ли «Брайтенбах», не выступает ли он в качестве подставы? Но победила уверенность в его честности. В Берлин был направлен сотрудник Центра Коротков, который, восстановив связь с «Брайтенбахом», передал агента в ведение молодого разведчика Бориса Журавлева.

И «Брайтенбах» продолжил свою работу. Он несколько раз предупреждал о растущей угрозе нападения Германии на СССР. В марте 1941 года он сообщил о том, что в абвере проводятся мобилизационные мероприятия в государственном аппарате; в конце мая – о том, что составлен график круглосуточного дежурства сотрудников.

19 июня 1941 года он сообщил, что в гестапо только что поступил приказ для немецких войск – начать боевые действия против Советского Союза 22 июня после 3 часов утра.

Это было последнее сообщение «Брайтенбаха». Больше на связь он не выходил. Уже после войны его жена Маргарита рассказала нашим сотрудникам, что в декабре 1942 года ее муж был срочно вызван на работу и не вернулся. Один из его сослуживцев сообщил ей впоследствии, что Вилли был расстрелян в гестапо. По одной из версий, это сделал лично папаша Мюллер, рассвирепевший от осознания того факта, что агент коммунистов действовал прямо у него под носом.

Кто вы, доктор Зорге?

О советском разведчике Рихарде Зорге не только наш народ, но и его правительство, как это ни странно, узнали из зарубежных источников. В 1964 году Н. С. Хрущев случайно увидел к тому времени уже широко известный на Западе фильм французского кинорежиссера И. Чампе «Кто вы, доктор Зорге?» Поняв, что художественный фильм построен на фактическом материале, Никита Сергеевич позвонил начальнику разведки. Узнав, что имя Зорге действительно значится среди агентов нашей внешней разведки, Хрущев воскликнул: «Так ведь он же герой!» И Рихард Зорге посмертно получил звание Героя Советского Союза. Так родина спустя двадцать лет после смерти признала своим человека, который в оперативных донесениях значился под кличкой «Рамзай».

Уроженец Баку

Несмотря на свои типично западные имя и фамилию, «Рамзай» действительно родился на территории СССР, в Баку, в семье немецкого инженера-нефтяника, работавшего у нас по контракту.

Завершив работу, инженер увез свою семью в Германию. Здесь Рихард рос и учился. А когда закончил школу, началась Первая мировая война. Юноша добровольцем ушел на фронт, был трижды ранен в упорных боях.

Однако Восточный фронт научил Зорге не только воевать. По ходу боевых действий в мировоззрениях Рихарда произошли коренные изменения. Начав войну как истый почитатель кайзера, он закончил ее социал-демократом. А затем вступил и в Коммунистическую партию Германии, работал с ее руководителем Эрнстом Тельманом.

Именно Тельман, кстати, в 1925 году посоветовал Зорге поехать в СССР для обучения в Институте марксизма-ленинизма.

Впрочем, поступать в институт приехал уже не зеленый юнец, а человек, прошедший суровую школу войны, а потом еще и получивший степень доктора социологии в Гамбургском университете.

Учась в институте, Рихард Зорге находил еще время и силы для занятий наукой. Только за пару лет – с 1925 по 1927 годы – им были написаны две книги и семнадцать серьезных статей. Одновременно Зорге освоил и еще одну профессию: в 1929 году Ян Берзин привлек его к работе на советскую военную разведку.

Сделать это оказалось нетрудно. Страна, где Зорге родился, ставшая для него второй родиной, была окружена врагами. Они готовили интервенцию, устраивали провокации, засылали на ее территорию шпионов и диверсантов. И против их действий необходимо было предпринимать действенные контрмеры. Зорге прекрасно понимал это. И готов был по мере сил способствовать сохранению мира в мире. И не его вина, что война все-таки разразилась…

Под крышей прессы

В начале 30-х годов агент советской внешней разведки Зорге отправился в свою первую зарубежную командировку. Он прибыл в Китай в качестве специального корреспондента немецкого журнала «Дас Социологише Магазин» и внештатного представителя нескольких американских газет. Занятие журналистикой оказалось удобным прикрытием; Зорге пользовался им и в дальнейшем.

Журналист Рихард Зорге ездил по всему Китаю, собирая данные как для своих статей, так и для разведдонесений. Донесения эти он передавал своему помощнику Максу Клаузену, который зарабатывал на жизнь тем, что чинил автомобили. Кроме того, он был известен всем, в том числе и спецслужбам, как радиолюбитель-коротковолновик. Поэтому он вполне легально смонтировал радиостанцию и регулярно выходил в эфир, держа связь не только со своими коллегами-радиолюбителями, но и с радиоцентром советской разведки во Владивостоке.

Время, проведенное в Китае, Зорге посвятил не только сбору информации, но и налаживанию нужных ему связей, изучению обстановки в Китае и в соседней Японии. Агент в Стране восходящего солнца был нужнее Центру, чем в Китае, и Зорге получил задание перебазироваться туда.

Впрочем, путь его в Японию лежал… через Берлин. Прежним работодателям не нужен был корреспондент в Японии. Да и в самой Германии многое переменилось – там уже у власти были нацисты. А стало быть, надо было прежде им доказать свою лояльность.

Но как мог сотрудничать с национал-социалистами человек, о котором было известно, что он в прошлом – коммунист, был лично знаком с Тельманом? Стало быть, нужна была новая легенда, иное имя и прикрытие…

Однако Рихард Зорге пошел наперекор канонам разведки. Он решил рискнуть и вернулся в Германию под своим настоящим именем. Ход рассуждений его был примерно таким.

В то время многие отказывались от коммунистического прошлого. Иные даже записывались в национал-социалистическую партию. Так что проще, наверное, публично покаяться в «коммунистических грехах», чем жить под чужой фамилией с подложным паспортом, налаживать новые связи и знакомства и все время ждать, что тебя на улице или еще где-то вдруг встретит кто-то из былых знакомых…

Расчет Зорге оказался верен. К его прошлому никто придираться особо не стал. И вскоре он уже был собственным корреспондентом либерально-буржуазной газеты «Франкфуртер цайтунг». От нее он и поехал в Японию. В сентябре 1933 года новый собкор уже сошел с борта парохода в порту Иокогама.

Работал Зорге хорошо. Природный ум, цепкая хватка, умение легко сходиться с людьми, талант публициста – все это привело к тому, что посылаемые им статьи, репортажи, очерки оказались очень интересными для публики, а стало быть, и весьма ценными для газеты.

Завоевав авторитет в качестве журналиста, Рихард Зорге воспользовался своей нарастающей популярностью для того, чтобы подружиться с сотрудниками немецкого посольства. Он регулярно появлялся на посольских приемах, брал интервью у посла и его сотрудников, не упускал случая сказать о них лестное слово в печати. И одновременно делал свое дело как разведчик – собирал и передавал в Центр всевозможную информацию.

Самым перспективным по этой части среди новых знакомых Зорге оказался полковник Эйген Отт, вскоре занявший пост военного атташе посольства Германии в Токио. Он же чрезвычайно высоко ценил Зорге как специалиста, знатока Японии и блестящего аналитика. Впрочем, эти способности своего приятеля полковник беззастенчиво использовал при составлении своих отчетов.

В общем, оба делали свое дело со взаимной пользой. Отт стал настолько доверять Зорге, что позволял ему брать многие материалы для ознакомления на дом и лишь наиболее секретные давал почитать у себя в кабинете. Впрочем, память разведчика была достаточно тренирована, и важные фрагменты Зорге просто запоминал дословно.

Группа «Рамзая»

В начале 1938 года возможности Рихарда Зорге для получения секретной информации еще более расширились. В апреле к своим обязанностям приступил новый германский посол в Токио – им стал теперь уже генерал-майор Эйген Отт.

В итоге Зорге стал совсем уж своим человеком в посольстве, получил неограниченный доступ к информации из первых рук. Время от времени Зорге по просьбе Отта даже писал за него доклады берлинскому начальству.

Работы порой набиралось столько, что приходилось не спать ночами. А нужно было еще вести и журналистскую, светскую и так называемую личную жизнь. Сводки японской контрразведки кэмпэйтай, которая по заведенному в Стране Восходящего Солнца правилу следила за каждым иностранцем, показывают, что он был обычным человеком, со своими слабостями и недостатками. Не прочь был выпить и не отказывал себе в этом удовольствии. Дело даже однажды дошло до того, что Зорге попал в аварию, управляя мотоциклом в нетрезвом состоянии. Хорошо, что травма оказалась несерьезной, кроме мотоциклиста никто не пострадал, и друзья из посольства сумели быстро замять дело.

Соглядатаи из контрразведки также бесстрастно зафиксировали, что за восемь лет пребывания в Японии Зорге имел связи с тремя десятками представительниц прекрасного пола. И это при том, что он еще имел и постоянную подругу – так сказать, жену на время. Законная же жена ждала его тем временем в Москве…

И все это время он продолжал интенсивно работать как разведчик. К середине 30-х годов он создал целую группу агентов, возглавив ее как резидент. В нее входили японский журналист и общественный деятель Ходзуми Одзаки, корреспондент французского еженедельника «Ви» и белградской «Политики» Бранко Вукелич, немецкий коммерсант Макс Клаузен, художник Мияги. Все они были зрелыми людьми, интернационалистами, но Зорге немало сил вложил в их воспитание как разведчиков. Особенно трудно пришлось с Одзаки, который считал, что работа с Зорге означает предательство интересов Японии. Тем не менее, Зорге сумел убедить его, доказав, что, к примеру, участие Японии в надвигающейся войне может принести куда больше бед, чем работа Одзаки на иностранную разведку, которая, среди прочего, ставит своей целью предотвращение участия Японии в военных действиях.

Восемь лет проработали эти люди вместе, всецело доверяя друг другу. Причем работали они большей частью на свой страх и риск, не получая за свой опасный труд никакого вознаграждения. Те деньги, что Зорге получал от Центра, практически целиком уходили на покупку и изготовление спецоборудования, разъезды агентов по стране, подкуп нужных людей и прочие накладные расходы. На свои собственные нужды каждый зарабатывал себе сам.

Проверки с двух сторон

Главную свою задачу Зорге действительно видел в предотвращении войны между Японией и СССР. А для этого прежде всего надо было быть в курсе отношений между Японией и гитлеровской Германией.

Какие усилия предпринимались немцами в отношении японцев, Зорге узнавал в посольстве, у Эйгена Отта. А вот о том, что делалось в японских правительственных кругах, его информировал Одзаки. Человек с тонким аналитическим умом, высококультурный и хорошо образованный, в июле 1938 года он стал неофициальным советником при тогдашнем премьер-министре Коноэ. Это позволяло ему не только быть в курсе политики, но и в какой-то мере даже влиять на принимаемые решения.

Первым серьезным успехом группы «Рамзая» стало предупреждение, в котором говорилось, что японский генштаб готовит внезапный удар против Монгольской Народной Республики. Своевременно добытая и переданная информация позволила руководству Красной Армии подготовиться к атаке и в конце концов разгромить японцев на реке Халхин-Гол.

В 1939 году положение Зорге в германском посольстве еще укрепилось, так как посол Эйген Отт предложил ему место пресс-атташе в своем аппарате.

Однако в этом заманчивом предложении были и свои изъяны. Во-первых, по существовавшим тогда правилам Зорге больше не имел права сотрудничать в газетах, что лишало его как свободы маневра, так и гонораров. Во-вторых, лица, поступавшие на дипломатическую службу, подвергались дополнительной проверке.

Именно для этого в посольство прибыл гестаповец Мейзингер. Причем при проверке дел личного состава посольства представителю Берлина было рекомендовано обратить особое внимание на Зорге как на бывшего коммуниста.

Зорге пришлось прилипнуть к Мейзингеру на целую неделю, развлекая и очаровывая его изо всех сил. И дело кончилось тем, что гестаповец выдал ему самую лестную характеристику. Он даже поспособствовал тому, что Зорге в виде исключения разрешили наряду с исполнением обязанностей пресс-атташе сотрудничать и в газетах. Мейзингер справедливо рассудил, что жалованья атташе на угощение гостей Зорге никак не хватит…

Впрочем, и жалованье пресс-атташе Зорге отрабатывал на совесть. В Германии он уже числился токийским агентом Главного управления имперской безопасности, снабжавшим нацистскую разведку первоклассной информацией о Японии. Его докладные записки очень высоко ценил Шелленберг, о чем он даже не преминул упомянуть в своих мемуарах.

Однако у каждой медали, как известно, есть две стороны. Чем больше Зорге доверяли в Берлине, тем меньше доверия его донесения вызывали в Москве. Сведения о том, как Зорге работает на немецкую разведку, доходили, видимо, и в Кремль. И это, вероятно, было одной из причин, почему Сталин не верил донесениям «Рамзая».

Впрочем, будем справедливы, вождь всех народов не поверил и другим агентам, докладывавшим, что мир стоит накануне очередной большой войны и что штаб Гитлера готовит нападение на СССР.

Не способствовало вере в донесения Зорге и то обстоятельство, что он отказался подчиниться вызову и не приехал в Москву, сославшись на то, что не может отлучиться из Токио в данный момент. На самом же деле Зорге вполне справедливо опасался, что из Москвы он уже не вернется и жизнь его может закончиться в одном из подвалов Лубянки, как это уже случилось с некоторыми его коллегами. «Рамзай», по-видимому, по своим каналам был осведомлен о таком возможном обороте событий.

В общем, в Москву он не поехал. И был по-своему прав, поскольку обстановка вокруг продолжала накаляться, а важные события следовали одно за другим в нарастающем темпе.

Стратегическая информация

Известно, что 18 ноября 1940 года «Рамзай» доложил Центру: «На германо-советской границе сосредоточено восемьдесят немецких дивизий. Гитлер намерен оккупировать территорию по линии Харьков – Москва – Ленинград».

Полгода спустя, а именно 5 марта 1941 года, он уточнил: «Прибывшие сюда представители Гитлера говорят о том, что война начнется в конце мая. Германия сосредоточила против СССР девять армий, состоящих из ста пятидесяти дивизий».

Еще одно донесение, от 20 мая 1941 года, гласило: «Нападение на СССР произойдет 20 июня; направление главного удара на Москву». Далее, 31 мая 1941 года «Рамзай» сообщил: «22 июня Германия без объявления войны совершит нападение на Россию». И наконец, 15 июня 1941 года он радировал: «Нападение произойдет на широком фронте на рассвете 22 июня».

Однако все эти старания «Рамзая» оказались напрасны: Сталин не поверил никому. А в итоге 22 июня 1941 года Молотов в своем обращении к народу вынужден был говорить о «вероломном и внезапном» нападении. Сталин не нашел в себе сил даже подойти к микрофону.

Так или иначе, фронт в Европе быстро покатился на восток. Газеты печатали сводки, одну тревожнее другой, но «Рамзай» продолжал работать. Теперь крайне важной становилась информация о позиции Японии. Ведь в случае ее вступления в войну СССР пришлось бы вести оборону на два фронта.

И уже 3 июля 1941 года в Москву ушла обнадеживающая радиограмма: «Япония, несмотря на нажим гитлеровской Германии, пока не вступит в войну против СССР».

К ноябрю 1941 года фронт оказался в непосредственной близости от Москвы. Перед советским командованием встала дилемма: перебрасывать части с Дальнего Востока на Запад или оставить их на месте, опасаясь удара в спину?

И вот 6 сентября 1941 года в Москву пришло известие: «В текущем году Япония на Дальнем Востоке не выступит». А в начале октября 1941 года «Рамзай» уточнил: «Если до 15 октября японское правительство не достигнет соглашения с США, Япония начнет войну на юге против Сингапура. Военные действия между Японией и США должны начаться к концу года».

Эшелоны с войсками и техникой пошли через всю страну с востока на запад: свежие сибирские полки в немалой степени способствовали тому, что немцы так и не взяли нашу первопрестольную. А потом фронт и вовсе стал смещаться на запад.

Аресты и последствия

Между тем с началом войны активизировала свою работу не только группа «Рамзая», но и японская контрразведка. Зорге ощутил почти физически: ищейки уже дышат ему в спину. Арест его товарищей и его самого – это лишь вопрос времени, которого остается все меньше – несколько недель или даже дней.

Он даже подготовил телеграмму с просьбой отозвать его с товарищами, перебросить их в Москву или хотя бы в Германию. Но отправить ее, а уж тем более дождаться ответа «Рамзай» не успел. Начались аресты. Уже 18 октября 1941 года в контрразведку угодил и сам Зорге.

Его арест оказался для работников немецкого посольства полной неожиданностью. Посол даже было попробовал заступиться за своего друга. Однако японцы подготовились основательно, и те документы, которые были продемонстрированы японской стороной немецкой, повергли дипломатов в шок.

Сами же японцы оценили успех своей контрразведки по высшему разряду – свыше трех десятков ее сотрудников получили ордена и иные правительственные награды.

Следствие по делу Зорге длилось более трех лет. Японские разведчики стремились побольше разузнать о методах работы своего коллеги, умудрившегося столько лет плодотворно работать у них под носом. Японские же юристы хотели как можно тщательнее выстроить линию обвинения. Ведь позиция защиты, выработанная Зорге, была такой: «Центр инструктировал нас в том смысле, что своей деятельностью мы должны отвести возможность войны между Японией и СССР». И своей деятельностью «Рамзай» и его команда нанесли больший вред Германии, чем Японии…

Впрочем, все, конечно, знали – приговор обязательно будет обвинительным и, учитывая законы военного времени, весьма тяжелым. Действительно, суд приговорил Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки к смертной казни. И 7 ноября 1944 года, после трех с лишним лет заключения, Зорге был повешен. Остальные члены группы были приговорены к длительным срокам заключения. В итоге выйти на волю довелось лишь Максу Клаузену, которого после поражения Японии освободили американские оккупационные власти.

Длинная жизнь Рут Кучински

Ее звали по-разному – Рут Вернер и Мария Шульц; она же носила фамилии Бертон и Брюер, работала и дружила с Рихардом Зорге, Шандором Радо и Клаусом Фуксом, стала невольным соучастником многих событий, которые так или иначе повлияли на судьбу человечества в XX столетии.

Веселье юности

Она родилась в 1907 году в семье германского ученого-экономиста Рене Роберта Кучински. К тому времени у Рут уже был старший брат Юрген, потом появились младшие братья и сестры. Семья не бедствовала, жила на огромной вилле, полученной в наследство.

Тем не менее, Рут рано заинтересовалась революционным движением, вступила в комсомол, а затем и в компартию Германии. Жизнь казалась ей веселым фейерверком, она могла протанцевать на празднике красных фронтовиков с восьми вечера до трех утра.

В одном из писем к брату она писала: дескать, некоторые утверждают, что на костюмированном празднике я поцеловала двадцать парней, «…но если не считать Рольфа, то таковых на самом деле наберется не больше девятнадцати».

Рольф – товарищ по партии, архитектор, друг, возлюбленный. В 1929 году они поженились. А так как работы в Германии для молодой пары не нашлось, они отправились в Шанхай, где Рут обещали пост представителя партии.

Дорога получилась долгой. Ехать пришлось поездом почти через весь Советский Союз и часть Китая до Дайрена, оттуда пароходом добрались до Шанхая.

Однако работы и тут не оказалось. Рут стала изнывать от вынужденного безделья. Единственной отрадой стало знакомство с американской писательницей Агнесс Смедли, корреспонденткой газеты «Франкфуртер цайтунг». Она-то и свела Рут с «одним товарищем», которому нужна была помощница. Этим товарищем оказался Рихард Зорге.

Ребенок и разведка

Он стал давать Рут разовые задания и использовал ее квартиру для встреч со своими людьми. Рут поначалу считала, что работает на Коминтерн, а затем Зорге объявил ей, что теперь она работает на разведку Генерального штаба Красной Армии.

«Для меня это в сущности ничего не меняло», – отреагировала Рут.

Серьезнее было другое. Рут вскоре родила ребенка и теперь большую часть времени была вынуждена отдавать ему. Но на ее квартире по-прежнему происходили конспиративные встречи, а Зорге стал постепенно учить Рут азам разведывательной работы. Как выуживать в разговоре с людьми нужные сведения, как вести себя, чтобы не вызвать ненужных подозрений. Он же посоветовал Рут не выказывать больше публично своих политических взглядов и вообще побольше слушать, чем говорить.

Все это происходило за спиной Рольфа, который поначалу и не догадывался, что днем, когда он на работе, их квартира используется в качестве явочной. А когда узнал, потребовал, чтобы Рут целиком сосредоточилась на воспитании ребенка. Они крепко поругались, их брак дал трещину. И хотя Рольф вскоре попросил прощения, больше не препятствовал занятиям Рут, прежняя теплота и любовь в отношения между супругами уже не вернулись.

Тем временем Рут по заданию Зорге стала навещать раненых китайских солдат в госпиталях. И с помощью переводчика в разговорах с ранеными получала необходимую Зорге информацию, касавшуюся состояния 19-й китайской армии.

Последним заданием, которое Рут выполнила для Зорге, стала беседа с Сун Цинлин, вдовой Сун Ятсена.

Вскоре Рихард Зорге простым телефонным звонком навсегда распрощался с Рут. Наступила новая пора ее жизни – она получила приглашение приехать на учебу в Москву примерно на полгода.

Новое назначение и любовь

Сына Мишу ей брать с собой не разрешили: он не должен был знать русского языка. Тогда Рут из Шанхая поехала сначала в Прагу, где оставила сына родителям Рольфа, а уж затем в Москву.

Ее привезли в управление Генштаба на Арбат. С ней беседовали два офицера, предложившие называть ее Соней. Этот псевдоним ей понравился, и она согласилась.

Офицеры в конце беседы предложили Рут путевку в санаторий. Отдохнув, она приступила к занятиям в разведшколе, где в основном она осваивала радиодело.

После окончания учебы Рут было предложено отправиться в Мукден с одним немецким товарищем в качестве его жены. Однако у Рут были возражения: в Шанхае ее все знали как жену Рольфа, и многие из ее знакомых могли увидеть ее в Мукдене и заподозрить неладное.

На том беседа и закончилась.

К проблеме вернулись несколько дней спустя, сообщив Рут, что ее мнение учтено и она будет жить в Мукдене по старому паспорту. А вот идея о замужестве отпала к глубокому сожалению товарища, который с ней должен был ехать.

Вскоре Рут познакомилась и с будущим партнером, кандидатом в неудавшиеся мужья. Им оказался Эрнст, выходец из рабочего класса, моряк. Они сразу нашли общий язык. Эрнст прекрасно разбирался в технике и вообще был человеком основательным, солидным, хотя и несколько неотесанным. Особенно обрадовало Рут то, что он не возражал против того, чтобы она взяла с собой ребенка.

Отправились в путь на итальянском пароходе из Триеста. «На пароходе я разгуливала в белом платье без рукавов и вместе с Эрнстом плавала в бассейне, а длительное путешествие с его теплыми днями и ясными ночами создавало атмосферу, которой трудно было противостоять, – признается Рут. – Мне было двадцать четыре года, Эрнсту двадцать семь… Я далеко не была уверена, что желаю лишь «товарищеских отношений» между нами…»

Снова в Китае

Конечно, случилось то, что должно было случиться, – дружеские отношения перешли в любовные. К счастью, Рольф с достоинством принял появление Рут с ее новым спутником. Он высказал лишь одно пожелание: сохранить сына и хотя бы видимость семьи.

Далее начались рабочие будни. Рольф помог отправить в Мукден оперативный багаж. Особенно много возни оказалось с тяжелым трансформатором для передатчика. Его с трудом удалось запрятать внутрь кресла…

Деятельность самой Рут в Мукдене началась вот с чего. Ей было указано место для встречи с одним из партизанских руководителей – его звали Ли; это оказался вход на кладбище в одном из отдаленных уголков города. Там-то и днем было неуютно, а уж ночью и подавно. Тем более, что ни в назначенный вечер, ни в следующий Ли так не появился.

Пришлось докладывать в Центр о неудаче.

Правда, впоследствии выяснилось, что вины Рут в том нет: Ли попросту испугался опасности полученного им задания, и вообще отказался сотрудничать. Пришлось налаживать связи с другими людьми.

Рут передавала полученную информацию с помощью передатчика, собранного из подручных материалов, – так его легче было замаскировать. Однако скорость и дальность передачи была небольшой, и все время существовала опасность пеленгации, так что наивная хитрость вряд ли помогла.

Помимо связи разведчики обеспечивали партизан взрывчаткой. С этой целью они покупали в магазинах различные химические реактивы. Одного килограмма аммониума нитрата с добавлением сахара и алюминиевого порошка было достаточно, чтобы приготовить мину. Покупали также серу, соляную кислоту и прочие химикалии. Транспортировка и передача всего этого партизанам была опять-таки непростым делом. Ведь жить в Мукдене приходилось в условиях непрерывной слежки, которую осуществляла за всеми иностранцами местная полиция. Любую квартиру могли подвергнуть внезапному обыску.

В общем, вероятность провала была весьма велика. И она еще повысилась, когда в апреле 1935 года не вышел на связь Фэн – один из агентов Рут. Вскоре стало известно, что он арестован и при нем нашли взрывчатку.

К счастью, Фэн никого не выдал даже под пытками и умер геройски. Тем не менее, из Центра пришел приказ о срочном перебазировании в Пекин. Эрнст вмонтировал детали разобранного передатчика в обычный радиоприемник и старый граммофон. Но на границе приемник задержали. Пришлось поскандалить, обратиться в таможенное управление, где, наконец, выяснилось, что запрещение о провозе радиоаппаратуры на иностранцев не распространяется.

В Пекине передатчик вновь собрали. Но когда Рут ночью воткнула вилку в розетку, весь отель, где она остановилась, погрузился в темноту. К счастью, никто не догадался, что короткое замыкание произошло по ее вине.

Пришлось перебираться в другое место, в пансионат. Два дня радировала из своей крохотной комнатки, но связаться с Эрнстом так и не смогла. Когда он приехал, его упреки были для нее оскорбительны.

В Пекине Рут поняла, что беременна, и решила ребенка сохранить. И Рольф, и Эрнст безуспешно пытались уговорить ее прервать беременность. Рут настояла на своем.

В конце концов, Рольф, хорошо зная, что ребенок от Эрнста, согласился юридически считать его своим, чтобы избежать ненужных вопросов. С таким решением, учитывая положение, согласился и Эрнст. Рут облегченно вздохнула – мужчины сами решили этот сложный вопрос. И уехала вместе с Рольфом сначала в Москву, а потом и Польшу.

Китайский период ее жизни завершился.

Вот вам и «вольный город»…

Впрочем, обстановка в Польше оказалась не менее опасной для разведчиков, чем в Китае. В стране бушевала шпиономания. Если бы Рут и Рольф провалились, их немедленно выдали бы Германии, что автоматически гарантировало смертный приговор.

И все же Рут с мужем начали действовать. Легализовались, попытались получить долговременное разрешение на пребывание в Польше, собрали передатчик и наладили связь с Центром. Самым трудным оказалось получить вид на жительство: его давали только на десять дней. И Рольфу пришлось немало побегать по инстанциям, умоляя, упрашивая и давая взятки, пока, наконец, ему не дали визу сроком на год.

Рут тем временем руководила своими помощниками и ждала… ребенка. Она вышла в эфир почти тотчас после рождения 27 апреля 1936 года дочери Янины, добавив к очередному сообщению извещение о прибавлении семейства.

В декабре того же года, когда ребенок немного подрос, Рут получила задание перебазироваться в Данциг, так как местная резидентура осталась без связи.

Опасность для нее возросла еще больше, поскольку хотя Данциг формально и считался «вольным городом», фактически в нем хозяйничали нацисты. Тем не менее, дело есть дело: группа в Данциге собирала ценнейшие разведданные о работе порта, строительстве подлодок, отправке военных грузов в воюющую Испанию и их нужно было тотчас передавать в Центр.

До поры, до времени все шло более-менее удачно. Однажды ночью Рут даже приняла радиограмму, в которой говорилось о награждении ее орденом Красного Знамени. А утром жена нациста, жившего по соседству, поделилась с ней подозрением: «Муж считает, что где-то рядом работает радиопередатчик, создающий радиопомехи, и в пятницу состоится облава…»

Ночью Рут передала эту информацию в Центр, утром разобрала передатчик и спрятала понадежнее, а вечером на обычный приемник приняла приказ покинуть Данциг.

Развод, брак и новые хлопоты

В 1937–1938 годах Рут снова была в Москве на учебе. Детей она отправила к родителям Рольфа. А по прибытии в столицу ее пригласили в Кремль, где сам М. И. Калинин вручил ей орден. Носила она его всего один день, а потом сдала на хранение. И правила конспирации того требовали, да и было как-то неловко хвастать наградой, когда вокруг то и дело исчезали люди, в том числе и ее коллеги.

Правда, ее не тронули. Жизнь даже подарила ей еще несколько дней счастья. В Москву был вызван и Эрнст; они снова стали встречаться. Но Эрнст из-за неладов с инструктором, недоучившись, вскоре уехал.

Рут же, закончив курс, вернулась к Рольфу. А в июне 1938 года Центр предложил Рут новое назначение, в Швейцарию. Рольф же должен был вновь отправиться в Китай. Уезжая, он оставил заверенное нотариусом письмо о своем согласии на развод.

Проездом побывал в гостях у Рут и Эрнст. Он полюбовался своей дочкой, но больше уж никогда не интересовался ни ею, ни Рут. Он тоже уехал в Китай, где оба бывших возлюбленных, наверное, время от времени вспоминали и Рут, и своих детей.

Рут же стала обустраиваться на новом месте. Сняла домик, где и стала жить со своими детьми. Ее поведение, видимость респектабельности способствовали тому, что швейцарские власти выдали Рут разрешение на пребывание в стране до 30 сентября 1939 года. Однако после этого срока существовала реальная опасность ее депортации в Германию. Поэтому в Центре возникла идея: Рут должна вступить в брак с кем-либо из помощников и сменить таким образом свое немецкое гражданство на какое-то иное.

Выбор Рут после некоторых колебаний пал на «Лена» – скромного, даже застенчивого парня, который, тем не менее, по свидетельству его товарищей по Интербригаде, совершенно не знал страха на задании.

Он согласился на фиктивный брак. И в феврале 1940 года Рут должна была, как и новый муж, стать британской гражданкой. Но тут неожиданно возникла новая проблема – взбунтовала верная няня Олле, следившая за детьми. Она решила, что теперь, получив британское подданство, Рут уедет в Англию, прихватив своих детей. Олле же туда категорически ехать не хотела. И не придумала ничего иного, как не только уйти из дома, но еще и «настучать» на Рут, чтобы ее посадили в тюрьму, а детей оставили с няней.

К счастью, она вела себя настолько истерично, что власти решили, что перед ними очередная ненормальная старуха, каких и до этого хватало…

Пришлось срочно отправить Олле в Германию, к ее брату.

Только решили эту проблему, возникла новая. С началом Второй мировой войны 1 сентября 1939 года была запрещена деятельность радиолюбителей, ужесточился контроль за выходами в эфир.

И тут Рут вызвали в полицию.

«По сведениям властей у вас есть радиопередатчик, которым вы пользуетесь. На вас донесла посыльная из бакалейного магазина. Когда она занесла вам покупки, то услышала стук ключа Морзе», – сказал ей чиновник.

Рут похолодела, но затем нашла в себе силы расхохотаться.

«Пойдемте ко мне, и вы увидите этот радиопередатчик среди игрушек моего девятилетнего сына, если он еще цел. Ну, а если сломан – не беда, точно такой же стоит семь марок в любом магазине игрушек…»

Чиновник улыбнулся, и они с Рут расстались, вполне довольные друг другом.

Жизнь в Англии

Зимой 1939 года Рут получила новое задание: связаться в Женеве с товарищем «Альфредом». Под этим псевдонимом скрывался уже известный нам Шандор Радо. Теперь в эфир приходилось выходить чуть ли не каждую ночь.

Но Рут не унывала, на все находила время и силы: и на работу, и на детей, и на нового мужа, который из фиктивного как-то незаметно стал фактическим.

Но в Центре были обеспокоены возможностью провала Рут. Ей было велено подготовить радиста из Эдмунда Хамеля и, возложив на него обязанности поддерживать связь с Шандором Радо, самой покинуть Швейцарию.

Приказ есть приказ, и в конце декабря 1940 года Рут с детьми, оставив пока «Лена», работавшего с Шандором Радо, отправилась кружным путем в Англию.

С большими трудностями, через Францию, Испанию и Португалию семейство добралось до Британских островов лишь в феврале 1941 года. Однако устроиться там было совсем не просто. Рут помыкалась в поисках жилья, пока не купила маленький домик с огородом.

Теперь оставалось наладить связь. Рут несколько раз выходила на место встречи, оговоренное еще в Швейцарии, но связной не появлялся. Наконец, в мае 1941 года встреча состоялась; Рут получила деньги и инструкции. Ей поручалось установить связи в политических и военных кругах, создать сеть для сбора информации о возможной готовности Англии пойти на сделку с нацистами.

Ей немало помог в этом отец, имевший связи в политических и научных сферах. Интересную информацию давал Рут и ее брат Юрген, который работал в Бюро по американской стратегии бомбовых ударов. Секретные документы этого Бюро, которые издавались в строго ограниченном количестве экземпляров, доводились до сведения только Рузвельта, Эйзенхауэра, Черчилля и начальников штабов. Но один дополнительный экземпляр регулярно ложился и на стол Сталина благодаря Юргену и Рут.

Потом у нее появились и другие источники.

В августе 1942 года в Англию прибыл и «Лен». Жизнь снова начала налаживаться. И Рут даже успела родить третьего ребенка, Питера, на этот раз от «Лена».

Но тут мужа забрали в армию, а Рут получила новое задание.

Теперь она должна была поддерживать связь еще и с Клаусом Фуксом, который передавал важнейшую информацию о разработках атомного оружия. А когда его перевели в США, именно Рут обеспечила паролем и другими данными для связи с резидентом в Нью-Йорке.

А сама она, наконец, смогла выйти из игры и перевести дух.

В 1950 году Рут с детьми, а вслед за ней «Лен», переехали в ГДР. Некоторое время она служила на разных должностях в государственном аппарате ГДР, а с 1956 года оставила постоянную работу и стала профессиональной писательницей.

Скончалась она совсем недавно, в конце 2000 года, пережив многих своих соратников.

Агенты «холодной войны»

Этот странный период человеческой истории не зря назвали «холодной войной». Напряжение между противоборствующими лагерями социализма и капитализма иной раз достигало такого накала, что казалось: достаточно малейшей искры и вспыхнет третья мировая война. Она же и последняя, поскольку в случае применения термоядерного оружия шансы у кого-либо из живущих на нашей планете уцелеть были минимальны.

В том, что «холодная война» так и не сменилась «горячей», как ни странно, есть и заслуга агентов спецслужб разных стран. Благодаря постоянной краже научных и промышленных секретов, утечкам политической информации ни одной из сторон так и не удалось получить решающий перевес в мировой гонке вооружений. А потому агрессор не мог бы остаться безнаказанным.

«Человек– невидимка» в окружении Гелена (Хайнц Фельфе)

В середине апреля 1945 года на окраине немецкого поселка Мисбах, что расположился у подножия Баварских гор, остановилась колонна автомобилей. Из них вышло несколько человек с тяжелыми чемоданами. Автомобили, развернувшись, тут же укатили обратно. А люди с чемоданами поднялись выше в горы, где на высоте 1838 метров укрылись в деревянном одноэтажном домике. В горах спрятались от советских войск генерал-лейтенант Рейнгард Гелен, начальник разведслужбы «Иностранные армии Востока», и его подчиненные. В чемоданах же были упакованы вовсе не драгоценности или деньги, а нечто еще более важное – документы из архивов, касавшиеся СССР. Гелен и компания дожидались в горах американцев. Им вовсе не улыбалось попасть к русским.

Организация Гелена

Долгожданная встреча состоялась 22 мая. А еще через несколько дней Гелен предстал перед генералом Сайбертом, начальником разведки 12-й армии США, и генералом Паттерсоном из военной контрразведки. Они внимательно выслушали Гелена и тут же сообщили о нем представителю Управления стратегических служб (УСС) в Европе Аллену Даллесу. Опытный разведчик сразу же оценил всю важность архива Гелена и в августе переправил его вместе с документами в Вашингтон.

На состоявшемся вскоре в Пентагоне совещании между Геленом и представителями спецслужб США было достигнуто соглашение, по которому бывший генерал вермахта обязался создать в Германии для американцев неофициальную разведывательную организацию, деятельность которой должна была быть направлена против СССР. Для этого предполагалось задействовать бывших агентов отдела «Иностранные армии Востока», оставшихся на подконтрольной русским территории. В свою очередь американцы обязались снабжать Гелена необходимыми финансовыми, материальными и другими средствами.

В июле 1946 года генерал вернулся в Германию и приступил к работе. Через несколько месяцев так называемая «Организация Гелена» (ОГ), костяк которой составили бывшие сотрудники абвера, СД и полиции фашистской Германии, начала действовать. Первое время штаб-квартира организации располагалась на территории американского военного лагеря под городом Таунус, но затем она перебазировалась в бывшее имение Рудольфа Гесса, находившееся под Мюнхеном. Вскоре там возник целый городок, отделенный от мира высоким забором с колючей проволокой и надежной охраной.

«Организация Гелена» продолжала функционировать даже после образования в 1949 году ФРГ. Лишь 1 апреля 1956 года она сменила вывеску, превратившись в Федеральную разведывательную службу (БНД), первым президентом которой стал все тот же Гелен.

Но, несмотря на высокие заборы и повышенные меры безопасности, у советской разведки были свои люди и в «Организации Гелена», и в БНД. Одним из них был Хайнц Фельфе.

Какие времена, такие и нравы…

Он родился 18 марта 1918 года в Дрездене в семье начальника полиции нравов. Он был единственным ребенком, и его отец, вышедший в 1928 году на пенсию, уделял много времени воспитанию сына. Он хотел вырастить сына высоконравственным молодым человеком.

Однако после прихода к власти Гитлера понятия что хорошо, что плохо заметно сместились. Нацистская пропаганда захлестнула страну, идеи национал-социализма пронизывали все слои населения. И молодой Фельфе, вопреки воле отца, в 1933 году вступил в «Гитлерюгенд», а когда ему исполнилось 18 лет – в СС, которую считал «благородной и солидной организацией». Тогда же он, еще не окончив школу, устроился механиком на дрезденский завод оптических приборов.

Когда 1 сентября 1939 года Гитлер развязал Вторую мировую войну, Фельфе был призван на воинскую службу. Его отправили в действующую армию, но пороха новоявленный вояка так и не понюхал. По дороге он жестоко простудился и попал в госпиталь с двусторонним воспалением легких. Его лечили несколько месяцев и в феврале 1941 года признали негодным к строевой службе.

Вернувшись в Дрезден, Фельфе закончил среднюю школу и, по примеру отца, поступил на службу в полицию. Вскоре перспективный молодой человек был командирован для усовершенствования на юрфак Берлинского университета.

Однако студентом Фельфе пробыл недолго. После нападения Германии на СССР во всех немецких учебных заведениях ввели ускоренный курс обучения. И уже в июне 1942 года он сдал выпускной экзамен.

Чтобы вновь не попасть на фронт, Фельфе поступил на курсы подготовки комиссаров уголовной полиции, которые с отличием закончил весной 1943 года. После учебы его направили сначала в Дрезден, а потом в заштатный городок Гляйвиц на границе с Польшей.

Неизвестно, как бы сложилась его дальнейшая судьба, если бы в уголовную полицию не поступил запрос из РСХА (Главное управление имперской безопасности) о направлении в его распоряжение молодых перспективных работников. В их число попал и Фельфе.

РСХА было создано по приказу Гиммлера в сентябре 1939 года и имело в своем составе семь управлений. Наш герой получил назначение в управление VI В-3 (политическая разведка за рубежом), которое возглавлял бригаденфюрер Вальтер Шелленберг. С августа 1943 года Фельфе начал работать в подразделении (реферате) VI B-43 (Швейцария – Лихтенштейн). Вскоре, благодаря усидчивости и основательному подходу к любому делу, он был замечен шефом. Его назначили начальником реферата. Но Шелленберг приказал не вести работы непосредственно против Швейцарии, а лишь использовать ее территорию для действий против агентов неприятельских стран.

Основным противником Фельфе оказался английский резидент Кейбл. Тягаться с ним было сложно, поскольку у англичанина оказалось куда больше денег для подкупа чиновников и вербовки агентов. Тогда Фельфе стал выдавать своим агентам инсулин и морфий, продавая который те могли получать валюту. Кроме того, агентов снабжали и фальшивыми фунтами стерлингов, которые те использовали для оплаты разовых услуг.

В декабре 1944 года Фельфе послали в Нидерланды для инструктажа группы фламандских и голландских диверсантов, которых готовили к заброске в тыл американской армии. Там его и застало известие о падении Берлина и капитуляции Германии.

Еще спустя несколько дней, 8 мая 1945 года, обер-штурмфюрер Фельфе был взят в плен канадскими войсками. В лагере для военнопленных его продержали почти полтора года. В конце концов, ему удалось пройти процедуру денацификации, и в октябре 1946 года он, получив свидетельство о том, что не является военным преступником, вышел на свободу.

Фигаро тут, Фигаро там…

После освобождения из лагеря Фельфе вместе с семьей поселился в маленьком городке Рендорф и записался вольнослушателем в Боннский университет. А для того, чтобы иметь более-менее постоянный заработок, занялся журналистикой. Он много разъезжал по стране, в том числе заезжая и в Восточный Берлин, где жила его мать, подрабатывал на Берлинском радио.

Тогда же он стал периодически встречаться с бывшим сослуживцем по VI управлению РСХА Гансом Клеменсом, не подозревая, что эти контакты перевернут его судьбу.

Гауптштурмфюрер СС Клеменс, так же как и Фельфе, успешно прошел денацификацию и проживал в Западной Германии. В 1949 году на него вышел сотрудник дрезденского оперативного сектора Аппарата уполномоченного МГБ СССР в Германии Иван Иванович Сумин, который сумел привлечь бывшего эсэсовца к сотрудничеству с советской разведкой.

От «Хане» (оперативный псевдоним Клеменса) были получены сведения о деятельности германских спецслужб в годы войны, а также установочные данные на их сотрудников. Среди прочих Клеменс упомянул и Фельфе, которого охарактеризовал как способного, порядочного и весьма честолюбивого человека. Тогда же Сумин, узнав, что «Хане» поддерживает приятельские отношения с сотрудниками «Организации Гелена», дал ему задание устроиться на работу в Пуллах. И Клеменс, использовав старые связи, в 1950 году стал штатным сотрудником ОГ.

Тем временем сотрудники разведотдела Аппарата уполномоченного МГБ СССР в Германии пришли к выводу, что пора вербовать и Фельфе. В то время он, окончив Боннский университет, некоторое время работал в адвокатской конторе, а потом поступил на службу в федеральное министерство по общегерманским вопросам в отдел беженцев.

Выйти на Фельфе было решено опять-таки через Клеменса, который на правах старого знакомого мог говорить с ним достаточно откровенно.

В конце лета 1950 года они встретились за ужином в ресторане. В ходе беседы Клеменсу удалось убедить Фельфе в том, что русские не только лучше относятся к немцам, нежели американцы и англичане, но, в отличие от них, до образования в 1949 году ФРГ неоднократно выступали за объединение Германии.

Аргументы Клеменса показались Фельфе убедительными, и он согласился встретиться с представителем советской разведки. Эта встреча состоялась через месяц, но согласие работать на Москву Фельфе дал лишь спустя год, 11 августа 1951 года. С этого времени он был включен в агентурную сеть немецкого отдела внешней разведки, где проходил сначала под псевдонимом «Герхард», а с 1953 года – как «Курт».

Учитывая прошлое Фельфе, Сумин рекомендовал ему поступить на службу в «Организацию Гелена». Однако первые две попытки попасть на работу в ОГ не увенчались успехом. И только осенью 1951 года с помощью Клеменса и своего знакомого Вилли Кирхбаума, служившего в годы войны в тайной полевой полиции (ГФП), он получил предложение перейти на службу в Пуллах.

Игра на повышение

В ноябре 1915 года Фельфе был зачислен в штат генерального представительства «L» ОГ в Карлсруэ. Там он занимался поиском людей, которые могли представлять интерес для Гелена как агенты в Восточной Германии и СССР.

Советская разведка активно помогала Фельфе. С этой целью ему дали агентов-двойников, которые стали снабжать его специально подготовленной информацией о положении в ГДР, в частности протоколами заседаний правительства. Успехи Фельфе не остались незамеченными, и в начале октября 1952 года его перевели в центральный аппарат ОГ.

В Пуллахе Фельфе начал работать в контрразведывательном подразделении, что открывало большие возможности для советской разведки. Так, с помощью Фельфе были установлены почти все агенты Гелена, действовавшие в ГДР в период с 1950 по 1953 год. А в 1956 году, благодаря полученной от него информации, была сорвана совместная операция ОГ и ЦРУ по установке «жучков» в новом здании советского торгпредства в Кельне.

В ходе строительства сотрудники ОГ разместили во всех помещениях торгпредства десятки микрофонов, подсоединив их к находящейся под штукатуркой внутренней электропроводке. Но после начала эксплуатации здания в нем побывали специалисты из 8-го управления КГБ и пропустили через «жучки» ток высокого напряжения, выведя их из строя.

Весьма важной оказалась и информация о предстоящем в 1955 году визите канцлера ФРГ Конрада Аденауэра в СССР. Данные, добытые Фельфе перед началом визита, помогли советской стороне правильно построить стратегию переговоров.

В 1955 году куратором Фельфе стал сотрудник внешней контрразведки ЛГУ КГБ Виталий Викторович Коротков. Тогда же, чтобы еще более укрепить позиции Фельфе в Пуллахе, руководством ЛГУ КГБ было принято решение создать для него «агентурную сеть» в Москве во главе с полковником Советской армии. В итоге Фельфе оказался единственным сотрудником ОГ, у которого была агентура в СССР.

Информация, передаваемая через «Курта» западногерманской разведке, включала и подлинные данные и специально составленную Центром дезинформацию. Именно эти материалы, неизменно получавшие в Пуллахе самую высокую оценку, Гелен регулярно предоставлял канцлеру Аденауэру. Поэтому не стоит удивляться тому, что Фельфе успешно продвигался по служебной лестнице.

Жизнь наверху

Заняв высокий пост, Фельфе получил доступ к самой секретной информации. Связь с Москвой он осуществлял следующим образом: срочные донесения посылались им по радио, а остальные материалы – через тайники или через курьера БНД Эрвина Тибеля («Эрих»), также работавшего на советскую разведку. Периодически Фельфе встречался в Восточном Берлине со своим куратором Коротковым, передавая ему документы и информацию политического характера.

Кроме того, с помощью советской разведки Фельфе разработал и осуществил операцию «Диаграмма» по проникновению в восточно-германскую штаб-квартиру КГБ, расположенную в пригороде Берлина – Карлсхорсте.

В 1956 году Гелен с гордостью показывал важным гостям кабинет Фельфе, где висела карта, на которой в мельчайших подробностях был изображен план штаб-квартиры КГБ. В ходе операции «Диаграмма» было собрано пять толстых томов различных материалов, а БНД постоянно получала заявки на информацию о Карлсхорсте от других западных спецслужб, в том числе и от ЦРУ.

Более того, в 1956 году Фельфе и Клеменс, который к тому времени стал руководителем сектора, в составе группы из шести сотрудников БНД посетили Вашингтон, где проинформировали американцев о проникновении в Карлсхорст. Благодаря этому Фельфе удалось уточнить конкретные интересы резидентуры ЦРУ в Западном Берлине, что позволило советской разведке получить полное представление о ее операциях.

Всего же за время своего сотрудничества наш герой передал в Москву 15 тысяч отснятых фотопленок и 20 аудиокассет. Причем он сотрудничал с советской разведкой не только по идейным соображениям. Он считал себя великолепным профессионалом, восходящей звездой БНД, которую в то же время умудрялся ловко обманывать. «Я хотел, – позднее говорил сам Фельфе, – чтобы русские считали меня разведчиком высшего класса». Ему подыгрывали, регулярно сообщая, что поставляемая им информация идет на самый верх, и сравнивали его успехи с достижениями Рихарда Зорге.

Эпизодически ему посылались благодарности и поздравления. А главное, ему неплохо платили: до 1955 года Фельфе получал 1500 марок ежемесячно, затем эти выплаты были увеличены до 2000 марок.

Провал и заключение

Провал его, как это часто случается, произошел не по вине Фельфе и его кураторов. В 1959 году резидентура ЦРУ в Берне получила полтора десятка писем от человека, называвшего себя разведчиком одной из стран восточного блока. Письма были подписаны псевдонимом «Снайпер». А в конце 1960 года этот агент, находясь в Западном Берлине, бежал в США. Им оказался офицер польской военной разведки Михаил Голеневский.

Информация, которую он предоставил сотрудникам ЦРУ, позволила им нанести ряд ощутимых ударов по советской разведке. Так, в Англии в январе 1961 года были арестованы нелегальный резидент ЛГУ КГБ Конон Молодый и его радисты – супруги Морис и Леонтина Коэны, взят под подозрение и в апреле 1961 года разоблачен агент КГБ в СИС Джордж Блейк. А в ФРГ в результате наводок Голеневского немецкая контрразведка вышла на Фельфе. И 6 ноября 1961 года он был арестован прямо на рабочем месте.

При обыске у него дома были обнаружены 15 пленок для фотоаппарата «Минакс» с переснятыми секретными документами, а также кейс-атташе с двойным дном и специальная техника для фотографирования и изготовления микроточек.

Вместе с Фельфе был арестован и Клеменс. Суд, начавшийся 8 июля 1963 года, через две недели вынес приговор:

«Принимая во внимание многолетнюю деятельность и значение переданных материалов, вина Фельфе очень велика… Учитывая это, X. Фельфе приговаривается к 14 годам тюремного заключения, без зачета срока нахождения под следствием».

Его отправили отбывать срок в тюрьму Штраубинга (Нижняя Бавария).

Но в Москве о нем не забыли. С первого дня его ареста КГБ начало разрабатывать операцию по его освобождению. В 1969 году она была успешно завершена – 17 февраля около КПП в Херлесхаузене на границе ГДР и ФРГ Фельфе обменяли на 21 агента западных спецслужб, из которых 18 было арестовано на территории ГДР, а 3 – в Советском Союзе.

Задержка в почти шесть лет была вызвана тем, что Гелен долгое время был категорически против обмена.

После своего освобождения Фельфе остался жить в ГДР и до объединения Германии работал преподавателем криминалистики в Берлинском университете имени Гумбольдта. Его заслуги перед советской разведкой были отмечены орденами Красной Звезды, Красного Знамени и знаком «Почетный сотрудник госбезопасности». А в 1986 году увидели свет его мемуары «На службе противника», которые он завершил словами: «Тяжелые годы работы в качестве разведчика на Службе Советского Союза были лучшими годами в моей жизни».

Невероятная карьера Гюнтера Гийома

Он вошел в историю как агент, который в течение нескольких лет находился в непосредственной близости от лидера одного из крупнейших государств мира – канцлера ФРГ Вилли Брандта. Провал Гийома явился даже одной из причин ухода Брандта в отставку.

Политика и политики

Биография офицера восточногерманской разведки Гюнтера Гийома и по сей день остается засекреченной. Поэтому мы можем рассказать о нем лишь с того момента, когда вместе с женой Кристель он был вывезен в Западную Германию в середине 50-х годов прошлого века. Эта операция не составила особого труда: на Западе уже проживала мать Кристель, и воссоединение семьи обошлось без дополнительных опросов и проверок в лагерях беженцев.

При этом у работников разведки ГДР даже и в мыслях не было, что Гюнтер сумеет так высоко подняться по служебной лестнице. Они сами потом удивлялись невероятным способностям и старательности Гийома.

Начал он, впрочем, скромно. Приобрел фотокопировальную мастерскую во Франкфурте и стал подрабатывать в качестве свободного фотографа.

Вместе с женой они стали участвовать в политической жизни ФРГ, примкнув к правому крылу социал-демократической партии. В 1964 году Гийом стал секретарем франкфуртской организации СДПГ, а в 1968-м – депутатом городского собрания и оргсекретарем фракции СДПГ.

Гюнтер также был руководителем предвыборного штаба Георга Лебера, за что этот политик, став депутатом парламента, нашел ему работу в Бонне.

Политическая активность Гийома была вовсе не случайной. Отправляя его на задание, разведка ГДР ожидала от него прежде всего своевременных сигналов на случай угрожающего обострения международной обстановки. Гюнтер же считал, что такую информацию он сможет получать, только находясь в непосредственной близости от «власть предержащих».

И 21 октября 1969 года, благодаря поддержке Лебера, Гюнтер Гийом был представлен шефу Ведомства федерального канцлера. Новичок блестяще прошел собеседование. БНД также в высшей степени придирчиво (как впоследствии признавал его шеф Хелленбройх) проверило прошлое и образ жизни Гийома, но не нашло ничего подозрительного.

Так он стал работать в команде Вилли Брандта. В 1970 году Ведомство канцлера поручило Гийому организовать правительственное бюро для проведения съезда СДПГ в Саарбрюккене. В ходе этой работы он установил контакты в БНД и вскоре получил формальное разрешение от Ведомства по охране конституции на ознакомление с информацией высшей степени секретности.

Затем стал руководителем избирательного штаба и референтом по партии в Ведомстве канцлера. Теперь он постоянно находился вместе с Вилли Брандтом, что позволило узнать о человеческих слабостях канцлера, в частности о его любовных связях. Это знание пришло само по себе, без усилий со стороны Гийома, но тоже оказалось полезным.

Личный референт канцлера

Выборы 1972 года принесли коалиции СДПГ – СвДП внушительную победу. И вместе с Вилли Брандтом на вершину власти вознесся и Гийом. С 1 января 1973 года он стал личным референтом канцлера по партийным вопросам. И это дало ему возможность судить о позициях политиков и о принимаемых решениях не только по сухим строкам документов, но и знать обо всем в буквальном смысле из первых уст.

Именно благодаря Гийому руководство ГДР, а от него и правительство СССР знали, что «новая восточная политика» Брандта является не риторикой, а серьезными намерениями нового канцлера ФРГ.

Но над успешной карьерой Гюнтера Гийома и самой его судьбой нависла серьезная опасность. Она пришла оттуда, откуда ее ждали меньше всего.

Осенью 1972 года во время встречи в Западном Берлине были арестованы агент Вильгельм Гронау и сотрудник разведки ГДР, при котором нашли записку, где в числе других упоминалась и фамилия Гийома. Кроме того, западногерманская контрразведка была в курсе служебных контактов Гийома и Гронау.

Контрразведка начала разработку Гийома, известив канцлера. Но тот не придал подозрениям особого значения. И даже пригласил Гюнтера сопровождать его во время отпуска в путешествии по Норвегии. Во время этой поездки сдружились также Рут Брандт и Кристель Гийом, которые вместе гуляли с детьми.

Контрразведка между тем делала свое дело. Вернувшись из отпуска, Кристель, которая была связной мужа, встретилась в одном из кафе с курьером Анитой. И тут они заметили, что их тайно фотографируют.

Анита все же взяла документы у Кристель, но, проходя по мосту через Рейн, заметила, что слежка за ней продолжается, и выбросила пакетик в реку.

Тем не менее, разработка Гийомов продолжалась. Имеющиеся подозрения укрепило серьезное доказательство. Спецслужбы ФРГ еще в 50-е годы смогли расшифровать радиограммы Центра. Правда, разведка ГДР после этого перешла на другую систему шифров, но старые телеграммы хранились в недрах западногерманских спецслужб. Один из дотошных контрразведчиков решил проверить, кого же из агентов поздравляли в те годы с днем рождения. Оказалось, что одним из них был Гийом.

Теперь сомнений у контрразведки не оставалось, но нужно было получить юридически обоснованное доказательство. Однако агенты представляли, какой шум поднимется, когда выяснится, что по подозрению в шпионаже будет арестован личный референт канцлера. И ждали удобного случая.

Между тем, слежка за Кристель и Анитой вызвала тревогу у разведки ГДР. Гийому было приказано прекратить активную разведывательную работу и готовиться к возвращению в Восточную Германию.

Арест и суд

Со временем вся возня вокруг супругов затихла, и в феврале 1974 года связь с ними была восстановлена. И напрасно: 24 апреля 1974 года Кристель и Гюнтер Гийомы были арестованы. При аресте Гюнтер, хорошо зная особенности законодательства ФРГ, заявил, что он является гражданином ГДР и требует, чтобы власти считались с этим.

Однако тем самым он подтвердил свою вину. На допросах Гюнтер также признал, что занимался разведывательной деятельностью в пользу ГДР, но отказался давать какие-либо показания о том, что ему известно о личной жизни Вилли Брандта.

В результате такой линии поведения следствие и суд над Гийомом носили несколько странный характер. Обе стороны постарались обойтись без особой шумихи.

Брандт писал в своих мемуарах по этому поводу: «Если существовало тяжелое подозрение, то нельзя было оставлять агента в непосредственной близости от меня, его следовало перевести на другое, хорошо наблюдаемое место или даже повысить. Вместо того, чтобы защитить канцлера, его сделали агентом-провокатором спецслужбы собственной страны».

Тем не менее, ему пришлось уйти в отставку. Случилось это 6 мая 1974 года.

Л. И. Брежнев и Эрих Хонеккер высказали свое огорчение в связи с делом Гийома. Бывший начальник разведки ГДР Маркус Вольф лично попросил извинения у Вилли Брандта в 1992 году, когда тот выступил против его уголовного преследования. Но бывшему канцлеру все эти огорчения и извинения уже ничем не могли помочь. Карьера его закончилась.

Гюнтер Гийом был осужден на тринадцать, а Кристель на восемь лет тюрьмы. Но в 1981 году супругов обменяли и они вернулись в ГДР. Однако их дальнейшая жизнь не сложилась, и они вскоре развелись, а потом создали новые семьи.

В середине 1995 года после долгой болезни Гюнтер Гийом умер.

Человек, похоронивший ЦРУ… (Ким Филби)

Когда в 1978 году были обнародованы сведения об истинной роли Кима Филби в истории разведки, один из ответственных сотрудников ЦРУ заявил: «Его деятельность привела к тому, что все усилия западных разведок в период с 1944 по 1951 год были безрезультатными. Было бы лучше, если бы мы вообще ничего не делали». Каким же он был – человек, обхитривший не одну разведку?..

Все началось с Киплинга

Его подлинное имя Гарольд Адриан Рассел Филби. Он родился 1 января 1912 года в индийском городке Амбала, в семье чиновника английской колониальной администрации.

Его отец, человек незаурядный и увлекающийся, придумал прозвище Ким своему сыну в честь киплинговского героя. И вообще ему были присущи нестандартные мысли и решения. Занимаясь арабистикой, он, чтобы лучше понять мир Востока, принял мусульманство, подолгу жил в бедуинских племенах, стал советником короля Ибн Сауда и даже взял в качестве второй жены саудовскую девушку-рабыню.

И сын его Ким с ранних лет говорил на хинди и арабском языке, а уже потом выучил немецкий, французский, испанский, турецкий и русский. Вообще он получил весьма престижное в Англии образование: в 1929 году поступил в Тринити-колледж – один из самых крупных и аристократических учебных заведений Кембриджа.

Однако карьера отца ему уже не светила. Британская империя переживала не лучшие времена. Страну захлестнула безработица. Многие стали посматривать в сторону Италии и Германии, где к власти рвались национал-социалисты – быть может и в самом деле они, как обещают, принесут благосостояние рабочему люду?

Однако Ким думал иначе. Он полагал, что лучший путь к счастливой жизни нашли в Советской России. Эту мысль поддерживала и его новая знакомая – Литци Фридман, активистка австрийской компартии. Молодые люди поженились, но брак оказался непрочным и вскоре распался.

Тем не менее, Ким с помощью Литци обзавелся друзьями-коммунистами, стал помогать им поддерживать связи между собой. Тем более, что английский паспорт давал ему возможность беспрепятственно передвигаться практически по всей Европе.

Однако к середине 30-х годов обстановка в Европе ухудшилась настолько, что на Филби, сочувствующего коммунистам, стали посматривать косо. Пришлось ему возвращаться в Англию.

К этому времени он уже попал в поле зрения советской разведки. Однажды знакомая Филби по Австрии Эдит Тюдор Харт предложила познакомить его с «очень важным» человеком. Им оказался Арнольд Дейч, он же – Стефан Ланг, вербовщик советской разведки. Он-то предложил Филби стать «агентом глубокого проникновения». Ким согласился и с того времени, с июня 1934 года, стал значиться в оперативной переписке как «Зенхен», что в переводе с немецкого означает «Сынок».

Чем руководствовался Дейч в выборе псевдонима, точно неизвестно. Быть может, Филби рассказал ему о влиянии отца на первые десятилетия своей жизни?..

Так или иначе, но теперь ее, эту самую жизнь, приходилось коренным образом менять. Первое, что попросил сделать Дейч, это прекратить всякие контакты с коммунистами и даже с людьми, сочувствующими им. Далее, он посоветовал внимательно присмотреться к друзьям по Кембриджу: не окажется ли кто полезен в разведывательной работе? И, наконец, Филби должен был начать построение своей карьеры с тем, чтобы в будущем принести максимальную пользу советской разведке.

С этой точки зрения, конечно, лучше всего было бы завербоваться в Интелледженс Сервис. Однако туда людей с улицы не брали. Тогда Филби попробовал устроиться на работу в МИД, но и туда его не взяли: оказалось, что многие еще помнят о его былой «левизне».

Тогда Филби пошел в журналисты, памятуя о том, что разведчики довольно часто используют эту профессию в качестве прикрытия. Авось да повезет, и ему, как журналисту, предложат роль в английской разведке.

В общем, дела продвигались неспешно. «Я мучительно искал средства быть полезным великому движению современности, имя которому – коммунизм, – откровенно писал по этому поводу сам Филби впоследствии. – Олицетворением этих идей был Советский Союз, его героический народ, заложивший начало строительства нового мира».

Корреспондент в «горячих точках»

Впрочем, еще будучи сотрудником журнала «Ревью оф Ревьюз», Филби начал давать кое-какую интересную информацию, в частности, касавшуюся Ближнего Востока.

Курировал его деятельность в это время резидент-нелегал А.М. Орлов, связь с которым впоследствии едва не обернулась провалом Кима, когда его бывший куратор сбежал на Запад.

Ну а пока Филби только начинал свою карьеру разведчика и журналиста. Один из приятелей познакомил Филби с Тэлботом – редактором «Англо-русской торговой газеты», некогда популярной среди старых бизнесменов, имевших дела в царской России. Но газета постепенно умирала вместе с ее подписчиками, и Тэлбот задумал новое издание – «Англо-германскую торговую газету», для чего ему понадобились новые сотрудники. Одним из них и стал Ким Филби.

Он вступил в Англо-германское содружество, у него появились знакомые в германском посольстве. Каждый месяц он стал ездить в Берлин, был представлен Риббентропу; завязались у него контакты и с геббельсовским министерством пропаганды…

Впрочем, и тут дело далеко не пошло, поскольку в 1936 году газету пришлось закрыть из-за ее убыточности.

Тогда резидент Теодор Малли, он же «Малый», или «Манн», сменивший на этом посту Орлова, предложил Филби отправиться в Испанию, где в это время развернулась гражданская война. Поездка была нужна не только и не столько для сбора информации о положении в этой стране, сколько для расширения перспектив Филби. Он должен был показать себя смелым, ярким журналистом и тем самым привлечь внимание британской разведки. А Испания была в это время самой «горячей точкой», где толковый репортер мог быстро сделать себе имя.

Первую поездку Филби совершил в качестве стрингера, то есть «свободного» журналиста, ищущего приключения и темы за свой счет, а потом торгующего уже готовыми корреспонденциями.

Вернувшись в Лондон, Филби написал большую «испанскую» статью и стал размышлять, куда бы ее пристроить. Отец посоветовал «начинать с самого верха» и отнести ее в «Таймс».

И тут Филби повезло. «Таймс» как раз в это время остался без корреспондента в Испании, и редакторы не только напечатали его статью, но и предложили место штатного собкора в Испании.

В мае 1937 года Филби по командировке газеты снова выехал в Испанию. Он заручился рекомендательными письмами германского посольства в Англии, где его знали как человека, «сочувствующего» нацистам. К тому же корреспондента влиятельной «Таймс» франкисты и без того встретили очень тепло.

Да и сам Филби работал не покладая рук. Он писал ежедневные корреспонденции в «Таймс», то и дело выезжая на фронт. Генерал Франко даже наградил его орденом, который вручил лично. И было за что – Филби едва не погиб при артиллерийском обстреле, отделавшись лишь контузией.

Сотрудник Интелледженс Сервис

После окончания испанской войны Филби вернулся в Лондон. Некоторое время он перебивался случайными заработками. Однако вскоре началась Вторая мировая война, и он получил должность главного военного корреспондента при штабе английских войск.

Однажды ему сказали: «Вас просил зайти капитан Шелдон из Военного министерства». Так английская разведка сама вышла на Кима Филби. Правда, помог ей Гай Бёрджес, приятель Кима по университету и коллега по советской разведке. В то время он уже был сотрудником и Интелледженс Сервис, так что при удобном случае замолвил словечко за своего приятеля.

В скором времени Филби стал преподавателем разведывательно-диверсионной школы. Но толку как от самой школы, так и от работы Филби в ней было мало.

Тогда в начале 1941 года Филби с согласия своего нового резидента в Лондоне А. В. Горского начинает искать возможности перехода на оперативную работу в английской разведке. Тут ему помог друг его отца Валентин Вивиан, заместитель директора СИС по внешней контрразведке. Зная, что Филби побывал в Испании, он способствовал его устройству на должность руководителя испанского сектора в СИС, который вел контрразведывательную работу в Испании, Португалии и частично во французских североафриканских владениях.

Так Филби начал активно бороться с немецкой агентурой на Пиренейском полуострове. Заодно он получил доступ к нужной для советской разведки информации, в том числе к дешифрованным телеграммам германского абвера.

Добросовестность, трудолюбие и аналитические способности Филби способствовали его продвижению. Пользовался он уважением и сослуживцев, среди которых, кстати, были Ян Флеминг и Грэм Грин – впоследствии известные писатели. Дружбу с ними Филби водил до конца жизни.

На новом посту Филби приобрел возможность добывать для советской разведки разнообразную информацию. Ценность ее еще больше повысилась, когда в августе 1943 года Филби получил повышение. Теперь ему поручили руководство сразу несколькими направлениями; в частности, он отвечал за контрразведывательное обеспечение всех военных операций союзников.

В ноябре 1944 года Филби стал начальником 9-го отдела (секции) «по борьбе с коммунизмом». Вскоре после прихода Филби отдел был выделен в самостоятельное подразделение, но поддерживал тесный контакт с контрразведывательным отделом и пользовался его агентурно-оперативными возможностями. Одно время Ким даже получил доступ к сейфу начальника этого отдела. Понятное дело, при таких возможностях ценность его данных резко возросла.

Верить ли «пятерке»?

Однако – удивительное дело – в Центре в 1942 году возникло недоверие к Филби и всей «пятерке». Основания? Во-первых, среди тех, кто с самого начала работал с ними, был «иностранный шпион» Малли и невозвращенец Орлов. Во-вторых, в 1942 году Филби не давал никаких материалов, характеризующих деятельность СИС в СССР.

Такое же отношение к «пятерке» оставалось и в 1943 году (и это несмотря на то, что именно от нее поступила информация о предстоящем немецком наступлении на Курской дуге!). В Центре полагали, что члены «пятерки» работают по указаниям и с ведома контрразведки СИС. Иначе невозможно понять, как это контрразведка могла доверить такую ответственную работу лицам, которые в прошлом были отмечены своими симпатиями к левым.

Лишь в 1944–1945 годах анализ присылаемых материалов полностью исключил предположение о дезинформации. Подлинность передаваемых Филби данных была подтверждена документами, полученными нашей разведкой по другим каналам.

В июле 1944 года за плодотворную работу Киму Филби от имени наркома госбезопасности была объявлена благодарность. Отношение к нему и к его группе коренным образом изменилось. А в 1945 году всем была даже установлена пожизненная пенсия.

Ким Филби достиг цели, поставленной ему советской разведкой в самом начале его карьеры: он стал одним из руководящих работников СИС.

И тут над ним стали сгущаться тучи…

Побег из Бейрута

В августе 1945 года на стол Филби попала докладная о том, что некий Константин Волков, советский вице-консул в Стамбуле, обратился в английское консульство с просьбой предоставить ему и его жене политическое убежище. Он написал, что в действительности является офицером НКВД. В подтверждение этого сообщил, что знает имена трех советских агентов, работающих в МИД Англии, и одного начальника контрразведывательной службы в Лондоне.

Действия Волкова угрожали полным провалом Филби и его друзьям. Филби тут же информировал Москву, а сам решил лично отправиться в Стамбул, чтобы предпринять какие-то меры на месте. Но пока он добирался до места, Волкова срочно отозвали в Москву.

Тем не менее, знакомство со Стамбулом оказалось полезным для Филби. В 1947 году его назначили резидентом СИС в Стамбуле, который в то время был главной южной базой, откуда велась разведывательная работа против СССР и некоторых социалистических стран.

На месте Филби разработал несколько вариантов краткосрочной засылки агентов на торговых судах, направлявшихся в Одессу, Николаев, Новороссийск. Однако главное внимание уделил турецко-советской границе, что соответствовало целям и нашей и английской разведки.

Словом, Филби поработал в Турции столь хорошо, что в 1949 году получил очередное повышение: его назначили представителем английской разведки при ЦРУ и ФБР в Вашингтоне. Причем поскольку американцы не очень хотели, чтобы англичане знали тонкости проводимых ими операций, при отъезде Филби получил устную инструкцию «совать нос» куда только возможно.

Он, конечно, постарался и вскоре был в курсе многих операций, которые велись против советской разведки. А потому смог проинформировать о многом и Москву.

Однако все когда-нибудь кончается… В 1951 году англичане стали подозревать в работе на советскую разведку заведующего отделом Форин Оффиса Дональда Маклейна и его коллегу Гая Бёрджеса. Филби немедленно сообщил об этом в Москву. Оба были нелегально вывезены в СССР. Но подозрение пало и на Филби: было известно, что он дружил с обоими еще в Кембридже.

Никаких прямых улик против него не было, поэтому после служебного расследования Филби попросту предложили подать в отставку. Он вновь занялся журналистикой. И в 1956 году по предложению респектабельного еженедельника «Обсервер» поехал в Бейрут, причем при отъезде его бывшие коллеги по СИС намекнули, чтобы он не забывал и об их интересах.

Словом, казалось, подозрения вот-вот окончательно рассеются. Но в конце 1961 года СИС получило от американцев, а те, в свою очередь, от очередного предателя, новые данные, на основании которых сделало выводы о причастности Кима Филби к разведывательной сети русских. В Бейрут прибыл бывший резидент в Ливане Эллиот, который пытался принудить Филби к откровенности. Но из этой затеи ничего не вышло – Филби намек понял, и 23 января 1963 года исчез из Бейрута.

Объявился он уже в Москве, где и начался заключительный этап его жизни.

Разведясь с прежней женой Элеонорой, которая не захотела ехать в Советский Союз, Ким женился в третий раз, теперь на русской женщине Руфине Пуховой. Появились дети, внуки.

Сам Филби занимался научной и преподавательской деятельностью, консультировал разведчиков, писал книги. В частности, его мемуары с предисловием Грэма Грина были изданы в 1988 году одним из лондонских издательств.

Скончался Ким Филби в 1988 году. И был похоронен с воинскими почестями.

Укравший атомную бомбу (Клаус Фукс)

Конечно, он был не единственным, кто причастен к тому, что подробности устройства американской и английской атомных бомб, а также другие технологические секреты, связанные с их созданием, стали известны Игорю Курчатову и его коллегам, которые работали над аналогичным проектом в СССР. Тем не менее, газеты вовсе не случайно назвали его в свое время «человеком, сокрушившим могущество Америки».

Коммунисты, нацисты и… «трубный сплав»

Эмиль Фукс, отец Клауса, был протестантом, доктором богословия и воинствующим пацифистом. Так что, казалось бы, его сыну, родившемуся 29 декабря 1911 года в городке Рюсельхейме, близ Дармштадта, была прямая дорога в священники. Но тот избрал себе совсем иной жизненный путь.

Закончив среднюю школу, Клаус поступил в Лейпцигский университет, где увлекся идеями социализма и даже вступил в Социалистическую партию Германии. А позднее, в 1931 году он, как и его сестры и брат, стал членом Компартии Германии.

С приходом Гитлера к власти в стране началась интенсивная охота за коммунистами. Гестапо рыскало повсюду, аресты стали повсеместным явлением, и Клаусу Фуксу в июле 1933 года пришлось бежать из страны. Он эмигрировал во Францию, а затем и в Англию. Его сестра Елизавета с мужем и брат Герхард с женой бежали в Чехословакию, младшая сестра Кристель уехала в США.

В Бристоле Клаус был принят в качестве аспиранта в лабораторию ученого-физика Невиля Мотта и стал жить у Рональда Гана, друга Советского Союза. В декабре 1936 года Фукс защитил докторскую диссертацию и начал работать в лаборатории профессора Макса Борна в Эдинбурге, где поставил ряд экспериментов и написал несколько научных статей.

Однако в мае 1940 года, когда над Англией нависла реальная угроза гитлеровского вторжения, Фукс как немец был интернирован. Из Англии его отправили в Канаду, где поместили в лагерь для перемещенных лиц в Квебеке. И его друзьям-ученым стоило немалых трудов добиться его освобождения и возвращения снова в Англию.

Тем не менее, в самом конце 1940 года Клаус Фукс получил такой рождественский подарок и даже был приглашен для участия в проекте под кодовым названием «Тьюб Эллойз» («Трубный сплав»). Так была закодирована программа создания атомной бомбы.

За Фукса поручился профессор Р. Пайерлс, один из руководителей проекта. И в 1942 году Клаусу предоставили английское подданство, и он, наряду с другими участниками проекта, получил доступ к материалам английской разведки, которые касались, в частности, исследований по расщеплению атомного ядра в Германии.

Личный второй фронт

После нападения фашистской Германии на СССР многие люди на Западе, сочувствущие нашей стране, стали требовать всемерного оказания помощи Красной Армии, скорейшего открытия второго фронта. Однако руководители Англии и США, как известно, не очень торопились…

Тогда Клаус Фукс, как искренний друг СССР и противник нацизма, решил открыть свой личный второй фронт. В конце 1941 года он имел смелость или нахальство явиться в советское посольство в Великобритании, где и сообщил о ведущихся секретных работах. А также о своем добровольном согласии передавать информацию об этих работах в СССР.

Так началась работа Клауса Фукса с советской разведкой. Сначала конспиративная связь с ним поддерживалась через уже известную вам Рут Кучински. В 1942–1943 годах она встречалась с Фуксом каждые три-четыре месяца, и он рассказывал ей, над чем работает в настоящее время, передавал необходимые материалы. Таким образом, в СССР были в курсе, что и как делают англичане, пытаясь создать атомную бомбу, с самого начала работ.

Нашей разведке повезло еще и в том, что в конце 1943 года руководитель американских исследовательских работ по атомному ядру Роберт Оппенгеймер, знакомый с трудами К. Фукса и высоко ценивший их, предложил включить его в группу британских ученых, которые должны была участвовать в программе «Манхэттенский проект» по созданию американской бомбы.

Фукс по приезде в США был передан на связь с агентом резидентуры НКВД Гарри Голдом, по кличке «Раймонд» (просьба не путать его с тем «Раймондом», который убил Троцкого). Он регулярно получал информацию в течение примерно пяти месяцев, а потом Фукс куда-то загадочно исчез. Его сестра сообщила Голду, что он срочно выехал на «юго-запад США».

Работа в Лос-Аламосе

Вскоре выяснилось, что Клаус Фукс, наряду с другими участниками проекта, был переправлен в секретный городок Лос-Аламос, где в глубокой тайне трудились сорок пять тысяч ученых (в том числе двенадцать нобелевских лауреатов), инженеров, техников, рабочих, охраняемых специальными воинскими частями. Военный руководитель «Манхэттенского проекта» генерал Гровс не без гордости заявил, что «туда и мышь не проскочит».

Мышам, впрочем, делать в Лос-Аламосе было особо нечего – уран, как известно, не только несъедобен, но и ядовит. А вот агенты советской разведки в самое нутро «Манхеттенского проекта», как известно, проникли. Помимо Клауса Фукса там трудились еще несколько сотрудников, имевших связи с нашими спецслужбами; имена некоторых из них до сих пор все еще засекречены.

В январе 1945 года Фукс дал о себе знать родственникам. А через них была восстановлена связь и с разведкой. Роберт передал расчеты, размеры и чертежи «бэби» – так ласково называли первую атомную бомбу ее создатели. А полгода спустя он смог добыть и передать информацию еще и об испытаниях и усовершенствовании урановой и плутониевой бомб.

В немалой степени его успеху как разведчика способствовал тот факт, что он был еще и весьма неплохим физиком. Глава теоретического отдела «Манхэттенского проекта» Ганс Бете так охарактеризовал его: «Он один из наиболее ценных людей моего отдела. Скромный, способный, трудолюбивый, блестящий ученый, внесший большой вклад в успех Манхэттенской программы».

Не случайно его привлекли и к работам по созданию американской водородной бомбы.

Возвращение в Англию

В июне 1946 года английское правительство решило создать собственную атомную бомбу, так как американцы не спешили делиться своими секретами, и попросило вернуться из Америки наиболее ценных специалистов. В их числе оказался и Клаус Фукс.

В Англии он был назначен главой отдела теоретической физики Научно-исследовательского атомного центра в Харуэлле. Он стал членом многих комитетов и комиссий, связанных с этой проблемой, в том числе комиссии по противоатомной обороне Англии, а также участвовал в решении многих вопросов, связанных с созданием атомной промышленности.

В Англии Фукс был принят на связь сотрудником резидентуры внешней разведки Александром Феклисовым, которому для этого пришлось приобрести познания в области теоретической физики. Фукс понимал трудности молодого разведчика и старался сообщать информацию в доступной для него форме. План каждой встречи с ученым обсуждался и утверждался в Москве.

Клаус говорил, что судя по вопросам, на которые его просят дать ответ, советские ученые уже стоят на пороге создания собственной атомной бомбы, и он очень рад этому, так как она будет способствовать укреплению мира.

Арест и отсидка

Всего с осени 1947 года по май 1949 года Феклисов провел с Фуксом шесть продуктивных встреч, после чего тот перестал выходить на связь. Это случилось уже после взрыва советской атомной бомбы. Фукс решил, что он сделал свое дело, Вторая мировая война закончилась и его личный второй фронт можно закрыть. Ведь он сотрудничал с нашей разведкой сугубо добровольно и не получил за это ни цента.

Между тем опасность провала нарастала с каждым днем. Американские и английские спецслужбы, пораженные той быстротой, с которой в СССР было создано атомное оружие, бросились искать источники утечки секретнейшей информации.

Работу им во многом облегчили показания предателя, шифровальщика военного атташе в Оттаве И. Гузенко. Попала под подозрение сестра Фукса Кристель, которая несколько раз была замечена в контактах с неизвестным лицом.

В итоге осенью 1949 года Фукс был взят в глубокую разработку. Он это почувствовал и перестал выходить на связь.

По личному указанию премьер-министра Англии Эттли английская контрразведка приступила к интенсивным допросам Фукса. При этом его не отстраняли от работы, заставляя тем самым подвергаться еще и остракизму со стороны коллег. Ведь им сообщили, что Фукса допрашивают в связи с подозрениями в шпионаже, и многие стали сторониться его. А некоторые даже напрямик спрашивали, не шпион ли он?

До Фукса также дошли смутные слухи о предательстве, и он решил, что его подставил не кто иной, как Голд. Посчитав, что отпираться в таких условиях бессмысленно, Фукс решил смягчить свою участь чистосердечным признанием. И 13 января 1950 года признался в том, что передавал Советскому Союзу информацию по атомной бомбе.

Естественно, его арестовали, и вскоре ему было предъявлено официальное обвинение в шпионаже. Суд, состоявшийся 1 марта 1950 года, был скоротечным – все разбирательство заняло всего полтора часа. И Фукс получил четырнадцать лет заключения. Что вызвало у него вздох облегчения: ученый полагал, что его могут приговорить и к смертной казни. Однако судья учел, что американские атомные секреты он передавал не противнику, а союзнику по недавней войне.

Советская сторона, как водится в таких случаях, публично умыла руки: агентство ТАСС заявило, что никакие «агенты Советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».

Фуксу пришлось отсидеть девять с половиной лет, после чего он был выпущен «за примерное поведение». Случилось это 24 июня 1959 года, после Клаус Фукс сразу же уехал в Восточный Берлин, где вскоре получил гражданство ГДР.

Видимо, в тюрьме он все-таки получил какие-то известия от советской стороны, поскольку отверг предложения о работе от университетов Англии, Канады и ФРГ. Вскоре Фукс был назначен заместителем директора Института ядерной физики ГДР, женился и активно включился в общественно-политическую жизнь страны. Был избран членом Академии наук ГДР, членом ЦК СЕПГ, получил государственную премию и орден Карла Маркса.

А когда 28 февраля 1988 года Клаус Фукс умер, то был похоронен с надлежащими почестями.

Секреты «трубного сплава» (Аллан Мей)

29 августа 1949 года на Семипалатинском полигоне было произведено успешное испытание советской атомной бомбы. То был не только триумф советской науки и промышленности, но и колоссальный успех советской разведки. Ведь при создании ядерного устройства в полной мере были использованы разведданные как о «Манхеттенском проекте» американцев, так и об английском «Тьюб Эллойз». Среди тех ученых, кто сознательно сотрудничал с СССР, был и английский физик Аллан Мей.

«Левый» доктор

Аллан Нанн Мей родился в 1912 году в Бирмингеме. Отец его неплохо зарабатывал, освоив тонкости ремесла меднолитейщика. Он даже смог послать своего сына в Кембриджский университет, обучение в котором, как известно, стоит не дешево.

Впрочем, отец знал, что делал. Вскоре успехи сына стали очевидны. Он уже в 1933 году, в возрасте 21 года, получил докторскую степень, защитив диссертацию по экспериментальной физике.

Тут надо отметить, что в начале 30-х годов в Кембридже и Оксфорде, помимо традиционных студенческих организаций, было еще и множество социалистических и коммунистических ассоциаций, объединений и групп. Быть «левым» считалось тогда среди студентов обычным делом.

И Аллан Мей к окончанию университета настолько «полевел», что даже стал членом коммунистической ячейки, в которой уже состояли будущие агенты советской разведки Ким Филби и Дональд Маклин.

Своих политических взглядов и симпатий к Советскому Союзу Мей никогда не скрывал. В 1935 году в составе группы выпускников Кембриджа и Оксфорда он посетил СССР и несколько недель провел в Ленинграде. А вернувшись в Англию, стал членом редакционного совета газеты «Scientific Worker» – печатного органа Союза научных работников, на страницах которой он рассказал о своих впечатлениях от поездки.

Все это, впрочем, не помешало молодому доктору физики не только плодотворно работать в Кембридже, но и перед самой войной получить место преподавателя в Лондонском университете.

О создании «супербомбы»

Вскоре после начала Второй мировой войны профессора Бирмингемского университета Отто Фриш и Рудольф Пайерлс поставили перед правительством Великобритании вопрос о создании атомной бомбы. Уже в марте 1940 года на стол председателя Комитета по научным вопросам военно-воздушной обороны Тизарда легла записка, получившая позднее название «Меморандум Фриша-Пайерлса».

Уже ее заголовок – «О создании «супербомбы», основанной на ядерной цепной реакции» – ошарашил тех, кто отвечал за научно-техническое обоснование обороны Англии.

В октябре 1940 года вопрос о создании атомной бомбы обсуждался в Британском комитете по науке под руководством лорда Хэнки.

Еще несколько месяцев спустя был основан Урановый комитет, который 16 апреля 1941 года пришел к выводу, что атомная бомба может быть разработана в течение двух лет.

На основании этого заключения, 20 сентября 1941 года Комитет начальников штабов принял решение о немедленном начале строительства завода по изготовлению атомного оружия.

К реализации проекта, получившего, как уже говорилось, название «Тьюб Эллойз», были привлечены многие английские физики. Среди них и Аллан Мей, получивший в апреле 1942 года соответствующее предложение. В мае он присоединился к группе физиков Кавендишской лаборатории в Кембридже.

Советская разведка уже была в курсе того, что в Великобритании начались работы по созданию ядерного оружия. Еще 3 августа 1941 года об этом доложил своему начальству сотрудник лондонской легальной резидентуры ГРУ полковник Семен Кремер («Барч»). Его информатором был уже известный нам физик Клаус Фукс, с июня 1941 года работавший в Бирмингемской лаборатории в рамках проекта «Тьюб Эллойз». Аналогичное подтверждение в сентябре 1941 года получила от своего агента Дональда Маклина («Гомера») и резидентура внешней разведки НКВД в Лондоне.

Докатились слухи о зарубежных работах и до наших ученых. Сначала об этом написал прямо с фронта физик Г. Н. Флеров. Потом о том же доложил начальству академик Хлопин.

В итоге в Академии наук СССР создали комиссию по изучению проблемы атомной энергии, а потом и Радиевый институт. И 10 июня 1942 года все тот же Хлопин, ставший директором Радиевого института, направил начальнику ГРУ генерал-майору Панфилову служебную записку, в которой просил присылать в спецотдел АН СССР данные о зарубежных работах по расщеплению атомного ядра.

С учетом этого руководство ГРУ в июле 1942 года направило нелегальному резиденту в Лондоне Яну Черняку («Джену») указание приступить к вербовке сотрудника Кавендишской лаборатории Кембриджского университета Аллана Мея.

Черняк успешно выполнил задание Центра. Он установил с Меем контакт и сумел убедить его в том, что, передавая советским представителям сведения об английском атомном проекте, тот окажет СССР посильную помощь в борьбе с фашизмом.

И до конца 1942 года Мей, получивший псевдоним «Алек», передавал важные сведения об установках по отделению изотопов урана, описание процесса получения плутония, чертежи «уранового котла» и описание принципов его работы – всего около 130 листов документации.

Командировка в Америку

Однако Мей, похоже, не испытывал особого удовольствия от своей тайной деятельности. Сам он писал об этом так: «Вся эта история причиняла мне огромную боль, и я занимался этим лишь потому, что считал это своим посильным вкладом в безопасность человечества».

А потому он с чувством облегчения воспринял весть о переводе его в декабре 1942 года в Монреальскую лабораторию Национального научно-исследовательского совета Канады. Дескать, теперь разведчики от него отстанут. Тем более, что дипломатических отношений между СССР и Канадой в то время не было.

В январе 1943 года Мей прибыл в Монреаль и присоединился к исследовательской группе англо-канадских физиков-атомщиков, возглавляемой профессором Джоном Кокрофтом.

А когда в августе 1943-го в Квебеке Черчиллем и Рузвельтом было подписано соглашение, по которому Англия и США объединяли свои усилия в создании атомной бомбы, Мея перевели в Чок-Ривер, где союзники намеревались построить реактор для производства обогащенного урана.

Мей также получил возможность бывать в Аргоннской лаборатории Чикагского университета, где находился первый ядерный реактор, запущенный в декабре 1942 года Энрико Ферми.

Общение Мея с американскими учеными позволило ему быть в курсе основных достижений «Манхэттенского проекта», и ГРУ никак не хотело упускать такой источник информации.

В Оттаве с июня 1943 года начала действовать легальная резидентура военной разведки, но только в феврале 1945 года ее резидент полковник Николай Заботин («Грант») получил возможность выйти на связь с Меем, послав своего агента Ангелова в Монреаль.

Мей, явно не ожидавший, что и в Канаде ему придется сотрудничать с советской разведкой, сделал попытку уклониться от контакта, сославшись на то, что он находится под наблюдением контрразведки.

Но Ангелов был настойчив. «Довольно грубо», как вспоминал потом сам агент, он надавил на Мея, сказав, что если тот откажется, то у него возникнет «повод для серьезного беспокойства». В результате Аллан Мей был вынужден согласиться на продолжение сотрудничества. И получил указание подготовить доклад о проводимых в Канаде и США исследованиях по атомной бомбе.

С мая по сентябрь 1945 года он несколько раз встречался с Ангеловым и передал ему немало ценных материалов.

На одну из встреч он даже принес микроскопические образцы урана-233 и урана-235, а также доклад, в котором была описана конструкция бомбы, ее детали и отдельные узлы, а также технологические процессы их изготовления.

Предательство, провал, арест, суд и приговор

Сотрудничество Мея с оттавской резидентурой ГРУ продолжалось до сентября 1945 года. Потом его в связи с окончанием работ в Чок-Ривере отозвали в Англию. В середине сентября Аллан Мей благополучно прибыл в Англию и стал преподавать в Королевском колледже в Лондоне.

Но тут случилась беда. За несколько дней до его отъезда, 5 сентября, из оттавской резидентуры ГРУ бежал шифровальщик лейтенант Игорь Гузенко. Он передал канадской контрразведке множество документов, среди которых были и копии донесений агента «Алека» в Москву.

Полученная от Гузенко информация была немедленно доведена до руководителя Особого отдела Скотланд-Ярда подполковника Леонарда Барта. И тот вскоре выяснил, что под псевдонимом «Алек» скрывается доктор Аллан Мей.

За ним было установлено круглосуточное наблюдение, не выявившее, впрочем, никакого криминала. Тем не менее, 15 февраля 1946 года Барт позвонил Мею на работу и пригласил посетить Управление по атомной энергии, сказав, что ему надо навести некоторые справки.

Во время беседы за чашкой чая Барт заявил Мею, что ему известно о его сотрудничестве с советской разведкой. Растерявшийся от такого оборота беседы Мей признался, что, действительно, находясь в Канаде, встречался с русскими с января по сентябрь 1945 года и передал им образцы урана.

Суд над Меем начался 1 мая 1946 года. Государственный прокурор сэр Хартли Шоукросс обвинил его в нарушении Закона о государственной тайне. А судья Оливер вынес приговор – 10 лет тюремного заключения.

Срок Мей отбывал в Уэйкфилдской тюрьме в Йоркшире. В январе 1953 года его за примерное поведение досрочно освободили, после чего он устроился на работу все в том же Кембридже. Аллан Мей стал заниматься исследованиями по теории усталости металла, и его статьи даже печатались в одном из ведущих научных журналов мира «Nature».

В 1962 году он покинул Англию и перебрался в Гану, где получил место специального профессора физики в местном университете.

До конца жизни Мей не раскаивался в содеянном и полагал, что поступил правильно.

Гениальный нелегал (Рудольф Абель)

…Хмурым ноябрьским утром 1971 года, когда унылый осенний дождь время от времени сменялся первым снегом, к Донскому кладбищу в Москве подкатили четыре машины и катафалк с гробом. Похороны были малолюдными, хотя и торжественными. Прозвучали короткие прощальные речи. Отгрохотал салют почетного караула. И под похоронный марш сотрудники внешней разведки СССР в тот ранний час простились с человеком, известным всему миру под именем полковника Рудольфа Абеля.

Семья Фишеров

Между тем, на самом деле его звали Вильям Генрихович Фишер. Именем умершего друга резидент нашей разведки назвался при аресте. Будучи профессионалом, он заготовил легенды на все случаи жизни. Факты же его реальной жизни были рассекречены сравнительно недавно.

Родился знаменитый разведчик 11 июля 1903 года в английском городке Ньюкасл-на-Тайне в семье русских политэмигрантов, скрывавшихся за рубежом от ареста.

Впрочем, русским Вильям был лишь наполовину: его отец, Генрих Фишер, происходил из обрусевших немцев Ярославской губернии. С юности занимался революционной деятельностью, что заставляло его то и дело менять местожительство. Оказавшись в Саратове, он и познакомился с русской девушкой Любой. Но едва они поженились, молодой семье пришлось срочно эмигрировать – над Генрихом нависла реальная угроза ареста.

В Германию Фишер с женой ехать не мог: там на него тоже было заведено дело. Тогда молодая семья обосновалась в Англии, в шекспировских местах. Так что свое имя Вильям, говорят, получил именно в честь великого драматурга. Впрочем, мальчика больше интересовала не литература, а точные науки. И в 16 лет он даже поступил в Лондонский университет. Но учиться там толком ему не пришлось.

Отец его тем временем продолжал революционную деятельность, примкнул к большевикам, встречался с Лениным и Кржижановским. И когда в России установилась советская власть, семья Фишеров приняла российское гражданство.

Поселились они в Москве, где отцу предложили работу по партийной линии. Вильям же хотел продолжить свое образование и поступил в Институт востоковедения. Однако и здесь он проучился всего год. Потом его призвали в Красную Армию, где Фишер, кстати, приобрел специальность радиотелеграфиста, которая весьма пригодилась ему в дальнейшем.

Отбыв воинскую повинность, Вилли Фишер в свой институт уже не вернулся, а поступил на работу в НИИ военно-воздушных сил РККА. Все свободное время он отдавал музыке – прекрасно играл на пианино и гитаре и, говорят, даже неплохо пел.

На одном из музыкальных вечеров он и познакомился со студенткой Московской консерватории Еленой Лебедевой. Молодые люди стали встречаться, а вскоре и поженились. Спустя два года у них родилась девочка, которую догадливый отец назвал английским именем Эвелина.

Дело в том, что людей, свободно говоривших на нескольких иностранных языках, имевших опыт жизни за границей, в СССР было немного. И Вильям Фишер, конечно, привлек внимание кадровиков разведки. В 1927 году Вильям после беседы с отцом принял решение поступить на работу в органы госбезопасности. Его зачислили в иностранный отдел ОГПУ, который возглавлял тогда Артузов.

Первые загранкомандировки

Какое-то время Вильям Фишер работал в центральном аппарате. Лишь в феврале 1931 года он был направлен в первую длительную командировку за рубеж. Выезжал он под своей фамилией и вполне легально. Обратился в Генконсульство Великобритании в Москве с просьбой о выдаче британского паспорта как уроженец Англии. В Россию, дескать, он попал по воле родителей, теперь рассорился с ними и желает с женой и дочерью вернуться на родину.

Паспорта были выданы, и чета Фишеров выехала за границу. Но почему-то не на Британские острова, а в Китай, где Вильям открыл радиомастерскую. Так что радиоприемники и передатчики он мог изготовлять почти легально.

Проработав четыре года, Фишер с семьей в феврале 1935 года вернулся в Россию. Но уже в июне того же года семья Фишеров вновь упаковала чемоданы и отправилась в Европу. На этот раз Вильям стал радистом-шифровальщиком нелегальной резидентуры в Лондоне. Ему довелось передавать сведения, полученные знаменитой «кембриджской пятеркой».

Однако в 1938 году резидент НКВД А.М. Орлов сбежал на Запад. И всех, кто был так или иначе связан с ним, пришлось срочно эвакуировать. Фишера отозвали в Москву. Хуже того, здесь ему предъявили обвинение как «врагу народа». Дело могло кончиться тюрьмой или лагерем, но тут Фишеру повезло – 31 декабря 1938 года его всего лишь уволили из органов. Говорят, от суда Вильяма спасло то, что Орлов не упомянул его в списке людей, которые с ним работали.

Вали отсюда, пока жив…

Так или иначе, но из органов Фишера все же уволили. И вспомнили о нем лишь в сентябре 1941 года, когда положение на фронтах Великой Отечественной войны стало критическим.

Фишера простили и снова взяли на работу. Теперь он попал в 4-е управление НКВД под начало знаменитого Павла Судоплатова, подчиненные которого занимались организацией и проведением разведывательно-диверсионных операций в тылу немецких войск.

Фишер, безукоризненно говоривший по-немецки, воспитанный в европейских традициях, прекрасно справлялся с ролью немецкого офицера, участвуя в оперативных играх НКВД с гитлеровскими спецслужбами.

Особый интерес вызывает один эпизод этого времени. Знаменитый советский разведчик Конон Молодый (он же Лонсдейл, он же Бен) вспоминал, что, будучи заброшенным за линию фронта, он сразу был пойман и доставлен на допрос в немецкую контрразведку. В допрашивавшем его офицере он узнал Вильяма Фишера, но, естественно, не подал виду. Фишер провел допрос, а когда разведчики остались наедине, обозвал младшего коллегу «идиотом» и чуть ли не сапогом вытолкнул за порог. Дескать, вали отсюда, пока жив…

Впрочем, многие историки полагают, что это всего лишь легенда…

Настоящий Абель

С истинным Рудольфом Ивановичем Абелем, коллегой по работе, Фишер познакомился перед войной. И быть может потому, что в их судьбах было много общего, они сошлись и подружились. Так что в истории нашей разведки было два Абеля.

И в архивах сохранилась автобиография настоящего Абеля Р.И.:

«Родился я в 1900 г. 23/IХ в г. Риге. Отец – трубочист, мать – домохозяйка. До четырнадцати лет жил у родителей, окончил 4 кл. элементарного училища… работал мальчиком-рассыльным. В 1915 году переехал в Петроград…»

Вскоре началась революция, и молодой латыш, подобно сотням его соотечественников, встал на сторону советской власти. В должности рядового-кочегара Рудольф Иванович Абель воевал на Волге и Каме, ходил на операцию в тыл белых на миноносце «Ретивый».

Затем были бои под Царицыном, радиокласс в Кронштадте и работа радистом на самых дальних наших Командорских островах и на острове Беринга. С июля 1926 года Абель был комендантом шанхайского консульства, а затем радистом советского посольства в Пекине. Здесь, похоже, его и завербовали в ИНО ОГПУ. Случилось это в 1927 году.

Пройдя соответствующую подготовку, в 1929 году Абель был направлен на нелегальную работу за границу. На этой работе находился по осень 1936 года и вернулся в Москву почти одновременно с Фишером. Здесь они и познакомились, подружились. Дочь В.Г. Фишера, Эвелина, впоследствии вспоминала, что дядя Рудольф часто появлялся у них и всегда играл с нею.

Своих детей у Р. И. Абеля и его жены, Александры Антоновны, не было, вот он и опекал дочку друга.

Кстати, и из органов Абель с Фишером были уволены почти одновременно. Только Рудольф Иванович пострадал из-за своего брата Вольдемара Абеля, который служил начальником политотдела морского пароходства и в 1937 году был объявлен «участником латвийского контрреволюционного националистического заговора». За шпионско-диверсионную деятельность в пользу Германии и Латвии был приговорен к высшей мере наказания и вскоре расстрелян. Рудольфа же уволили из органов НКВД, и ему пришлось пойти в стрелки военизированной охраны.

На службу в НКВД, как и Фишера, Абеля вернули в конце 1941 года. В его личном деле говорится, что с августа 1942 года по январь 1943 года он находился в составе опергруппы по обороне Главного Кавказского хребта. Также сказано, что «в период Отечественной войны неоднократно выезжал на выполнение специальных заданий… выполнял спецзадания по подготовке и заброске нашей агентуры в тыл противника». В конце войны был награжден орденом Красного Знамени и двумя орденами Красной Звезды.

В возрасте 46 лет подполковник Абель был уволен из органов госбезопасности по состоянию здоровья.

Скорее всего, Рудольф знал о командировке своего друга Вильяма в Америку, и они встречались, когда тот приезжал в отпуск. Но о провале Фишера и о том, что он выдал себя за Абеля, Рудольф так и не узнал. Р. И. Абель скоропостижно скончался в 1955 году, так что Фишер своей легендой ему никак навредить не мог. Зная же реальную биографию своего друга, Фишеру было легче пудрить мозги своим противникам на допросах.

«Свободный художник» в США

В США же Фишер попал так. В 1946 году его вывели в особый резерв и начали готовить к длительной командировке за рубеж. Причем на сей раз его почему-то решили отправить одного. Возможно потому, что кураторы отдавали себе отчет, насколько рискованным было это задание. Возможно, что семью оставляли в СССР специально, «на всякий случай».

Так или иначе, но в начале 1948 года в нью-йоркском районе Бруклин поселился сын немца-маляра, свободный художник и фотограф Эмиль Р. Гольдфус, он же Вильям Фишер, он же нелегал «Марк». Его студия находилась в доме № 252 по Фултон-стрит.

Приехал он в США через Канаду, якобы в поисках работы, тщательно конспирируя каждый свой шаг, в самое тяжелое время для советской разведки. В США в полном разгаре был маккартизм, процветала «охота на ведьм», в каждом иностранце американцы видели шпиона.

Разведчики, работавшие «легально» в советских учреждениях, находились под постоянным наблюдением, в любой момент ждали провокаций. Связь с агентурой была затруднена. А от нее между тем поступали ценнейшие материалы, связанные с созданием атомного оружия.

Через месяц Фишеру удалось выйти на руководителя нелегальной разведывательной группы «Волонтеры» Луиса и его связника Лесли. Под этими именами скрывались завербованные перед войной советской разведкой американские граждане Морис и Леонтина Коэны, получившие в дальнейшем советское гражданство и ставшие известными всему миру как Питер и Хелен Крогеры. В 90-х годах ХХ века им было присвоено звание Героя России.

Наряду с Коэнами у «Марка» был на связи кадровый сотрудник американской разведки агент «Герберт». От него, в частности, была получена копия законопроекта Трумэна об образовании Совета национальной безопасности и создании при нем ЦРУ.

«Герберт» передал Положение о ЦРУ с перечислением задач, возлагаемых на эту организацию. Прилагался также проект указания президента о передаче в ведение ФБР из военной разведки охраны производства секретных вооружений – атомных бомб, реактивных самолетов, подводных лодок и т. д. Из этих документов явствовало, что основная цель реорганизации спецслужб США заключается в усилении подрывной деятельности против СССР и активизации разработки советских граждан.

Взволнованные и обеспокоенные обострением «охоты на ведьм» «Волонтеры» стремились чаще общаться со своим руководителем «Луисом», ставя под удар не только себя и его, но и «Марка». В этих условиях было решено прекратить связь с ним «Луиса» и «Лесли», вывезти их из страны. В сентябре 1950 года супруги Коэны выехали из США. Принятые меры позволили на семь лет продлить пребывание Вильяма Фишера в Соединенных Штатах. Чем он занимался в эти годы, остается секретом и по сей день.

Провал из-за предательства

Провалился же он, как это часто бывает, из-за предательства. Своего резидента выдал связник и радист Рейно Хейханнен. Узнав о том, что Рейно погряз в пьянстве, разврате, руководство разведки хотело отозвать его, но не успело. Хейханнен по уши залез в долги и не нашел ничего более умного, как подороже продать секреты, которые знал. Он пошел на контакт с агентами ФБР, стал предателем.

В результате, в ночь с 24 на 25 июня 1957 года в номер нью-йоркской гостиницы «Латам», где для проведения очередного сеанса связи поселился Фишер под именем Мартина Коллинза, ворвались агенты в штатском.

Один из них сразу заявил: «Мы – агенты ФБР, полковник! Нам известно не только ваше звание, но и кто вы, чем тут занимаетесь. Так что лучший выход для вас – сотрудничество с нами».

Фишер сотрудничать отказался. Тогда в номер вошли чиновники службы иммиграции и арестовали его за «нелегальный въезд на территорию США».

Сразу же начался допрос и обыск. Однако Вильяму удалось выйти на минуту в туалет, где он избавился от шифра и телеграммы, полученной ночью. Тем не менее, агенты ФБР нашли кое-какие документы и предметы, подтверждавшие его принадлежность к разведке.

Арестованного в наручниках вывели из гостиницы, усадили в машину, а затем на самолете доставили в штат Техас, где поместили в иммиграционный лагерь.

Фишер сразу догадался, кто его выдал. Но предатель не знал его настоящего имени. Значит, можно не называть его. Правда, отпираться в том, что он выходец из СССР, было бесполезно.

Тогда Вильям решил назваться именем своего покойного друга Абеля, считая, что как только сведения о его аресте станут известны, дома поймут, о ком идет речь, и американцы не смогут начать радиоигру, прикрываясь его настоящим именем.

Американцам же он заявил: «Буду давать показания при условии, что вы разрешите написать в Советское посольство». Те согласились, и письмо действительно поступило в Консульский отдел. Но консул не понял важности послания и просто подшил письмо в «дело», не поставив о нем в известность Москву. В итоге об аресте «Марка» Центр узнал только из газетных публикаций.

Дело да суд

Поскольку американцы разрешили написать письмо, Абелю пришлось, выполняя условия договора о сотрудничестве, дать показания. Для начала он заявил: «Я, Рудольф Иванович Абель, гражданин СССР, случайно после войны нашел в старом сарае крупную сумму американских долларов, перебрался в Данию. Там купил фальшивый американский паспорт и через Канаду в 1948 году въехал в США».

Однако такая версия была шита белыми нитками. И 7 августа 1957 года Абелю было предъявлено официальное обвинение, состоявшее из трех пунктов. Его причислили к участникам заговора, имевшего своей целью передачу Советской России атомной и военной информации. (Только за это полагался смертный приговор.) К этому было добавлено еще обвинение в нелегальном сборе такой информации (за это полагалось еще 10 лет тюрьмы). И, наконец, за пребывание на территории США в качестве агента иностранной державы без регистрации в госдепартаменте добавлялось еще 5 лет тюрьмы.

Ознакомив Абеля с обвинением, представители американских секретных служб особо не спешили с передачей его дела в суд. В течение нескольких недель Абеля пытались перевербовать, то обещая все блага жизни, то угрожая электрическим стулом…

Лишь убедившись в тщетности своих усилий, агенты передали дело в суд. И 14 октября в Федеральном суде Восточного округа Нью-Йорка началось слушание дела № 45094 «Соединенные Штаты Америки против Рудольфа Ивановича Абеля».

Тут надо сказать доброе слово об адвокате Абеля – Джеймсе Бритте Доноване. Знающий свое дело и добросовестный человек, он добился отмены смертного приговора. В немалой степени на мнение присяжных и судьи повлияла его речь, произнесенная 24 октября 1957 года.

В ней он, в частности, сыграл на том, что в показаниях свидетелей Абель предстал как человек высоких моральных качеств, с риском для жизни выполнявший задания своей родины. В то время, как Хейханнен, на показаниях которого и строилось в основном обвинение, – предатель, лжец и вор с любой точки зрения. «И вот на основе такого рода свидетельских показаний вам предлагают вынести в отношении этого человека обвинительный приговор. Возможно, отправить в камеру смертников… Прошу вас помнить об этом, когда будете обдумывать ваш вердикт…»

Присяжные все же признали Абеля виновным. Однако судья в своем приговоре учел пожелание адвоката не прибегать к смертной казни, поскольку, «вполне возможно, что в обозримом будущем американец подобного ранга будет схвачен Советской Россией или союзной ей страной; в этом случае обмен заключенными, организованный по дипломатическим каналам, мог бы быть признан соответствующим национальным интересам Соединенных Штатов».

Впрочем, рисковал судья немногим: в том случае, если бы обмен не состоялся, 54-летний заключенный вряд ли дожил бы до конца срока.

Обмен на Пауэрса

Самым трудным в тюрьме для Абеля был запрет на переписку с семьей. Ее разрешили (при условии строгой цензуры) лишь после личного свидания Абеля с шефом ЦРУ Алленом Даллесом, которого добился адвокат Донован. Говорят, что поговорив с Абелем, Даллес сказал своим сотрудникам: «Я хотел бы, чтобы мы имели трех-четырех таких людей, как он, в Москве».

Тем временем, наши разведчики и дипломаты искали пути облегчения судьбы своего коллеги. В Дрездене сотрудники разведки нашли женщину, которая назвала себя родственницей Абеля. На адрес этой фрау «Абель» Фишер и стал посылать письма из тюрьмы. Но вскоре американцы, видимо, что-то заподозрили, и дальнейшую переписку запретили.

Тогда в дело вступил «двоюродный брат Р. И. Абеля», некий Ю. Дривс, мелкий служащий, проживавший в ГДР. Его роль исполнял молодой тогда сотрудник внешней разведки Ю. И. Дроздов, будущий руководитель нелегальной разведки. Дривс стал переписываться с Донованом через адвоката в Восточном Берлине, стараясь довести до Абеля-Фишера хоть какие-то весточки с родины.

Но кто знает, какова была бы судьба разведчика далее, если бы 1 мая 1960 года в районе Свердловска не был сбит американский разведывательный самолет У-2 и захвачен его пилот Фрэнсис Гарри Пауэрс.

В ответ на обвинение СССР в том, что США осуществляет шпионские действия, президент Эйзенхауэр предложил русским вспомнить дело Абеля. Газета «Нью-Йорк дейли ньюс» в своей редакционной статье первой предложила обменять Абеля на Пауэрса.

Таким образом, фамилия Абеля вновь оказалась в центре внимания. На Эйзенхауэра давили и семья Пауэрса, и общественное мнение. Активизировались адвокаты. В результате обе стороны пришли к соглашению, и 10 февраля 1962 года к мосту Альт Глинике, на границе между Восточным и Западным Берлином, с двух сторон подъехали несколько машин. Из американской вышел Абель, из советской – Пауэрс. Они направились навстречу друг другу, на секунду остановились, обменявшись взглядами, и быстрыми шагами пошли к своим машинам.

Через час Абель, который, по словам Донована, после тюрьмы «выглядел худым, усталым и сильно постаревшим», встретился в Берлине с женой и дочерью. А на следующее утро все улетели в Москву.

Последние годы жизни Вильям Генрихович Фишер, он же Рудольф Иванович Абель, он же «Марк», служил консультантом внешней разведки, передавал молодым свой опыт. Выезжал с инструктажами в ГДР, Румынию, Венгрию…

По-прежнему чурался публичности. И лишь один раз позволил себя уговорить и снялся в кино со вступительным словом к фильму «Мертвый сезон».

Он умер 15 ноября 1971 года в онкологической больнице после тяжелой, быстро прогрессировавшей болезни. Ему было 68 лет от роду.

Легендарный «Бен» (Конон Молодый)

О знаменитом советском разведчике Кононе Трофимовиче Молодом, действовавшем на Западе под оперативным псевдонимом «Бен» и носившем там имя Гордон Лонсдейл, до недавнего времени практически ничего не было известно. Однако время понемногу снимает покровы секретности. И начало этому положил фильм «Мертвый сезон», прототипами главного героя в котором были Абель-Фишер и Молодый. Впрочем, легенды о Молодом стали возникать еще до того, как кинокартина вышла на экран. И на то есть свои причины.

Там, где мы бывали…

…Детство с 1932 по 1938 годы Конон, родившийся в 1921 году, провел у тетки Анастасии – старшей сестры мамы Евдокии Константиновны, в США. Дело в том, что отец Трофим Кононович скончался в Москве от инсульта, хотя был не стар. Жена с детьми, оставшись вдовой, бедствовала – денег нет, в стране карточная система. Вот и пристроила сына к тетке.

Каким образом Конона удалось вывезти в Калифорнию, история и по сей день умалчивает. Но он благополучно перебрался через океан, пошел здесь в школу, радуя тетю и преподавателей хорошими успехами. Но сильно скучал по дому. А потому, к совершеннолетию, проявил характер и с помощью сотрудников советской дипломатической миссии уехал на родину. Так что школу заканчивал уже дома.

В 1940 году Конона Молодого призвали в армию. Прошел всю войну, награжден двумя орденами Отечественной войны 1-й и 2-й степени, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги»…

Орден Красной Звезды он получил весной 1945 года при довольно странных обстоятельствах. Наши войска никак не могли взять Кенигсберг. Нужен был хороший «язык», из офицеров, который бы указал уязвимые места вражеской обороны. А у разведчиков, среди которых был и лейтенант Молодый, – сплошная невезуха.

Наконец, они наткнулись на какое-то странное место: автомобили въезжают в ворота и словно под землю проваливаются. Причем если днем едут машины все больше обшарпанные, непризентабельные, то вечерами – шикарные «мерседесы» и «опели»…

Подобрались разведчики поближе и выяснили, что в подземном бункере, куда и скрывались машины, разместился… публичный дом. Утром туда наведывались солдаты, вечером – офицеры. Наши и накрыли бордель поближе к ночи… Командиру группы дали за операцию орден Красного Знамени, лейтенанту Молодому – Красную Звезду.

Расписался он на рейхстаге и в 1946 году демобилизовался в звании старшего лейтенанта. Вернулся в Москву, поступил в институт. Учился хорошо. Особенно давались языки – немецкий, французский. Английский вообще знал как родной, с американским произношением. Оно и понятно: детство у тетки не прошло даром.

Затем взялся за китайский. Не только выучил его, но и в соавторстве с настоящим китайцем написал учебник китайского.

Вероятно, именно тогда на способного полиглота и обратили внимание люди из советской внешней разведки. Да и с биографией у него было все в порядке: боевой разведчик, имеет награды, член партии с 1942 года. Опять же жениться собирается, так что и на семейном фронте все в порядке.

Работа в Англии

Начиная с 1951 года, Конон Молодый прошел специальную подготовку, а где-то в конце 1953 года вдруг загадочно исчез. Родственникам, друзьям сообщил, что по распределению отправляется в Китай, в отдаленную провинцию. Для молодого специалиста командировка по тем временам даже завидная. Родственники ни о чем не догадывались. Если раз в год выбирался в Москву, все были счастливы. И подарки домашним привозил соответствующие.

На самом же деле Конон Молодый в это время работал в Северной Америке. Легенда была такая. Его «папа» – канадец Лонсдейл – действительно погиб на войне, «мама» – умерла. Их документы, как и метрика сынишки Гордона, имевшиеся у советской разведки, были подлинными. И вот в Канаде появился начинающий бизнесмен Гордон Лонсдейл, он же советский разведчик под псевдонимом «Бен».

Легализовался, получил соответствующие документы. Перебрался в Нью-Йорк, где прошел хорошую стажировку под руководством Рудольфа Абеля, познакомился с Морисом и Леонтиной Коэнами, с которыми затем ему пришлось немало поработать. И отправился в Лондон, чтобы, опять-таки по легенде, получить хорошее образование. А там учеба обходилась гораздо дешевле.

Но по дороге чуть не прокололся. Бывает же так: в парижском аэропорту к нему бросился с объятиями однокашник Жора Маслов. И сильно обиделся, когда Конон Молодый, пять лет с ним проучившийся, не узнал старого друга.

В Англии Молодый взялся опять-таки за изучение китайского языка – на сей раз в Лондонском университете. Начинающему коммерсанту и студенту Гордону Лонсдейлу было уже, как и почти всем его однокурсникам, за 30. Но его возраст никого не смущал. Во-первых, война отодвинула для союзников американцев и англичан сроки учебы. Во-вторых, брались штурмовать китайские иероглифы люди зрелые, имевшие уже по одному, а то и по два диплома. Все они объясняли стремление освоить экзотический тогда для Европы язык одним: страстным желанием сделать хороший бизнес в набиравшей силу громаднейшей стране.

Но Конон избрал китайский еще по одному соображению. В Центре справедливо рассудили, что и американская, и британская разведки перед отправкой в КНР своих офицеров пошлют их в университет, чтобы научить языку страны пребывания. Там, дескать, Конон и сможет их выявить, заведет полезные знакомства.

И в самом деле, в Англии «Бен» завербовал нескольких агентов, добыл немало ценной информации. Получил он также и образцы военной продукции, разработкой которой как раз и занимались немецкие ученые, служившие в годы войны еще Гитлеру. Кстати, отсюда и одна из сюжетных линий «Мертвого сезона».

Успешно шла и коммерческая деятельность «Бена». Игровые автоматы приносили Гордону Лонсдейлу немалые доходы, превратили в независимого человека, сэкономили немало средств Центру.

Да и самому «Бену» не приходилось выдумывать, откуда у него деньги. Удачливый коммерсант Лонсдейл аккуратно отчитывался и перед британской казной, платя налоги, и перед Центром. А потом подсмеивался, говоря, что сделал состояние благодаря политэкономии и учению Карла Маркса.

А из Лондона всю добытую «Беном» и его источниками информацию в советскую столицу передавали скромные владельцы букинистического магазина Крогеры. Они же идеальные связники и радисты советского резидента «Бена», ранее известные ему под фамилией Коэн.

Однажды Лона зачитала Конону только что полученную радиограмму: «Трофим, 53 сантиметра». Конон переспросил: «Что это?» Лона ему: «Дурак, у тебя сын родился, назвали Трофимом, рост – 53 сантиметра».

Молодый на радостях предложил друзьям стать крестными его сына. И когда потом, много лет спустя, все они уже жили в Москве, Трофим с папой и мамой частенько навещал своих крестных родителей.

Годы в тюрьме

…Арестовали Конона в 1961 году из-за предательства уже упоминавшегося офицера польской разведки, кое-что знавшего и о лондонской резидентуре. Всю вину Гордон Лонсдейл взял на себя и получил 25 лет заключения. Однако получили неожиданно суровые сроки заключения и Крогеры-Коэны, не сказавшие на суде ни слова, и те агенты «Бена», которые решили сотрудничать с британской контрразведкой – уж слишком большой шум произвел процесс в прессе.

В лондонской тюрьме судьба свела Конона с другим советским разведчиком Джорджем Блейком, приговоренным за шпионаж в пользу Советов к 42 годам. «Бен» поддерживал грустного Блейка такой шуткой. Предлагал ему спор на тему, через сколько лет они с Джорджем встретятся на параде в честь 7 ноября на Красной площади.

Самое интересное, что он угадал. В 1964 году Молодого обменяли на англичанина Гревилла Винна – связника предателя Олега Пеньковского. Блейку же в 1966 году устроили побег. И они действительно встретились на гостевой трибуне Красной площади во время одного из праздников.

Свободное время, которого в тюрьме у него оказалось полным-полно, Конон Молодый использовал весьма своеобразно. Еще во время судебного процесса он заключил контракт с крупным британским издательством на книгу мемуаров «20 лет секретной службы». За описание приключений собственной жизни ему полагалось 100 тысяч фунтов.

Естественно, в той книге весьма мало правды, зато Конон Трофимович дал волю богатой фантазии. Сам автор, вернувшись после заключения домой, только посмеивался, когда его спрашивали, что в книге правда, а что ложь. Но в его творение поверили, растиражировали на многих языках; отсюда, наверное, и пошли по миру гулять легенды и мифы о легендарном Гордоне.

А вот дома в Москве об аресте сына, мужа и отца долгое время не знали. Только когда в Лондоне уже заканчивался судебный процесс, к Галине Петровне пришли и сказали: ваш муж – советский разведчик, ему грозит долгое тюремное заключение. Вскоре сообщили и о приговоре. Маленький Трофим, было ему три года, никак не мог понять, почему мама все время грустит и плачет.

Сам Конон Молодый не стал рассказывать домашним о годах заключения. Сказал лишь однажды, что худо было вначале, когда его еще надеялись перевербовать и держали в одиночной холодной камере, неделями не давая спать. Но потом поняли тщетность своих попыток и оставили Гордона Лонсдейла в покое. Он зажил обычной тюремной жизнью, стараясь не выделяться среди сокамерников. Ходил на прогулки, работал над книгой. И ждал, веря, что свои в беде не бросят. И в конце концов дождался…

Жизнь дома

Когда в апреле 1964 года Конон Трофимович вернулся домой, семье дали двухкомнатную квартиру в доме на Фрунзенской, где и сейчас живет немало чекистов.

И Молодые стали жить-поживать обычной жизнью москвичей. Вместе с женой, сыном и приемной дочерью Лизой от первого брака Галины Петровны они ездили отдыхать на море. Купили автомобиль. Принимали гостей и сами ходили в гости к тем, кого знали и любили…

Молодый, например, несмотря на разницу в возрасте, был очень дружен со своим бывшим резидентом в Нью-Йорке Фишером-Абелем. Оба с интересом следили за съемками фильма «Мертвый сезон», который консультировали. Первую часть фильма они восприняли относительно спокойно, но от «накрученности» приключений второй серии дружно отмахивались: так в жизни не бывает.

Работал Конон Трофимович по-прежнему в разведке. Преподавал в разведшколе, консультировал коллег, если в том была необходимость…

…Умер Конон Молодый внезапно, так и не дожив до старости. В субботу 10 октября 1970 года они с женой поехали по грибы. Забрались далеко, набрали по корзинке. А когда сели перекусить, Конон Трофимович вдруг упал на траву как подкошенный. В больницу его привезли уже мертвым. Врачи сказали: обширный инсульт, сделать все равно было ничего нельзя.

Таков рок семьи Молодых: ведь и отец Конона – Трофим Кононович тоже умер внезапно.

Союз «Луиса» с «Лесли» (Морис и Лона Коэн)

В разведке довольно часто работают целыми семьями – одинокий человек вызывает большие подозрения у спецслужб. Морис и Леонтина Коэны были как раз такой семьей. И если бы не предательство, их нелегальная деятельность, наверное, так и осталась бы нераскрытой. И это несмотря на то, что они были радистами – представителями самой опасной в разведке профессии. Ведь именно рации пеленгуют в первую очередь.

Футболист, интербригадовец, разведчик…

О том, что в Испании воевали добровольцы из США, писал еще Эрнест Хемингуэй. Но он не знал, что одним из таких добровольцев был сын эмигрантов – белорусски и украинца – двадцатишестилетний Морис Коэн, преподаватель средней школы и довольно известный футболист. Однако член компартии США предпочел поменять поле стадиона на поля сражений в республиканской Испании.

В конце 1937 года в бою при Фуэнтес де Эбро политкомиссар Морис Коэн, числящийся по документам как Израэль Пиккет Олтмэн, был ранен в обе ноги. Пока он лежал в госпитале, к нему внимательно присматривались. И когда раненый начал вновь ходить, его пригласили на беседу с резидентом НКВД в Испании Александром Орловым. Разговор закончился согласием Коэна работать на советскую разведку, от которой он и получил псевдоним «Луис».

Вернувшись в США, Морис привлек к работе и свою жену – Леонтину Терезу Петке – польку, родившуюся в 1913 году в городе Адаме, штат Массачусетс. Она тоже была членом компартии США и вполне разделяла убеждения мужа. А поскольку она работала на авиазаводе, то вполне могла добывать полезную информацию.

Леонтина получила псевдоним «Лесли», и дальше они стали работать вместе. По мере сил семейной паре помогал и отец Мориса, в овощной лавке которого назначались многие конспиративные встречи.

К началу Второй мировой войны «Луис» и «Лесли» завербовали нескольких своих друзей, работавших в оборонной промышленности. Эта группа получила название «Волонтеры», поскольку за свою деятельность агенты не получали практически никакого вознаграждения и действовали исключительно по идейным соображениям.

Атомная эпопея

Когда США вступили в войну с Германией, Морис Коэн был призван в армию. Служил в разных местах, даже на Аляске, а потом его отправили в Европу. «Лесли» же осталась дома и продолжила дело, начатое мужем.

Кроме «волонтеров» у нее на связи находился исключительно ценный агент, получивший псевдоним «Персей». Молодой ученый-физик вскоре стал участвовать в проекте создания американской атомной бомбы и информировал о ходе работ советскую разведку.

Правда, после того как ученых отправили в Лос-Аламос, связь с «Персеем» стала весьма сложным делом. «Лесли» приходилось из Нью-Йорка ездить в зону строгого контроля, где проверки и даже обыски пассажиров были обыденным делом.

И вот однажды, получив пакет с секретнейшими материалами от «Персея», «Лесли» вдруг увидела, что у каждого вагона поезда, на котором она должна была возвращаться, стоят полицейские и досматривают багаж пассажиров.

Что делать? Первую мысль – спрятать пакет в бюстгальтер – Лона сразу же отбросила: пакет довольно объемистый. Между тем времени оставалось в обрез, поезд должен был вот-вот отправиться.

И тогда ее осенило. Она кинулась в дамский туалет, достала из сумки пакет с женскими прокладками, опустошила его почти полностью, сунула на дно пакета взятые у «Персея» материалы и прикрыла сверху прокладками.

С третьим звонком она вылетела из туалета с пакетом в руке и кинулась к поезду, который уже начал трогаться. На бегу сунула пакет в руки молодому полицейскому, стоявшему при ходе в вагон, и принялась лихорадочно искать в своей сумке билет, который, конечно же, куда-то запропастился.

Наконец билет был найден, вручен проводнику, и Лона уже на ходу поезда выхватила у сконфуженного таким оборотом дела полицейского пакет со своими прокладками и… тайнами атомной бомбы.

Благодаря таким вот рейдам «Лесли» Сталин не только получил схемы с тонкостями устройства готовой к испытаниям бомбы, но и знал дату и место первого взрыва – 10 июля 1945 года в пустыне Аламогордо, а также о намерениях американцев сбросить две атомные бомбы на Японию задолго до того, как это произошло.

В компании с «Беном»

Коэны проработали в США на советскую разведку около двенадцати лет. Наверное, благополучно работали бы и дальше, если бы в сентябре 1945 года не произошло драматическое событие, ставшее черным днем в истории советской разведки. В Оттаве сбежал из советского посольства шифровальщик Игорь Гузенко, который выдал нашим противникам множество секретов.

Связь со всеми агентами на американском континенте, в том числе и с «Луисом» и «Лесли», была законсервирована. Но этого оказалось недостаточно. В США началась очередная «охота на ведьм», приступ шпиономании достиг невиданных высот. Про коммунистическое прошлое Коэнов же было известно слишком многим. Так что оставаться в Соединенных Штатах им было опасно. И Центр после некоторых колебаний принял решение о переправке супругов в Европу. В августе 1950 года в резидентуру был направлен приказ об их отъезде.

Из Нью-Йорка супруги Коэн на теплоходе отправились в Мексику, а оттуда через два месяца с паспортами на имя Марии Терезы Санчес и Педро Альватеса Санчеса на польском теплоходе «Баторий» отбыли в Европу. Через Францию, Германию, Швейцарию они затем добрались до Праги, а уж оттуда прямым путем выехали в Москву.

Так они первый раз оказались в нашей столице. Без знания языка и страны, без работы, никому особо не нужные… Карантин и томительное бездействие тянулись несколько месяцев, пока Центр не нашел для супругов новое задание.

Советская разведка готовила для длительной нелегальной работы в Англии уже известного вам Конона Молодого. Ему требовались радисты и хозяева конспиративной квартиры. Супруги получили новые имена – Питер Джон и Хелен Джойс Крогеры – и легенду, согласно которой выходцы из Новой Зеландии собирались заняться в Лондоне книжным бизнесом.

Подготовка нужной документации длилась более трех лет. Лишь в 1954 году «Дачники» – такой новый псевдоним получили супруги – наконец-таки отправились в путь. Сначала они какое-то время прожили в Швейцарии, затем перебрались в Англию. К весне 1955 года купили коттедж в тридцати километрах от Лондона и стали подбирать место для магазина. Подходящее помещение нашлось в самом центре города, близ знаменитой Трафальгарской площади. Лучше уж некуда!

Одновременно новоявленные бизнесмены учились азам нового для себя дела. Где брать книги для продажи? Как не прогореть? Где лучше всего размещать рекламу? Как вести себя с конкурентами?..

Кое в чем супругам мог помочь «Бен», ставший к тому времени довольно-таки успешным бизнесменом, известным продавцом игровых автоматов. Но многое приходилось постигать и самим. Питер и Хелен стали регулярно посещать книжные аукционы. Получив из Центра деньги, они потратили их на закупку редких букинистических книг и на изготовление собственных рекламных каталогов, оформили членство в клубе Британской национальной лиги. О магазинчике Крогеров появились сообщения в некоторых газетах.

В это же время Лонсдейл, Питер и Хелен вырыли в доме бункер, в котором была оборудована «радиостудия». К сентябрю 1957 года все наконец-таки было закончено и «Дачники» стали выходить в эфир. Что их запеленгуют, опасаться уже особо не приходилось – из Центра прибыл быстродействующий передатчик, который с помощью магнитофона «выстреливал» сообщение в эфир в точно назначенное время на определенной частоте в считанные секунды.

Опасность пришла совсем с другой стороны. В Нью-Йорке был арестован «Марк» (Абель), в квартире которого при обыске нашли их фотографию с надписью: «Морис и Леонтина». Таким образом спецслужбы получили дополнительные косвенные улики о причастности Коэнов к разведке, и их поиски должны были интенсифицироваться.

Но явных сигналов тревоги пока не ощущалось, и «Дачники» продолжали работать.

Они нашли еще один способ передачи документации. Полученные от Лонсдейла донесения Хелен перепечатывала на машинке, после чего их с большим уменьшением переснимали на фотопленку. Оригиналы уничтожали, а полученные микроточки наклеивались на конверты под марки, а также на страницы старых книг или монтировались внутрь переплетов, где обнаружить их, не зная, что ищешь, было невозможно. Письма и бандероли с книгами пересылались в одну из европейских стран подставному лицу, а уж оттуда они попадали в Центр.

Предательство ведет к провалу

Работа шла успешно, и все же в Центре были продуманы и отработаны отступные легенды на случай провала. Был также поставлен вопрос о предоставлении Крогерам советского гражданства. Но «серый кардинал», секретарь ЦК М. Суслов на представлении КГБ сделал пометку: «Вопрос о Крогерах поставлен преждевременно. Они еще могут предать нас. Вот когда вернутся в Советский Союз, тогда и будем рассматривать их ходатайство».

В итоге Крогерам предоставили советское гражданство лишь через девять лет.

Между тем, в конце 1960 года на Запад бежал сотрудник польской разведки Михаил Голеневский. Он выдал всех, кого знал, или о ком хоть что-то слышал. Тень подозрения пала и на Лонсдейла. А слежка за ним вывела контрразведку на Крогеров.

В результате 7 января 1961 года в 19 часов 15 минут к ним в дом явилась полиция. Причем все было обставлено как в голливудском боевике: с мощными прожекторами, толпой корреспондентов и телеоператоров. За два часа до этого был арестован Гордон Лонсдейл и его помощники.

При аресте Крогеров был обнаружен тайник. И хотя Крогеры заявили, что это оборудование, как заранее и было обговорено, принадлежит их квартиранту Лонсдейлу, обвинения в шпионаже им избежать не удалось.

Начались бесконечные допросы.

Суд и приговор, обмен и отъезд

Наконец, дело было передано в суд, во время которого были обнародованы поступившие из США от ФБР данные, что Крогеры на самом деле являются Коэнами и что у Абеля была найдена их фотография. Таким образом, обвинение в шпионаже подтвердилось, и супруги получили по двадцать лет тюрьмы.

После вынесения приговора британские спецслужбы продолжали обработку Крогеров-Коэнов в тюрьме, склоняя их к сотрудничеству, обещая взамен британское гражданство и пожизненный пенсион. Но супруги не поддались, надеясь на помощь со стороны СССР.

И действительно, начиная с 1965 года, советская сторона неоднократно предлагала обменять Крогеров на английского разведчика Джеральда Брука. Но англичане тянули резину, заявляя, что это будет неэквивалентный обмен – один к двум. Лишь когда Брук попался на подготовке побега, за что ему грозил дополнительный срок, англичане пошли на обмен. Тем более, что к Бруку наша сторона добавила еще двух англичан, отбывавших наказание за контрабанду наркотиков.

Наконец, 24 октября 1969 года обмен состоялся. А 17 ноября 1969 года супруги Коэн были награждены орденами Красного Знамени, получили советское гражданство и жилье. Впрочем, когда Коэны увидели квартиру, которую им предложили поначалу, острая на язык Лона не сдержалась. И прямо сказала Андропову, который приехал их навестить, что это помещение напоминает ей камеру в английской тюрьме, где она уже провела девять лет. Андропов только хмыкнул и приказал чиновникам из хозуправления найти более подходящую квартиру. Коэнов поселили в самом центре Москвы, на Патриарших прудах.

Здесь они и прожили остаток своих дней. Говорят, правда, что время от времени они еще выезжали за рубеж, выполняя отдельные поручения разведки. Но так ли это на самом деле, архивы пока хранят молчание.

В конце 1992 года, не дожив двух недель до восьмидесяти лет, скончалась Леонтина, а 23 июня 1995 года умер Морис Коэн.

Посмертно им обоим были присвоены звания Героев России.

Длинный язык Стига Берглинга

Мало кто знает, что в 60-е годы прошлого столетия, наряду с американцами, англичанами, французами, и шведы хотели заполучить собственную атомную бомбу для превентивных ударов по СССР в случае начала в Европе третьей мировой войны. Согласно планам шведской военщины атомной бомбардировке с воздуха в первую очередь должны были подвергнуться Ленинград, Таллин, Лиепая, Вентспилс и Клайпеда. Хотя шведская атомная бомба так и не была создана, за всеми работами в этом направлении внимательно следили наши агенты. Одним из них был Стиг Берглинг.

Болтун – находка для шпиона

Родившийся 1 марта 1937 года Берглинг был своего рода «белой вороной» в мире разведки и шпионажа. Авантюрист и искатель приключений по складу своего характера, он, казалось, никак не подходил для работы в разведке.

Тем не менее, его служебная карьера началась в 1968 году на Кипре, где он находился в качестве офицера безопасности шведского батальона миротворческих сил ООН. Через год Берглинг перевелся в шведскую полицию безопасности (СЕПО), где стал заниматься контрразведывательными операциями против СССР. В апреле 1971 года он получил назначение в службу безопасности Штаба обороны вооруженных сил Швеции.

Тем не менее, в скором времени он бросил эту службу и в 1973 году уехал на Синайский полуостров. Здесь он был сначала командиром взвода международной полиции, а затем перевелся в Ливан офицером войск ООН.

Надо сказать, что сослуживцы не любили Берглинга, и для этого были довольно веские основания. Он имел пристрастие к дорогим ресторанам, костюмам от-кутюр и красивым женщинам, которых щедро одаривал. Не чурался Берглинг и выпивки, после чего становился необычайно болтлив и, пуская пыль в глаза, мог прихвастнуть секретностью своей работы. Кроме того, многие подозревали, что он занимался и контрабандой.

Ведя разгульный образ жизни, Берглинг, конечно, постоянно нуждался в деньгах, чем и обратил на себя внимание сотрудников советской военной разведки в Ливане. И в 1974 году, когда Берглинг кутил в одном из бейрутских ресторанов, к нему за столик подсел советский дипломат, являвшийся, как потом оказалось, сотрудником ГРУ.

Особых сложностей при вербовке Берглинга не было – будущий агент откровенно сказал, что совсем не прочь подзаработать и назвал свою цену за каждую информацию. Условия Берглинга были приняты, после чего он оказался на связи у советского военного атташе в Бейруте Александра Никифорова.

Впрочем, находясь в Бейруте, Берглинг имел доступ к весьма ограниченному кругу секретной информации. Поэтому по настоянию Никифорова он стал добиваться перевода в штаб-квартиру СЕПО в Стокгольме. И в 1975 году получил назначение в полицию безопасности на должность офицера связи со Штабом обороны.

Здесь разведывательные возможности Берглинга значительно расширились, поскольку он вновь получил доступ к сверхсекретным документам. Уже после ареста Берглинга бывший главком вооруженных сил Швеции Бернт Густафссон заявил, что его предательство обошлось стране более чем в миллиард крон убытка.

На грани провала

В 1976 году Берглинг оказал ГРУ и еще одну услугу – он сообщил, что советский военный атташе в Швеции Георгий Федосов собирается уйти на Запад. Крайне обеспокоенный этим обстоятельством – ведь атташе мог знать о его работе на ГРУ, Берглинг немедленно сообщил о нем своему московскому куратору. Федосова немедленно отозвали в Москву. Но никакого наказания он, как ни странно, не понес. Вероятно, руководство ГРУ посчитало, что Берглинг несколько раздул ситуацию.

Впрочем, провалиться он мог и без помощи перебежчиков. Как уже говорилось, он был большим любителем красивых женщин и спиртного. И однажды, выпивая вместе со своей любовницей Ингер Шперр, заявил, что работает на русских, за что ему платят большие деньги.

Та, в свою очередь, рассказала историю о хвастливом любовнике, возомнившем себя русским шпионом, своему знакомому, а тот пересказал ее своему приятелю-журналисту.

Тот же, будучи человеком подозрительным, сообщил о признаниях Берглинга в СЕПО. Донос журналиста проверили, однако никаких подтверждений шпионской деятельности Берглинга обнаружить не удалось. Дело в том, что со своими операторами он встречался за границей во время служебных командировок, а там уследить за ним было трудно.

Арест и посадка

Но все же Берглингу не удалось избежать своей судьбы. Его выдал другой перебежчик – давний агент СИС и сотрудник КГБ Олег Гордиевский. В 1977 году ему стало известно, что ГРУ удалось завербовать агента в СЕПО, о чем он незамедлительно поставил в известность своих хозяев из СИС. Англичане сразу же передали эту информацию Государственному управлению полиции Швеции. В результате шведская контрразведка, постепенно сужая круг подозреваемых, вышла на Берглинга.

Тем временем Берглинг вновь отправился на Ближний Восток в качестве офицера ООН, но на этот раз в Иорданию. Впрочем, пробыл он там недолго, поскольку 19 марта 1979 года был арестован в тельавивском аэропорту «Лод» сотрудниками израильской контрразведки «Шин бет».

Во время ареста он буквально бился в истерике, кричал, что является «разведчиком советского ГРУ очень крупного ранга», и требовал, чтобы его немедленно передали СЕПО. Израильтяне выдали Берглинга представителям Швеции, но только после трех суток интенсивных допросов.

Берглинга в наручниках доставили в Стокгольм. У него в квартире был произведен обыск, однако никаких компрометирующих материалов не нашли. Впрочем, на допросах у следователя Берглинг не отрицал, что работал на советскую военную разведку.

В результате на основании его собственных признаний суд в декабре 1979 года приговорил его за шпионаж в пользу СССР к пожизненному заключению.

После суда Берглинга отправили в тюрьму для особо опасных преступников «Нерте», расположенную под Стокгольмом.

Будучи помещен в одиночную камеру, Берглинг поначалу впал в глубокую депрессию, но со временем освоился и с этим режимом. Он отличался примерным поведением, занимался в основном чтением. И со временем ему было разрешено гулять вместе с другими заключенными, выписывать газеты, получать денежные переводы и посылки. Кроме того, ему было предоставлено право на свидания.

Используя эту возможность, Берглинг стал регулярно встречаться с некой Элизабет Сандберг. Он утверждал, что некогда Элизабет была его первой любовью, а расстались они по недоразумению. После этого Сандберг вышла замуж, родила четырех детей, но затем развелась и вновь увлеклась Берглингом. Встречи эти закончились тем, что в 1986 году администрация тюрьмы получила от влюбленных прошение на заключение брака и удовлетворила его.

Побег «отпускника»

Став женатым человеком, Берглинг, по шведским правилам, стал получать регулярные увольнительные за пределы тюрьмы. Свои выходные он проводил вместе с Элизабет в ее загородном доме, расположенном в местечке Ринкебю под Стокгольмом.

Первое время за ним следили весьма тщательно. Но он каждый раз пунктуально выполнял все распоряжения своих охранников, и те стали считать его благонадежным «отпускником», не требующим особого присмотра.

Однако примерное поведение Берглинга было лишь ширмой. И отправившись 6 октября 1987 года в 16-й раз на свидание, Берглинг сбежал вместе с Элизабет. Пока охранники на первом этаже проводили время за картами и крепким кофе, супруги выбрались из дома через окно второго этажа и бесшумно прокрались к двум взятым напрокат машинам. В них Элизабет заранее сложила все необходимое: носильные вещи, драгоценности, деньги и документы. Сев каждый в свою машину, беглецы потихоньку отъехали от дома и устремились к побережью. Охранники хватились их только во время контрольной проверки в три часа утра.

Тем временем Берглинг с женой приехали в порт Грисслехамн, где бросили машины и на пароме отправились в Мариехамн. Там они арендовали другую машину и перебрались в финский город Турку, где Берглинг вступил в контакт с сотрудниками ГРУ, работавшими под «крышей» консульства.

Беглецов немедленно переправили в советское посольство в Хельсинки. В здании посольства они пробыли с 7 по 10 октября, пока шла подготовка к их нелегальной переправке. А затем вывезли на посольской машине через Выборг в Советский Союз. Дальнейший путь супругов лежал через Ленинград в Москву, где их разместили на конспиративной даче.

Тем временем в Швеции начались активные поиски беглецов, к которым вскоре присоединились финская полиция безопасности (СУПО) и даже Интерпол. Однако они не увенчались успехом и через некоторое время были прекращены.

Тогда за дело взялся журналист стокгольмского телевидения Сеппо Исотало. В начале 1991 года он обратился с просьбой к заместителю министра внутренних дел СССР В. Трушину помочь разыскать бывшего агента. Однако из МВД Исотало ответили, что местонахождение Берглинга им неизвестно, и даже объявили его в розыск, показав 13 февраля 1991 года его фотографию по Центральному телевидению.

Впрочем, и эти поиски закончились безрезультатно.

Что касается ГРУ, то его начальник генерал армии Владлен Михайлов заявил, что к побегу Берглинга из тюрьмы и якобы переброске его на территорию Советского Союза «мы никакого отношения не имеем». И все контакты с агентом прервались в тот момент, когда он был арестован.

Из Центра общественных связей КГБ СССР Исотало получил ответ за подписью начальника Центра Карбаинова: «Сообщаем, что КГБ СССР какими-либо сведениями в отношении шведского гражданина Стига Берглинга не располагает».

Правда, сам Берглинг впоследствии утверждал, что до 1988 года находился в Москве, где проходил подготовку для выполнения задания на Ближнем Востоке. Затем в качестве тренировки его направляли в Будапешт, откуда вернулся в 1989 году. А 24 ноября 1990 года он и его жена Элизабет, получив подлинные английские паспорта на имя Роналда Чарлза Абая и Сильвии Тин Абай, вылетели в Бейрут.

Находясь в Ливане, Берглинг занимался обучением боевиков в специальном тренировочном лагере, расположенном в 50 километрах от Бейрута, в долине Бекаа. В частности, его учениками были представители отколовшейся от ООП экстремистской группировки Ахмеда Джибрила, а также террористы из ирландской ИРА, германской «Фракции Красной Армии», французской «Аксьен дикрет» и некоторых других им подобных организаций. Он учил их тактике ведения партизанских действий в городах, обращению с оружием советского производства, чехословацкой пластиковой взрывчаткой и т. п.

Возвращение в Швецию

Неожиданно для всех 3 августа 1994 года Берглинг объявился в Стокгольме и был помещен в тюрьму «Халл» для отбытия пожизненного заключения. Его жена Элизабет также вернулась вместе с ним, но никакого наказания не понесла, поскольку дело против нее было прекращено по истечению срока давности.

Что же заставило блудного шпиона вернуться на родину?

Скорее всего, то обстоятельство, что он стал больше не нужен своим работодателям. Возможно, ГРУ и на самом деле не имело никакого отношения к его побегу из Ринкебю в 1987 году. Зачем советской военной разведке вытаскивать из тюрьмы болтливого шпиона, а затем посылать в Ливан, где его знает каждая собака?

Есть предположение, что Берглинг, кроме всего прочего, работал и на палестинцев. Они же организовали его побег, направив затем инструктором в лагерь под Бейрутом.

Но в конце 80-х годов лидер ООП Ясир Арафат признал право Израиля на существование, осудил терроризм и взял курс на мирное урегулирование арабо-израильского конфликта. После этого присутствие Берглинга в Ливане стало нежелательным и ему велели убираться.

Он же не нашел ничего лучшего, как вернуться на родину, надеясь на милосердие отечественного правосудия. И, надо сказать, не прогадал. На основании того, что государства, на которое шпионил Берглинг, уже нет на картах мира, из-за состояния здоровья заключенного, у которого начала развиваться болезнь Паркинсона, а также в виде своеобразной компенсации за покушение на его жизнь соседа по камере, который летом 1996 года нанес ему два удара вилкой, правительство Швеции заменило Берглингу пожизненное заключение 23 годами тюрьмы. А в декабре 1996 года совет по освобождению уголовных заключенных принял решение и о досрочном выходе Берглинга из тюрьмы.

В итоге 17 июля 1997 года он был освобожден. У ворот тюрьмы его встречали журналисты и новая невеста – 41-летняя Элизабет, психолог по профессии. Элизабет Сандберг вскоре после возвращения в Швецию скончалась от рака, а со своей же новой пассией Элизабет Стиг Берглинг познакомился по переписке.

В интервью для прессы Берглинг заявил: «Со старым покончено. Впереди новая жизнь, надеюсь, она будет счастливой».

Молодожены поселились на вилле, унаследованной Берглингом от Сандберг. О нынешней жизни бывшего шпиона практически ничего не известно, поскольку хозяин виллы живет затворником и никого к себе не подпускает.

Газетная знаменитость (Джордж Блэйк)

С ним произошло то, что с разведчиками бывает не часто. По меньшей мере трижды его портреты и жизнеописание занимали первые полосы крупнейших газет мира. Сначала о нем написали в 1961 году, когда его арестовали в Англии. Потом через пять с лишним лет, когда он таинственно исчез из лондонской тюрьмы «Уортвуд Скрэбс». И, наконец, три года спустя, когда Блэйк «всплыл» в Москве в связи с награждением его орденом Ленина. За что же этот человек получил популярность телезвезды?

Разведчик, сын разведчика

Отец Джорджа – Альберт Бихэр – родился в богатой еврейской семье, жившей тогда в Константинополе. Закончив школу, учился в Сорбонне. Во время Первой мировой войны служил в Иностранном легионе, затем в британской армии, за что и получил английское подданство.

Тогда же, по всей вероятности, он и начал работать на британскую разведку. С ее помощью, а также используя семейные деньги и связи, после войны стал предпринимателем, купил в Роттердаме небольшую фабрику, где шили кожаные рукавицы.

Здесь же, в Голландии, познакомился с девушкой из известной семьи. Отец Кэтрин, урожденной Бейдервеллен, как и ее дед, были известными в Европе архитекторами.

Однако в тот момент, когда Бихэр познакомился с Бейдервелленами, отец их уже умер, оставив сиротами трех сестер и двух братьев.

За бывшего британского солдата приятной наружности, которую не портили даже шрамы на лице – след вражеской шрапнели, – была не против выйти замуж каждая из сестер. Но он выбрал старшую. Она и родила ему сына Джорджа.

«Я родился 11 ноября 1922 года и один день жизни носил имя Якоб, – вспоминал наш герой впоследствии. – Но по дороге в ратушу отец передумал и, будучи ветераном войны, в порыве патриотизма дал мне имя Джордж в честь английского короля Георга».

Младший Бихэр никогда свое имя не любил, а домашние с раннего детства звали его Пок. В юности Джордж был очень набожен, даже собирался стать пастором протестантской церкви.

Однако когда началась Вторая мировая война и в Голландию вошли немцы, Джордж счел необходимым встать в ряды Сопротивления. В июне 1940 года был арестован и заключен в концлагерь Шерл, откуда ему удалось бежать. Некоторое время он прятался у своего дяди, потом на мельнице Эмпер, где создал молодежную группу Сопротивления. Связался с подпольем в Лимбурге, откуда получал задания для своей группы. Значился в картотеке гестапо как «террорист ван Врист». «Он был совсем молод, но люди вдвое старше беспрекословно ему подчинялись», – писал о нем позднее один из его товарищей.

В 1942 году, спасаясь от нового ареста, Джордж в монашеской сутане через Францию и Испанию бежал в Англию. Там поступил на службу во флот, а оттуда в разведку. Тогда-то и стал Блэйком.

В его личном деле значится: «Прекрасное знание немецкого, английского, французского и голландского языков. Проверен в бою, показал себя с хорошей стороны, отважен и решителен, перспективен для работы в разведке».

А ведь ему в то время было всего около 20 лет.

Вербовка в плену

Русским языком наш герой заинтересовался по заданию британской разведки. «В Кембридже русский язык и литературу нам преподавала женщина, вышедшая из семьи петербургских англичан, – вспоминал Блэйк. – Она внушила нам, студентам, интерес к России, российскому искусству, истории…»

Следующий шаг по сближению с СССР Блэйк сделал на лекциях по марксизму-ленинизму. Они тоже входили в программу подготовки разведчика. Размышляя над книгами Маркса, Энгельса, Ленина, Блэйк пришел к заключению, что само по себе учение не так уж плохо. Кроме того, Джордж помнил, какую роль сыграл Советский Союз в победе над фашизмом во время Второй мировой войны.

В 1950 году он оказался на войне в Корее. «Я видел, как американские бомбардировщики буквально стирали с лица земли корейские деревни, города… И я спрашивал себя: что нам нужно в этой войне? На чьей стороне я должен сражаться?» – вспоминал Джордж.

Во время войны он попал в плен, оказался в Северной Корее. Здесь-то, по всей очевидности, с ним и начали работать вербовщики советской разведки. Блейк согласился сотрудничать, а затем стал штатным сотрудником разведки СССР.

В 1955 году, вернувшись из Кореи, Джордж Блэйк продолжил службу в английской разведке СИС (Сикрет Интелледженс Сервис). По ее линии он руководил агентурной сетью Великобритании в ГДР и Чехословакии. Ясно, что в Москве узнавали обо всех замыслах западных разведок, касающихся этих стран.

При этом работу надо было строить так, чтобы на Блэйка не пало и тени подозрений. И тут требовалась ювелирная точность со стороны советской контрразведки.

Никто из агентов, выданных Блэйком, не был арестован. Одних просто перевели на другую работу, где они стали бесполезны как источники информации, других стали целенаправленно «подкармливать» информацией, «утечка» которой служила интересам советской разведки. Кроме того, с помощью Блэйка в его сеть было внедрено еще несколько агентов-двойников.

«Высший пилотаж» в тоннеле

Самый «высший пилотаж» продемонстрировали Блэйк и его кураторы, когда потребовалось противодействие одной из наиболее засекреченных операций ЦРУ и СИС после Второй мировой войны, которая называлась «Голд» («Золото»). С российской стороны ее назвали «Тоннель».

Суть ее заключалась в следующем. По территории Восточного Берлина, довольно близко к границе Западного сектора, проходила совершенно секретная подземная линия советской правительственной и военной связи в ГДР. Американцы построили тоннель под границей, который примыкал к этой линии, и установили аппаратуру, позволявшую подслушивать и записывать все разговоры, ведущиеся по ней.

Задумывалась и осуществлялась эта операция с американским размахом. Большие деньги, вложенные в строительство тоннеля, и новейшая техника, предоставленная англичанами, казалось, гарантировали успех. Но… благодаря Блэйку советская разведка была полностью в курсе начавшегося строительства, знала все детали операции «Голд». И лишь ждала удобного момента, чтобы закончить игру с наибольшим политическим эффектом для себя и с наименьшим вредом для Блэйка.

После многих раздумий поступили так. Апрельской ночью 1956 года, когда в тоннеле с удобствами расположилась очередная смена офицеров ЦРУ, они вдруг услышали, как в тоннеле со стороны ГДР раздались голоса и какое-то движение.

Подкоп был обнаружен советскими и немецкими «связистами» якобы случайно, во время поисков источника «неполадок в каналах связи». Американцам пришлось признать, что многомиллионные затраты пошли прахом по «чисто техническим причинам», а газеты социалистического лагеря получили прекрасную возможность в очередной раз расписать «подрывную деятельность ЦРУ».

Блэйк опять-таки остался вне подозрений.

И тут – предательство…

Самым уязвимым местом в работе разведчиков обычно является выход на связь; именно в этот момент чаще всего они и «горят». Для Блэйка придумали такой способ: он легально встречался с советским гражданином «Борисом», который якобы работал на СИС. В действительности же он был агентом-двойником и работал прежде всего на советскую разведку. И не столько передавал Блэйку какую-то информацию, сколько получал сведения от него.

Время от времени через «Бориса» англичанам «сливали» и дезинформацию, которая была так умело подготовлена, что те принимали ее за «чистую монету». «Я был единственным сотрудником СИС, у которого на связи имелся настоящий живой русский, – писал Блэйк впоследствии в своей книге «Иного выбора нет». – Время от времени Лондон передавал мне специальные задания, касающиеся некоторых вопросов современной обстановки, почти всегда «Борис» возвращался с необходимой информацией…»

Провал произошел не по вине «Бориса» и Блэйка, а в результате предательства. Согласно одной из версий, СИС удалось завербовать агента польской разведки, который сообщил, что «у русских есть два очень опасных шпиона в Англии: один в Интелледженс Сервис, а другой где-то в военно-морском флоте».

Контрразведка СИС стала «просвечивать» одного сотрудника за другим и, в конце концов, обнаружила в биографии Блэйка темное пятно, связанное с его пребыванием в корейском плену. Его вызвали на допрос, и следователь сделал такое заявление: «Мы знаем, что вы работали на Советы. И мы понимаем почему. Пока вы были в корейском плену, вас пытали и заставили признаться, что вы – сотрудник британской разведки. С тех пор вас шантажировали, и, не имея выбора, вы сотрудничали с ними».

После этого Блэйку, казалось бы, оставалось лишь согласиться с такой версией. Но он вспылил: «Никто меня не пытал! Нет, никто меня не шантажировал! Я сам, по собственному убеждению пришел к русским и предложил им свои услуги!»

В итоге дело Блэйка приобрело громкий резонанс. И 3 мая 1961 года, когда начался суд над ним, английские газеты вышли с огромными «шапками»: «Чемпион шпионажа перед судом», «Козырный туз Сикрет Сервис на скамье подсудимых» и так далее.

Судья в своей заключительной речи сказал: «Этот человек разрушил почти все, что было создано британскими разведывательными службами с момента окончания Второй мировой войны».

И Джордж Блэйк был приговорен к сорока двум годам лишения свободы.

Сам Блэйк воспринял приговор так:

«Услышав о сорока двух годах тюрьмы, я улыбнулся. Этот срок казался таким невероятным, за эти годы столько могло произойти, что я считал его просто нереальным. Если бы меня приговорили к четырнадцати – пятнадцати годам, это произвело бы на меня большее впечатление, чем сорок два года…»

Сенсационный побег

Если бы он отбыл весь срок, назначенный ему лондонским судом, то ему пришлось бы пробыть в тюрьме до начала двадцать первого века, а то и до конца жизни. Но этого не случилось.

Как уже говорилось, в 1966 году Джордж Блэйк бежал из тюрьмы «Уордвуд Скрэбс», которая славилась тем, что из нее никто никогда не совершал набегов. Поэтому туда и помещали таких опасных преступников, как разоблаченные советские разведчики. Однако содержались там заключенные и с короткими сроками. И этот факт оказался слабым звеном в цепи британской тюремной системы.

Блэйк вошел в контакт с двумя английскими борцами против размещения в Великобритании ядерного оружия, Майклом Рэндлом и Пэтом Потлом. Они вскоре вышли на свободу и, наверное, не без помощи нашей разведки подготовили Блэйку «крышу», то есть нашли убежище, где он прятался, пока его искали по всей стране.

Помог ему и заключенный по имени Шон Берг. Он днем работал за пределами тюрьмы, а по уик-эндам ему предоставлялась увольнительная. Благодаря этому он смог принести и передать Джорджу Блэйку портативную рацию и ножовку.

Подготовка побега пошла полным ходом. Исходили из того, что в субботний вечер, когда заключенным показывают фильм, охрана становится менее бдительной. Накануне побега Блэйк в укромном месте вынул стекло из окна, подпилил решетку, а затем поставил ее прутья на место. Вечером в субботу он выбрался из окна и оказался в тюремном дворе возле высокой наружной стены. Шел проливной дождь, но Блэйк терпеливо ждал целый час, когда же Шон Берг перекинет через стену веревочную лестницу.

Причина задержки оказалась в том, что вначале возле тюремной стены ходил полицейский, а затем от дождя пряталась влюбленная парочка, которая не торопилась уходить.

Когда место у стены освободилось, Шон подъехал к стене и перекинул через нее самодельную веревочную лестницу. Блэйк быстро полез на стену. До верха добрался благополучно, но когда стал спускаться, упал. Кисть руки оказалась сломанной. Превозмогая боль, он сел в машину Шона.

Для того, чтобы наложить гипс, пришлось обратиться к знакомому врачу. К счастью, тот не выдал Джорджа. И Блэйк «залег на дно» в убежище, которое находилось всего в пяти минутах ходьбы от тюрьмы.

Искали же его по всей Англии. Все порты, вокзалы, аэропорты оказались перекрытыми. Полиция прочесывала подозрительные районы и дома.

Убежище оказалось надежным, но нельзя же было оставаться в нем всю оставшуюся жизнь? Друзья Джорджа обсуждали разные варианты вывоза его за границу. По одному из них его даже хотели сделать «негром», изменив цвет кожи с помощью специального препарата. Но Блэйк отверг это предложение, поскольку было неизвестно, как такая «перекраска» отразится потом на его здоровье. Тогда придумали другой способ. Супруги Рэндл соорудили потайное отделение в своем автофургоне, под детской кроваткой. В этом тайнике Джорджу предстояло совершить долгое путешествие в сопровождении супругов Рэндл и их двоих детей, двух и четырех лет от роду.

В итоге 17 декабря 1966 года они благополучно выехали из Лондона, добрались до Дувра, оттуда – на пароме до бельгийского порта Остенде, а далее без остановки до Берлина.

Наконец, они добрались до Восточного Берлина, где путешественников встретили восточногерманские пограничники и советские офицеры. Там и закончилось опасное путешествие Блэйка. И 7 ноября 1967 года Джордж Блэйк и Конон Молодый действительно встретились и стояли рядом на трибуне Красной площади.

Ротозеи из ЦРУ (Олдрич Эймс)

…Бывает же так. В апреле 1985 года в калитку советского посольства в Вашингтоне позвонил неизвестный. Он вручил дежурному пакет, в котором находился еще один, адресованный резиденту советской разведки. В нем податель пакета сообщал свое имя, сведения о двух завербованных американцами офицерах КГБ и указывал цену – 50 000 долларов – переданной им информации. Здесь же прилагались примерные расценки, по которым потенциальный агент готов был и дальше передавать секретные сведения. Так, по признанию самого Эймса, началось его сотрудничество с советской разведкой.

Неудавшийся актер

Кто же он такой – Олдрич Эймс? Родился он в 1941 году в небольшом городке штата Висконсин. Его отец Карлтон Эймс в 1951 году стал сотрудником ЦРУ, и семейство переехало в Бирму, где отец выполнял специальные задания.

Закончив среднюю школу, Олдрич поступил в Чикагский университет. Но вскоре был исключен за пропуски занятий и задолженности, поскольку практически все время проводил с околотеатральной богемой, мечтая стать актером.

Оставшись не у дел, около года он ничем не занимался. Затем по настоянию отца написал заявление о приеме на работу в ЦРУ. Его приняли, но поскольку он не имел высшего образования, Эймс-младший пять лет корпел в канцелярии, одновременно учась на вечернем отделении университета.

Лишь после получения диплома его направили на курсы подготовки оперативного состава. На этих курсах он встретил девушку Нэнси, тоже сотрудницу ЦРУ. Они решили пожениться, и после свадьбы ей пришлось уйти из ЦРУ – таковы правила этой организации.

Впрочем, семейная жизнь не заладилась. И когда в 1980 году Эймса направили в Мексику, жена отказалась следовать за ним. И с тех пор супруги жили раздельно.

В Мехико Олдрич познакомился с очаровательной Росарио, работавшей атташе по вопросам культуры в посольстве Колумбии. Хорошо образованная, милая и культурная девушка покорила сердце сорокалетнего агента. Впрочем, она тоже была платным сотрудником ЦРУ. Ее поразило, как Эймс знал классическую литературу, ведь для большинства американцев это не характерно.

Они стали жить вместе, собираясь в будущем пожениться. Однако прежде Эймсу предстоял бракоразводный процесс, раздел имущества и т. д. Его финансовое положение оказалось плачевным, он влез в долги и стал искать выход из создавшегося положения. В конце концов, он решил начать торговлю секретами, которые были ему известны по службе.

Решение это укрепилось, когда Эймс занял должность руководителя контрразведывательного подразделения советского отдела ЦРУ. Стало быть, теперь он мог встречаться с советскими дипломатами в рамках службы, маскируя передачу им информации попытками вербовки.

Кого выдал Эймс?

Олдрич Эймс оказался весьма ценным агентом для советской разведки. Ведь он по должности знал обо всех операциях против СССР и ее спецслужб, проводимых в любой стране мира. Он также принимал непосредственное участие в проверке агентов, заподозренных в связях с иностранцами.

С июня 1986 по июль 1989 года Эймс работал в Риме, где, по его собственному признанию, передавал советской разведке секретные документы целыми сумками.

После возвращения в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли Эймс был переведен в контрразведывательный отдел ЦРУ. Он получил должность в советском отделении аналитической группы Центра и писал отчеты об операциях КГБ. Таким образом советская разведка получила возможность узнавать не только то, что ЦРУ знало о ее деятельности, но и в какой-то мере оказывать влияние на содержание и выводы докладов ЦРУ о КГБ.

Кроме того, Эймс имел доступ к строго секретным базам данных, где, помимо всего прочего, содержалась информация по двойным агентам.

В итоге, как говорят сами американцы, Олдрич Эймс с 1985 по 1992 год помог сорвать ряд крупных операций американских спецслужб против СССР и России. Кроме того, он «сдал» более десяти ценных агентов ЦРУ.

Среди них, например, был Сергей Моторин, сотрудник КГБ и третий секретарь консульского отдела советского посольства в Вашингтоне. Он был завербован на связях с проститутками и торговых махинациях, продавал американцам сведения о сотрудниках и агентах КГБ в посольстве.

Владимир Поташев, специалист по проблемам разоружения, снабжал ЦРУ информацией, работая в Институте США и Канады. Арестован 1 июля 1986 года, осужден к тринадцати годам лишения свободы. В 1992 году амнистирован, уехал в Америку, где ныне и проживает.

Борис Южин, офицер КГБ, работавший «под крышей» ТАСС в Сан-Франциско, был завербован ЦРУ в 1978 году. В 1986 году арестован в Москве и приговорен к пятнадцати годам лишения свободы. В 1992 году амнистирован, ныне живет в США.

И, наконец, генерал-майор Дмитрий Поляков, один из самых ценных агентов ЦРУ. В контакт с американцами по своей инициативе вступил в 1961 году. В течение ряда лет снабжал ЦРУ данными о советских стратегических ракетах. За время работы на американцев выдал им 19 советских разведчиков-нелегалов, более 150 агентов из числа иностранных граждан, раскрыл принадлежность к ГРУ около 1500 действующих офицеров разведки.

В конце 1986 года его арестовали. Приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение 15 марта 1988 года.

Сколько веревочке не виться…

Сам же Олдрич Эймс, не раз успешно проходивший проверку на детекторе лжи, как говорят, попался на пустяке: сослуживцы стали замечать, что он живет не по средствам. Например, стал раскатывать на «ягуарах», то и дело меняя их, хотя каждая машина стоит сотни тысяч долларов.

Его разработка началась в 1990 году и завершилась арестом 21 февраля 1994 года. В ходе следствия было доказано, что он получил от советской разведки не менее полутора миллионов долларов. Суд вынес приговор 28 апреля того же года.

Ныне Эймс отбывает пожизненное заключение и надеется на помилование. Жена же его Росарио была приговорена к 63 месяцам тюрьмы «за недоносительство».

Список использованной литературы

Аграновский В. Профессия: иностранец. М., 1990.

Алексеев М. Военная разведка России. Т. I–III. М., 1998–2001.

Алексеев М. Лексика русской разведки. М., 1996.

Андриянов В. Четыре портрета. М., 1993. Год кризиса. 1938–1939.

Антонов В., Карпов В. Тайные информаторы Кремля. М., 2000.

Баррон. КГБ сегодня. СПб. Петрополис, 1992.

Бержье Ж. Промышленный шпионаж. М., Международные отношения, 1971.

Берия С. Мой отец Лаврентий Берия. М., Современник, 1994.

Берндорф Г. Шпионаж, решивший войну. В сборнике «Сети шпионажа». Л., СМАРТ, 1989.

Бестужев И. В. Крымская война. М., Изд. АН СССР, 1956.

Брентон Ги. Женщины и короли. Т. 2. М., Пересвет, 1993.

Блейк Дж. Иного выбора нет / Пер. с англ. М., 1991.

Букар Роберт. История агента С-25. В сборнике «Сети шпионажа». Л., СМАРТ, 1989.

Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945 гг. М., Воениздат, 1965.

Великие шпионы. Сборник / Пер. с англ. Ростов-на-Дону. Феникс, 1998.

Вернер Рут. Соня рапортует. М., 1980.

Ветераны внешней разведки России. М., 1995.

Владимиров П. П. Особый район Китая. М., АПН, 1974.

Вольф Маркус. Игра на чужом поле. М., Международные отношения, 1998.

Гладков Т. С места покушения скрылся. М., Гея, 1998.

Гелен Р. Служба / Пер. с нем. М., 1997.

Гладков Т. Король нелегалов. М., Гея-итэрум, 2000.

Гоголь В. Бомба для Сталина. М., 1993.

Гревс. Тайны германского военного министерства. Петроград, 1915.

Грэм Грин. Избранные произведения. В 2 т. М., 1986.

Даллес А. Искусство разведки / Пер. с англ. М., 1992.

Дамаскин И. Сто великих разведчиков. М., 2003.

Диенко А. Разведка и контрразведка в лицах. М., 2002.

Долгополов Н. Правда полковника Абеля. Пенза, 1997.

Долгополов Н. Они украли бомбу для Советов. М., 2000.

Долгополов Н. С ними можно идти в разведку. М., 2002.

Долгополов Н. Гении внешней разведки. М., 2004.

Дроздов Ю. Записки начальника нелегальной разведки. М., Олма-пресс, 2000.

Дроздов Ю., Егозарьян В. Мировая террористическая. М., 2004.

Из жизни разведчиков. Сборник СВР. М., 1999.

Залесский К. А. Первая мировая война. М., Вече, 2000.

История спецслужб в зеркале средств массовой информации. М., Акад. внешней разведки. Сборники, 1997–1999.

Кассис В. Б., Колосов Л. С. Из тайников секретных служб. М., Молодая гвардия, 1988.

Кёлер Джон. Секреты Штази. Смоленск, Русич, 2000.

Кирпиченко В. Разведка: лица и личности. М., 1998.

Колвин И. Двойная игра. М., 1960.

Колесников М. Таким был Рихард Зорге. М., Воениздат, 1965.

Колосов Л., Молодый Т. Мертвый сезон. Конец легенды. М., 1998.

Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ. Кн. 1–2. М., 2000.

Колпакиди А., Прохоров Д. Все о внешней разведке. М., 2002.

Колпакиди А., Серяков М. Щит и меч. М., 2002.

Кораблев И. Ганнибал. М., Наука. 1975.

Красная книга ВЧК. Т. 1, 2. Госполитиздат, 1990.

Кочик В., Лурье В. ГРУ. Дела и люди. М., 2002.

Крогер X., Крогер П., Лонсдейл Г. Письма из тюрем Ее Величества. М., 2001.

Кукридж Е. Х. Тайны английской секретной службы. М., 1959.

Лависс, Рамбо. История XIX века. В 8 т. М., ОГИЗ, 1939.

Ландау Г. Секретная служба в тылу у немцев 1914–1918 гг. М., Воениздат, 1938.

Левые эсеры и ВЧК. Сборник документов. Казань, 1996.

Любимов М. Шпионы, которых я люблю и ненавижу. М., 1997.

Люди молчаливого подвига. Сборник. М., Политиздат, 1997.

Лянуар Поль. Немецкое шпионство во Франции. СПб, 1910.

Мадер Юлиус. По следам человека со шрамом. М., 1997.

Мировая война 1939–1945 гг. Сборник статей. М., Иностранная литература, 1957.

Млечин Л. «Фермер» сообщает из Парижа. М., Моск. правда, 1992.

Ньюмен Бернард. Английский шпион в Германии. М., Воениздат, 1938.

О них ходили легенды. Сборник. М., МОФ «Победа-1945», 1994.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов Т. 1, кн. 1 и 2. М., АО Книга и бизнес.

Очерки истории Российской внешней разведки. В 4 т. М., Международные отношения, 1996–1999.

Полмар Н., Ален Т. Энциклопедия шпионажа / Пер. с англ. М., 1999.

Порецки Элизабет. Тайный агент Дзержинского. М., Современник, 1996.

Прохоров Д., Лемехов О. Перебежчики. М., 2001.

Радо Ш. Под псевдонимом «Дора». Пермь, 1992.

Ридевский Н. Парашюты на деревьях. Минск, 1969.

Ринтелен. Записки. М., Воениздат, 1943.

Рисе Курт. Тотальный шпионаж. М., Воениздат, 1945.

Рише М. Моя разведывательная работа. М., Воениздат, 1937.

Россель Чарльз. Курс лекций о разведке.

Российская дипломатия в портретах. М., Международные отношения, 1992.

Россия и Германия в годы войны и мира. М., Гея, 1995.

Роуан Р. Очерки секретной службы. М., Воениздат, 1946.

Сейерс М., Кан А. Тайная война против Америки. М., 1945.

Солдаты невидимого фронта. Сборник. М., МОФ «Победа-1945», 1994.

Спецзадание (война в тылу врага). Сборник. М., МОФ «Победа-1945», 1994.

Судоплатов П. Разведка и Кремль. М., 1996.

Тошинсон Р. Большая утечка / Пер. с англ. М., 2000.

Треппер Л. Большая игра. М., 1990.

Уайз Д. Охота на кротов / Пер. с англ. М., 1994.

Умнов М. Всемирная история шпионажа. М., 2000.

Фалиго P., Коффер Р. Всемирная история разведывательных служб. В 2 т. М., Терра, 1997–1998.

Фельфе Хайнц. Мемуары разведчика. М., Госполитиздат, 1988.

Хинд Аллан. Паспорт предателя. М., 1945.

Царев О., Костелло Дж. Роковые иллюзии. М., Международные отношения, 1995.

Чекисты. Сборник. М., Молодая гвардия, 1970.

Черевко К. Серп и молот против самурайского меча. М., 2003.

Черняк Е. Б. Времен минувших заговоры. М., Международные отношения, 1994.

Чиков В. Нелегалы. В 2 т. М., «Олимп», 1997.

Чичаев И. Незабываемые годы. Саранск, 1976.

Шарапов Э. Две жизни. М., 1998.

Шебаршин Л. Из жизни начальника разведки. М., 1994.

Шебаршин Л. Рука Москвы. М., 1992.

Шелленберг В. Мемуары / Пер. с нем. М., 1991.

Шелленберг В. Лабиринт. М., Дом Беруни, 1991.

Элита русской разведки. Сборник. М., Молодая гвардия, 2005.

Эндрю К., Гордиевский О. КГБ – история внешнеполитических операций.

Blackstock Paul W. The Secret Road to World War Two. Chicago, 1969. Buranelly Vincent and Nan Spy/connterspy. An Encyclopedia of Espionage.

Churchill Peter. The Spirit in the Cage. London, 1953.

Cookridge E. H. Inside SOE. London, 1966.

Cookridge E. H. The sisters of Delilah. London.

Coppi Hans. Harro SchuIze-Boisen – Wege in den Widerstand. Koblenz, 1993.

Curtis Antony. Somerset Maugham. N.Y., 1977.

Foot Alexander. Handbook for Spies. London, 1949.

Griebel R., Coburger M., Sheet Н. «Erfasst?» Das Gestapo-Album zur Roten.

Karalekas Anna. History of the CIA. N.Y., 1990.

Lockhard Bruce R. H. Comes the Reconing. London, 1947.

Maugham William Somerset. A Writers Notebook.

Morgan Ted. Maugham. N.Y., 1980.

Nicolai Valter. The German Secret Service, 1924.

Quoin-in Marianne. Agentinnen aus Liebe. BRD, 1999.

Rowan and Deindorfer. Secret Service. N.Y., 1961.

Singer Kurt. Spies and Traitors. London, 1953.

Singer Kurt. The Men in the Trojan Horse. Boston, 1953.

Singer Kurt. Three Thousand Years of Espionade. N.Y., 1948.

Whiton Charles, The Greatest Spies of the World, London.

Content

Станислав Николаевич Зигуненко
Разведчики и шпионы

Предисловие

На заре ХХ столетия

Кому служил Азеф?

И нашим, и вашим…

Машина на холостом ходу

Покушение на царя

Артур Редль – жертва мистификации?

Мастер тайных дел

Агент на контракте?

Редля подставили?

Неужто слесарь виноват?

Романтик или подлец? (Лоуренс Аравийский)

Почитатель Востока

Провокатор в Афганистане

Сбежавший муж (Васмус Персидский)

Консул в Персии

Брак по расчету

Бежать надо, сын мой, бежать…

Нечаянная шпионка (Мата Хари)

Он ее бил, она его бросила

Немецкая шпионка

Теперь пофлиртуем с французами

Не будите женщину на рассвете!.

Полет «Жаворонка (Марта Рише)

Судьба красивой женщины

Любовница-шпионка

Какая польза от сломанной ноги?

Героине воздают должное

Жизнь тихого цензора (Жюль-Крофорд зильбер)

Почти англичанин

Используя служебное положение…

«Непотопляемый» Кривош

Филер по призванию?

Уникум-полиглот

Финансовые «вольности»

Монархи тоже любопытны

«Оставлен в подозрении»

На службе у красных

И снова не досидел…

Одиссея одессита (Сидней Рейли)

Метаморфоза еврея

Действуя на всех фронтах

Не поддавайтесь женщинам!

Игра «втемную» с «бешеной Марией»

Своенравная девица

Своя среди чужих

И снова – в бой!

Ревизоры «треста»

Страсть к терроризму и… мужчинам

Сколько бы веревочка не вилась…

Шпион, любивший женщин (Роберт Брюс Локкарт)

Родом из Шотландии

…И поселился у вдовы

На связи с большевиками

«Заговор Локкарта»: был ли он?

Шпион на покое

Между мировыми войнами

Разведчик Шамбалы (Яков Блюмкин)

Встреча в лектории

Секретная лаборатория

Подготовка экспедиции

Фальшивый лама

Finita la comedia

Генерал и певица (Николай Скоблин и Надежда Плевицкая)

Союз офицера и крестьянки

Жизнь в эмиграции

Агенты Советов

Исчезновение Миллера

Лебединая песня Плевицкой

Не личное дело «Этьена» (Лев Маневич)

Из России в Европу и обратно

Разведчик, летчик, коммерсант…

Семейный эксперимент

Провал

Жизнь после смерти

Неизвестная знаменитость (Арнольд Дейч)

Путь в высшее общество

Без вины виноватый

«Кроты» Дейча

Реквием разведчику

Политик и диверсант (Эрнест Вольвебер)

Красный председатель

Из арестантов в депутаты

Союз моряков готовит диверсантов

Тайная война

«Лига Вольвебера»

Карьера политика

Связи «Джипси» (Китти Харрис)

Канадская «Кармен»

Жизнь полна неожиданностей

Такое вот «наследство»…

Любовь и разведка

По дороге в Мексику

Мексиканские будни

Последние годы

Разведка – дело семейное (Елизавета и Василий Зарубины)

Человек с плаката?

На пару с супругой

В логове зверя

По поручению Сталина

На закате жизни

Длинная и нелегкая жизнь Наума Эйтингона

Дорога в разведку

Мастер на все руки

Операция «Утка»

Финал карьеры и жизни

Незаметный герой (Ян Черняк)

Из сирот в разведчики

Снова в Европе

Атомная эпопея

Скупость на грани глупости

Сложности жизни

Гражданин СССР

Бойцы невидимого фронта

«Прошу пересмотреть решение о моем увольнении» (Александр Коротков)

Из тенниса – в разведку

Начало карьеры

Уволить и… вернуть!

Война началась…

Возвращение в Берлин

Такая длинная короткая жизнь

«Большой шеф» «Красной капеллы» (Леопольд Треппер)

Начало карьеры

Странная ошибка

Дни решающих испытаний

Причины провала

Чудеса и приключения

Вожак «Красной тройки» (Шандор Радо)

Становление разведчика

Короли информации

Война уже на носу

Новые данные и приобретения

Конец «Красной тройки»

Жизнь после войны

Интеллигентный антифашист (Харро Шульце-Бойзен)

Уроки жизни

Кружок антифашистов

За все приходится платить…

«Товарищ Гарри» (Генри Робинсон)

Немного о семейственности

Сеть «рабкоров»

Война стучится в дверь

Кто «сдал» Робинсона?

Последняя весточка

Молодая «старушка» (Ильза Штебе)

Машинистка, журналистка, разведчица…

Агенты в МИДе

Последние предупреждения

Провалы и аресты

Стойкость женщины

По личному указу Гитлера

Вместо Штирлица – «Брайтенбах» (Вильгельм Леман)

Эсесовец на службе СССР

Сведения особой важности

Кто вы, доктор Зорге?

Уроженец Баку

Под крышей прессы

Группа «Рамзая»

Проверки с двух сторон

Стратегическая информация

Аресты и последствия

Длинная жизнь Рут Кучински

Веселье юности

Ребенок и разведка

Новое назначение и любовь

Снова в Китае

Вот вам и «вольный город»…

Развод, брак и новые хлопоты

Жизнь в Англии

Агенты «холодной войны»

«Человек– невидимка» в окружении Гелена (Хайнц Фельфе)

Организация Гелена

Какие времена, такие и нравы…

Фигаро тут, Фигаро там…

Игра на повышение

Жизнь наверху

Провал и заключение

Невероятная карьера Гюнтера Гийома

Политика и политики

Личный референт канцлера

Арест и суд

Человек, похоронивший ЦРУ… (Ким Филби)

Все началось с Киплинга

Корреспондент в «горячих точках»

Сотрудник Интелледженс Сервис

Верить ли «пятерке»?

Побег из Бейрута

Укравший атомную бомбу (Клаус Фукс)

Коммунисты, нацисты и… «трубный сплав»

Личный второй фронт

Работа в Лос-Аламосе

Возвращение в Англию

Арест и отсидка

Секреты «трубного сплава» (Аллан Мей)

«Левый» доктор

О создании «супербомбы»

Командировка в Америку

Предательство, провал, арест, суд и приговор

Гениальный нелегал (Рудольф Абель)

Семья Фишеров

Первые загранкомандировки

Вали отсюда, пока жив…

Настоящий Абель

«Свободный художник» в США

Провал из-за предательства

Дело да суд

Обмен на Пауэрса

Легендарный «Бен» (Конон Молодый)

Там, где мы бывали…

Работа в Англии

Годы в тюрьме

Жизнь дома

Союз «Луиса» с «Лесли» (Морис и Лона Коэн)

Футболист, интербригадовец, разведчик…

Атомная эпопея

В компании с «Беном»

Предательство ведет к провалу

Суд и приговор, обмен и отъезд

Длинный язык Стига Берглинга

Болтун – находка для шпиона

На грани провала

Арест и посадка

Побег «отпускника»

Возвращение в Швецию

Газетная знаменитость (Джордж Блэйк)

Разведчик, сын разведчика

Вербовка в плену

«Высший пилотаж» в тоннеле

И тут – предательство…

Сенсационный побег

Ротозеи из ЦРУ (Олдрич Эймс)

Неудавшийся актер

Кого выдал Эймс?

Сколько веревочке не виться…

Список использованной литературы