Екатерина Кош, Елена Прокофьева

Джейн Остен и ее современницы

Посвящается нашим мамам, Людмиле Треножниковой и Ирине Чернышевой

© Коути Е. К., Прокофьева Е. В., 2015

© Издательство «БХВ-Петербург», 2015

Авторы выражают благодарность Алие Зубаировой и Людмиле Треножниковой за помощь в работе над текстом, а также Екатерине Пекур, Анне Вурье и Наталье Райбман за предоставленные фото

Предисловие

Эпоха Джейн Остен… Шумные балы и поездки на воды, катания в фаэтонах и, казалось бы, совсем невинные домашние спектакли, за которые можно схлопотать выговор от главы семейства, прогулки по аллеям старинных усадеб, ампирные платья-колонны с завышенной талией, изящные манеры и улыбка на устах, даже когда кажется, что мир вокруг рушится…

Мир Остен ассоциируется у современных читателей в первую очередь с эпохой Регентства. То был блестящий, но недолгий период с 1811 по 1820 год, когда Великобританией правил принц Георг, заменивший на троне своего безумного отца. На самом деле, Джейн Остен застала лишь первую половину Регентства, ведь слишком рано угасла ее собственная свеча. Большая же часть жизни писательницы пришлась на XVIII столетие, а тогда Англия была совсем иной.

Мы уже привыкли к образу английского джентльмена XIX века, застегнутого на все пуговицы, но символом XVIII века, согласитесь, все-таки остается гуляка и балагур Джон Булль, любитель ростбифа, выпивки и сальных шуток. Нравы были свободнее – как в народе, так и среди аристократии. Хотя строжайший придворный этикет никто не отменял, джентльмены вне парламентской сессии вели себя как им вздумается, без оглядки на мораль. Своих женщин они тоже не изнуряли запретами: знатные дамы заводили любовников, пока их мужья деликатно смотрели в сторонку, куртизанки превращались в леди, сельские простушки собирали аплодисменты в светских салонах. Хотя неравенство полов существовало и тогда, от женщины все еще не требовалось быть «ангелом в доме», и при наличии таланта или же деловой сметки она могла сама зарабатывать себе на жизнь.

Но история мчалась вперед. На смену экономическим проблемам, вызванным войнами с Францией, пришло благосостояние, вольнодумство сменилось набожностью, и забавы отцов вызывали у молодежи смущенную улыбку. В новом столетии потребовалась иная мораль. Постепенно Англия становилась сдержанной, трудолюбивой, сентиментальной, в чем-то ханжеской и нетерпимой, именно такой, какой мы знаем ее по романам Чарльза Диккенса и Шарлотты Бронте – но не по романам Остен.

Свою внутреннюю свободу, свою искренность в сочетании с иронией Джейн Остен почерпнула именно из английского общества конца XVIII века, а утонченность – из начала XIX столетия. Грань веков – то было время сражений не только на поле брани, но и на скользком паркете салонов, время мужественных, властных мужчин и сильных женщин, которые не только стояли за спиной героев, но и сами влияли на судьбу страны. О знаменитых женщинах, сформировавших портрет той эпохи, и пойдет речь в этой книге.

Познакомившись с биографией Остен, вы узнаете поближе и ее современниц. Вы побываете в салоне герцогини Джорджианы Кавендиш – эталона стиля, одной из влиятельнейших дам Англии. Ею восхищались, ей подражали, ее ненавидели. Если герцогиня Джорджиана уже знакома вам по фильму с Кирой Найтли, вас ждет сюрприз: любовный треугольник, который так волновал герцогиню в фильме, на самом деле полностью ее устраивал в жизни.

Две другие особы, с которыми вы сведете тесное знакомство, приходились женами принцу-регенту. Обе. Одновременно. Речь идет о принцессе Каролине, законной жене Георга, и о простолюдинке Марии Фитцгерберт, с которой повеса-принц тоже сочетался браком. Узнав о похождениях Георга, вы навсегда измените свое мнение о Регентстве, да, пожалуй, и о человечестве в целом.

Не отставал от брата и принц Вильгельм, будущий король Вильгельм IV. Его многолетний роман с актрисой Дорой Джордан, подарившей ему десятеро детей, казался воплощением семейственности. Дора считала принца своим мужем… пока на горьком опыте не убедилась, что закон сурово карает подобную наивность.

Как и Дора Джордан, Эмма Гамильтон, чье имя известно каждому, знала триумф и падение. Дочь кузнеца, она взяла от жизни все – не только богатство и титул, но и славу, став любимой женщиной адмирала Нельсона. Увы, ее счастье, казавшееся таким прочным, вдребезги разбилось от одной пули меткого стрелка.

Хотя Джейн Остен по праву считается лучшей писательницей своего времени, у нее были как предтечи, так и конкурентки. Фанни Берни, любимый автор Остен, никогда не сияла на литературном небосклоне. Считается, что ей мешала застенчивость. Тем не менее, на долю скромницы выпало столько приключений, что хватило бы на роман-эпопею – служба при королевском дворе, эмиграция во Францию и одна из самых страшных операций, которая только случается в жизни женщины.

В отличие от робкой Фанни Берни, Мэри Уолстонкрафт рьяно отстаивала свои права, недаром же ее считают первой английской феминисткой. Одна из самых ярких личностей конца XVIII века, Уолстонкрафт была надолго предана забвению: всему виной скандальные подробности ее биографии, возмущавшие англичан. Ее дочь Мэри Шелли унаследовала материнский талант и написала одно из самых страшных произведений мировой литературы – роман «Франкенштейн». Впрочем, судьба самой писательницы оказалась не менее трагичной, чем у порожденного ею чудовища, в чем-то даже схожей со скитаниями души, брошенной Творцом…

Детская писательница Мэри Лэм представляется нам тетушкой-наседкой в чепце и всегда с чашечкой чая наготове. Повстречав ее, вы никогда в жизни не смогли бы заподозрить, что когда-то мисс Лэм зарезала родную мать…

Творчество и безумие тесно переплелись и в биографии леди Каролины Лэм, любовницы лорда Байрона. Когда поэт покинул леди Каролину, ее жизнь неумолимо покатилась по наклонной плоскости. Тем не менее, Каролина Лэм нашла-таки способ поквитаться с Байроном и со всем высшим светом – с помощью литературы.

О том, что начертанное слово способно рушить жизни, отлично знала куртизанка Харриет Уилсон. Оставшись не у дел и без средств к существованию, в своих мемуарах она прошлась по всем своим покровителям, включая герцога Веллингтона, а затем попыталась шантажировать каждого «фигуранта» публикацией и тиражированием скандальной рукописи. Участь Харриет Уилсон прекрасно иллюстрирует теневую сторону эпохи Остен – ту самую, которую вы не найдете на страницах ее романов.

Рассмотренные как единое целое биографии современниц Остен помогут вам лучше понять мир, в котором жила и творила писательница – мир далекий, манящий своей необычностью, удивительный, но вместе с тем так похожий на наш.

Глава I

Джейн Остен

Человек, будь то джентльмен или леди, не получающий удовольствия от хорошего романа, должен быть безнадежно глуп.

Джейн Остен

16 декабря 1775 года в семье священника Джорджа Остена из Стивентона и его жены Кассандры произошло событие из разряда малопримечательных – родился седьмой по счету ребенок, да еще и девочка. Новорожденную нарекли «Джейн», хотя могли бы назвать иначе, ведь в семье в числе прочих встречались имена Филадельфия, Элизабет и, конечно, Мэри. Но музы уберегли английскую литературу от Филадельфии Остен.

Отец радовался, что Дженни унаследовала его карие глаза, счастливая мать подыскивала ей кормилицу, родственники поздравляли Остенов с пополнением семейства (или, напротив, возмущались их плодовитостью: «Джордж рано или поздно поймет, что завести семью проще, чем ее обеспечить», – ворчал зять из Индии). Когда шумиха вокруг появления нового члена семьи стихла, Джейн оставили в покое. Еще один ребенок. Всего лишь девочка. Никто ведь и предположить не мог, что дочь сельского священника однажды затмит своих современников, что имя скромной старой девы зазвучит по всему миру, что эпоха Регентства для потомков будет ассоциироваться вовсе не с принцем Георгом, а с мистером Дарси и Элизабет Беннет – героями Джейн Остен.

Предполагаемый портрет Джейн Остен

* * *

Если бы в 1775 году родители Джейн узнали о ее грядущей славе, они были бы, конечно, поражены, однако вряд ли стали бы обращаться с дочерью лучше. Потому что взаимоотношения в семье Остен и без того были любящими, теплыми, гармоничными.

Отец Джейн происходил из старинной кентской семьи, хотя и не дворянской: его предки были суконщиками, передававшими свое ремесло из поколения в поколение. Но семейная ветвь, к которой принадлежал Джордж, отошла от ткачества. Его отец Уильям работал хирургом в Тонбридже и, увы, не считался джентльменом – на благородство могли претендовать только доктора, закончившие университет, но никак не костоправы. Из его многочисленных отпрысков выжили двое – сын Джордж и дочь Филадельфия.

Отважная Фила уехала в Индию на поиски мужа. Такой способ обустроить личную жизнь набирал обороты среди англичанок, и Фила Остен была в числе первопроходцев. В Индии она вышла замуж за хирурга Тайсо Хэнкока, прибывшего в колонии, чтобы сколотить капитал. Ее супруг придерживался правила: чем меньше в семье детей, тем проще их обеспечить, поэтому Хэнкоки ограничились одним-единственным ребенком. Их дочь Элизабет, впоследствии Элиза де Фейд, сыграла огромную роль в жизни своих кузенов, включая и Джейн.

Джордж Остен рассчитывал на церковную карьеру, для чего отучился в Оксфорде, где прослыл «пригожим проктором[1]». Он и правда был хорош собой – статный, кудрявый, кареглазый. В 1760 году он принял сан священника, а четыре года спустя взял в жены Кассандру Ли.

По своему происхождению Кассандра была выше мужа. Ее предок был лордом-мэром Лондона при королеве Елизавете, а среди родни, хотя и весьма отдаленной, встречались герцоги. Но семья Кассандры не претендовала на титулы: ее отец служил ректором, сестра тоже вышла замуж за ректора Эдварда Купера, и Кассандре ничего не оставалось, как последовать ее примеру.

Учитывая, что Джейн Остен с детства была окружена священнослужителями, неудивительно, что она часто упоминает их на страницах своих романов. Однако священник священнику рознь. Важно помнить, что англиканские священники делились на три основные категории. Ректор претендовал на всю десятину – т. е. десятую часть дохода, которую выплачивали на нужды священника и церкви все прихожане. В некоторых случаях за ректором могло значиться два или даже три прихода, с которых он собирал десятину. Чтобы не разрываться между ними, ректор назначал викария, т. е. своего заместителя, который постоянно проживал в приходе и получал только часть десятины. Наконец, у священника мог быть помощник (curate), обычно молодой священник, проходивший стажировку в приходе. Помощник помогал ректору или викарию вести приходские дела и заменял его на службе, если тому требовалось отлучиться. За свои труды помощник получал довольно скромное жалованье.

Священник получает десятину

Назначениями священников, как ректоров, так и викариев, в большинстве случаев ведал помещик, в чьих владениях располагалась приходская церковь. На ум сразу же приходит спесивая леди Кэтрин де Бург из «Гордости и предубеждения», назначившая ректором проныру мистера Коллинза. Неудивительно, что Коллинз так пресмыкался перед ней, ведь его судьба зависела от благоволения помещицы.

К счастью для мистера Остена, ему не приходилось заискивать. Его благодетелем стал богатый родственник Томас Найт, владелец многочисленных поместий, обладавший правом назначать ректора в том числе в городке Стивентоне, графство Гемпшир. За свою щедрость мистер Найт не требовал раболепия, хотя впоследствии попросил у Джорджа нечто иное – отдать ему одного из сыновей! Еще один состоятельный дядюшка приобрел для Джорджа ректорство в двух соседних приходах Эш и Дин в расчете, что Джордж займет то место, которое освободится первым. Так что Кассандра Ли выходила замуж за человека обеспеченного.

Мистер Остен не мог ввести жену в высшие круги общества, зато он предлагал ей стабильность и почет. Это было как раз то, что интересовало Кассандру. Матушка Джейн Остен всегда отличалась практичностью: даже замуж вышла не в сшитом по случаю наряде, а в красной шерстяной амазонке, которую носила еще несколько лет, а потом пустила на курточку для сына. В Стивентоне она хлопотала по дому, присматривала за выпечкой хлеба, живо интересовалась коровами – Остены держали целых пять – и смущала детей тем, что чинила белье прямо в гостиной на глазах у всех.

Как и подобает семье духовного лица, Остены исполняли завет «плодитесь и размножайтесь». В 1765 году родился первенец Джеймс, за ним последовали Джордж (1766), Эдвард (1768), Генри (1771), Кассандра (1773), Фрэнсис (1774), Джейн (1775) и Чарльз (1779). Многочисленные роды не подорвали здоровья миссис Остен, и все ее дети благополучно дожили до взрослого возраста – большое достижение по меркам XVIII века, когда детская смертность затрагивала даже королевскую семью.

Но, как говорил мистер Уэстон из «Эммы», в каждой семье есть свои секреты. Остенам тоже было что скрывать. Мистер и миссис Остен были опечалены рождением умственно отсталого сына Джорджа. Его имя крайне редко встречается в переписке Остенов. Однако Джейн упоминала, что может общаться на языке жестов, поэтому есть вероятность, что ее брат был глухонемым. Мальчик с детства воспитывался в деревне, возможно, в той же семье, которая заботилась о младшем брате Кассандры Ли – он тоже родился с задержками в развитии.

Остальные сыновья обеспечивали себя сами. Когда Джейн делала свои первые шаги, ее брат Джеймс уже готовился к поступлению в Оксфорд. Он собирался пойти по отцовским стопам. Кроме того, в священники прочили Генри, любимца Джейн. Но Генри, с его склонностью к авантюрам, находил церковную службу скучной и подумывал об армии. Фрэнку и Чарльзу суждено было служить во флоте.

Все мальчики немного завидовали Эдварду, который нежданно-негаданно вознесся над братьями. Томас Найт и его бездетная супруга предложили усыновить Эдварда и сделать его наследником своего огромного состояния. А если бы Эдвард скончался бездетным, все их богатство перешло бы к одному из его братьев. Предложение было заманчивым, и миссис Остен, скрепя сердце, отпустила Эдварда жить к Найтам.

Это был мудрый поступок: годы спустя Эдвард обеспечил и овдовевшую мать, и незамужних сестер. Кроме того, в усыновлении не было ничего странного. В наши дни на Западе укоренилась модель нуклеарной семьи, состоящей только из родителей и их детей. Однако в XVIII столетии семьи выглядели совершенно иначе. Дело даже не в многодетности: состав семей был более разнородным. Под одной крышей вместе с родителями и детьми жили бабушки и овдовевшие тетушки, незамужние кузины и племянники-сироты, не говоря уже о воспитанниках всех степеней родства. Поэтому Остены не удивились просьбе Найтов, ведь они тоже брали к себе племянников.

Мистер Остен представляет сына Эдварда мистеру и миссис Найт

Кроме того, вместе с Остенами постоянно проживали ученики, которых мистер Остен обучал за деньги. Одним из них был сын Уоррена Гастингса, генерал-губернатора Бенгалии, водившего дружбу с Филой Хэнкок. Мальчик недолго прожил в Стивентоне и скончался от тифа, но Гастингс сохранил благодарность Остенам. В свою очередь, могущественный губернатор был настоящим героем в семье Остенов, и Джейн была польщена, когда он похвалил «Гордость и предубеждение». Когда в 1788 году Гастингс был предан суду за взяточничество и жестокость, Остены встали на его защиту. К их радости, антикоррупционный процесс века закончился в 1795 году оправданием Гастингса.

* * *

Джейн Остен любила просторный двухэтажный пасторат в Стивентоне, где с утра до вечера звучал задорный смех мальчишек. Она охотно принимала участие в играх братьев, но еще больше ей нравилось проводить время со старшей сестрой. Кассандра восхищала Джейн, хотя их характеры были несхожи: пылкая насмешница Джейн тщетно училась у Кассандры смирению и рассудительности. Пожалуй, сестер можно сравнить с Элинор и Марианной из «Чувства и чувствительности» или с Джейн и Лиззи из «Гордости и предубеждения». Их темпераменты отлично дополняли друг друга.

Дома девочки делили спальню и маленькую смежную гостиную, где стояло фортепиано Джейн и сохли акварели Кассандры. Если же Кэсси гостила у родни, Джейн засыпала ее письмами, значительная доля которых сохранилась до наших дней.

Джейн во всем подражала Кассандре, и их почтенная матушка уверяла, что, если Кэсси приговорят к отрубанию головы, Дженни немедленно пожелает того же. Когда в 1782 году Кассандру и кузину Джейн Купер отослали в пансион, семилетняя Джейн увязалась вслед за ними. Учеба продлилась всего лишь несколько месяцев: в школе вспыхнула эпидемия «гнилостной лихорадки», т. е. сыпного тифа, и матери забрали девочек домой. Угроза была действительно серьезной – хотя девочки выздоровели, миссис Купер заразилась от дочери и вскоре скончалась.

Вторая попытка отправить девочек в пансион была предпринята в 1785 году. На этот раз Кассандра и Джейн набирались учености в заведении мадам ла Турнелль в Беркшире. За французским псевдонимом скрывалась англичанка Сара Хаккитт, весьма колоритная особа с деревянной ногой. Ученицы строили догадки, как именно директриса обзавелась странной конечностью, а в оставшееся от этих умствований время изучали французский, чистописание, географию и вышивание. В школе царила ленивая, расслабленная атмосфера: директриса без конца сплетничала о своих любимых актерах, а молоденькие учительницы являлись на утренние занятия в папильотках.

Через полтора года родители вернули девочек в Стивентон. Обучение сестры продолжили уже дома. Отец сам давал им уроки французского и итальянского, а мать учила танцевать, музицировать, вышивать и вести хозяйство: именно эти навыки считались необходимыми для барышень на выданье. Кроме того, в доме имелась огромная библиотека – более 500 томов, по тем временам, да еще и для провинции, просто невероятное количество книг! Книжные полки никогда не запирались от дочерей. Джейн с детства могла читать что угодно, от «Истории Англии» Голдсмита до произведений Филдинга, Ричардсона и Стерна, а также популярной романистки Фанни Берни.

Женские занятия. Гравюра XVIII века

Стоит отметить, что отношение к романам оставалось подозрительным даже во второй половине XVIII века. Когда-то их так ругали за чрезмерную фантазию, что иные романисты, как Даниэль Дефо в «Молл Флэндерс», утверждали, что описывают реальных людей. Особенно вредными романы считались для девичьих умов. Романы критиковали и справа и слева: об их дурном влиянии писала как христианская моралистка Ханна Мор, так и феминистка Мэри Уолстонкрафт.

Но мистер и миссис Остен не считали нужным ограничивать круг чтения дочерей. Хотя Джейн Остен благодаря своим самым известным произведениям ассоциируется с эпохой Регентства, с его завышенными талиями и утонченными манерами, большая часть ее жизни все-таки пришлась на XVIII столетие. Нравы тогда были грубоватыми, но личная свобода все еще ценилась. Именно из XVIII века берет начало и широкий кругозор Остен, и ее ироничный взгляд на вещи, и ее глубокая, но при этом спокойная и ненавязчивая вера в Бога.

Любимым развлечением в семье Остенов, помимо прогулок и чтения по вечерам, были домашние спектакли. Летом их ставили в амбаре, на Рождество – в гостиной, у натопленного камина. Обычно пьесы предлагал кто-нибудь из братьев, уже посмотрев их в театре, точно так же как Джон Йейтс из романа «Мэнсфилд-парк»: «…любовь к театру столь всеобща, а стремление выступать на сцене у молодых людей столь сильно, что его разговоры явно упали в добрую почву. Начиная с распределения ролей и до самого эпилога, все пленяло, и лишь немногие не желали бы принять в этом участие или не решились бы попробовать себя в какой-нибудь роли». В этих постановках, в основном комедиях, принимали участие все дети мистера и миссис Остен. Любила их и Джейн.

Тут поневоле возникает вопрос – почему же роман «Мэнсфилд-парк» представляет домашний спектакль в таком негативном свете? Фанни Прайс и рассудительный Эдмунд протестуют против этой затеи, и, в конце концов, представление запрещает сэр Томас Бертрам. Почему Остен переменила свое отношение к спектаклям?

Причина, вероятно, кроется в том, что любительницей домашних спектаклей была ее кузина Элиза.

После смерти мужа тетушка Фила вернулась в Европу вместе с дочерью. По большей части они жили во Франции, но иногда навещали пасторат в Стивентоне. Когда Джейн исполнилось одиннадцать, Элиза вышла замуж за француза, графа де Фейда, но в 1786 году вернулась в Англию вместе с сыном и вновь зачастила в Стивентон. Прелестное, почти кукольное личико Элизы, ее обаяние и живые манеры вскружили голову братьям Остенам. Больше всех ею был очарован Генри, любимый брат Джейн, и она не могла не ревновать. В домашних спектаклях Элизе доставались главные роли, что тоже отравляло Джейн всю радость. Рядом с титулованной родственницей она чувствовала себя простушкой.

Годы спустя она выместила обиду в «Мэнсфилд-парке»: в образе дерзкой кокетки Мэри Кроуфорд угадываются черты Элизы де Фейд. Разница между романом и реальностью заключалась в том, что, в отличие от Мэри, Элиза де Фейд добилась своего. Она отняла у Джейн сердце ее любимого брата.

В 1794 году Элизу постигло несчастье – во время революции погиб на гильотине ее муж. С того времени вдова проводила все больше времени в Стивентоне, а в 1797 году вышла замуж за Генри. Джейн пыталась помешать их отношениям, даже подыскала Генри другую невесту, но ему нужна была только Элиза. Чтобы угодить ей, он отказался от намерения принять сан. Джейн была ужасно расстроена.

Хотя жизнь была ей не подконтрольна, она могла распоряжаться ею в пространстве романа. Поэтому юный священник Эдмунд Бертрам достался не кокетке Мэри, а скромнице Фанни Прайс. Справедливость восторжествовала. По крайней мере, в глазах Остен.

* * *

Первые пробы пера Джейн Остен сделала в двенадцать лет. Уже в столь юном возрасте она демонстрировала свой «фирменный» иронический взгляд на вещи. Одним из ее первых произведений стала пародия на сентиментальные романы «Любовь и друшба» (правописание никогда ей не давалось). То-то, должно быть, покатывались со смеху братья и сестры, когда Джейн читала им новую сатиру на чувствительных барышень: «Увы, я умираю от горя, ведь я потеряла возлюбленного моего Огастеса! Один роковой обморок стоил мне целой жизни. Остерегайся обмороков, любезная Лора, впадай в бешенство, сколько тебе будет угодно, но не теряй сознания…»

Рабочий стол и пюпитр Остен

Вот еще один типичный юношеский роман в двенадцати главах:

«Прекрасная Кассандра

Глава 1

Кассандра была дочерью, и дочерью единственной прославленной модистки с Бонд-стрит. Отец ее отличался благородством происхождения, ибо приходился близким родственником дворецкому герцогини ***ой.

Глава 2

Когда Кассандра достигла шестнадцатилетия, была она приветлива и мила, и волею случая, влюбившись в элегантный капор, только что законченный ее матушкой для графини ***, надела оный капор на свою благородную голову и ушла из матушкиного магазина на поиски счастья.

Глава 3

Первым повстречался ей виконт ***, юноша знаменитый своей ученостью и добродетелями не менее, нежели изяществом и красой. Она сделала ему реверанс и пошла дальше.

Глава 4

Затем она пришла в кондитерскую, где проглотила шесть порций мороженого, отказалась за них платить, сбила с ног кондитера и ушла прочь.

Глава 5

Затем она поймала наемную карету и велела отвезти ее в Хэмпстед, но как только карета прибыла туда, повелела кучеру разворачиваться и везти ее назад.

Глава 6

Вернувшись на то же самое место, откуда она отправилась в путь, кучер потребовал плату.

Глава 7

Она обшаривала свои карманы, но каждый раз поиски были бесплодны. Найти денег она не смогла. Кучер же становился все настойчивее. Тогда она нахлобучила свой капор ему на голову и убежала.

Глава 8

Много улиц миновала она, не находя приключений, покуда на углу Блумсбери-сквер не повстречала Марию.

Глава 9

Кассандра вздрогнула, и Мария казалась удивленной. Обе затрепетали, зарделись, побледнели и разошлись в обоюдном молчании.

Глава 10

Затем Кассандру поприветствовала ее приятельница вдова, коя просунула свою головку через узкое окошко и спросила, как та поживает. Кассандра сделала ей реверанс и прошла дальше.

Глава 11

Через четверть мили она оказалась под родительским кровом на Бонд-стрит, где отсутствовала почти 7 часов.

Глава 12

Она вошла, и ее достойная матушка прижала ее к своей груди. Кассандра улыбнулась и прошептала про себя: «Как хорошо прошел день».

Юношеские сочинения Остен составили три тома, обозначенные, соответственно, Том Первый, Том Второй и Том Третий. И если в первом томе содержались юмористические зарисовки вроде приведенной выше, для третьего тома Остен написала повести «Кэтрин» и «Эвелин». Мистер Остен так гордился достижениями дочери, что на 19-й день рождения подарил ей пюпитр из красного дерева. Наклонная поверхностью пюпитра позволяла писать, не нагибаясь над столом, а во внутреннем ящике можно было хранить листы бумаги. Лучший подарок для писателя![2]

В семье Остен литературными талантами блистала не только Джейн. Джеймс Остен писал стихи и прозу, а миссис Остен развлекала детей шутливыми экспромтами. Но именно Джейн твердо решила стать профессиональным писателем. Для этого требовалось недюжинное трудолюбие. Джейн переписывала свои юношеские произведения, исправляла стилистические ошибки, дорабатывала сюжеты.

Но не меньше, чем трудолюбие, ей требовалось мужество. Еще с XVII века, со времен драматурга и романистки Афры Бен, англичанки теснили мужчин на литературном Олимпе. Огромной популярностью пользовались романы Фанни Берни, Энн Рэдклифф, Марии Эджворт. Тем не менее, профессиональная литературная деятельность считалась неподходящим занятием для леди. Ведь настоящие леди не работают за деньги, их обеспечивают родители и мужья. В прологах к романам писательницы извинялись, что вообще взялись за перо, и взывали к великодушию критиков. Фанни Берни называла свое творчество «писанина». Мария Эджворт пряталась в тени властного отца. Доморощенных писательниц высмеивали все, кто только мог, включая Ханну Мор. Она негодовала: «Что, если леди, которая напрочь лишена таланта, образования и понимания окружающего ее мира, чье обучение ограничивается книгами из платной библиотеки, вдруг почувствовала душевное недомогание? На ум ей приходит написание романа как лучший способ развеять печаль! Или же она оказалась в затруднительных обстоятельствах? Что, как не роман, поправит ее положение! (…) Способности и развитие ума ныне так редко принимаются во внимание, что написание книги кажется самым верным способом заработать, который всегда доступен необразованным лентяйкам».

В таких условиях трудно было назвать свое творчество не «писаниной», а работой, и относиться к нему соответственно. Это смогла бы не каждая писательница. Но Джейн Остен смогла.

В 1793–1794 годы она сочиняла эпистолярный роман «Леди Сюзан» о развратной вдове, которая подыскивает богатых мужей для себя и своей дочери. Роман так и не был доработан. В 1795 году Остен написала еще один эпистолярный роман «Элинор и Марианна», ставший затем основой «Чувства и чувствительности». В 1796 году были начаты «Первые впечатления», черновой вариант «Гордости и предубеждения». Черновиками романов зачитывалась вся семья, и Джейн Остен часто упоминала их в письмах. «Я не удивлена, что ты хочешь вновь прочесть “Первые впечатления”, ведь ты читала их так редко и так давно», – писала она Кассандре в 1799 году. Позже она шутливо отзывалась о подруге, которая снова попросила черновик: «Она очень хитра, но я разгадала ее намерения: она хочет опубликовать его по памяти, и еще одно прочтение позволит ей это сделать!»

В 1797 году мистер Остен предложил издателю «рукопись романа в трех томах по длине сравнимую с “Эвелиной” Берни». Но издателя рукопись не заинтересовала.

Работа над черновиками плавно перетекла из XVIII в XIX столетие. В каждый новый вариант Остен добавляла отсылки к современным событиям, например, упоминание недавно опубликованной книги. Таким образом, ее романы казались более актуальными, даже если были написаны десяток лет назад.

* * *

У романов Остен была и другая отличительная черта. Практически все они посвящены поиску мужа. В этом нет ничего странного: для девиц Остен, как и для большинства их современниц, этот вопрос был животрепещущим.

Джейн и Кассандра считались бесприданницами, что существенно снижало их шансы на брак. Ведь брак только заканчивался венчанием и свадебным путешествием, в которое, к слову, было принято захватывать кого-то из родственников. Начинался он с обсуждения приданого и составления брачного договора. Это было слияние не только двух душ, но и финансов двух семей. А мистер Остен ничего не мог дать за дочерями.

Возможно, будь Джейн писаной красавицей, она бы с легкостью нашла мужа. Но она не отличалась красотой. Ее племянница Каролина составила такой портрет тетушки: «Ее лицо было скорее округлым, чем вытянутым, с ярким, но не слишком розовым румянцем, с чистой смугловатой кожей и красивыми карими глазами… Ее каштановые волосы вились от природы и обрамляли лицо короткими завитками».

Предполагаемый портрет Джейн Остен кисти Озайаса Хамфри

До нас дошло два прижизненных портрета Джейн Остен. Один – акварельный набросок ее сестры Кассандры, который был значительно приукрашен для последующих изданий Остен. Другой, изображающий девочку-подростка, якобы был заказан у знаменитого светского живописца Озайаса Хамфри богатым двоюродным дедом Остен, чтобы демонстрировать ее потенциальным женихам. Исследователи до сих пор спорят, изображена ли на этом портрете Джейн или какая-то иная особа. Оба портрета рисуют Джейн не слишком привлекательной барышней: маленькой, пухленькой и невзрачной. Впрочем, Джейн была обаятельна, весела, чудесно танцевала и просто обожала балы.

Смирный нрав тоже пригодился бы Джейн на ярмарке невест. Однако отзывы о ее характере весьма противоречивы. «Джейн вовсе не хороша и ужасно чопорна, не скажешь, что это девочка двенадцати лет… Джейн ломается и жеманничает», – так пишет о своей кузине маленькая Филадельфия Остен. Соседка Остенов, миссис Митфорд, которая знала сестер Остен девочками, писала, что Джейн – «самая очаровательная, глупенькая и кокетливая стрекоза и охотница за женихами», каких ей случалось в жизни видеть. Напротив, Каролина восхищалась тетей Джейн, хотя и не могла отрицать, что та порою подшучивала над соседями. Зато со своими племянниками она была сама доброта. Словом, покорная женушка из мисс Джейн Остен вряд ли бы получилась. «Острый язычок и проницательность, да притом еще себе на уме – это поистине страшно!» – век спустя писала Вирджиния Вульф.

* * *

Отсутствие приданого не мешало Джейн Остен влюбляться, точно так же как святая обязанность для девушки ее круга найти себе достойного супруга не мешала ей отвергать предложения руки и сердца.

Ее первой и, возможно, единственной любовью стал молодой ирландец Том Лефрой. Почему-то считается, что Лефрой стал прообразом мистера Дарси. Но своими поступками Том напоминает скорее малодушных Бингли или Виллоуби, нежели Дарси.

Джейн близко дружила с теткой Тома, миссис Энн Лефрой, женой викария из Эша. Разница в возрасте между женщинами была велика, но Энн ценила в Джейн остроумную собеседницу и считала ее ровней. Можно даже сказать, что миссис Лефрой была лучшей подругой Остен – за исключением Кассандры, но та была вне конкуренции. И, конечно, миссис Лефрой было приятно, что Джейн и Том заинтересовались друг другом.

Они познакомились в декабре 1795 года. Том приехал к тете с дядей на рождественские каникулы из Лондона, где изучал юриспруденцию. Трудолюбивый и амбициозный, Том рассчитывал на большое будущее в судах Ирландии. Однако занудой мистер Лефрой не был. Напротив, он обожал танцы и флирт с прелестными барышнями. Рождество считалось порой балов, и как раз на балу Том был представлен Джейн. Ему было девятнадцать лет, ей – на год больше.

В письме к Кассандре Джейн писала со свойственной ей иронией, что единственный недостаток Тома – его пристрастие к белым сюртукам. Во всем остальном Джейн считала Тома настоящим совершенством. «Я почти боюсь признаться тебе, – писала она, – как мы вели себя с моим ирландским другом. Представь себе самое распутное и шокирующее поведение: мы танцевали вместе и сидели рядом… Я уверяю тебя: он весьма воспитанный, милый, красивый молодой человек. Но все так смеются над ним из-за меня, что он стыдится своих визитов в Стивентон и попросту сбежал во время моего недавнего визита к миссис Лефрой».

Чтобы шокировать провинциальных кумушек, требовалось немного – всего лишь протанцевать вместе два-три танца подряд. А ведь Джейн и Том не отходили друг от друга! Мысленно миссис Лефрой уже успела их повенчать. Она даже устроила еще один бал, чтобы дать Тому и Джейн шанс познакомиться поближе. Видимо, Джейн разгадала ее намерения. Она признавалась Кассандре: «…Сегодня вечером я ожидаю от моего ирландского друга предложения руки и сердца; я ему, конечно же, откажу, если только он не пообещает расстаться со своим белым сюртуком».

Но Джейн, конечно же, не собиралась ему отказывать. Она действительно была влюблена в «своего ирландского друга». Но, как писала сама же Остен: «Женщины придают слишком большое значение единственному восхищенному взгляду». Она рассчитывала на взаимность и горько ошиблась.

Матери Лефроя не понравилась бы столь же бедная бесприданница, как ее пятеро дочерей: миссис Лефрой надеялась, что обаятельный Том сможет найти себе какую-нибудь богатую наследницу. Того же мнения придерживался и его лондонский дядя Бенджамин, ведавший семейными финансами. Впрочем, Том вряд ли стал бы прекословить дядюшке. Он и сам понимал, что выгодный брак поможет ему выбиться в люди. И когда на родине, в Ирландии, ему подвернулась подходящая барышня с приданым, он начал ухаживать уже за ней.

Вернувшись к тете через два года, Том даже не заехал навестить Джейн. Миссис Лефрой пришлось самой сообщить о его визите. Это был тягостный разговор, достойный романов Остен. Как Энн из «Доводов рассудка», Джейн ждала весточки от Тома, но не решалась спросить о нем напрямую. А миссис Лефрой была так расстроена, что не смела упомянуть изменника. Положение спас мистер Остен, который осторожно расспросил ее о Томе. Лишь тогда она рассказала, что вскоре Том возвращается в Лондон, а оттуда едет в Ирландию – видимо, навсегда.

Миссис Лефрой так и не простила племянника за то, что «он так дурно повел себя с Джейн Остен». Она затаила обиду на всю свою жизнь, которая, впрочем, оборвалась слишком скоро. В 1804 году миссис Лефрой погибла, упав с лошади, и Джейн еще долго оплакивала эту утрату.

Том Лефрой прожил долгую жизнь, пережив Джейн Остен на добрых пятьдесят лет и добившись многого: став, например, лордом верховным судьей Ирландии. Он даже породнился с Джейн Остен, правда, иным способом – ее внучатая племянница вышла замуж за его сына. Уже в старости, когда Лефроя спросили о его недолгом романе со знаменитой писательницей, он ответил, что любил ее «мальчишеской любовью».

Что же оставалось делать Джейн после утраты Тома? Разве что смириться, беря пример со старшей сестры. Кассандра переживала свою трагедию. В 1795 году она была помолвлена с молодым священником Томасом Фаулом. Как и Лефрой, ее Томас был беден, но он искренне полюбил бесприданницу. Знатный покровитель Томаса обещал наделить его приходом, но лишь через несколько лет. До тех же пор Фаулу предстояло служить капелланом в полку лорда. Вместе с полком он отчалил на Карибские острова, но в 1797 году скончался от лихорадки. После его смерти Кассандра уже не помышляла о замужестве.

Внучатая племянница Джейн Остен упоминала об еще одном кавалере тети: «Летом 1801 года отец, мать и дочери путешествовали по Девонширу. (…) они познакомились с молодым священником, приехавшим навестить своего брата, одного из городских докторов. Он и Джейн влюбились, и когда Остены собрались уезжать из города, он попросил разрешения составить им компанию в пути. Разрешение было ему дано, но вместо его появления в назначенный час они получили письмо, извещавшее о его кончине. В воспоминаниях тети Кассандры он представал одним из самых обаятельных людей, которых она когда-либо встречала, достойным даже тети Джейн». Эта история не подтверждена ничем, кроме воспоминаний племянницы, так что ее можно назвать семейной легендой.

Тем не менее, реальные предложения руки и сердца все-таки поступали. В 1798 году Сэмюэл Блэкэлл, еще один знакомый Лефроев, подумывал о том, чтобы поближе познакомиться с мисс Джейн. Однако Остен он совершенно не заинтересовал. Она едко писала сестре: «По всей вероятности, он не приедет в Гэмпшир на Рождество, так что наше равнодушие, скорее всего, станет взаимным, если только его чувства, возникшие из незнания обо мне совершенно ничего, не подпитываются отсутствием встреч».

Предложение. Гравюра из журнала XIX века

Следующего кавалера ей пришлось ждать еще три года. В 1802 году сестры гостили в семействе Бигг в Мэнидауне, неподалеку от Стивентона. Джейн была дружна с Кэтрин и Алетеей Бигг и мило общалась с их братом Харрисом. Долговязый и нескладный заика, Харрис ценил общество мисс Джейн. Ценил настолько, что 2 декабря сделал ей предложение. Наверняка оно стало шоком для Джейн, ведь Харрис был младше ее на 6 лет. В свою очередь, Кассандра была поражена тем, что сестра… с ходу его приняла!

Это была одна из самых коротких помолвок в истории. Вечером 2 декабря Бигги благословили жениха и невесту, а наутро Джейн дала Харрису решительный отказ. Видимо, за ночь она уверилась в преимуществах незамужней жизни. Сестры сразу же покинули Мэнидаун, однако сохранили теплые отношения с Биггами.

Был, наконец, и преподобный Эдвард Бриджес, брат ее невестки. В 1805 году Джейн умилялась: «Невозможно в должной мере воздать похвалу его радушному вниманию: он даже заказал на ужин гренки с сыром исключительно для меня». Джейн любила сыр, но не любила Эдварда. Если он все же сделал ей предложение, то был отвергнут.

С годами Джейн вжилась в роль старой девы и не спешила с ней расставаться. Нельзя сказать, что статус незамужней женщины давал ей какую-то особенную свободу. Вместо мужа она зависела от своего отца, а после его смерти – от братьев, которые решали, где она будет жить. С другой стороны, Джейн могла разъезжать по знакомым, ходить на балы и, разумеется, писать. Положение ее было стабильно, в семье ее любили и безбрачием никогда не попрекали. Кассандра вспоминала, что «братья очень любили Джейн и очень гордились ею. Их привязывали к ней ее талант, ее добродетель и нежное обращение, и в последующие годы каждый льстил себя мыслью, что он видит в своей дочери или племяннице какое-то сходство с дорогой сестрой Джейн, с которой полностью сравниться, конечно, никто никогда не сможет».

Кроме того, она избежала родов, от которых одна за другой гибли жены ее братьев. Своими детьми Остен называла романы.

* * *

Новый век ознаменовал для Остен окончание идиллии в Стивентоне. В ноябре 1800 года отец огорошил дочерей новостями – они уезжают в Бат! Семидесятилетнего мистера Остена тяготили приходские дела, и он решил, что самое время выйти на пенсию. А где еще доживать последние дни, как не в Бате?

Курортный городок Бат с его горячими ключами пользовался популярностью еще среди римских легионеров. Золотой век Бата наступил в 1704 году, когда из Лондона приехал «король денди» Ричард Нэш, назначенный мастером церемоний. При нем в городе появились здания в популярном тогда палладианском стиле и была открыта первая питьевая галерея, где туристы угощались минеральной водой. Более просторная галерея появилась в Бате в 1796 году – именно там прогуливалась со своими друзьями Джейн Остен, а затем и Кэтрин Морланд, героиня романа «Нортенгерское аббатство».

Однако к началу XIX века позолота Бата успела потускнеть. Фешенебельным курортом стал Брайтон на морском побережье, Бат же превратился в любимый город пожилых джентльменов, куда они съезжались лечить подагру. Собственно, поэтому мистер Остен и остановил на Бате выбор. Но его дочерям не хотелось погружаться в атмосферу вечного санатория.

Кроме того, в Бате проживали Джеймс и Джейн Ли-Перро, брат миссис Остен и его жена. Для миссис Остен это было преимуществом, для дочерей – причиной держаться от Бата еще дальше. Тетушка Ли-Перро отличалась феноменальной скупостью. Она приглашала племянниц в гости порознь, чтобы не занимали много места, и водила их по самым дешевым лавкам. Как раз любовь к дешевизне чуть не стала для нее роковой. Незадолго до приезда Остенов миссис Ли-Перро обвинили в краже кружева из одной такой лавки. Как выяснилось в ходе судебных разбирательств, кружево в сверток с купленным товаром подложил приказчик. Видимо, такова была политика заведения – обвинять покупателей огульно, а затем шантажировать их, ведь ворам грозила виселица. Миссис Ли-Перро была оправдана, но отказалась оплачивать расходы свидетелей, дававших показания в ее пользу. Нелегкой будет жизнь рядом с такой скопидомкой.

Мнения незамужних дочерей ничего не решали. Когда Джейн пришла в себя после обморока, вызванного внезапным известием, ей не оставалось ничего иного, как собирать вещи и оплакивать книги – большую часть библиотеки пришлось бы продать. Мистер Остен передавал пасторат старшему сыну Джеймсу, но Джейн понимала, что Стивентон уже никогда не будет для нее родным домом. Теперь здесь будет хозяйничать жена Джеймса Мэри Ллойд. Ее сестра Марта была близкой подругой Джейн и постоянно проживала вместе с Остенами, но сама Мэри ужасно раздражала Джейн – грубая, крикливая, очень любопытная и, как говорится, «в каждой бочке затычка». Джейн и Кассандра часто возвращались в Стивентон, но отдохнуть как следует у них уже не получалось.

Дом семьи Остен на Сидни-плейс, 4

В Бате Остены сняли дом по адресу Сидни-плейс, 4, напротив садов Сидни. Даже чудесный вид из окна не радовал Джейн. Видимо, после переезда она пребывала в таком подавленном настроении, что почти пять лет ничего не писала. Однако есть вероятность, что она была так занята визитами, балами и прочими развлечениями, что просто не находила времени для работы.

В 1803 году в ее писательской карьере наконец-то произошел прорыв – Джейн удалось пристроить рукопись. Роман «Сюзан» приобрел издатель Кросби, и хотя гонорар был мизерным, всего 10 фунтов, Джейн предвкушала скорую публикацию. Она ждала, ждала и… снова ждала. Шли годы, но издатель не торопился публиковать рукопись – поистине, кошмар для любого писателя.

Махнув рукой на «Сюзан», в 1804 году Остен приступила к работе над новым романом «Уотсоны». Роман получался мрачным: видимо, жизнь в Бате все же навевала печаль. В центре повествования – одноименное семейство, состоявшее из больного отца, который слишком беден, чтобы оставить службу пастора, его сыновей-карьеристов и дочерей-бесприданниц. Младшая сестра Эмма получила воспитание в семье богатых родственников и по возвращении домой оказалась «чужой среди своих». Эмма огорчена тем, что сестры помешались на охоте за мужьями, и автор огорчена вместе с ней. Чем дальше писала Остен, тем печальнее становился роман, и, в конце концов, даже она устала от пессимизма. «Уотсоны» так и не были дописаны.

Работу над романом оборвала смерть отца, который скончался 21 января 1805 года после непродолжительной болезни.

Для Кассандры и Джейн его смерть означала не только страшную потерю, но и неопределенность в их жизни. Отныне они целиком и полностью зависели от поддержки братьев. Те сразу же поспешили на помощь: состоятельный Эдвард, унаследовавший земли Найтов, выделил им 100 фунтов в год, Джеймс, Генри и Фрэнк – еще по 50. Вместе с деньгами их матушки годовой доход трех женщин составил 460 фунтов. Этого хватало на скромную, но безбедную жизнь, вот только на покой можно было не рассчитывать.

Теперь Джейн и Кассандра постоянно разъезжали по домам братьев. Незамужние тетушки были нарасхват – кто, как не они, будут заботиться о племянниках, которых становилось все больше и больше? Джейн Остен, конечно, души не чаяла в племянниках, особенно в Анне, дочери Джеймса, и Фанни, дочери Эдварда. Обе девушки интересовались литературой, отлично могли поддержать беседу и, что немаловажно, любили ходить с тетушкой по магазинам. Но когда же писать? Визиты и переезды почти не оставляли времени на творчество.

Сначала миссис Остен с дочерями остановилась в Саусгемптоне у Фрэнка, который как раз недавно женился. Наверняка его молодой жене Мэри было непросто ужиться со свекровью, двумя золовками да еще лучшей подругой золовок, которой в будущем предстояло ее заменить (Марта Ллойд была неразлучна с сестрами Остен, а после смерти Мэри вышла замуж за Фрэнка Остена, к тому времени сэра Фрэнсиса). Даже если так, Мэри смирилась и терпела: она ничем не напоминала жадную Фанни Дэшвуд, которая выгнала сестер Дэшвуд в «Чувстве и чувствительности».

Но в 1808 году обстоятельства переменились, и сестрам Остен пришлось спешно уехать из Саусгемптона. Причиной перемен опять стала смерть – умерла Элизабет, жена Эдварда. За 17 лет она родила 11 детей, но не пережила последние роды. Джейн примчалась в Годмершэм, усадьбу Эдварда, чтобы утешить сирот. Она позаботилась об их траурных костюмчиках (мальчики настаивали, чтобы им купили черные панталоны), водила их в церковь, а в свободное время играла с ними в разные игры – и в ребусы, и в карточную игру «спекуляцию», описанную в «Мэнсфилд-парке», и в ее любимую бильбоке.

Однажды, выныривая из глубин депрессии, Эдвард подумал о том, что матери и сестрам хорошо бы иметь свой собственный дом. Он предложил им на выбор несколько коттеджей на своих землях, в том числе и в родном Гемпшире. Сестры остановили выбор на коттедже в Чаутоне, который, как поговаривали, некогда был придорожным трактиром.

Коттедж в Чаутоне

Джейн не могла сдержать восторг. Ей сразу понравился двухэтажный кирпичный домик под черепичной крышей: в двух гостиных и шести спальнях нашлось бы место и для хозяек, и для их племянников. Ей не мешало даже отсутствие своей комнаты: Джейн по-прежнему делила спальню с сестрой, а писала в общей гостиной на первом этаже. Личное пространство ей создавала… скрипучая дверь! Остен настаивала на том, чтобы петли никогда не смазывали, ведь, услышав скрип, она успевала спрятать рукопись от любопытных глаз.

* * *

Именно в Чаутоне были написаны великие романы Джейн Остен.

Вскоре после переезда Остен всерьез взялась за свою писательскую карьеру. Для начала следовало прояснить ситуацию с романом «Сюзан», мертвым грузом лежавшим в издательстве Кросби. Остен послала издателю запрос о дальнейшей судьбе своей рукописи, причем подписала письмо акронимом MAD – миссис Аштон Дэннис. С английского «mad» можно перевести как «в бешенстве». Намек получился недвусмысленным.

Вскоре Остен пришел ответ, в котором издатель любезно сообщал ей, что не собирается в ближайшее время публиковать рукопись, но подаст в суд на любого, кто опубликует ее без его разрешения. Впрочем, автор могла выкупить авторские права за те же 10 фунтов. Такой суммы у Остен пока что не было. Только в 1816 году, когда она опубликовала уже 4 романа, Остен выкупила рукопись и переработала ее в «Нортенгерское аббатство».

Первым опубликованным романом Остен стал «Чувство и чувствительность». К началу XIX века жанр эпистолярного романа успел поднадоесть читателям, и Остен решила осовременить свой юношеский роман «Элинор и Марианна». В 1811 году она закончила рукопись под названием «Чувство и чувствительность» и попросила Генри выступить в роли литературного агента. Генри предложил рукопись лондонскому издателю Томасу Эгертону, но издатель не хотел связываться с начинающим писателем. Все, что он предлагал Остен, – это публикация за счет автора. Если книга будет хорошо продаваться, автор получит не гонорар, а прибыль от продаж. Если же нет, издатель не понесет убытки. Для публикации за свой счет требовался солидный задаток, но Генри пришел на помощь и уплатил по счетам.

Примечательно, что на тот момент у Остен были готовы к публикации две рукописи – «Чувство и чувствительность» и «Гордость и предубеждение», причем Остен знала, что вторая книга сильнее первой. Менее уверенный в себе писатель, пожалуй, начал бы с публикации лучшей книги. Ведь если она станет бестселлером, продать остальные романы будет гораздо проще. Однако Остен приберегала шедевр на будущее. Она была уверена в хороших продажах «Чувства и чувствительности» и хотела постепенно наращивать свой потенциал. И не ошиблась. Успех пришел к ней в 36 лет.

Фронтиспис «Чувства и чувствительности», 1833 год

Роман «Чувство и чувствительность», опубликованный в ноябре 1811 года, сразу же понравился читателям. Им зачитывались как простые лондонцы, так и знать. Герцог Йоркский даже подарил его принцессе Шарлотте, единственной дочери принца-регента, и та не могла от него оторваться. В Марианне она узнала себя.

Читатели с удовольствием обсуждали главных героинь – рассудительную Элинор и взбалмошную Марианну – и строили догадки о личности писателя. Роман был опубликован анонимно, вместо имени автора значилось «написано леди». Таким образом Остен соблюдала приличия, ведь настоящие леди избегали товарно-денежных отношений. Шумиха вокруг ее имени тоже была ей ни к чему. Кассандра, Генри и племянница Фанни пообещали не выдавать секрет и сдержали слово. Секретность была строжайшей: посетив вместе с Джейн платную библиотеку, ее племянница Анна взяла с полки «Чувство и чувствительность» и поставила обратно, сказав, что роман с таким названием, должно быть, дрянь.

Джейн Остен радовала популярность «Чувства и чувствительности». В письме сестре она упоминала: «Я не устаю думать о “Ч и Ч”. Не могу забыть о нем, как мать не может забыть о ребенке, сосущем ее грудь». С момента первой публикации она считала себя профессионалом и задумывалась о своем месте в литературном мире: «Читая хороший роман, я уже отчасти боюсь, что он окажется слишком хорошим и что мой сюжет и моих героев кто-то уже опередил».

Первый роман Остен стал не только литературным, но и коммерческим успехом – на продажах она заработала 140 фунтов. Но во второй раз ей уже не хотелось издаваться за свой счет, вернее, за счет Генри. Это было слишком хлопотно. Она предложила Эгертону права на «Гордость и предубеждение» за 150 фунтов. Издатель сбил цену до 110, и Джейн Остен пришлось согласиться.

Роман «Гордость и предубеждение» был опубликован в 1812 году, когда Остен уже работала над «Мэнсфилд-парком». «Гордость и предубеждение: роман в трех томах. От автора “Чувства и чувствительности”» – значилось в заглавии. Джейн Остен по-прежнему сохраняла инкогнито.

В день выхода романа она опробовала его на соседке, сказав, что новую книгу ей прислали из Лондона: «Мисс Бенн отобедала с нами, а вечером мы прочитали ей вслух половину первого тома (…) Бедняжке так понравилось! Это неудивительно, если учесть, какие там главные персонажи, но, как мне кажется, ее больше всего восхитила Элизабет. Должна признаться, что я считаю ее самым очаровательным созданием из всех, что только появлялись в печати, и даже не знаю, как смогу выносить тех людей, которые ее не полюбят».

Столь черствых людей нашлось немного. Умница Лиззи Беннет сразу же стала одной из любимых героинь английской литературы. Ее высоко оценили драматург Шеридан и Вальтер Скотт, хотя последний был уверен, что Элизабет польстилась скорее на усадьбу Пемберли, чем на мистера Дарси. Впоследствии Роберт Льюис Стивенсон признавался, что стоило Элизабет Беннет открыть рот, как он готов был пасть перед ней на колени. Альфред Теннисон, любимый поэт викторианской Англии, готов был поставить Остен в один ряд с Шекспиром. А Вирджиния Вульф так писала о творчестве Остен: «Должно быть, одна из фей, которые садятся на край колыбели, успела полетать с ней и показать ей мир, едва она появилась на свет. И после этого дитя уже не только знало, как выглядит мир, но и сделало свой выбор, условившись на том, что получит власть над одной областью и не будет покушаться на остальные. То, что выходит из-под ее пера, имеет законченную отточенную форму и соотнесено не с пасторским домом, а со всей вселенной».

Отрицательные отзывы на «Гордость и предубеждение» тоже встречались. О романе пренебрежительно отзывалась Шарлотта Бронте: «Я прочла “Гордость и предубеждение” и что я нашла там? Точное воспроизведение обыденных лиц, ухоженные сады с подметенными дорожками и нежными цветами. Но ни одного яркого образа! Ни одного дикого ландшафта. Там нет свежего воздуха, голубых, суровых скал. Мне не хотелось бы жить среди этих дам и в их элегантных, но огражденных от жизни домах».[3] Раскритиковал его и Марк Твен: «Каждый раз, когда я читаю “Гордость и предубеждение”, мне хочется выкопать мисс Остен из могилы и стукнуть ей по черепу ее же берцовой костью». Самое примечательное здесь, конечно, «каждый раз» – выходит, что Твен не отложил нелюбимую книгу, но регулярно ее перечитывал! Возможно, она не была такой уже нелюбимой.

Усадьба Лайм-парк, Чешир, ставшая Пемберли в сериале «Гордость и предубеждение», 1995 год

Через некоторое время после выхода романа Остен тоже отнеслась к нему критично. «Это слишком легкая, яркая и искрящаяся книга, ей недостает теней», – писала она. Но ничто не могло поколебать ее любовь к своему детищу. Герои романа не оставляли ее. Так, во время очередного визита в Лондон она посетила выставку картин и нашла там «маленький портрет миссис Бингли, очень на нее похожий. Я пришла на выставку в надежде увидеть ее сестру, но миссис Дарси там не было». Она рассказывала Кассандре о том, как сложилась судьба других персонажей: например, Китти Беннет вышла замуж за священника из Пемберли, а Мэри – за одного из дядюшкиных клерков.

Ко времени выхода «Мэнсфилд-парка» в 1813 году уже все друзья Остен знали, кто эта загадочная «леди». Современным читателям «Мэнсфилд-парк» порою кажется скучноватым, а главная героиня Фанни Прайс отталкивает их своей пресной праведностью. Друзья автора тоже разошлись во мнении. Издатель Эгертон похвалил мораль и заметил, что в романе нет слабых частей (однако вновь предложил Остен опубликоваться за свой счет, что и было сделано). Женам священников понравилось, как в романе изображены духовные лица. Однако Анна возненавидела главную героиню, а ее тезка Фанни посчитала, что в книге слишком слабая любовная линия.

Много вопросов вызывали возможные прототипы героев. Мэри Кроуфорд явно была списана с молодой Элизы де Фейд, которая в последние годы больше напоминала леди Бертрам – проводила почти все время дома в обществе своих мопсов. Но кто был прототипом Уильяма Прайса, брата Фанни? Быть может, Фрэнк или Чарльз? Оба сделали карьеру во флоте, а Чарльз как-то раз подарил сестрам по золотой цепочке с топазовым крестом – почти как Уильям Фанни.

После публикации «Мэнсфилд-парка» покров анонимности до того истончился, что сквозь него к Остен пробивались назойливые поклонники. Самым неприятным из них был принц-регент Георг, о выходках которого вам еще предстоит прочесть на страницах этой книги. Как и многие ее современники, Джейн была возмущена жестоким обращением принца с его женой. Она терпеть не могла распутника Георга и обошлась бы без его августейшего внимания, но принц был очень назойлив.

В 1815 году Генри Остен серьезно заболел. Джейн уехала в Лондон, чтобы позаботиться о любимом брате, который к тому времени уже овдовел. К больному был вызван доктор Мэтью Бейлли, один из личных врачей принца-регента. Во время визита врача Генри проболтался, что его скромная сестра и есть автор известных романов. Доктор Бейлли поспешил рассказать Джейн, как высоко ценит ее Георг. В каждой своей резиденции принц держал все три ее романа и часто их перечитывал. Затем он доложил принцу, что его любимый автор находится в Лондоне, и Георг пригласил Остен посетить библиотеку в особняке Карлтон-хаус.

Если бы принц-регент лично встретил Остен, это была бы одна из самых знаменательных встреч XIX века, ведь оба они стали символами целой эпохи – эпохи Регентства, эпохи Джейн Остен. Но они разминулись. Вместо венценосного хозяина Остен принимал его капеллан и библиотекарь Джеймс Кларк. Он провел гостью по утопавшим в роскоши залам Карлтона, а в ходе экскурсии намекнул, что неплохо было бы посвятить регенту следующую книгу. С расположением принца не шутят, и Остен «почтительнейше посвятила» Георгу роман «Эмма». Специально для принца три тома были переплетены в алую кожу, а на корешках был оттиснут его геральдический знак – три страусиных пера.

Принц был доволен. Еще бы, ведь Георгу прислали роман на несколько дней раньше, чем он поступил в продажу. А капеллан еще долго третировал Остен просьбами написать книгу на заказ – например, посвященную истории герцогства Кобург (дочь регента собиралась замуж за Леопольда Кобургского). Он захваливал «гений и принципы» Остен и пропускал мимо ушей ее отказы. Казалось, она разговаривает с ожившим мистером Коллинзом.

Разумеется, Остен не собиралась писать по роману для каждого члена королевской семьи. Она сказала Кассандре, что не смогла бы написать серьезный исторический роман, даже если бы от этого зависела ее жизнь, а если бы все же взялась за него, то повесилась бы еще до конца первой главы.

«Эмма» увидела свет в декабре 1815 года. На этот раз Джейн решила сменить издателя и отнесла роман Джону Мюррею, публиковавшему стихи Байрона. Новый издатель хотел купить права не только на «Эмму», но также на «Чувство и чувствительность» и «Мэнсфилд-парк». За все три книги он предлагал 450 фунтов. Как говорила про него Остен: «Он, конечно, мошенник, но хотя бы вежливый».

Фронтиспис «Мэнсфилд-парка», 1833 год

Несмотря на заявление Остен, что она создаст героиню, которая не понравится никому, кроме нее, «Эмма» была встречена с энтузиазмом. Властитель дум Вальтер Скотт написал на нее хвалебный отзыв, чем весьма обрадовал Остен – «Мэнсфилд-парк» он проигнорировал. В год публикации «Эммы» вышел и первый перевод Остен на французский язык: сначала французская публика ознакомилась с «Чувством и чувствительностью», затем с «Мэнсфилд-парком» и «Эммой».

Закончив «Эмму» в марте 1815-го, Остен сразу же принялась за «Доводы рассудка». Это был самый необычный роман Остен, ведь главной героиней она сделала не юную барышню, а 27-летнюю старую деву. Остен долго работала над концовкой, где Энн Элиотт и капитан Уэнтуорт объясняются в любви, но в августе 1816 года роман был готов к печати.

Тем временем Остен выкупила из издательского рабства «Сюзан». Она сомневалась, сможет ли превратить эту пародию на готические ужасы в актуальный роман. «Сюзан» была написана в период повального увлечения книгами Энн Рэндклифф, но с годами популярность злодеев и замков начала спадать. Заинтересуют ли читателей приключения Кэтрин Морланд, которой повсюду мерещится готическое зло? Остен уже не узнала. Роман «Нортенгерское аббатство» вышел уже после ее смерти.

* * *

Летом 1816 года Джейн Остен почувствовала недомогание, списав его на ревматизм. В феврале 1817 года она писала Фанни: «Я почти полностью излечилась от ревматизма, только колено побаливает время от времени, напоминая об ушедшей болезни и заставляя кутаться во фланель». Как раз в это время она работала над романом о городке Сэндитон, но ей не суждено было поставить последнюю точку – вскоре она так ослабела, что не могла даже писать.

Современные исследователи, сопоставив симптомы – хроническая усталость, отсутствие аппетита, потеря веса, приводящая к дистрофии, частые обмороки и, в конце концов, практически полная неподвижность из-за мышечной слабости – предположили, что Остен страдала болезнью Аддисона. Это эндокринное заболевание, в процессе которого надпочечники теряют способность производить достаточное количество гормонов, впервые было описано в 1855 году британским врачом Томасом Аддисоном. Болезнь редкая: распространенность оценивается как 1:100 000 населения, а некоторые специалисты считают, что она встречается еще реже: 40–60 случаев на миллион человек. И надо же одному из этих случаев прийтись на талантливейшую писательницу, по словам одного из ее братьев, «как раз когда она только-только начала верить в свой успех».

В апреле 1817 года Джейн Остен составила завещание. Все, что ей принадлежало, она оставила Кассандре, и 50 фунтов – брату Генри, который недавно обанкротился и решил, наконец, принять сан. Но завещание не означало, что Джейн перестала бороться за жизнь. Вместе с сестрой она поехала в Винчестер, где работал блестящий хирург Лифорд, единственный, кто мог поставить ее на ноги.

От перемены климата ей на время стало лучше: Джейн даже совершала прогулки по городу – правда, в паланкине – и рассчитывала пересесть в кресло-коляску, как только погода улучшится. Но в июне вернулись симптомы болезни, а в начале июля доктор Лифорд сообщил семье, что надежды уже нет. Совсем скоро мисс Джейн Остен оставит этот мир. Джеймс и Генри решили, что долг священника сказать ей о грядущей смерти. По их словам, сестра не ужаснулась, но, будучи доброй христианкой, попросила причаститься.

17 июля 1817 года Джейн Остен поняла, что умирает. Она отослала Кассандру в город по какой-то пустяковой просьбе, видимо, рассчитывая умереть в ее отсутствие. Ей не хотелось лишний раз терзать сестру. Но Кассандра вернулась быстро и застала Джейн живой. На вопрос, не хочет ли она чего-нибудь, Джейн отвечала, что хочет только смерти. Кассандра не отходила от нее весь день, и той же ночью, 18 июля 1817 года, Джейн Остен положила голову на колени сестры и навсегда закрыла глаза.

Похоронена писательница в Винчестерском соборе, одном из старейших в Европе. Собор и сам по себе заслуживает внимания, но для поклонников Остен он превратился в святыню. Посетители собора прикасаются к ее могильной плите и поднимают глаза на мемориальный витраж со Святым Августином – его имя сокращают до «Остин».

Винчестерский собор, где похоронена Джейн Остен

* * *

После смерти Джейн Остен началась ее канонизация. Генри Остен написал мемуары о сестре, пронизанные таким благоговением, что они напоминали жития святых. «Будучи настолько безупречной, насколько позволяла ей человеческая природа, она стремилась оправдать, простить и забыть проступки окружающих. (…) Она всегда избегала поспешных, глупых или чрезмерно суровых высказываний», – славословил ее Генри. Тенденцию обелять Остен продолжил ее племянник Джеймс Эдвард Остен-Ли, опубликовавший в 1869 году воспоминания о тетушке. На страницах его книги она предстает женщиной миролюбивой, смиренной и набожной – словом, идеальной викторианкой. Конечно, такая особа не способна на сарказм. Она не может написать о новых знакомых: «Я была с ними настолько вежлива, насколько позволял их дурной запах изо рта». Или: «Я не хочу, чтобы люди были слишком уж приятными, ведь это избавляет меня от необходимости их любить». Но каждое новое поколение читателей переосмысливало Джейн Остен по своему образу и подобию.

В 1894 году английский критик Джордж Сейнтсбери придумал слово «джейнит» (Janeite) для обозначения фанатов Остен, а Редьярд Киплинг написал одноименный рассказ о любви к романам Остен, объединившей солдат во время Первой мировой войны. Действительно, контуженым солдатам в госпиталях советовали читать романы Остен – ничто так не успокаивает, как пленительная атмосфера старой Англии.

На протяжении нескольких веков романы Остен не выходят из печати. Они переведены на все языки мира, их изучают в школах и университетах. И, разумеется, их активно экранизируют. Существуют киноверсии каждого из ее романов и все время снимаются новые, в том числе такие экзотические, как «Гордость и предубеждение» на материале современной Индии… Правда, до сих пор лучшей экранизацией Остен считается пятисерийный фильм, снятый для BBC, с Колином Фареллом в роли мистера Дарси.

Поклонникам творчества Остен несть числа. Одной из крупнейших ассоциаций ее поклонников является Североамериканское общество Джейн Остен (JASNA). На вебсайте этого общества http://www.jasna.org вы сможете найти массу полезной информации об Остен, собранной профессорами литературы и просто любителями умных книг. Так что если вам нравится творчество Остен, вы в хорошей компании.

* * *

Теперь, когда вы познакомились с жизнью Джейн Остен, мы предлагаем вам получше узнать ее современниц, которые тоже сыграли роль в истории Англии конца XVIII – начала XIX века.

Ваше путешествие в захватывающий мир Остен только начинается!

Глава II

Герцогиня Джорджиана и счастливый треугольник

Одной половине человечества всегда непонятно, почему что-то нравится другой.

Джейн Остен

В конце XVIII века, когда во Фр анции главной законодательниц ей моды и вкусов была королева Мария-Антуанетта, в Великобритании царила другая женщина… Не королева, но герцогиня: Джорджиана Девонширская. Постоянно окруженная аурой пикантных сплетен, а то и скандалов, Джорджиана прожила свою жизнь так, чтобы скучно не было никому: ни ей самой, ни ее ближним, ни сплетникам всех мастей.

Французский дипломат Луи Дютен вспоминал о Джорджиане: «Когда она появлялась, на нее устремлялись все взгляды, когда отсутствовала, разговоры велись только о ней». Она была необыкновенно привлекательной женщиной, но скорее всего причиной, по которой на Джорджиану устремлялись все взгляды и она становилась темой всех разговоров, было ее поведение, шокирующее даже для раскрепощенной георгианской эпохи. Поводом для сплетен становилось все: ее нововведения в области моды, ее активное участие в политической жизни, ее фантастическая расточительность… Но главное, конечно, «брак втроем»: странно-гармоничное сожительство Джорджианы, ее супруга Уильяма Кавендиша и ее лучшей подруги Элизабет Фостер.

Джорджиана Кавендиш, герцогиня Девонширская

Никто из современников не понимал этих отношений. Потомки же не нашли ничего лучше, как отснять кассовый фильм «Герцогиня», где Джорджиана Девонширская представлена жертвой жестокого мужа и чудовищных обстоятельств.

На самом деле кем-кем, а жертвой она никогда не была. Она была очень самодостаточной личностью, она очень крепко держала в руках свою жизнь и умела наслаждаться всеми ее проявлениями, даже атмосферой подлинного скандала.

* * *

Джорджиана, герцогиня Девонширская, урожденная Спенсер, родилась 9 июня 1757 года в семье графа Джона Спенсера.

Мать Джорджианы, леди Спенсер, обожала старшую дочку и не изменила своих чувств ни после рождения наследника – Джорджа, ни после появления на свет младшей дочери – дурнушки Харриэт: «Я так люблю мою милую маленькую Джи, что едва ли полюблю так кого-то другого». Джорджиана в свою очередь питала к матери более теплую привязанность, чем это было принято для тех времен. Уже семнадцатилетней барышней она писала леди Спенсер: «Вы мой лучший и дражайший друг, мое сердце принадлежит лишь Вам, и Вы вольны делать с ним, что пожелаете».

Своего гневливого отца Джорджиана побаивалась, хотя он больше интересовался алкоголем и коллекцией итальянского искусства, чем своими детьми. Джорджиане очень хотелось завоевать его внимание, но этого ей никогда не удавалось. Зато внимания всех остальных членов семьи у нее было с избытком. В свободное время Джорджиана заучивала стишки или пьески, чтобы впечатлить родных за ужином. Особенно она любила изображать героинь, которые ждут избавления от какого-нибудь готического злодея – у нее хорошо получалось заламывать руки и закатывать глаза. Младшие братья и сестры смотрели на нее, приоткрыв рот. Джордж и Харриэт наперегонки бросались выполнять ее поручения. Более того, Джордж, будучи подростком в школе Харроу, не то что не стеснялся переписки с сестрой, но хвастался ее письмами перед одноклассниками. Впрочем, уже много лет спустя леди Спенсер будет винить себя за то, что позволяла дочери рисоваться перед окружающими – будь она скромнее, скольких скандалов удалось бы избежать!

Семья Спенсер была сказочно богата: недельный доход лорда Спенсера составлял 700 фунтов, тогда как семья из высшей прослойки среднего класса могла жить на 300 фунтов в год. Когда Джорджиане исполнилось семь лет, семья переехала в величественный дворец Спенсер-хаус в лондонском Сент-Джеймсе. В Спенсер-хаусе устраивали спектакли и давали балы. Джорджиана с детства общалась с писателями, художниками и политиками. В салоне Спенсеров светская жизнь гармонично сочеталась с политикой: за обедами обсуждались парламентские билли, заключались сделки и велись переговоры, интригам не было конца. Спенсеры принадлежали к политической партии вигов, крупных землевладельцев, которые были более либеральны, чем монархисты-тори, но отстаивали, в основном, свои собственные интересы. Пожалуй, их можно сравнить и с современными олигархами.

Родители постарались дать Джорджиане хорошее образование, но превращать ее в «синий чулок» им тоже не хотелось. Девочку обучали танцам, верховой езде, иностранным языкам, игре на арфе. Придворный миниатюрист Джон Гресс приходил в Спенсер-хаус, чтобы давать ей уроки рисования, композитор Томас Линдси – уроки пения. И только точным наукам не уделялось внимания при обучении Джорджианы, поскольку считалось, что они лишь иссушают сердце юных дев. Но зря Джорджиану не обучили в детстве математике: возможно, она смогла бы лучше подсчитывать свои расходы…

Хотя леди Спенсер практически во всем потакала дочери, она все же придирчиво следила за поведением Джорджианы в обществе – за ее осанкой, манерой разговора, строгим следованием этикету.

Когда девочке исполнилось четырнадцать, высший свет счел ее невестой, и к ней начали свататься наперебой, к вящему ужасу леди Спенсер, которая не собиралась выдавать дочь замуж как минимум до восемнадцати лет.

В 1772 году родители захватили Джорджиану в очередную европейскую поездку, и перед юной красавицей пал на колени Париж. Как писал ее соотечественник: «Все восхищены леди Джорджианой Спенсер. По моему мнению, она обладает добрым нравом, а ее хорошее образование, смею верить, не позволит всеобщему восхищению вскружить ей голову».

* * *

Летом 1773 года на бельгийском курорте Спа Джорджиана встретила двадцатичетырехлетнего Уильяма Кавендиша, пятого герцога Девонширского. Герцоги Девонширские были одним из самых высокопоставленных семейств в Англии, и с семьей Спенсер их соединяло давнее знакомство, однако Спенсеры стояли ступенькой ниже.

Уильям Кавендиш был человеком умным и образованным, но довольно замкнутым. Как потом вспоминала его дочь, интерес у него вызывали исключительно разговоры о собаках. Тем не менее, герцог высоко котировался на рынке великосветских холостяков, ведь он обладал годовым доходом в 60 тысяч фунтов, роскошнейшими усадьбами Чатсуорт в Дербишире и Девоншир-хаус в Лондоне, а также еще пятью имениями в Англии и Ирландии.

Наблюдая, как ее родители любезничают с герцогом, Джорджиана тоже прониклась к нему почтением. Своим сдержанным поведением он напоминал ей отца. Она тут же «домечтала» образ герцога до своего идеала и вообразила, что за холодным фасадом бьется пылкое сердце. Отчасти так и было. Уильям влюбился. Он писал ей страстные письма: «До недавнего времени я и не подозревал, моя дражайшая Джорджиана, как сильно я тебя люблю. Я скучаю по тебе каждый день и каждый час». Правда, это была вся романтика, которую он мог из себя выжать.

Уильям восхищался красотой и живыми манерами Джорджианы, да и ее огромное приданое не оставляло его равнодушным. Наконец, молодость Джорджианы делала ее еще более желанной невестой, ведь юные девицы отличаются таким податливым характером и их так легко перевоспитать на свой вкус! Уильям не догадывался, как заблуждается он в этом вопросе… и попросил руки Джорджианы у ее родителей.

Когда замужество дочери стало вопросом ближайшего времени, леди Спенсер спохватилась и решила как следует взяться за ее нравственное воспитание. Она и раньше заставляла дочь молиться и даже запирала в спальне наедине с Библией, но религиозность стекала с Джорджианы, как с гуся вода, едва ли оставляя глубокий отпечаток. Знакомые замечали, как сильно нервничает леди Спенсер, а сама она писала: «Я льстила себе надеждой, что мне достанет времени исправить ее понимание жизни и, с Божьей помощью, укрепить ее нравственные принципы. Я хотела научить ее, как избегать всех тех ловушек, которые пороки и прихоти расставят на ее жизненном пути. Она дружелюбна, добросердечна и невинна, но вместе с тем ветрена, ленива, склонна к легкомысленным развлечениям».

Джорджиана Кавендиш

На приданое дочери – платья, аксессуары, нижнее белье – Спенсеры потратили 1486 фунтов: в несколько сундуков набили 65 пар обуви, 48 пар чулок, 26 пар перчаток. О свадьбе, состоявшейся 7 июня 1774 года, так много писали в газетах, что лорд Спенсер опасался толпы и уговорил Уильяма перенести венчание в другую церковь. Перемена планов обрадовала Джорджиану – получилось почти тайное венчание!

Перед алтарем Джорджиана появилась в белом с золотом платье и серебряных туфельках, в ее сложной прическе переливался жемчуг. Через несколько дней она вновь надела свадебное платье для представления при дворе. Помимо молодоженов на свадьбе присутствовали – вместо положенной по статусу толпы гостей – всего пять человек: брат герцога лорд Ричард Кавендиш, его сестра Дороти, герцогиня Портлендская, родители Джорджианы и ее бабушка.

Джорджиана сияла от радости. Уильям, как обычно, отмалчивался с непроницаемым выражением лица. Возможно, герцог, будучи истинным англичанином, не выражал свои чувства на публике. Но не менее вероятно, что в тот момент он думал о своей внебрачной дочери, которую совсем недавно родила ему Шарлотта Спенсер, дальняя родня Джорджианы.

* * *

После того как Джорджиана была представлена монарху и нанесла визиты во все великосветские дома Лондона, супруги уехали в Чатсуорт, где им предстояло провести остаток лета. Многочасовое путешествие в карете стало настоящей пыткой для разговорчивой Джорджианы: ее супруг угрюмо молчал, как если бы они прожили вместе уже тридцать лет и успели друг другу опостылеть. Всю дорогу Джорджиана пыталась его разговорить, но фактически болтала сама с собой. Впрочем, великолепным Чатсуортом она осталась довольна, хотя усадьбе недоставало комфорта: при обилии статуй и драгоценных полотен в усадьбе было всего лишь три туалета.

В Чатсуорте Джорджиану навестили родители и разбавили тоску медового месяца, который на поверку оказался не таким уж сладостным. Как новая хозяйка усадьбы, Джорджиана занималась благотворительностью, разносила хлеб беднякам, устраивала школы и сумела подружиться со всеми арендаторами герцога. Не забывала она и про свои светские обязанности. Званые обеды в Чатсуорте длились часами, и хозяйке приходилось трудиться не меньше, чем слугам: она следила, чтобы лакеи не отлынивали от работы и вовремя подавали гостям изысканные яства, чтобы гости не скучали, чтобы ни на миг не прекращалась оживленная беседа.

Усадьба Чатсуорт, Дербишир

В своем салоне Джорджиана расцветала, что пришлось как нельзя кстати для политической карьеры ее мужа. Члены парламента собирали вокруг себя свою клику, и Кавендишу, как и другим политикам, необходима была поддержка членов палаты общин. В свою очередь, их успех зависел от расположения избирателей – мелкопоместных дворян, купцов, зажиточных мастеровых. Даже знатные лорды прикладывали все усилия, чтобы настроить избирателей в свою пользу, и в Чатсуорте ежегодно давали для них приемы. Герцог и герцогиня любезно встречали своих арендаторов, лично здороваясь с каждым и приглашая их к столу. Но если герцогу любезности давались с трудом, его жена умела очаровать не только аристократов, но и простой народ. В Чатсуорт набивались толпы джентльменов разной степени респектабельности и устраивали веселое провинциальное пиршество. Джорджиана с удовольствием принимала участие в избирательных кампаниях, помогая как Уильяму, так и своему брату Джорджу.

Политика отвлекала Джорджиану от довольно унылой семейной жизни. Все ее иллюзии скоро развеялись. Герцог отвечал на ее пылкие признания холодностью: радости плоти он привык получать от любовниц, общение – от друзей, а жена была нужна для поддержания семейных ценностей и, в особенности, для деторождения.

Джорджиана вздохнула с облегчением, когда настала пора возвращаться в Лондон, где ее скуку могли скрасить друзья. Лондонцы тоже успели соскучиться по очаровательной герцогине и считали дни до ее возвращения.

«Она так прекрасна, так мила, так проста в обращении, что я просто влюблена в нее, – восторгалась художница Мэри Делани. – Я надеюсь, что она просветит и смягчит сердца своих современников!» Даже старый циник Гораций Уолпол поддался ее шарму: «Герцогиня Девонширская затмевает всех. Она достигла успеха, даже не будучи красавицей, но ее молодость, изящная фигура, мягкая доброжелательность… делают ее настоящим феноменом».

В Лондоне равнодушие герцога не так бросалось в глаза: для светских супругов считалось дурным тоном проводить слишком много времени в компании друг друга. Уильям до 5 утра засиживался в своем клубе «Брукс», где заказывал одно и то же блюдо – жареную баранью лопатку – и с непроницаемым выражением лица играл в карты. Джорджиана развлекалась в одиночестве, посещала приемы, совершала променады в парке, ходила в оперу – все, что угодно, лишь бы не просиживать в одиночестве в Девоншир-хаусе.

Леди Спенсер приходила в ужас, выслушивая сплетни о похождениях своей дочери, которая просаживала в карты огромные суммы и время от времени выпивала лишнего, после чего устраивала совсем детские проказы (как-то раз она вытащила перо из прически одной чопорной матроны). «Кажется, теперь я получше узнала свой характер, и он меня тревожит, – каялась Джорджиана в письме к матери. – Боюсь, что стоит мне серьезно задуматься о своем поведении, как меня охватит ужас». Поэтому она старалась поменьше думать о своем поведении. А дурной пример оказался заразителен: леди Спенсер пустилась во все тяжкие вместе с дочерью! Сначала она зачастила на ее вечеринки под тем предлогом, что оберегает юную Джорджиану от влияния неподобающий компании, но как скрыть азарт игрока? Гостиную в Девоншир-хаусе Джорджиана переоборудовала под казино, наняла крупье и приглашала сливки общества сыграть в «фараона». Леди Спенсер не отставала от других игроков и, проигравшись в пух и прах, срывала кольца и бросала на стол. А потом в письмах умоляла дочь следовать ее словам, а не примеру: «На твоем гибельном пути ты собрала немало чепухи, сорняки вместо цветов. Постоянно бывая на людях, ты не успеваешь заботиться о своей душе».

Экстравагантный образ жизни герцогини, ее траты и долги раздражали англичан среднего класса. В 1777 году журналисты «Морнинг Пост» взывали к ней: «О вы, прекраснейшая из женщин во владениях Его Величества, обладательница наилучшего нрава, достигните же, наконец, благоразумия и мудрости! В таком случае, ваша власть станет безграничной, и вы будете сожалеть лишь об одном – что не осталось уже тех миров, которые вы еще не покорили». На Джорджиану, как и на других заядлых картежниц, рисовали карикатуры, но даже самые едкие насмешки не могли ее образумить.

Джорджиана прославилась как законодательница мод. Каждое ее появление в свете бурно обсуждалось: ее сложные платья и прически и тот особенный оттенок коричневого, который так шел Джорджиане, что его начали называть «девонширский коричневый». А еще – невероятная роскошь, которую она себе позволяла: даже подвязки и чулки герцогини Девонширской были украшены вышивкой с мелкими жемчужинами! Одним из нововведений Джорджианы была прическа, украшенная огромным страусовым пером, которое плавно покачивалось при ходьбе. Светские модницы так рьяно начали подражать герцогине, что метровые страусовые перья стали объектом насмешек, а королева даже запретила их ношение при дворе. Уильям относился к модным экспериментам жены с обычным равнодушием. Он говорил, что жена вольна носить все, что захочет, лишь бы ему не пришлось нацепить перья, чтобы соответствовать ее стилю.

А сколько пищи для пересудов давали ее собственные политические амбиции! Ведь для женщины это считалось уж совсем неприличным, даже хуже, чем череда любовников. Джорджиана спорила о политике, яростно отстаивала свои взгляды, присутствовала на встречах вигов и обещала поцеловать каждого, кто проголосует за их лидера Чарльза Фокса.

Тучный весельчак Фокс увлекался не только политикой, но и вином, картами и женщинами, и очень весело проводил время в компании Джорджианы. «Работу» в команде Фокса Джорджиана начала 3 апреля 1780 года, когда Фокс попросил ее составить ему компанию на торжественной встрече с электоратом. Джорджиана надела платье в темно-синих и светло-коричневых тонах – любимой расцветке вигов – и прелестную шляпку, которую снимала каждый раз, когда толпа отзывалась на слова Фокса криками «ура!». Выступление Фокса и его группы поддержки явилось триумфом для либеральной партии. А лондонские портные, дабы не упустить возможность, начали продавать веера с портретами герцогини – отличная реклама для партии, их раскупали с восторгом!

Чарльз Фокс

Иногда на пирушках, которые устраивали Джорджиана и Фокс, появлялся принц Уэльский, будущий принц-регент, а затем король Георг IV. Его отец потом страстно ненавидел Фокса, считая, что тот споил его сына и привил ему любовь к порокам… На самом же деле, выпивать и гоняться за юбками принц начал еще до встречи с Фоксом. Так или иначе, время, проведенное в компании этих веселых джентльменов, изрядно подмочило репутацию Джорджианы. Как и остальные мужчины ее круга, принц был влюблен в герцогиню, но она не ответила ему взаимностью и до конца жизни называла его «милым братцем». Ее недоступность еще больше распаляла чувства принца, который, по слухам, заводил интрижки с женами всех политиков-вигов, включая сестру Джорджианы – Харриэт.

* * *

Герцогиня Девонширская раздает поцелуи избирателям

Джорджиана от души веселилась в свете, но все же наличествовала одна проблема, которая угнетала ее и приводила в отчаяние ее супруга: неспособность родить наследника. Уильям нетерпеливо ждал сына. Однако у Джорджианы в первые годы брака один за другим следовали выкидыши. Уильям считал, что это – наказание Божье за беспутство его жены. Но как-либо повлиять на нее он не мог. Для этого требовалось, как минимум, поговорить с женой, а в разговорах он был не силен. Ему не оставалось ничего иного, как вздыхать и бросать на нее угрюмые взгляды.

Впрочем, Джорджиана хотела ребенка и тоже переживала из-за его отсутствия. Получая взволнованные письма, леди Спенсер пыталась успокоить дочь: «Будь ты моего возраста, у тебя была бы причина беспокоиться, что ты уже не сможешь рожать детей, а пока что не прекращай стараний». И Джорджиана старалась… Но едва ли близость с вечно раздраженным мужем приносила юной женщине радость. Пока Уильям охотился дни напролет, Джорджиана дожидалась его в одной из усадеб. С горя она начала принимать опиум.

Один ребенок в Девоншир-хаусе все же был – маленькая Шарлотта, незаконнорожденная дочь Уильяма, которая переехала к нему после смерти своей матери. Джорджиана с удовольствием играла с маленькой падчерицей, пусть и незаконной, и настояла, чтобы девочке дали фамилию Уильямс, что означало «ребенок Уильяма» и практически признание Шарлотты. Однако чужой ребенок не мог утолить в Джорджиане жажду материнства. И уж подавно – наличие незаконной дочери не могло удовлетворить амбиции Уильяма.

Взаимоотношения супругов ухудшались. Оба они чувствовали себя одинокими и несчастными. Джорджиану постоянно терзала нотациями мать. Уильям молчаливо оплакивал свою постоянную любовницу Шарлотту Спенсер, мать малышки Шарлотты. Джорджиана, в свою очередь, побаивалась его суровости и не умела его утешить… И непонятно, как дальше развивались бы их отношения и к чему бы они пришли, если бы в жизни герцогской четы не появилась Бесс Гэрвей-Фостер.

* * *

Историк Эдвард Гиббон, знавший Бесс с детства, говорил, что «если бы она решила поманить к себе лорда-канцлера, он вскочил бы с мешка с шерстью на глазах у честного народа и пал перед ней на колени». Другая знакомая, леди Мэри Уортли Монтагю, усмехалась: «Бог сотворил мужчин, женщин и Гэрвеев», – уж очень пронырливой и эксцентричной прослыла эта семейка.

Отец Бесс впоследствии унаследовал титул четвертого графа Бристольского, но начал карьеру в церкви и дослужился до епископа Дерри. Несмотря на свой сан, он был мотом, и Бесс успела хлебнуть бедности и лишений. К тому моменту, когда на отца нежданно-негаданно свалилось состояние, он уже успел – как утверждала Бесс, насильно – выдать ее за Джона Фостера, члена ирландского парламента. Муж обращался с Бесс жестоко, изменял ей, в том числе и с горничными, а в 1780 году потребовал разъезда, забрав себе обоих детей и отказавшись поддерживать жену материально. Современникам такая ситуация казалась подозрительной: муж был вправе разлучать жену с детьми, однако в случае разъезда все равно должен был платить по ее счетам. Возможно, Бесс тоже согрешила на стороне, и Фостер мог в любой момент ее ославить. Ей пришлось принять его условия и укрыться в Бате, где она и познакомилась с Джорджианой и Уильямом – те приехали на воды.

Бесс сразу же поняла, что происходит в семье Кавендиш, и решила помочь им обоим. Леди Спенсер была разгневана появлением такой соперницы, но Бесс утвердила свои права в доме Кавендишей и стала неотъемлемой частью их семьи. Даже в письмах она стала заменять «я» на «мы», «мы с Джорджианой». Это действительно была необычная дружба, похожая на детскую, столько радости она приносила всем троим. Они даже выдумали друг другу шутливые прозвища: Уильям стал называться «Канис» из-за его любви к собакам, Бесс – Рэки (Енот), Джорджиана – миссис Рэт (Миссис Крыса).

Зимой Бесс разболелась и начала кашлять. Супруги Кавендиш испугались, как бы хворь не отняла у них любимую подругу. Решено было отправить Бесс в Европу в качестве гувернантки Шарлотты Уильямс. Джорджиана была несказанно опечалена ее отъездом. Но даже она не понимала, насколько Уильям огорчен невозможностью каждый день видеть спокойную, уравновешенную, милую Бесс, привносившую в их жизнь ощущение настоящего домашнего уюта.

Бесс Фостер

Пока Бесс поправляла здоровье, герцог Кавендиш дал понять мистеру Фостеру, что отныне Бесс не одна, у нее есть влиятельные друзья, которые о ней позаботятся. Возможно, он даже пригрозил Фостеру или подкупил его, но результатом деятельности Уильяма стало то, что Бесс получила возможность видеться с сыновьями.

Тем временем Джорджиана засыпала Бесс письмами, упрашивая ее поскорее вернуться, однако давала ей понять, что отношения с герцогом у нее могут быть только платоническими. «Твой любезный брат» – так называла Джорджиана Уильяма в этих письмах, видимо, рассчитывая, что Бесс останется в первую очередь ее подругой, а не второй женой герцога.

«Я обещала тебе, моя милая, драгоценная подруга, что напишу свои планы о твоей дальнейшей жизни: вот они, но помни, что одного твоего пожелания достаточно, чтобы я тут же все переменила, если, конечно, это пожелание не повредит твоему здоровью и не лишит меня счастья видеть тебя… Ты вернешься в Девоншир-хаус, но если твоя гордость или обстоятельства не позволят тебе жить рядом с твоими братом и сестрой, я подыщу тебе домик неподалеку, но на том условии, что ты будешь проводить в нем меньше времени, чем у нас. Летом мы будем выезжать в Чатсуорт, осенью охотиться с Канисом, зиму проводить в Лондоне. Ты заберешь к себе детей, или, по крайней мере, Августа. Ты помиришься со всей своей семьей и всеми кузенами, но при этом будешь независима от них, и только твоему брату и сестре – Канису и Джорджиане – ты позволишь себе помогать. Не сомневаюсь, что здоровье и настроение бедного Каниса зависит от твоей живительной дружбы. Вот только что он попросил меня – напиши Бесс, скажи, что я редко получаю от нее весточки, когда же она приедет? А почему бы ей не приехать? Зимой она может вернуться, летом же погода в Чатсуорте подействует на нее благотворно».

Возвращение Бесс подействовало благотворно на саму Джорджиану: герцогине удалось доносить беременность. Многие считали, что именно забота опытной и уравновешенной Бесс не позволила Джорджиане наделать каких-нибудь глупостей, которые привели бы к очередному выкидышу. А еще ходили слухи, будто первые роды герцогини Девонширской начались за карточным столом, и азартная Джорджиана терпела, сколько могла, лишь бы не прерывать игру. Увы, она родила не желанного наследника, а девочку. Уильям был разочарован. Но Джорджиана была на седьмом небе от счастья. Девочку она называла Крошка Джи.

Джорджиана со старшей дочерью. Портрет Джошуа Рейнолдса

Вопреки аристократической традиции, Джорджиана отказалась нанимать кормилицу и решила сама вскармливать долгожданное дитя. В уходе за девочкой ей помогали няньки, хотя, как и многие наши современницы, она была недовольна работой персонала. В XVIII веке существовала должность «качалки» (rocker) – младшей няньки, в чьи обязанности входило качание колыбели. Джорджиана жаловалась на нее своей матушке в письме от сентября 1783 года: «По ночам холодно вставать, поэтому после кормления моя малютка спит со мной в постели, и от «качалки» требуется менять ей пеленку и укачивать ее, пока не уснет. Но вчера от «качалки» так разило вином, что она провоняла всю кровать… А утром я узнала, что она так напилась, что рухнула на пол, и ее стошнило… Я дала ей 10 гиней и предложила оплатить ей дорогу до города». Леди Спенсер отругала дочь за бездумную щедрость.

Вслед за Джи на свет появилось еще двое дочерей. А вот мальчики по-прежнему не рождались.

Стоит учесть, что желание Уильяма непременно заполучить сына было не столь уж эгоистичным. Его отец умер в возрасте сорока четырех лет, сам Уильям, несмотря на молодость и подвижный образ жизни, уже страдал от подагры и опасался, что умрет рано и тогда все состояние по закону отойдет его младшему брату. В этом случае и Джорджиана, и маленькая Шарлотта лишатся привычного образа жизни. И когда Бесс, в которую угрюмый Уильям давно был влюблен, стала его любовницей и забеременела, список людей, которых он боялся оставить без поддержки в случае своей смерти, пополнился еще на два пункта…

* * *

Положение Бесс было непростым. Фактически она находилась в западне. Даже если бы она получила от мужа развод, добиться которого можно было исключительно в случае ее измены, никто не женился бы на женщине с такой репутацией. Кавендиши обеспечивали ее деньгами, помогали ей наладить отношения с родней, ввели ее в аристократические круги. Их дружба позволяла Бесс позлить и мужа, и отца, которые отказывались ее содержать. Кроме того, мрачноватый, молчаливый Уильям был заботливым и нежным любовником. Он уделял Бесс больше внимания, чем жене, и при этом требовал от нее меньше: она могла беспрепятственно флиртовать с другими мужчинами. Правда, ей это не доставляло такого удовольствия, как Джорджиане. Скорее всего, Бесс действительно любила Уильяма. Но и Джорджиану она тоже искренне любила. Как подругу, как сестру. Она создавала буферную зону между супругами, удерживая их от конфликтов и скрашивая их одиночество. И при этом постоянно мягко подталкивала их друг к другу, понимая, что им необходим законный наследник.

Результатом такой специфической семейной жизни Уильяма Кавендиша стало то, что обе его женщины забеременели почти одновременно. В 1785 году беременная Бесс уехала в Италию, где родила своего первого ребенка от Уильяма, девочку Каролину Розалию Аделаиду, которую в семье называли Каро. Знакомый ее брата записал девочку на себя, но фамилию малышка получила Сент-Жюль. Почти в то же самое время Джорджиана, на последнем месяце беременности, готовилась рожать в Лондоне. Уильям писал Бесс, что, судя по огромному животу Джорджианы, у них родится двойня и в шутку обещал подарить Бесс одного из близнецов. Но вместо двойняшек родилась очередная девочка, названная Харриэт. Очередное разочарование для Уильяма… Бесс он писал: «Мне ужасно тебя не хватает, миссис Бесс, и каждая вещь в доме ежеминутно напоминает мне о твоем отсутствии, как, например, этот диван в гостиной, на котором ты восседала среди толпы поклонников».

Первой порадовала Уильяма сыном все-таки Бесс. В 1788 году в Руане, куда ее предусмотрительно отправили Кавендиши, она родила мальчика, которого назвали Август. Бастард, конечно, не то же самое, что наследник, но, по крайней мере, Уильям получил доказательство, что вообще может зачать сына. Теперь он посматривал на Джорджиану еще более требовательно, конфликты между ними участились.

Вернувшись из Франции, Бесс с трудом смогла примирить супругов. Она всерьез поговорила с обоими и убедила их, что надо сделать еще одну попытку обзавестись наследником. В июне 1789 года Бесс и Уильям объединили силы, чтобы помочь ей выносить ребенка: вдруг это будет желанный мальчик? Для начала нужно было исключить все факторы, которые в последнее время нервировали Джорджиану: и политические кампании, и в особенности назойливость кредиторов, ведь герцогиня накопила чудовищные долги. Уильям Кавендиш и обе его жены решили укрыться на Континенте. Дочери Уильяма Шарлотта и Каро воспитывались во Франции, и ему хотелось с ними увидеться.

Европейский вояж Кавендишей, продлившийся 14 месяцев и совпавший с революцией во Франции, породил немало слухов. Поговаривали, что на самом деле наследника родила не Джорджиана, а Бесс, но щедро отдала его подруге. На самом деле Уильяма Кавендиша-младшего родила Джорджиана, однако похождения семейства в революционной Франции все равно напоминают авантюрный роман.

Удивительно, что Джорджиана не почувствовала революционные настроения. Она подружилась с Марией-Антуанеттой и не побоялась задержаться в Париже, откуда 12 июля 1789 года Кавендиши и Бесс уехали в Брюссель, оставив Шарлотту и Каро у воспитателей. Уже в Брюсселе до них донеслись страшные вести: Париж охвачен революционным пламенем, чернь крушит мосты и возводит баррикады, дворцы и монастыри разграблены… Обычно такой сдержанный, Уильям разрыдался на глазах у обеих жен и бросился седлать коня, чтобы скакать в Париж. Он собирался самостоятельно вызволить обеих дочерей. Бесс его удержала. Она отправила за девочками надежную женщину, которая и привезла Шарлотту и Каро в Бельгию.

В Брюсселе английские аристократы Кавендиши вызывали подозрение, тем более что они отсылали на родину отчеты о текущей политической ситуации. Их приняли за шпионов и в мае 1790 года откровенно предупредили, что их присутствие в Бельгии стало нежелательным. И тогда семейство Кавендиш с Бесс и девочками совершили безумнейший из своих поступков: они вернулись в Париж! К тому времени страсти поулеглись, хотя положение аристократов по-прежнему оставалось шатким.

Джорджиана донашивала дитя, Бесс, наоборот, затягивалась в рюмочку, чтобы избежать сплетен о подлоге, которые, тем не менее, все равно поползли. А когда наследник все же родился, повитуха Энн Скейф записала в своем дневнике: «Свет не видывал более долгожданное дитя».

* * *

Рождение сына примирило супругов. Казалось, жизнь, наконец, наладилась. И тут на горизонте появился Чарльз Грей, молодой политик от партии вигов.

Ему было всего двадцать три года, он был сыном генерала из влиятельной нортумберлендской семьи. Впервые он был представлен Кавендишам еще до их отъезда во Францию. Несмотря на разницу в возрасте – Джорджиана была старше его на семь лет – Чарльз начал добиваться внимания герцогини с пылкостью, которая ее смутила. Она жаловалась Бесс, что не имеет обыкновения заигрывать с юнцами, но к 1788 году Чарльз сумел ее заинтересовать. Когда Джорджиана вернулась в Лондон, Чарльз Грей возобновил ухаживания, а соскучившаяся по интрижкам герцогиня наконец снизошла до молодого поклонника. Они стали любовниками.

Джорджиана, как всегда безразличная к мнению общества, появлялась в обществе Чарльза на публике, а во время отсутствия герцога Грей наведывался к ней домой. Об их связи, равно как и о последовавшей беременности, знали мать и сестра Джорджианы и, конечно же, верная Бесс. Они изо всех сил старались скрыть правду от Уильяма. Но один из его друзей донес герцогу, что у Джорджианы роман и она ведет себя совершенно бесстыдно. Кавендиш вернулся, чтобы разобраться в ситуации, и обнаружил, что жена беременна – и не от него.

Во время их встречи в Бате произошла ужасная сцена: герцог кричал, хотя прежде никогда не повышал голос, сорвал со стены портрет Джорджианы и швырнул в камин. Его вопли слышали дети и прислуга, и все затаились в ужасе: никто не ожидал подобных сцен от флегматичного герцога. Кавендиша вполне устраивал любовный треугольник с Бесс, но он не собирался превращать его в квадрат! Измена мужа – одно дело, а жены – совсем другое, тем более что теперь Джорджиана носила ребенка от другого мужчины.

В конце концов, Уильям вынес вердикт: Джорджиана должна срочно уехать из Бата в Саусгемптон, даже не попрощавшись с детьми, а оттуда на Континент, где втайне родит бастарда. Уильям не допускал даже мысли о том, чтобы незаконнорожденный ребенок Джорджианы рос в его доме – рядом с его законными и незаконными детьми. Герцог Девонширский опасался, что родится мальчик. И что при несчастливом стечении обстоятельств – если его родной сын умрет – может случиться так, что наследовать древнейшему роду Кавендишей будет ребенок Чарльза Грея. Этого Уильям Кавендиш не мог допустить.

В изгнание с герцогиней отправилась ее мать, сестра Харриэт вместе с дочерью Каролиной и… Бесс Фостер! В данной ситуации Бесс полностью поддерживала Джорджиану: она даже заявила Уильяму, что не намерена больше рожать от него бастардов, и назвала его «зверем и негодяем».

Во Франции, в старинном городке Монпелье, Джорджиана родила дочку от Чарльза Грея. Ее назвали Элизой Кортни. Но хотя она была всего лишь девочкой и не могла стать наследницей, оставить ее в семье герцог Девонширский все же не пожелал. Элиза Кортни росла у своего родного отца. Вернее, у дедушки с бабушкой по отцовской линии, которых считала родителями, а Чарльза Грея – своим братом. Джорджиана регулярно ее посещала и даже познакомила с ней других дочерей.

Если Джорджиана все же убивалась по оставленным дома детям, путешествие по Европе развеяло ее печаль. Она часто писала домой, описывая живописные виды Италии, и дети с нетерпением ждали новых рассказов. Уильям тоже получал весточки – правда, не от жены, а от ее кредиторов. В Италии Джорджиана вновь наделала долгов, а платить по счетам должен был герцог. Он уже не рад был, что отправил жену в изгнание. Суровое наказание больно било его по карману.

В сентябре 1793 года Джорджиана и Бесс вернулись в Англию. Они обе по-прежнему не желали иметь ничего общего с Уильямом и несколько месяцев гостили в доме Харриэт, ставшей леди Бессборо. Однако со временем страсти поутихли, дамы помирились с Уильямом и опять зажили сообща, такой же странной семьей, устраивая приемы, выдавая замуж дочерей и продолжая накапливать долги.

Чарльз Грей попытался возобновить свои отношения с Джорджианой, но она проявила осторожность – или просто разлюбила его? Отказав любовнику, герцогиня изрядно польстила мужу, который понемногу успокоился и простил ее поступок, хотя так и не принял ее дочь. В 1794 году Чарльз Грей женился на Мэри Понсонби, которая за время их долгого супружества родила ему шестнадцать детей. Джорджиана принимала чету Греев в Девоншир-хаусе, причем с Мэри она по-настоящему подружилась и они обменивались теплыми письмами: «Милая Мэри, мое сердце молодеет от любви к моим детям и друзьям, в числе которых я считаю и Вас. Я люблю и ценю Вас и не могу найти слов, чтобы выразить, как сильно меня заботит Ваше счастье».

Чарльз Грей в пожилом возрасте

* * *

В первый раз Джорджиана простудилась в 1797 году, танцуя на балу в слишком открытом платье. Но ее болезнь усугубилась тяжелой глазной инфекцией. Бесс преданно ухаживала за своей подругой. Чтобы спасти герцогине Девонширской зрение, врачи вынуждены были сделать операцию, оставившую шрамы на ее лице, но даже обезображенная, Джорджиана продолжала быть популярнейшей светской дамой. Но ее одолевали все новые болезни: сначала чахотка, которую называли чумой XIX столетия, потом – болезнь печени, протекавшая настолько мучительно, что смерть стала для Джорджианы избавлением.

Герцогиня Девонширская умерла 30 марта 1806 года. Умерла на руках верной Бесс, благословив ее на брак с Уильямом Кавендишем.

Долги Джорджианы к моменту ее кончины были огромны. Конечно, она не успела их выплатить, оставила мужу, который выплачивал их оставшиеся до своей смерти годы.

Уильям Кавендиш ненадолго пережил Джорджиану и умер в 1811 году: супружеством со своей обожаемой Бесс он наслаждался всего два года.

Среди потомков Джорджианы Девонширской числится леди Диана Спенсер – «принцесса сердец», первая жена принца Чарльза. А среди потомков Бесс Фостер – Анна Винтур, главный редактор журнала «Vogue».

В 2008 году о Джорджиане Кавендиш был снят фильм «Герцогиня» с Кирой Найтли, Ральфом Файнсом и Хейли Атуэлл в ролях Джорджианы, Уильяма и Бесс. Сценаристы серьезно погрешили против истины, выставив Бесс Фостер разлучницей, а Уильяма – бездушным тираном. Видимо, они не могли даже представить, что любовный треугольник может стать гармоничным союзом, удобным для всех вовлеченных в него лиц. Тем не менее, это было так. Герцог Девонширский и две его герцогини обрели свое странное счастье. Как сказала бы Джейн Остен: «Одной половине человечества всегда непонятно, почему что-то нравится другой».

Глава III

Мария Фитцгерберт, тайная жена принца-регента

Нельзя, чтобы женщина выходила замуж оттого лишь, что кто-то питает к ней привязанность и умеет сносно писать письма.

Джейн Остен

«Сим завещанием и моею последнею волею я завещаю, оставляю и передаю в случае моей кончины всю мою собственность всех разрядов и сортов, личную и иную, моей Марии Фитцгерберт, моей супруге, возлюбленной жене моего сердца и души моей».

Логично предположить, что таким прочувствованным завещанием облагодетельствовал свою жену некий мистер Фитцгерберт. Или даже какой-нибудь лорд Фитцгерберт, поскольку завещано было немало – особняк Карлтон-хаус со всеми портьерами, стульями, «столами простыми, инкрустированными и покрытыми бронзой», винами, книгами, коллекцией фарфора, серебряной посудой и прочими мелочами, необходимыми для беспечного вдовства. Однако нам не придется говорить о заботливом супруге по фамилии Фитцгерберт, потому что последнего никогда не существовало, а сей документ был составлен в 1796 году ни много ни мало принцем Уэльским, будущим Георгом IV, который в очередной раз возлег на смертном одре.

Принц любил притворяться умирающим, а составление завещаний, как, впрочем, и жалобных писем, действовало на него как общеукрепляющее. Наверное, поэтому он так и не удосужился заверить завещание, что превращало его скорее в трогательное любовное письмо, чем в юридический документ. Впрочем, когда Мария Фитцгерберт все же прочитала завещание, то была очень растрогана. Ее всегда радовало, что принц признает ее своей законной супругой.

Так оно, в сущности, и было.

Мария Фитцгерберт

* * *

Мэри Энн, Марию Фитцгерберт, простолюдинку, католичку, дважды вдову и тайную жену принца Георга IV, не назовешь Золушкой по двум причинам. Первая заключалась в том, что Мэри Энн Смит (или Смайт) родилась 26 июля 1756 года в зажиточной шропширской семье. Помещики Смиты владели землями не только в Англии, но и за границей, и их связи простирались не менее широко. Но что за старинная семья без скелетов в шкафу? У Смитов скелет, разумеется, имелся, да такой, что внушал ужас и отвращение консервативно настроенным согражданам.

Смиты были католиками. То есть англичанами, но как бы не совсем.

К католикам в Англии середины XVIII века отношение было настороженным. Поговаривали, что Папа Римский может освободить их от любой клятвы, включая клятву верности короне. А учитывая, что восстания якобитов, поддержавших католиков Стюартов, отгремели не так уж давно, на папистов посматривали косо. Чтобы как-то их обуздать, в разное время были приняты законы, ограничивавшие права католиков, пусть даже знатных. Так, католики не имели права заседать в парламенте, обучаться в Оксфорде или Кембридже, открывать школы или приобретать земли, а в 1692 году для помещиков «нехорошей» веры был введен двойной налог на собственность.

Тем не менее, лучшее средство от дурных законов – это их дурное исполнение. На бумаге выходило, что английским католикам уготована судьба парий, на деле же все выглядело не так печально. В теории родители должны были подавать на лицензию, чтобы обучать своих отпрысков в католических школах за рубежом. На практике никто за этим не следил. Опять же в теории пэры-католики не имели права появляться при дворе, однако они не только там появлялись, но и представляли монархам своих дочерей. Словом, деньги и титул способствовали религиозной терпимости. Но все равно мелкие пакости, вроде невозможности официально построить часовню, нет-нет да и отравляли папистам жизнь.

Несмотря на законодательные препоны, многие семьи аристократов веками придерживались старой веры, включая Смитов из Беркшира. Как и многие единоверцы, Уолтер и Клэр Смит отправили Мэри Энн, старшую дочь из восьмерых детей, получать образование в пансионе в Дюнкерке, что на севере Франции. Во время своего первого визита во Францию в 1760-х родители захватили маленькую Мэри Энн в Версаль, посмотреть, как обедает король Людовик XV. Но когда смешливая девочка увидела, как король разрывает курицу руками, она расхохоталась так громко, что привлекла его внимание. Ничуть не рассердившись, монарх приказал послать девочке блюдо леденцов. Видимо, это так ее ободрило, что до конца жизни Мэри Энн не стеснялась подшучивать над окружающими, какое бы положение они ни занимали.

О школе при монастыре у Мэри Энн сохранились самые нежные воспоминания. Уже много лет спустя, путешествуя по Континенту, она навестила монахинь и огорчилась, обнаружив их на грани разорения. Ничего не поделаешь, пришлось оказать родной школе спонсорскую помощь. Монахини так горячо благодарили свою ученицу, а теперь и благодетельницу, что закатили пир и позволили себе невиданное излишество – выпили по чашечке кофе.

Окончив образование, Мэри Энн вернулась в Англию в начале 1770-х, и родители почти сразу же сосватали ее за богатого вдовца Эдварда Уэлда, владельца замка Лалуорт в Дорсете. Жених был, конечно же, католиком. Разница в возрасте между почтенным вдовцом и юной мисс Смит составляла всего лишь 15 лет. Мужчина умный и опытный, он был очарован Мэри Энн, голубоглазой и темноволосой красавицей с изысканным орлиным носом (который потом не давал покоя карикатуристам). «Любовь, как понос – мешает человеку заниматься делом», – прозаично откликнулся на известие о предстоящей свадьбе младший брат Томас, пока мистер Уэлд свивал гнездышко для будущей жены. Опять же под неодобрительным взором брата он подарил невесте жемчужный браслет, собранный из тетушкиного ожерелья. Почему-то ожерелье Томасу было особенно жалко.

В июле 1774 года Мэри Энн и Эдвард Уэлд обвенчались в англиканской церкви. Согласно Брачному акту 1753 года, обычного обмена клятвами между женихом и невестой было недостаточно, и вступлению в брак отныне сопутствовали бюрократические проволочки – оглашение имен в церкви, получение лицензии и прочие совсем не романтичные нюансы. Законодатели не упустили возможности ущипнуть католиков и запретили им венчаться по католическому обряду (проводить бракосочетания по своему обряду могли только иудеи и квакеры). Таким образом, католики или устраивали две свадьбы (частную по католическому обряду, публичную по англиканскому), или обходились одной англиканской, полагая, что Богу, в сущности, все равно.

Семейная жизнь пришлась Мэри Энн по душе, тем более что муж баловал ее подарками. На ее личные нужды выделялось 200 фунтов в год, а в случае вдовства она получала бы ежегодное пособие в размере 800 фунтов. Супруги проводили время в Лондоне, среди всего прочего посещая мессы в часовнях при посольствах, или же отдыхали в Лалуорте, роскошном поместье, где в парке щебетали соловьи, а в оранжерее зрели ананасы. Так продолжалось три месяца.

Идиллия достигла апогея, когда мистер Уэлд решил отписать жене вообще все имение и даже составил завещание. Дело оставалось за подписью, как вдруг в Мэри Энн взыграла любовь к природе. «Такой прелестный день! Ну как тут обойтись без конной прогулки?». Мистер Уэлд вскочил в седло, а домой его принесли уже слуги – он упал с коня и разбился насмерть. По крайней мере, именно так гласила семейная легенда.

Убедившись, что у вдовы не появился животик, обрадованный Томас Уэлд попросил ее прочь со своих земель. Он был не против выплачивать ей положенные 800 фунтов годовых, однако его мучил жемчужный браслет. Как можно так разбазаривать семейные реликвии? И мистер Уэлд попросил вернуть браслетик. Такая мелочность оскорбила вдову. Препирательства из-за жемчугов тянулись два года, но Мэри Энн все же удалось отстоять мужнин подарок.

Свое она никогда не упускала. Вообще никогда.

Второй супруг Мэри Энн, Томас Фитцгерберт из Суиннертон-холла, был не менее богат, чем первый, и тоже обожал жену. После свадьбы Мэри Энн сменила не только фамилию, но и имя, и с тех пор называлась Марией. Новое имя для новой жизни. Счастье было омрачено смертью малютки-сына, но супруги надеялись на лучшее.

Оптимизма добавлял и тот факт, что в 1770-х веротерпимость в Англии была на подъеме. В свете революции в североамериканских колониях и угрозы войны с Францией отношение к католикам потеплело. Прежде католиков в армию не брали, но теперь Англия испытывала острую нехватку пушечного мяса, а новые солдаты пришлись бы как нельзя кстати. И не лучше ли подружиться с католиками, прежде чем они примкнут к врагу? Тем более что католические пэры всячески выражали преданность короне. И вот в 1778 году был принят акт, смягчивший положение английских католиков. Им уже не возбранялось принимать сан священника или преподавать в школе, признавалось их право покупать и наследовать землю (раньше земельные владения мог отсудить родственник-протестант).

Вопреки всем надеждам, браку Марии с Томасом не суждено было стать долгим и счастливым. Причем укоротил его все тот же рост веротерпимости. Не всем англичанам понравилось, что паписты вот так просто, за здорово живешь, обрели свободы. Недовольство вылилось в мятежи.

2 июня 1780 года разбушевавшаяся орда (от 40 до 60 тыс. человек) прошлась по Лондону, круша все на своем пути. Вдохновителем беспорядков был член парламента лорд Джордж Гордон, требовавший отмены акта 1778 года. Украсив шляпы синими кокардами, его сторонники шли по Лондону, выкрикивая: «Долой папистов!» Заполыхали пожары: бунтовщики поджигали не только часовни, дома католиков и посольства католических стран, но также тюрьмы, шлагбаумы на мостах и вообще все, что подворачивалось под руку. В Холборне они добрались до перегоночного завода, и особо рьяные хулиганы умудрились отравиться неочищенным джином. В общей сложности во время «гордоновских мятежей» погибло около 800 человек.[4]

Гордоновские мятежи

7 июня бунт был подавлен, но Марии Фитцгерберт было не до радости. В самый разгар волнений ее муж отправился проверить свои городские владения, вернулся домой весь в поту и сразу нырнул в ледяную ванну. Это окончательно подорвало его здоровье. По крайней мере, так гласит еще одна семейная легенда.

Лечение в Ницце не помогло Томасу, и в 1781 году Мария вновь овдовела.

1000 фунтов вдовьей доли (в придачу к 800 от прежнего мужа) стали хорошим подспорьем. Миссис Фитцгерберт могла жить вольготно, путешествовать по Континенту или отдыхать на многочисленных английских курортах, самым популярным из которых становился Брайтон. Религиозность не мешала Марии получать от жизни все. Благодаря живому нраву и отменному чувству юмора, миссис Фитцгерберт отлично вписалась в светское общество. Держалась она независимо и знала себе цену, из-за чего прослыла гордячкой среди недоброжелателей. Склонность к полноте не портила ее, мужчины трепетали, заглядываясь на ее пышную грудь. В то же время католичка Мария не заходила в отношениях с джентльменами дальше флирта, а самых назойливых поклонников обдавала холодным презрением.

Но назойливость назойливости рознь. О пределах настойчивости – точнее, об их отсутствии – Мария узнала лишь когда ею заинтересовался принц Уэльский, наследник английского престола.

* * *

Ко времени их встречи в 1784 году принц Георг Август Фредерик успел снискать репутацию повесы, донжуана, транжиры и юноши столь же безответственного, сколь обаятельного. Этакий рубаха-парень, душа нараспашку. Он легко сходился с людьми, обожал развлечения гастрономического и эротического толка и охапками срывал цветы удовольствий. Понятно, что консерваторы морщились при одном упоминании наследника, но либералы любили «Принни», хотя его выходка с Марией Фитцгерберт как раз и стала проверкой их любви и верности.

Принц Уэльский осчастливил все королевство своим рождением 12 августа 1762 года. При первых же его криках к королю, дожидавшемуся вестей в другом конце дворца Кью, был отправлен гонец, граф Хантингтон, чтобы сообщить отцу радостную весть и забрать награду: Георг Третий обещал 1000 фунтов за весть о мальчике и 500 – о девочке. В суматохе Хантингтон перепутал пол младенца и сказал королю, что родилась девочка. Вероятно, скуповатый король обрадовался, что можно сэкономить целых 500 фунтов. Зато принц Уэльский потом всю жизнь доказывал, что он мужчина, да еще какой!

Родители, безусловно, любили Георга, как и последующих 14 детей, из которых только двое скончались в раннем детстве. Но, как и было принято в высоких кругах, видели их довольно редко – бремя воспитания принцев и принцесс ложилось на плечи гувернанток, помощниц гувернанток и нянек. Когда принцы вырастали, для них приглашали учителей, которых выбирали не по уму, а по респектабельности. Их стараниями Георг все же получил недурное образование. Он бегло говорил на французском и немецком и даже знал иврит, играл на фортепиано и виолончели, прослыл знатоком архитектуры и стал коллекционером изящных искусств. Но сколько бы ни мучились с ним учителя, они так и не смогли привить ему основы религии и морали.

С детства Георг считался шалопаем, и родители печально вздыхали, выслушивая о его выходках. Впрочем, его вызывающее поведение было реакцией на их суровость: если отец и обращал внимание на сына, то в основном для того, чтобы задать ему порку. Пуританка-мать терзала мальчика сентенциями вроде «Беги от пороков» или «Лесть должно презирать». Настоящей, искренней родительской любви он не знал никогда и платил отцу с матерью той же монетой.

В глазах принца Уэльского королевский двор являл собой прескучное зрелище, и многие бы с ним согласились. Георг и Шарлотта старались жить просто и скромно, проводить досуг за чтением и музицированием, не устраивать чересчур роскошных приемов. Спартанский образ жизни распространялся на все – от одежды до еды. Казалось бы, подданные должны были ценить, что король не вытягивает из них деньги на свои личные нужды, но над Георгом часто насмехались из-за скупости, рисовали на него едкие карикатуры и за глаза называли «Фермер Джордж». Словом, Георг и Шарлотта воплощали те самые семейные ценности, которые затем отшлифовали подданные их внучки королевы Виктории. И нет ничего удивительного, что у таких добропорядочных, но чопорных родителей сыновья выросли мотами и повесами.

Словно желая отомстить им, принц Георг отрекся от всех их ценностей – кутил, проигрывался в пух и прах, чревоугодничал так, что ему вскоре понадобился корсет, водил дружбу с оппозицией и, конечно же, был окружен толпой любовниц.

Его первой любовницей стала актриса, а в будущем и поэтесса Мэри Робинсон. Она прославилась ролью Пердиты из «Зимней сказки», и пылкий принц подписывал свои письма «Флоризель», по имени возлюбленного Пердиты. В одном из них он поклялся актрисе, что после своего совершеннолетия одарит ее 20 тысячами фунтов – поистине королевский подарок! Таких денег у Георга, конечно, не было и не предвиделось. Приблизительно через год Флоризелю наскучила Пердита, и он поспешил прочь от нее, позабыв про один важный момент – свое обещание в письменном виде. Королю пришлось выкупить письма сына за 5000 фунтов и назначить Мэри годовое пособие, чтобы замять это грязное дело.

Георг III изучает приготовление пирожков. Карикатура XVIII века

Уже тогда король понял, что сын обойдется государству в круглую сумму, но ничего поделать с этим не мог – аморальность принца не поддавалась контролю. С ней приходилось мириться, как со стихийным бедствием. Впрочем, кара за грехи все же настигнет принца в 1795 году, но в благословенных 1780-х он еще порхал и не думал о будущем.

Женскую благосклонность принц завоевывал весьма оригинально – забрасывал объект страсти жалобными письмами. Принц ныл, ныл и ныл, пока в женщинах не пробуждался материнский инстинкт. Учитывая, что Георг выбирал пассий обычно постарше, тактика была верной. На женщин ровного нрава хорошо действовал внезапный приступ болезни, для особ более строгих была заготовлена попытка самоубийства.

Хороший пример – его роман с женой ганноверского графа фон Гарденбурга. Получив от графини от ворот поворот, он прислал ей письмо, в котором живописал свое кровохаркание. Чье сердце выдержит? Графиня ринулась утешать умирающего. Но история приняла серьезный оборот, как только про их связь узнал граф. Опасаясь мести иностранца, принц попросил у отца позволения бежать за границу, но ему было отказано. А когда графиня предложила принцу бежать вместе, он так разнервничался, что упал в обморок в материном будуаре. Королева надавила на мужа, и тот выслал обоих фон Гарденбургов из страны.

* * *

Увидев Марию в опере, Георг влюбился и приступил к осаде. Мария сочетала в себе все те черты, которые принц находил особенно привлекательными – пышная фигура (сам он тоже был полноват), зрелость суждений, гордый нрав и уверенность в себе и, в целом, самодостаточность. Кроме того, Мария оказалась старше его на 6 лет, что в глазах принца было огромным плюсом. Ведь в женщинах он искал замену своей отстраненной матери. Поначалу Мария отвечала на его пылкие ухаживания, однако сразу же установила границу – никаких плотских отношений. Никаких! Или, по крайней мере, до брака.

Принц Уэльский в образе Флоризеля

Впервые принц не знал, что ему делать. Требования Марии не возмутили его (да как она смеет, простолюдинка?), а скорее озадачили. Прежние любовницы не требовали от него настолько серьезных обязательств. В конце концов, брак для принца – это уже не частная сфера, а государственная.

Совет он попросил у своей подруги Джорджианы Кавендиш, герцогини Девонширской. Герцогиня посмеялась над вздорной идеей и пообещала поговорить с гордячкой. В частности, объяснить ей, какие именно препятствия существовали для ее брака с Георгом.

В сказке Золушке хватило стопы правильного размера и формы, чтобы породниться с королевской семьей. Реальность была куда суровее. Тем более в Англии, где законодатели давно уже задавались вопросом «Что будет, если король женится на католичке-простолюдинке?» Правильный ответ – «Этого в принципе не должно произойти». Акт 1701 года запрещал английским королям связывать себя узами брака с папистами, а Акт о королевском браке 1772 года и вовсе запрещал членам королевской семьи вступать в брак без согласия короля.

Закон 1772 года стал реакцией на скандальный брак Генриха, младшего брата короля, и вдовы Энн Хоттон, получившей после замужества титул герцогини Камберлендской. По мнению короля, не стоило разбрасываться титулами, и уж тем более герцогскую корону с золотыми клубничными листьями не заслуживала простолюдинка, чью сестру как-то раз поймали на воровстве.

Чтобы предотвратить подобные случаи, Георг III объявил недействительными любые браки принцев и принцесс, заключенные без его согласия. Уже позже, в 1793 году, его сын Август Фридрих обвенчался в Риме с леди Августой Мюррей. По приезде на родину упрямая чета устроила еще одну церемонию, на этот раз в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер. Август и Августа надеялись, что король поверит в серьезность их намерений, но Георг III аннулировал их брак. Долг превыше любви.

Брачные перспективы Марии и Георга казались несбыточными. По достижении 25 лет наследный принц мог действовать в обход отцовской воли, но тогда ему требовалось бы заручиться поддержкой обеих палат парламента. А в парламенте принца не жаловали, и многие лорды сочли бы за удовольствие щелкнуть его по носу.

После краткого знакомства с английским законодательством Мария Фитцгерберт лишь пожала плечами. Ну и что? Мало ли какие есть законы? По закону протестанты могли изводить католиков, но никто же так не делал? Вдруг и тут так же, вдруг оно само после свадьбы уладится? Или после вступления Георга на престол? Словом, она знала себе цену и не собиралась уступать себя задешево. Принца, правда, тоже не прогоняла. Во-первых, его попробуй прогони, а во-вторых, она успела его полюбить. Но не отказываться же от принципов?

Что ж, делать нечего. Придется жениться. Вопрос о женитьбе был решен любимым способом принца Уэльского – в письме он уведомил Марию, что попытался пронзить себе сердце, но промахнулся. Перепуганная Мария поспешила в резиденцию Карлтон-хаус, где застала принца в постели. На его груди укоризненно алели бинты (злопыхатели утверждали, что принцу просто сделали кровопускание – стандартную процедуру по тем временам, – но Мария клялась, что видела потом шрам от раны). Хриплым голосом принц шептал слова любви и звал Марию замуж.

«Нельзя, чтобы женщина выходила замуж оттого лишь, что кто-то питает к ней привязанность и умеет сносно писать письма», – предупреждала впоследствии Джейн Остен. Как всегда, она была права.

Мария дала принцу согласие, но счастья этот брак ей не принес.

* * *

Перед свадьбой Марии захотелось привести в порядок нервы, расшатанные этой мелодрамой, и в обществе подруги она прокатилась по Континенту. Однако приближался день свадьбы. Оставалось лишь найти священника, что само по себе было непросто. От одного лишь упоминания дерзкого плана священникам мерещилась виселица. Наконец, капеллан принца Роберт Берт дал согласие (по одной версии, в обмен на вызволение из долговой тюрьмы).

Мария Фитцгерберт

15 декабря 1785 года Георг и Мария обвенчались в ее лондонском доме на Парк-стрит в присутствии двух свидетелей, брата и дяди Марии. Следуя установленному протоколу, и молодые, и свидетели подписали свидетельство о браке: «Мы, нижеподписавшиеся, свидетельствуем, что Георг Август Фредерик, принц Уэльский, взял в жены Марию Фитцгерберт, 15 декабря 1785 года». Все произошло просто и с виду вполне законно, но как раз эта простота и видимая законность всколыхнули Англию.

Сразу же поползли слухи о том, что молодоженов обвенчал католический патер, что Марии будет пожалован титул герцогини, что она переманит мужа в католичество, что подарок к свадьбе ей прислал сам Папа и сердечно ее поздравил. Карикатуристы исступленно рисовали на Марию шаржи, подчеркивая то ее полноту, то ее внушительный нос.

Парламент тоже счел необходимым выразить свое негодование, и если бы не заступничество друга принца, либерала Чарльза Фокса, принцу пришлось бы несладко – он успел наделать безнадежных долгов и рассчитывал на помощь парламента. Фокс уверил коллег, что все слухи о женитьбе принца лживы, а принц благоразумно промолчал, тем самым как бы подтверждая слова друга. Поступок Фокса так разгневал Марию, что она отказала ему от дома. Но в глубине души она понимала, что это ложь во спасение – принц сохранил свой доход, а она сохранила мужа.

В 1788–1789 годах возможный мезальянс снова начали обсуждать в парламенте, ведь теперь у принца появился реальный шанс обрести власть. Началось все с того, что в середине октября 1788 года Георг III почувствовал боль в животе. Подобное случалось с ним и раньше, поэтому врачи сочли его боли следствием прогулки в мокрых чулках вкупе с четырьмя грушами, съеденными в один присест. Но королю становилось все хуже, он впал в беспокойство, начал бредить. Хотя королева строго следила за тем, чтобы сведения о его здоровье не просочились в прессу, помешательство короля сразу стало темой для сплетен. Поговаривали, будто он приставал к фрейлинам и даже разговаривал с деревом, приняв его за прусского короля. Масла в огонь подливали принцы крови, которые за глаза передразнивали отца.

В таком состоянии король не мог управлять государством. Назрела необходимость регентства, но правительство тори и премьер-министр Уильям Питт-младший опасались допускать к власти принца Уэльского. Он наверняка сместил бы Питта, заменив его своим любимцем Фоксом. Возникали также опасения, что новый правитель отменит Акт о королевских браках и признает законным свой союз с Марией Фитцгерберт. И уж тогда стране грозит новая гражданская война.

Но заманчивая возможность уплыла из рук принца. За лечение короля взялся Фрэнсис Уиллис, специалист по душевным болезням, и в феврале 1799 года Георг поправился.

* * *

Слуги за глаза умиленно называли Марию «миссис Принц», но аристократия отказывалась признавать ее брак легитимным. Масла в огонь подливало поведение супругов, которые не таились, а каждый день появлялись вместе на публике, посещали театр и приемы. Любимой резиденцией Георга и Марии стал модный курорт Брайтон, где Георг отстроил свое самое известное детище – Королевский павильон, поначалу напоминавший скромную виллу, но понемногу превратившийся в дворец из арабских сказок. И в Брайтоне, и в столице Мария держалась так, словно по-настоящему – на самом деле! – считала себя принцессой Уэльской. Потомственные аристократки захлебывались желчью. А после того как Мария невозмутимо вошла в королевскую ложу в Вестминстере, поздоровалась и уселась между двумя принцессами, ее люто возненавидела королева.

Королевский павильон в Брайтоне – детище принца Георга

Третий брак Марии продлился хотя и дольше первых двух, но на счастливую старость рядом с почтительным супругом Мария не могла рассчитывать. Венчание не изменило привычки Георга. Сколько бы он ни клялся супруге в любви, а все равно поглядывал на сторону.

Удар по их семейному счастью был нанесен еще до свадьбы Георга с принцессой Каролиной Брауншвейгской в апреле 1795 года. В 1793 году принц увлекся леди Джерси, умной и властной дамой на 12 лет старше его (а для принца в возрасте женщины таилось неодолимое очарование). Именно леди Джерси, а не Марию, он взял с собой на смотрины невесты, что не могло не огорчить законную супругу – кому, как не ей, встречать нового члена семьи?

Отношения Марии и Георга натянулись до звона. Казалось, теперь они могли или ослабнуть, или порваться. Но, вкусив горечь жизни с нелюбимой женой, Георг… попросился обратно!

В 1796 году, через месяц после рождения дочери Шарлотты, он так затосковал, что написал то самое знаменитое завещание. В завещании он называл Марию «обожаемой и любимой» и «своим вторым я», оставлял ей все свое имущество вплоть до безделушек, умолял похоронить его рядом с ней. Через своего брата он отправил Марии письмо, пестревшее двойными подчеркиваниями и сентенциями вроде «БОЖЕ, ЗАКЛИНАЮ ТЕБЯ, ВЕРНИ МНЕ СЕРДЦЕ МОЕЙ МАРИИ». Или – «Да неужели же в мире есть честь, А В ТЕБЕ ЕЕ НЕТ?». Или – «НЕТ НИЧЕГО В МИРЕ, ЧТО Я НЕ СДЕЛАЮ РАДИ ТЕБЯ И В ЧЕМ Я НЕ БУДУ ТЕБЕ ПОВИНОВАТЬСЯ».

Наблюдать за этой истерикой у Марии не было сил. Она решила вернуться к мужу. Вместе с тем, ей надоело выслушивать, как ее называют фальшивой принцессой, и она отправила своего исповедника в Ватикан для подтверждения ее брака. Папе Римскому понадобилось четыре дня, чтобы вынести решение – в глазах католической церкви ее брак с принцем Уэльским считался абсолютно законным. Мария была принцессой Уэльской!

Ватикан не признавал английские законы, регулировавшие браки венценосных особ, англичане же в свою очередь не считали понтифика истиной хоть в какой-либо инстанции. Для них Мария оставалась любовницей принца, а теперь, когда он был официально женат, еще и разлучницей. Но Мария ликовала. Она вновь начала появляться с мужем на публике, в который раз шокировав своей дерзостью весь высший свет.

Взрослая Минни Сеймур (Мэри Доусон-Деймер)

Довершающим штрихом супружеского счастья стало появление ребенка – не родного, а удочеренного. В конце 1790-х чета Сеймуров передала под опеку Марии свою маленькую дочь Мэри по прозвищу Минни, пока леди Сеймур восстанавливала здоровье в теплых краях. Мария и Георг так привязались к девочке, что, после смерти ее родителей, решили оставить ее себе. Девчушка уже называла Марию «мама», а принца – «Принни». Однако у девочки нашлись законные опекуны, не желавшие, чтобы английская мисс воспитывалась в доме католички, да еще с такой репутацией. Результатом стало разбирательство, тоже закончившееся триумфом Марии. Опекунами Минни были назначены другие родственники, лорд и леди Хертфорд, на деле же Минни оставалась с Марией в Брайтоне.

Впрочем, победа оказалась Пирровой, ведь ничто не сплачивает так, как совместная тяжба. В ходе битвы за ребенка Георг до того увлекся леди Хертфорд, что почти забыл о Марии. В феврале 1811 года, празднуя долгожданное регентство, он даже отказался усадить Марию за столом для почетных гостей на основании того, что у нее не было титула (зато леди Хертфорд была маркизой, и с ней проблем не возникло).

Это было начало конца. Мария решила, что с нее хватит, и удалилась в Брайтон. «Вашему Высочеству отлично известно, что за 24 года я оказалась в положении, настолько приближенном к Вам, что у меня есть право претендовать на Вашу защиту. И я считаю, что не заслужила, чтобы меня безнаказанно оскорбляли под Вашей крышей», – писала она. Денег ей хватало, учитывая, что принц тоже выплачивал ей годовое пособие, и дни вновь потекли привычной чередой. Прогулки на свежем морском воздухе, приемы, карты, купание в кабинках. Но горечь, конечно, осталась. Куда ей деться.

* * *

Следующие два десятка лет Георг и Мария общались, как супруги после развода – встречались периодически, обсуждали будущее Минни, но между ними уже редко возникала прежняя теплота. Мария погружалась в религиозность, Георг ввязался в безнадежный конфликт с Каролиной и стремительно терял популярность.

Поток писем между ними почти иссяк, пока в 1830 году Мария не услышала о болезни короля. «Опять за старое», – подумала она, но все же взялась за перо, хотя от подагры ныли руки.

Мария Фитцгерберт на склоне лет

«Сэр, после затяжной борьбы со своим страхом показаться надоедливой и назойливой Вашему Величеству спустя годы продолжительного молчания, беспокойство касательно Вашего Величества одолело мои сомнения, и я надеюсь, что Ваше Величество поверит в мою искренность, узнав, как огорчили меня вести о Ваших страданиях. Из последних известий я узнаю, что здоровье Вашего Величества улучшается день ото дня, и меня, как никого другого, обрадуют новости о Вашем полном выздоровлении, которое, Божьей милостью, останется с Вами надолго, а вместе с ним и столько счастья, сколько Вы себе пожелаете», – написала она.

И ужасно расстроилась, когда даже на такое письмо ей не пришел ответ. Значит, все-таки забыл.

Уже после она узнала, что Георг, совсем слепой от болезни, так и не смог прочесть письмо, но сунул его под подушку. От слабости он не сумел надиктовать жене ответ, лишь попросил, чтобы его похоронили с ее миниатюрой на груди. Что и было сделано.

«Миссис Принц» пережила своего мужа на 7 лет и тихо скончалась в 1837 году. Ее любовная переписка с Георгом была частично сожжена, но поскольку это такая история, что танцует в огне, как саламандра, правда о тайном браке короля сохранилась в веках.

Глава IV

Оскорбленная королева Каролина

Удача в браке полностью зависит от игры случая.

Джейн Остен

«Принесите-ка бренди, что-то мне дурно». Если при первой же встрече с невестой жених произносит эти слова, на семейное счастье можно не рассчитывать.

Так и произошло в случае с принцем-регентом Георгом и его законной супругой Каролиной Брауншвейгской. Их семью можно назвать самой неблагополучной в истории английских королей. Нет, не трагичной, ведь обошлось без заточения в Тауэре и плахи, а именно неблагополучной – со скандалами, вовлечением тещи и свекрови, многолетними дрязгами из-за денег и перетягиванием ребенка из стороны в сторону. Помимо самих августейших супругов и их родни, в эти ссоры были замешаны премьер-министр и обе палаты парламента, не говоря уже о королевских советниках, фрейлинах и камеристках. Из-за этих дебатов будущее монархии оказалось под вопросом. В Лондоне из-за них вспыхивали мятежи.

С характером наследного принца вы уже успели познакомиться. Теперь настало время узнать получше его вторую (после миссис Фитцгерберт) супругу.

Каролина Брауншвейгская прослыла личностью неоднозначной. Она была нечистоплотной. Фамильярной до навязчивости. Склонной к эпатажу и дурацким розыгрышам. Пылкой. Влюбчивой. Внимательной к нуждам окружающих. Очень доброй и очень одинокой.

Каролина, принцесса Уэльская

* * *

Ее история начинается, как сказка о Рапунцель. В одном далеком герцогстве жила-была принцесса, которую держали в заточении.

Впрочем, герцогство Брауншвейг было не таким уж сказочным. На момент рождения Каролины в 1768 году над ним нависла более чем прозаичная угроза – банкротство. Старый герцог наделал долгов, и Карлу Вильгельму, отцу Каролины, приходилось вести баталии не только с внешним врагом, но и с кредиторами. Матушку Каролины, принцессу Августу, тоже не назовешь ведьмой из сказки. Сестра английского короля Георга Третьего, Августа была завзятой англофилкой и изнывала от тоски по лондонскому обществу. Все в Брауншвейге казалось ей скучным, пресным, затрапезным. Ее постоянные жалобы досаждали Карлу Вильгельму. Он начал проводить время в обществе любовницы и даже подумывал о том, чтобы поступить на службу в русскую армию, только бы подальше от домашних неурядиц.

В такой напряженной атмосфере росла Каролина, одна из шестерых детей. Строгость отца и неприязнь матери ко всему немецкому привела к тому, что детство и юность принцессы прошли взаперти. Гувернантка даже запрещала ей подходить к окнам, а уж о том, чтобы обедать за столом с гостями или посещать балы, и речи быть не могло. На местных фрау Августа смотрела с подозрением. Вдруг дочь нахватается их дурных манер?

От тоски у девочки развилась своеобразная форма протеста, которая потом не раз изумляла современников. Ах, нельзя? А она все равно попробует. Если не добьется своего, так хоть повеселится за чужой счет. Тоже приятно.

Однажды герцог с герцогиней отправились на бал, как обычно, оставив дома 16-летнюю дочь. Музыка еще не успела заиграть, как из дворца прискакал насмерть перепуганный курьер. Принцесса при смерти! Родители помчались домой, где застали дочь в постели. Каролина металась и кричала. На расспросы матери она отозвалась: «Разве не видно, что я рожаю! Умоляю, мадам, срочно пошлите за акушером!» Наверняка в эти минуты вся жизнь герцогини пронеслась вспять вплоть до счастливых деньков в родном Лондоне. Так или иначе, акушер был вызван, а когда он вошел, принцесса вскочила с постели, заливисто хохоча. «Что, мадам, в следующий раз пустите меня на бал?» Как на это отреагировала герцогиня, история милосердно умалчивает.

Когда Каролина вошла в возраст невесты, ее положение не улучшилось. Та же скука, тот же надзор. Герцогиня Брауншвейгская выбивалась из сил, подыскивая ей достойную партию, тем более что судьба ее старшей дочери Августы не сложилась. В 1780 году Августу-Каролину выдали замуж за Фридриха, принца Вюртембергского. Беспутный супруг увез Августу-Каролину в Россию, где обращался с ней так дурно, что ей пришлось просить защиты у Екатерины Второй. По приказу Екатерины гостью увезли во дворец Лоде в Эстонии, где та вступила в связь с егермейстером и в 1788 году скончалась от выкидыша. История выходила мутной. В Брауншвейге шептались, что российская императрица умертвила бедняжку. Каролина верила, что сестре удалось сбежать, и теперь она путешествует по Европе в свое удовольствие (вот бы и ей так!). Но матушка не тешила себя фантазиями. В запасе оставалась еще одна дочь, и ее нужно, во что бы то ни стало, удачно выдать замуж.

Каролина была скорее миловидной, чем красивой – ярко-синие миндалевидные глаза глубоко посажены, нос чуточку длинноват, округлому лицу не хватало румянца, а блестящие каштановые волосы не так-то часто видели мыло. Английский посланник сдержанно охарактеризовал принцессу: «лицо миловидное, однако же, чертам недостает мягкости – фигура лишена грациозности – глаза красивы – руки тоже хороши – зубы терпимые, но становятся хуже – волосы и брови светлые – бюст хорош – невысокого роста и, как сказали бы французы, с “дерзкими плечами” (des epaules impertinentes)». Вообще, приятные манеры Каролины и ее искренний интерес к собеседнику придавали ей очарование. Но планы герцогини расстраивались один за другим. С огорчением она отмечала, что дочери перевалило за двадцать, потом и за двадцать пять, а она по-прежнему томилась в девушках.

Расстраивало ее и то, что, если Каролину все же пускали в общество, она флиртовала напропалую. Слухи об этом донеслись до Великобритании. Королева Шарлотта так высказалась о будущей невестке: «Говорят, будто бы она настолько несдержанна, что герцог запретил ей выходить из одной комнаты в другую без присмотра гувернантки и что даже когда она танцует, сия особа повсюду следует за ней, дабы упредить позор, который она может навлечь на себя через нескромные беседы с мужчинами».

Казалось, принцессе была уготована участь старой девы. Но каково же было ликование и матушки, и дочери, когда к Каролине посватался один из самых завидных женихов Европы – принц Уэльский собственной персоной!

Как вам уже известно, в 1785 году Георг обвенчался тайным браком с католичкой Марией Фитцгерберт. Супругом он оказался так себе, и Мария страдала от его измен, которые варьировались от мимолетных увлечений до загулов длиной в несколько лет. В 1793 году принц оставил Марию ради леди Джерси, которая, по слухам, и посоветовала ему сделать предложение немецкой принцессе.

Таким образом решилась бы главная проблема, отравлявшая жизнь принца, – его долги. Они достигли чудовищных размеров – почти 270 тысяч фунтов. И павильон в Брайтоне, и роскошный лондонский особняк Карлтон-хаус, и изысканные наряды принца-денди – все это требовало денег, а наследный принц, увы, не мог запустить руку в казну. Даже исподтишка. Государственные расходы на принцев регулировал парламент, и он же решал вопрос ликвидации их долгов. Георг мог рассчитывать на 60 тысяч фунтов в год, однако после женитьбы его пособие возросло бы до 125 тысяч фунтов. Разница солидная. Кроме того, парламент обещал решить вопрос с его долгом. «Что одна чертова фрау, что другая – какая разница», – по легенде, вздохнул Георг и дал согласие на брак.

* * *

Каролина была вне себя от счастья. Наконец-то наступила та сладостная, волнующая пора, от предвкушения которой замирало сердце любой барышни. Нужно собрать приданое, перемерить сундук платьев – подарок свекрови – и обучиться английскому придворному этикету у посланника лорда Малмсбери. Но капля дегтя не заставила себя ждать. За день до отъезда дочери Августа получила анонимное письмо, в котором некий доброжелатель называл леди Джерси «худшей и самой опасной из всех распутниц». Августа показала письмо Каролине. Та была расстроена, но не слишком. Даже в ее закрытый мирок просочились сведения о личной жизни принца. «Я намерена никогда не досаждать ему ревностью. Мне известно, что принц легкомыслен, и я к этому готова», – отважно заявляла Каролина.

Леди Джерси в юности

Вместе с тем, встреча с леди Джерси страшила принцессу, тем более что зловещая особа была уготована ей «в леди опочивальни».[5] Особые опасения внушало то, что леди Джерси была не только фавориткой ее жениха, но и доброй подругой будущей свекрови. Опасаясь их двойного давления, Каролина, тем не менее, отправилась в путь. Какой бы ни была Англия, вряд ли она теснее Брауншвейга. А жизнь принцессы Уэльской наверняка легче, чем ее прежнее унылое существование.

Но принцесса ошибалась. Вместо роз ей достанутся шипы.

Британия неласково встретила немецкую гостью. 3 апреля 1795 года королевская яхта «Августа» пришвартовалась в Гринвиче, но, когда принцесса со свитой сошла на берег Темзы, кареты поблизости не оказалось. Пришлось прождать на берегу целый час, пока карета не соизволила прибыть. За встречу гостьи отвечала леди Джерси, и она сразу дала Каролине понять, кто здесь главный. Познакомившись с новой госпожой, фрейлина раскритиковала ее платье, поругалась с ней из-за места в карете и вообще вела себя вызывающе. К дворцу Сент-Джеймс Каролина подъезжала мрачнее тучи. Оставалась последняя надежда – вдруг жених окажется галантным джентльменом и защитит ее от язвительной фрейлины. Но первая же встреча с Георгом разрушила все надежды.

Следуя протоколу, Каролина собиралась преклонить колени перед наследным принцем. Георг поднял ее за руку и обнял, после чего быстрым шагом удалился в свои апартаменты. Где и потребовал бренди.

Потом он не раз вспоминал эту встречу, упиваясь жалостью к себе. Он считал себя обманутым и глубоко оскорбленным.

Его разочарование можно понять. Прежде он видел невесту только на портрете. Но портреты не пахнут. Стандарты гигиены в XVIII веке были невысоки, и благородные господа мылись далеко не каждый день. Однако в описаниях современников Каролина предстает выдающейся грязнулей и неряхой. При первой встрече с принцессой лорд Малмсбери был поражен, что ее мать, будучи англичанкой, так и не приучила дочь к чистоплотности. Чтобы наверстать упущенное, он убеждал ее в необходимости «уделять пристальное внимание каждому предмету туалета, как платью, так и исподнему (Я знал, что она носит грубые сорочки и нижние юбки, а также шерстяные чулки, крайне редко отдает все это в стирку, и переменяет тоже недостаточно часто)». Каролина пропускала его намеки мимо ушей, а во время путешествия по Европе подарила ему сомнительный сувенир – свой полусгнивший зуб, вырванный незнакомым цирюльником.

В течение всей жизни Каролина пренебрегала личной гигиеной. «Неудивительно, что принцесса Уэльская внушала отвращение принцу, ведь она была неряхой и не умела самостоятельно одеваться. Пусть бы такие люди позволяли одевать себя, как одевают кукол. Вот она иногда и позволяла, но потом обязательно портила весь вид, надев чулки швом спереди или шиворот навыворот. А уж как она их подвязывала – вот где ужас так ужас!» – откровенничала одна из ее фрейлин.

Усугубляло проблему и то, что принц Георг исправно мылся и часто менял белье. Гигиену он ставил во главу угла. Если бы невеста благоухала, как цветник, возможно, их отношения развивались бы иначе. Но при виде Каролины его трясло от омерзения.

У Каролины тоже нашелся повод для обиды. Принц Уэльский мало чем напоминал изящного юношу на портрете. Он показался невесте толстым и грубым.

На свою свадьбу, состоявшуюся 8 апреля в Королевской часовне дворца Сент-Джеймс, принц Георг пришел пьяным вдрызг. Во время молитвы вскочил на ноги, словно собираясь бежать. Смутился, когда архиепископ сделал многозначительную паузу после вопроса о препятствиях для брака. Искал глазами леди Джерси. С невестой едва перебросился парой пустых фраз. Словом, вел себя так неприлично, что собравшиеся тихо вздыхали и сочувствовали невесте. Каролина стояла у алтаря в платье из серебристой парчи. Словно не замечая происходящее, она упивалась торжественным моментом.

Неприличная свадьба плавно перетекла в кошмарную брачную ночь. «Судите сами, каково это, когда муж напился на свадьбе, после чего провел большую часть ночи у каминной решетки, где он упал и где я его так и оставила», – жаловалась Каролина своей фрейлине. Георг описывал пережитое еще грубее: «В первую ночь не только не показалась кровь, но и манерами своими она (Каролина) не походила на неискушенную особу». По его словам, при виде мужского достоинства принца невеста воскликнула: «Боже, какой огромный!» Следовательно, ей уже было с чем сравнивать (!) Следующей ночью невеста «размешала зубной порошок в воде и полученной пастой начала затирать грязные пятна на ночной сорочке, пятна спереди и сзади». Дальше принц уже не мог терпеть. Каким-то чудом в первые несколько недель супругам удалось зачать ребенка, после чего их близость оборвалась раз и навсегда – к облегчению обоих.

* * *

Некоторое время супруги жили в Карлтон-хаусе, где к услугам принцессы были предоставлены просторная спальня с туалетной комнатой, салон, декорированный зеленой парчой, и гостиная, богато украшенная гобеленами. Однако для фрейлин принцессы во дворце не нашлось места. Принц не спешил расставаться с другими комнатами. Он также не спешил прогонять леди Джерси, и, к досаде принцессы, она часто появлялась в особняке. Разве на такую жизнь Каролина рассчитывала, покидая отчий дом?

Впрочем, принц тоже считал себя жертвой обмана. Фактически он женился на деньгах, с тем расчетом, что после свадьбы его финансовые неурядицы будут улажены. Поток фунтов стерлингов, возможно, омыл бы его душевные раны, но не тут-то было. Парламент сдержал обещание. Содержание принца было повышено до 125 тысяч годовых, и вопрос его долга действительно был решен… но какой ценой! Палата общин распорядилась, чтобы из общего дохода принца ежегодно изымалось 78 тыс. фунтов в счет погашения долга. И так на протяжении 9 лет. В результате Георг лишился не только прибавки к содержанию, но и доходов от герцогства Корнуолльского, оставшись с теми же 60 тысячами. Только теперь на них приходилось содержать жену. Нелюбимую жену. Отчаянию принца не было предела.

Столовая в Карлтон-хаусе

Родители знали о нарастающем конфликте молодоженов, но не могли ничего изменить. Каролина довольно быстро подружилась со свекром. «Манеры принцессы Уэльской оказались совсем не такими, как мы ожидали. Она приветлива, обходительна и шаловлива, в ней нет суровой сдержанности. Она говорит с естественной и пристойной живостью, и уже так освоилась с Его Величеством, словно родилась и выросла его любимейшим ребенком. Ее веселость радует короля», – писали в прессе. В ее ссорах с принцем король принимал сторону невестки. Зато королева Шарлотта всецело поддерживала сына, который за глаза называл жену не иначе как «беззаконным чудовищем».

Рождение дочери Шарлотты 6 января 1796 года не сплотило родителей. Скорее наоборот, напряжение достигло такого накала, что в феврале того же года Георг составил завещание, в котором оставлял Марии Фитцгерберт все нажитое имущество. Каролину он, впрочем, тоже не забыл. Ей принц завещал один шиллинг.

Однако для Каролины с рождением наследницы многое изменилось. Принцесса почувствовала свою силу. Быть может, ее характеру недоставало глубины или же, напротив, ей с избытком хватило здравого смысла, но она не стала делать из своего положения трагедию. Да, семейного счастья уже не будет. Родных детей, вероятно, тоже. Но в жизни остается еще так много приятного. Вечеринки в теплой компании. Сироты, которых можно вытянуть из нищеты. Наряды такого покроя, который нравится ей, а не свекрови. Вкусная еда. Путешествия.

«После распоряжений принца Уэльского я считаю себя полностью отделенной от него и, следовательно, полагаю, что на меня не распространяются обязательства или правила, в силу которых я должна жертвовать всем ради принца Уэльского», – писала Каролина. Во время одной из ссор она выразилась еще жестче: «Заявляю вам, что с этого момента мне нечего больше вам сказать и что отныне я не подчиняюсь вашим приказам или вашим правилам!»

* * *

Оставив мужа с леди Джерси, которую она все же прогнала из фрейлин, Каролина сняла домик за городской чертой, в деревне Шарлтон посреди вересковых пустошей Блэкхита. Несколько раз в неделю она наведывалась в Карлтон-хаус, где в просторной детской подрастала дочь Шарлотта. Останься она в Лондоне, Каролина, безусловно, видела бы дочь чаще, но не намного. О детях в августейших семьях пеклись старшие гувернантки, непременно из родовитых семей, их помощницы и няньки, родители же проводили со своими отпрысками мало времени. Каролина читала с дочерью, смеялась с ней, учила ее молитвам, но от нее не требовалось уделять девочке все свободное время.

Каролина с маленькой Шарлоттой

К чести Георга надо отметить, что он охотно согласился бы на юридически оформленное раздельное проживание, выплачивал бы жене пособие и даже отдал бы ей маленькую Шарлотту. Что угодно, лишь бы разорвать этот союз. Но королю претила мысль, что сын вынесет сор из избы – вернее, из дворца. Кроме того, Георг III был уверен, что таким образом сын оскорбит жену. И принц с принцессой продолжали нести ярмо супружества.

Тем временем Каролина осваивалась в новом доме Монтагью-хаус, на самой окраине любимого ею Блэкхита. Там она вкусила свободу, которую прежде не знала – прогулки с одной лишь камеристкой и без лакеев, визиты к друзьям, приемы и танцы. Не нужно ни перед кем отчитываться, не нужно просить дозволения – это ли не счастье? Она брала уроки пения у неаполитанского дирижера Феррари и училась лепить из глины под руководством скульптора Турнерелли.

Среди веселой суеты она не забывала о делах милосердия. Каролина брала под опеку сирот, для которых потом подыскивала приличное место. Но как ни парадоксально, именно благотворительность явилась причиной первого из двух скандалов, от которых содрогнулся ее мир. Ее мир и вся Англия.

Пытаясь устроить подопечных сирот в юнги, Каролина обзавелась знакомствами среди проживавших поблизости моряков. Они захаживали в дом к веселой принцессе, и по округе пошли пересуды. Слухи были небезосновательными. Одним из предполагаемых любовников Каролины стал капитан Томас Манби, взявший двух ее мальчишек юнгами на фрегат. Другим – морской офицер сэр Сидни Смит, который к 37-ми годам повидал весь свет и был удостоен рыцарского титула. Сэр Сидни помогал Каролине декорировать одну из гостиных на манер восточного шатра. Принцесса звала его приходить почаще, тем более что квартировал он неподалеку – у общих друзей сэра и леди Дуглас. Точнее, друзьями их считала Каролина и, как выяснилось позже, в одностороннем порядке.

Помимо подросших ребятишек, Каролина заботилась о малышах. Кроху, найденную посреди вересковой пустоши, она назвала Эдвардиной Кент в честь герцога Кентского, ставшего крестным отцом девочке. Полагая, что Эдвардина – дочь знатных французских эмигрантов, Каролина не жалела денег на ее образование. Но гораздо более известен был другой ее подопечный – малыш Уилли Остин.

Осенью 1802 года он прибыл в Монтагью-хаус вместе со свой матерью Софией. Женщина умоляла помочь ее мужу, который лишился работы на верфях, но даже рассчитывать не могла на неожиданную милость. Каролина предложила взять на воспитание маленького Уилли. От заманчивого предложения трудно было отказаться, и принцесса обрела нового воспитанника. Она страшно его баловала. После обеда лакей приносил карапуза в столовую и придерживал над столом, пока мальчик тянул в рот сласти.

Английскую знать раздражала чрезмерная забота о сыне прачки. Поползли слухи о том, что Уилли был внебрачным сыном Каролины, которого она прижила от одного из своих друзей-морячков. Для настоящего, полномасштабного скандала не хватало лишь искры. Но некая леди Дуглас держала в руках огниво.

Нужно признать, что ссору с леди Дуглас Каролина затеяла первой. В 1804 году Дугласы получили три анонимных послания. Письма оповещали сэра Джона о связи его жены с сэром Сидни Смитом и были снабжены рисунками, наглядно объяснявшими, как эта связь проистекала. Дугласы сразу опознали почерк принцессы. По-видимому, сказывалась ее любовь к розыгрышам, но Дугласы не оценили шутку и потребовали объяснений. Когда в ответ пришла еще одна анонимка, у Дугласов не оставалось сомнений, что разыграла их именно Каролина.

Дугласы могли бы проглотить обиду, если бы Каролина еще раз не перешла им дорогу.

В промежутках между приступами безумия король Георг заботился о внучке, в которой просто души не чаял. Он приказал перевезти Шарлотту в Виндзор, дабы самому присматривать за ее образованием. Его решение привело сына в ярость, ведь на содержание и образование принцессы тратилось 5 тыс. фунтов, а теперь и эти деньги уплывали из рук! Но учитывая, что принц задерживал жалование гувернанткам, решение короля было верным. Король пригласил в Виндзор Каролину и пообещал, что она сможет часто видеться с дочерью. Выказывая невестке свое расположение, он назначил ее смотрительницей королевского парка в Гринвиче, что на юго-востоке Лондона.

Каролина сразу же развернула бурную деятельность. В Гринвиче решено было открыть приют для сирот британских моряков. Под приют отводился Королевский домик, бывшая резиденция монархов, но Каролина посчитала, что близлежащие строения приюту тоже пригодятся. По ее распоряжению арендаторов попросили съехать, и среди тех, кто получил приказ о выселении, были Дугласы. Для них это стало последней каплей.

5 ноября 1805 года, в присутствии принца Уэльского и герцога Сассекского, леди Дуглас дала показания против принцессы. Она сообщила, что Уилли Остин, которого Каролина якобы усыновила, на самом деле был ее внебрачным сыном. Более того, Каролина намеревалась выдать его за ребенка принца, поскольку несколько ночей провела в Карлтон-хаусе. Если бы ее затея увенчалась успехом, бастард наследовал бы престол вместо Шарлотты, поскольку наследникам мужского пола всегда отдавалось предпочтение. Задыхаясь от радости, принц Уэльский записывал показания.

«Столь велико мое к ней отвращение, и пустившая корни неприязнь, и омерзение, которое я питаю к ней, что я содрогаюсь при одной лишь мысли о том, чтобы сесть с ней за одним столом и вообще пребывать с ней под одной крышей», – отзывался он о жене. Показания леди Дуглас вселяли в него надежду даже не на раздельное проживание, а на полноценный развод. Понимая, что сын не уймется, король согласился начать «Деликатное расследование», в котором участвовали премьер-министр лорд Гренвилль, лорд-канцлер Эрскин, лорд главный судья Элленборо и министр внутренних дел лорд Спенсер. Почти год пэры изучали показания свидетелей – пажей, лакеев и горничных принцессы, ее докторов и соседей. Но главной свидетельницей оставалась леди Дуглас.

Леди Дуглас, главный свидетель против Каролины

Нет врага опаснее, чем бывший друг. В описаниях леди Дуглас жизнь Ее Высочества представала оргией, растянутой на многие годы, кульминацией которой и стало рождение бастарда. По словам миледи, осенью 1801 года принцесса Уэльская нежданно-негаданно нагрянула к ним домой. Чадолюбивая Каролина узнала, что у леди Дуглас недавно родилась прелестная дочка, и хотела посмотреть на маленькую. Так завязалось их знакомство. Принцесса зачастила в дом к Дугласам и только что не домогалась хозяйки дома, вбегая в ее спальню и заключая ее в объятия. Новой подруге Каролина поверяла все свои секреты. Даже такие: «вас позабавило, когда я велела принести эль, жареный лук и картофель, и когда сказала, что за завтраком уплетаю язык и цыплят. (…) Я поведаю вам обо всем. Дело в том, что я жду ребенка, и он зашевелился, когда я завтракала с леди Уиллоби. Молоко хлынуло из груди так быстро, что замочило муслиновое платье, и мне пришлось сделать вид, будто я что-то пролила, и подняться к себе, чтобы промакнуть платье салфеткой». После Каролина не раз намекала на свою беременность. А в январе 1803 года, посетив Монтагью-хаус, леди Дуглас увидела, что повсюду валялись пеленки, свивальники и бутылочки. Сияя, принцесса показала ей новорожденного сына, которого, по хитроумному плану, выдала за приемыша.

Леди Дуглас также перечислила, какими эпитетами Каролина награждала родных и близких. Все они были «нескладными, с лицами, как плам-пудинг», герцог Кембриджский походил на вульгарного сержанта «с ушами, полными пудры», а король вел себя так, как будто вообще не понимал, что происходит вокруг. Показания леди Дуглас подтвердила буфетчица. Якобы один из докторов принцессы спрашивал, не посещал ли принц Монтагью-хаус, ведь Ее Высочество в положении. Список любовников принцессы пополнился и новыми фамилиями, включая политика Джорджа Каннинга и художника Томаса Лоуренса. Вокруг принцессы Уэльской сгущались тучи.

* * *

Каролина почти сразу узнала о расследовании. Трудно не догадаться, если слуг одного за другим вызывают на допрос. Но в чем именно ее обвиняют? Этого принцессе не сказали.

Еще перед отъездом в Англию лорд Малмсбери припугнул Каролину, объяснив ей, что по закону 1351 года половая связь с женой короля, его старшей дочерью или женой его старшего сына приравнивалась к государственной измене. Наказание за измену – смерть. Если же принцесса была соучастницей в покушении на свое тело – проще говоря, отдалась добровольно – обвинить в измене могли и ее. Пример Анны Болейн и Кэтрин Говард, злополучных жен Генриха Восьмого, отрезвлял Каролину. Но соблюдать себя, пока муж развлекается, она тоже не собиралась. Ее смелость граничила с бравадой. «За всю свою жизнь я только раз совершила прелюбодеяние. С мужем миссис Фитцгерберт», – говорила она.

Однако реальность обвинения в измене, за которым маячила плаха, пугала принцессу. Во время расследования, суть которого она по-прежнему не понимала, Каролине запрещено было видеться с дочерью. Король тоже отказывался ее принимать. Неопределенность действовала угнетающе, и принцесса затребовала обвинительные документы. Копию отчета комиссии с показаниями всех свидетелей ей прислали только в августе, а ведь расследование началось еще зимой. Так Каролина разочаровалась в тех, кого считала верными друзьями и слугами.

Несчастья продолжались. В ноябре 1806 года до Каролины донеслись вести о разгроме прусских войск при Йене и Ауэрштедте. Ее отец был тяжело ранен на поле битвы и вернулся в Брауншвейг. Наполеон согласился на его просьбу сохранить нейтралитет герцогства, но при условии, что Карл Вильгельм оставит прусскую службу. Старик отказался. 10 ноября он скончался от ран, о чем Каролина узнала только две недели спустя. В свете расследования Георг Третий даже не прислал ей соболезнования. Опасаясь наступления вражеских войск, герцогиня Августа собрала детей, один из которых был слепым, а другой – умственно отсталым, и бежала из герцогства. В следующем году она приехала в Англию. Отношения между матерью и дочерью никогда не отличались теплотой, и присутствие Августы скорее раздражало, чем обнадеживало принцессу.

Осенью Каролина не выдержала. Особенно мучительной для нее была холодность короля, который раньше относился к ней с такой заботой. Она пригрозила, что если король не примет ее, то она опубликует материалы расследования. Пусть вся Британия увидит, какому унижению подвергается принцесса Уэльская. Пусть люди сами рассудят, кто тут прав. Угроза возымела действие, но следователи спохватились поздно – в типографии на Флит-стрит было напечатано несколько копий. Допечатку делать не пришлось, поскольку обстоятельства резко изменились.

Король Георг III

Кабинет министров, сформированный лордом Гренвиллем и получивший название «Министерство всех талантов», так и не оправдал надежд вигов. В 1807 году к власти пришли тори, друзья Каролины, взявшие ее под защиту на все время расследования. Можно сказать, что принцесса Уэльская стала знаменем оппозиции. Лишившись власти, любая партия, будь то виги или тори, тут же вспоминала о ее существовании и принимала живейшее участие в ее судьбе (вернув политическое влияние, защитники про Каролину забывали).

Так или иначе, но в апреле 1807 года новый кабинет посоветовал королю принять принцессу Уэльскую. По словам министров, обвинения против Ее Высочества были необоснованны. Помогло и то, что показания в пользу принцессы дали родители Уилли. Мистер и миссис Остин подтвердили, что передали сына принцессе на воспитание. Справка из больницы, где бедная прачка родила сына, явилась неопровержимым доказательством. А доктор, на которого ссылалась буфетчица, недвусмысленно показал, что не замечал у принцессы признаков беременности. Учитывая прошлые ссоры с Каролиной, леди Дуглас никак нельзя было назвать беспристрастной свидетельницей. Среди следователей даже возник вопрос, не предать ли ее суду за клевету, но решено было просто замять столь деликатное дело.

Принц Уэльский пришел в исступление от гнева, что жена вышла сухой из воды. Она же так прокомментировала разбирательство: «Наконец-то упал занавес и закончилась комедия “Много шума из ничего”. Думаю, мои внуки отнесутся к этим событиям, как к пародии на Шекспира».

* * *

Принцесса Шарлотта подрастала, наблюдая за родительскими ссорами. «Деликатное расследование» принесло девочке немалую боль. Каролине не позволяли навещать дочь, Георг же был так поглощен сбором улик против жены, что легко забывал о Шарлотте. Отношения со строгой бабушкой у Шарлотты тоже не сложились. «Я решила, что никогда не позволю другой женщине управлять мной. Я всегда буду рада выслушать твой совет, милая мама, но даже ты не будешь мною управлять», – признавалась Шарлотта матери.

Власть отца все тяжелее давила на юную принцессу. В 1810 году, после смерти любимой дочери Амелии, заболел король Георг. Полуслепой помешанный старик уже не мог возглавлять государство, и в 1811 году регентом при отце стал принц Георг, положив начало эпохе Регентства. О том, чтобы поделиться властью с женой, принц Георг не желал даже слышать. Популярность опальной королевы раздражала Георга, всегда мечтавшего о любви. Однако аплодисменты в опере доставались не ему, а Каролине.

Среди тех, кто встал на сторону принцессы Уэльской, была Джейн Остен. В 1813 году она писала своей подруге Марте Ллойд об очередном письме Каролины, которое попало в газеты: «Бедная женщина, я всегда буду ее поддерживать, потому что она женщина и потому что я ненавижу ее мужа. Но я едва могу простить ее за то, что она назвалась “любящей и привязанной” по отношению к человеку, которого наверняка не выносит. (…) Но если бы мне пришлось отказаться от поддержки принцессы, я осталась бы при мнении, что она сохранила бы респектабельность, если бы принц в самом начале повел себя с ней хотя бы прилично».

Через своих представителей супруги возобновили разговоры об официальном разъезде. Каролина была не против получать 50 тыс. фунтов в год в обмен на обещание жить за границей. Но Шарлотта воспротивилась родительским планам.

В 1812 году Шарлотта, уже превратившаяся в цветущую девицу, завела целых два романа – сначала с капитаном Джорджем Фитцкларенсом, сыном ее дяди Вильгельма и актрисы миссис Джордан, а затем с капитаном Чарльзом Гессе, бастардом другого дяди. «Все-таки родня», – рассудила гувернантка и не мешала их встречам. Молодые люди обменивались с Шарлоттой письмами и гуляли по Виндзорскому парку.

Узнав о предосудительном поведении дочери, принц-регент пришел в ярость. «Если бы ваша дочь так себя вела, как бы вы с ней поступили?», – проконсультировался он у лорда-канцлера. «Под замок бы посадил», – угрюмо буркнул канцлер. Принц-регент счел это отличной рекомендацией. Он сообщил дочери, что отныне и впредь она будет находиться под строжайшим надзором. На место снисходительной гувернантки леди Клиффорд заступила суровая герцогиня Лидс. Отцовские распоряжения возмутили Шарлотту. Ведь в 16 лет барышни наконец расставались с гувернантками! Неужели ей, как маме, придется ходить с наставницей до 23-х лет?

Принцесса Шарлотта

Самым простым решением казалось замужество. От отчаяния она дала согласие своему кузену Вильгельму, наследному принцу Оранскому. Этот худенький и скучноватый юноша вырос в Англии, отучился в Оксфорде и записался в британскую армию. Знакомые в шутку называли его «Билли-дурачок». В декабре 1813 года Вильгельм и Шарлотта были помолвлены. Пару дней спустя Шарлотта плакала навзрыд. Выяснилось, что по условиям брачного договора ей придется провести полгода на исторической родине Билли, в Голландии. Масла в огонь подлил советник Каролины Генри Брум, который опасался отъезда Каролины. Он нашептал Шарлотте, что мать остается в Англии только ради нее. И если Шарлотта уедет в Голландию, то Каролина, не в силах сносить оскорбления мужа, последует за дочерью. На расстоянии Георгу проще будет получить развод и жениться заново, лишив дочь права на престол. Чтобы защитить себя и мать, Шарлотта разорвала помолвку с Билли.

В отместку за своевольство принц-регент распорядился запереть дочь в дальнем дворце. Подобно героине готического романа, Шарлотта решилась бежать. Сразу же после разговора с отцом она опрометью выбежала на улицу и, поймав первый кэб, назвала адрес матери. Она рассчитывала, что Каролина защитит ее от Георга, но что та могла сделать? По закону дочь принадлежала отцу.

Но было и еще одно обстоятельство. Шарлотта не догадывалась, что мать давно уже собирала багаж для грядущего путешествия. С недавней смертью Августы оборвалась еще одна ниточка, связывавшая Каролину с Англией. За 20 лет непрерывных нападок принцесса просто устала. Ей хотелось оказаться где-нибудь далеко-далеко, среди бесшабашных, открытых, приветливых людей. Например, в Италии. Она поедет туда с дочерью или без. И когда за беглянкой пришли советники Георга, Каролина позволила им забрать дочь. Теперь Шарлотта чувствовала себя преданной со всех сторон.

А ее матушку манили новые берега.

* * *

8 августа 1814 года, в темной ротонде с золотыми застежками и шляпке с зеленым пером, Каролина отчалила из Англии. Принцессу сопровождали Эдвардина Кент и Уилли Остин, а также две фрейлины и два камергера. Сначала Каролина навестила родной Брауншвейг, где наспех выдала замуж Эдвардину, и продолжила путь на юг, в заветную Италию. Там она собиралась остановиться надолго. Но как же трудно путешествовать, не зная языка! В Милане ей понадобилось нанять переводчика, который помогал бы путешественникам устраиваться на ночлег и менять лошадей.

Принцессе порекомендовали Бартоломео Пергами, бывшего солдата, служившего ныне курьером. Переводчик сразу же ей приглянулся. И немудрено – красавец двухметрового роста, мускулистый, с черными, как смоль, кудрями и импозантными усами. Кто тут устоит? Наличие у него дочери, прелестной крошки Витторины, только обрадовало принцессу. Детей она любила.

Бартоломео Пергами

В Италии принцесса позволила себе расслабиться абсолютно. Итальянцы надолго запомнили ее триумфальный въезд в Геную: мальчик в костюме купидона вел под уздцы двух пятнистых пони, тянувших экипаж в форме раковины, а среди этого перламутрового великолепия восседала полная дама в шляпке с розовыми перьями и в платье с розовым корсажем и короткой белой юбочкой, едва прикрывавшей колени. Рядом примостился Уилли Остин, которого итальянцы считали ее сыном. Впереди скакал Пергами, подражая костюмом и манерами новому королю Неаполя Мюрату. Наблюдая это зрелище, английские путешественники не знали, куда девать глаза. Рядом с великаном Пергами невысокая и пышная Каролина смотрелась довольно комично, но ей не мешала разница ни в росте, ни в положении.

В 1815 году принцесса приобрела виллу д'Эсте на берегу озера Комо, но не задержалась в новой резиденции и продолжила странствия по Средиземноморью. Эльба, Сицилия, Мальта, затем Тунис, где Каролина собиралась освобождать рабов-христиан, но удовольствовалась экскурсией по гарему, а после Афины, Коринф, шумный Константинополь, Иерусалим, куда принцесса въехала на ослике. Повсюду ее сопровождал Пергами, собирая по дороге ордена и почести – чтобы произвести итальянца в свои камергеры, Каролина купила ему баронство.

На ходу она читала газеты, знакомясь с последними новостями из Англии. В Тунисе она узнала, что Шарлотта выходит замуж за Леопольда Саксен-Кобургского, и отправила дочери поздравления. А год спустя, уже в Риме, услышала о страшной смерти дочери.

Вернувшись с прогулки по парку, беременная Шарлотта пожаловалась на боль и, бросив на пол шляпку и плащ, упала в кровать. Мучительные роды длились 50 часов. Младенец родился мертвым, а вскоре скончалась мать. Леопольд был безутешен. Он рыдал, не позволял убирать с пола вещи жены и, вне себя от горя, не сразу написал теще об их общей утрате. Принц-регент даже не подумал о том, чтобы послать жене соболезнования. Много лет назад он решил, что больше не будет с ней разговаривать, и, как истинный джентльмен, слово свое сдержал.

Зато курьер кабинета министров поскакал с депешей к Папе Римскому. По дороге курьера перехватила свита принцессы. Услышав страшную новость, Каролина упала в обморок. Очнулась она уже другим человеком. Ее охватила тоска, она бесцельно бродила по вилле, утирая слезы, и казалось, из этого состояния ее может вывести разве что сильный шок.

Долго ждать ей не пришлось.

* * *

Георг так и не оставил намерения выставить жену прелюбодейкой. В первый раз у него не получилось, но почему бы не попробовать снова? Вдруг повезет? Слухи о распутстве Каролины летели из Италии в туманный Альбион, обрастая в дороге все новыми и новыми деталями. Под давлением регента кабинет министров назначил новое расследование, получившее название «Миланская комиссия». Правительственные агенты были посланы в Италию, чтобы допросить свидетелей и собрать неопровержимые доказательства адюльтера с Пергами.

На этот раз свидетелей насчитывалось больше – хозяева гостиниц, где останавливалась путешественница, официанты, кучера, лодочники, курьеры, портье. Настоящим подарком для обвинения стала горничная-швейцарка Луиза Демонт, которой принцесса не так давно отказала от места. Ей нашлось что рассказать о простынях в спальне госпожи, о каждой складке и пятнышке. Однозначно по утрам Луиза замечала на постели принцессы отпечатки двух тел.

Курьер сообщил, что случайно заглянул в окно кареты и увидел, как Каролина положила руку на интимные части тела Пергами. Капитаны и матросы кораблей, возивших Каролину по Средиземному морю, с негодованием рассказывали, что принцесса спала с Пергами в своей каюте, а один раз даже в шатре на палубе. Когда Пергами получил баронство, капитаны все равно отказывались сидеть с ним за одним столом, ведь совсем недавно он выполнял обязанности лакея. А во время одного из плаваний Пергами прислуживал Каролине, пока она принимала ванну. Возможно, жаркий итальянец заставил ее полюбить гигиенические процедуры.

Свидетельские показания были отправлены в Англию и тщательно изучены в палате лордов.

Но что же делать с добытыми сведениями? Разумеется, подавать на развод! После смерти отца в январе 1820 года Георг стал полноправным монархом, но мысль о том, что корону придется делить с Каролиной, не давала ему покоя. Развод все изменит! Георг еще женится и подарит королевству нового наследника. Но законы Британии в который раз удивили ее правителя.

Король Георг IV

Королевские юристы настаивали, что репутация супруга, подающего на развод, должна быть безупречной. Но даже ради спасения страны никто из английских пуритан не решился бы назвать Георга целомудренным. Конечно, можно было припомнить Каролине пресловутый закон 1351 года, но вот незадача – он распространялся только на подданных английской короны. Пергами не был англичанином. Как в таком случае следует поступать с иностранцами, в XIV веке забыли уточнить. А если нет измены с одной стороны, то нет ее и с другой. Следовательно, принцесса Уэльская ни в чем не виновата.

Но король, исходя тихим бешенством, продолжал давить на лордов. В конце концов, 5 июля лорд Элдон внес в парламент билль, дабы «лишить Ее Величество Каролину Амелию Елизавету титула, прерогатив, прав, привилегий и льгот королевы-супруги сего королевства и расторгнуть брак между Его Величеством и упомянутой Каролиной Амелией Елизаветой». Документ назывался устрашающе – «Билль о Муках и Наказаниях». Архаическое название «Pains and Penalties» не имело ничего общего с пытками, но союзникам Каролины билль показался оскорбительным.

Попрощавшись с Пергами во Франции – как оказалось, навсегда – Каролина поспешила в Англию. Она опасалась, что муж оставит ее без гроша, и хотела поскорее напомнить о себе, прежде чем ее лишат последних привилегий. Георг уже настоял на том, чтобы имя Каролины убрали из той части англиканской литургии, когда молящиеся просили Господа благословить монарха и его супругу. Потому что нечего ее благословлять. Мало ли, вдруг Бог ей и вправду поможет.

Неприкрытая ненависть короля к своей жене злила его подданных. Популярность Каролины, которую называли «оскорбленной королевой», была на пике. Когда 5 июня она прибыла в Дувр, ее встретила ликующая толпа. Горожане впряглись в карету и сами довезли ее до гостиницы. Тот же самый восторг она встречала и в других городах, но в выражении чувств всех превзошли лондонцы.

Лондонские сторонники Каролины оставляли на подоконниках зажженные свечи в ее честь. Скоро и этого стало мало. «Квиниты» начали требовать, чтобы свечи горели во всех окнах. Тем, кто забывал о свече, напоминанием служил булыжник. Со всех сторон доносился звон стекла вперемешку с криками: «Огня! Огня!» И вот однажды, внушив любовь к королеве жителям домов вдоль Сент-Джеймс-сквер, толпа отправилась… штурмовать Карлтон-хаус. Вряд ли Георг зажег на подоконнике свечу! Но во дворе Карлтон-хауса хулиганов поджидали солдаты, да и ворота оказались слишком прочными. Огорченно вздыхая, защитники Каролины ушли искать менее защищенные объекты.

Тем не менее, народный гнев достиг такого накала, что 17 августа 1820 года, когда в палате лордов начался процесс против королевы, парламент пришлось огородить двойным забором. За баррикадами собралась многотысячная толпа горожан. В знак поддержки королевы, мужчины украсили шляпы белыми кокардами, а женщины махали ей белыми платками. Женщин – как простолюдинок, так и леди – собралось много. Неудивительно, ведь они знали не понаслышке, что такое жизнь с мужем-тираном. Когда показалась карета Каролины, толпа взорвалась криками: «Боже, храни королеву!» и продолжала гудеть, пока Каролина не скрылась в здании парламента. У подъехавшего герцога Веллингтона горожане потребовали снять шляпу в честь Ее Величества. «Боже, храни королеву, и пусть ваши жены ведут себя так же, как она!», – воскликнул Веллингтон. В толпе раздался хохот. Как заметил один из современников, невинность королевы или же ее вина ничего не значили для «квинитов». Они поддержали бы ее в любом случае.

Внутри Вестминстерского дворца Каролина чувствовала себя уже не так уверенно. Судилище ее потрясло. Сторона обвинения вызвала свидетелей из Италии, людей, которых Каролина хорошо знала, которым доверяла. Теперь они давали показания против нее. И ведь нельзя сказать, что лгали. Она действительно была любовницей Пергами. В первый же день ей стало так дурно, что потом она лишь изредка появлялась на заседаниях. Ей казалось, что все потеряно.

Королева Каролина

Но адвокаты королевы Брум и Дедман всерьез взялись за дело. Во время перекрестного допроса Генри Брум ловил свидетелей как на ошибках в показаниях, так и на откровенной лжи. Например, курьер, якобы видевший как Каролина ласкала Пергами, неправильно описал занавески в карете. Выяснилось также, что агенты «Миланской комиссии» снабжали свидетелей деньгами. Бывшие фрейлины королевы и ее камергеры единодушно отрицали измену, уверяя лордов, что их госпожа – женщина порядочная.

Слушания тянулись неделю за неделей, судьи тосковали по своим имениям, где давным-давно могли стрелять бекасов, а долгими летними вечерами потягивать портвейн с соседями… Процесс начал походить на фарс. Тем более что королевские братья успели обзавестись законными детьми, так что престолу уже ничего не угрожало. В таких условиях развод для короля был скорее капризом, чем необходимостью. Лорды рассудили, что незачем баловать старого развратника.

И 10 ноября произошло неожиданное – палата лордов оправдала королеву, при том что никто уже не сомневался в ее виновности!

Буквально через несколько дней нашелся свидетель-итальянец, которому посчастливилось застигнуть Пергами и Каролину в самом разгаре полового акта. Именно о таком свидетеле и мечтала сторона обвинения. Но было уже поздно: показания оставили без внимания.

* * *

У Георга оставался последний козырь. Пускай он не смог избавиться от законной супруги, так хотя бы не пустит ее на коронацию и не увидит корону на ее немытой голове.

Наконец-то закон был на его стороне – монарх имел полное право решать, кого позвать на церемонию, а кого исключить из списка гостей. Он ждал коронацию столько лет, он потратил на нее столько денег – один только парадный костюм вместе с мантией и корсетом обошелся ему в 24 тысячи фунтов! Нет, в этот день все должно быть идеально. И шестидесятилетний король – обрюзгший, поседевший – повел себя как жадный мальчишка, который отгоняет гостей от торта со свечками. Он не пригласил королеву в Вестминстерское аббатство на торжество 19 июля 1821 года.

А она, разумеется, пришла.

Разве могла она поверить, что ее, монархиню, не пустят на ее же коронацию! Но произошло именно это.

Как только она подошла к входу в аббатство, привратники закрыли дверь. Аргументы ее свиты на них не действовали. На коронацию пускали только по пригласительным билетам. Тогда Каролина попыталась пробиться в Вестминстерский зал, где собрались гости короля. «Она металась, бесновалась и кричала: «Впустите меня, ведь я же ваша королева, королева Британии». Лорд верховный камергер был с королем, но послал своего заместителя, который возопил так, что в зале задрожали стены: «Выполняйте свой долг, затворите двери!» И тут же пажи в красных камзолах захлопнули двери прямо у нее перед носом», – писала одна из дам, присутствовавших в зале.

Вестминстерское аббатство

В первый раз в жизни королева потерпела поражение. Такое поражение, от которого уже не отшутиться, которое бьет в самое сердце. Люди, прежде поднимавшие за нее бокалы, теперь насмехались над своей оскорбленной королевой. Как можно так нелепо себя вести? Зачем она вообще приехала? Зачем выставила себя на посмешище?

И Каролина бежала. Последнее слово осталось не за ней.

* * *

После позорного изгнания она вернулась к себе в Бранденбург-хаус. Тем же вечером она позвала друзей на ужин и весело щебетала, но гости понимали, какими усилиями дается ей беззаботность. Когда она хохотала, по щекам катились слезы. После плотного ужина Каролина, по своему обыкновению, приняла магнезию от тяжести в желудке. Она насыпала порошок в графин с водой, добавила несколько капель опийной настойки и выпила полученную смесь. А утром проснулась со страшной болью в животе.

Была ли это попытка самоубийства? Едва ли. Скорее уж королева была в таком состоянии, когда в чашку чая вместо двух ложек сахара автоматически добавляешь десять.

На этот раз опрометчивость стала роковой. Из-за нерастворившейся магнезии у королевы началась кишечная непроходимость, которая, вероятно, наложилась на какое-то другое заболевание кишечника.

Каролина умерла не сразу. Еще несколько недель она пролежала в постели, что дало ей время составить завещание. Она не забыла ни Уилли Остина, ни малышку Витторину Пергами, ни других своих друзей, которых, на поверку, у нее оказалось не так уж много. Она настаивала на том, чтобы на ее гроб прибили табличку «Каролина Брауншвейгская, оскорбленная королева Англии», и друзья дали ей такое обещание. Теперь она была спокойна. «Я скоро умру, мистер Брум, но это не имеет никакого значения», – прошептала королева, когда ее пришел навестить адвокат. «Врачи Вашего Величества придерживаются иного мнения», – осторожно заметил Брум. «Ах, мне-то лучше знать. Я умираю, но мне все равно».

Она скончалась ночью 7 августа 1821 года. Весь день она стонала от боли, а последние несколько часов бредила, но с ее губ ни разу не сорвалось имя Бартоломео Пергами. Даже в забытье она не доставила бы мужу такого удовольствия. Георг проводил время в Ирландии и на похороны не приехал.

Гроб с телом Каролины был перевезен в Брауншвейг. Выполняя последнюю волю королевы, ее друзья изготовили табличку, но в последний момент ее приказано было заменить нейтральной надписью на латыни. Тем самым подтвердилась правота Каролины. До самой последней минуты в Англии она оставалась оскорбленной королевой.

Глава V

Дора Джордан – актриса, фаворитка и многодетная мать

Каждый день подтверждает мне несовершенство человеческой натуры и невозможность полагаться на кажущиеся порядочность и здравый смысл.

Джейн Остен

Как совместить карьеру с воспитанием ребенка? Таким вопросом задаются многие наши современницы, но он волновал женщин и двести лет назад. Особенно если карьера подразумевает гастроли, заучивание тысяч строк наизусть, рождественские каникулы, проведенные вдали от семьи, синяки, ссадины, сорванный голос и прыжки по сцене на последних месяцах беременности. А детей при этом было не двое-трое, а… тринадцать!

Такова была жизнь Доры Джордан, великой актрисы и любовницы будущего короля Вильгельма IV. Пожалуй, трудно найти среди современниц Остен женщину более самодостаточную и трудолюбивую, умеющую себя подать, но вместе с тем заботливую и любящую. Но, несмотря на всю свою целеустремленность, Дора Джордан не сумела справиться с главной проблемой своей жизни – с тотальным бесправием женщин, налагавшим печать на всю их жизнь и жизнь их детей.

В своей борьбе Дора полагала, что ее 20-летний союз с любимым мужчиной, которому она родила десять человек детей, дает ей хоть какие-то права. Закон считал иначе.

Дора Джордан

* * *

О том, что не все браки равны в глазах закона, Дороти Джордан узнала рано. Она родилась в 1761 году в Ирландии в семье англичанина Фрэнсиса Бланда и валлийки Грейс Филиппс. Матушка Дороти гордо именовала себя «миссис Бланд», но это было скорее дерзостью с ее стороны. Родители Дороти не были повенчаны. Точнее, пытались обвенчаться, но судья Бланд, отец Фрэнсиса, признал их союз незаконным. Достопочтенному джентльмену не нравилось, что его сын, тогда еще несовершеннолетний, взял в жены актрису. Тем не менее, молодые люди продолжали жить вместе, как ни в чем не бывало. Грейс была уверена, что Фрэнсис никогда ее не оставит.

Да и что такое запись в церковно-приходской книге? Так, пустая формальность. Главное – любовь.

Но в 1774 году, когда семейство проживало в Дублине, любовь внезапно угасла. В один прекрасный день отец попросту исчез. Как выяснилось, он уехал в Лондон, где с чистой совестью заключил новый брак. Некоторое время он еще присылал Грейс деньги, но когда в новой семье появились дети, помощь прекратилась. Грейс была в отчаянии. Нельзя сказать, что она полностью зависела от мужа финансово. Успешная, хотя и малоизвестная актриса, Грейс вносила свой вклад в семейный бюджет. Однако теперь ей пришлось в одиночку поднимать шестерых детей.

Помочь матери сразу же вызвалась 14-летняя Доротея. Проработав некоторое время помощницей модистки, она поняла, что скучные будни продавщицы не для нее, и устремилась по материнским стопам. Она тоже станет актрисой!

Первым же ее шагом была перемена имени – со скучного «Доротея» на эффектное «Дора». На афишах она значилась как «мисс Фрэнсис»: раз уж отец не смог ее обеспечить, так пусть хотя бы поделится своим именем. Пройдет еще несколько лет, и Дора, по-прежнему незамужняя, оградит себя щитом благопристойности – приставкой «миссис» и новым псевдонимом.

Дору приняли в труппу театра на Кроу-стрит, что в Дублине. Первое выступление едва не стало последним: перед выходом инженю так разволновалась, что бросилась за кулисы, но ее поймали и вытолкали на сцену. И почти сразу же Дора почувствовала себя, как рыба в воде. У нее открылся дар комедийной актрисы. Она буквально заражала публику своим заливистым смехом, казалось, исходившим от самого сердца.

Мемуарист Хаззлитт впоследствии рассыпался в похвалах: «Ее лицо, слезы, манеры были неотразимы. Ее улыбка сияла, как солнце, ее смех веселил душу. Она была сама веселость, открытость, добросердечность. Она не смиряла свои природные чувства и доставляла публике больше удовольствия, нежели любая другая актриса, ведь и сама она искренне наслаждалась своей игрой».

Ни критики, ни даже поклонники не считали Дору красавицей – ей мешали длинноватый нос и выдающийся подбородок. Повод для восхищения давала задорная улыбка, блестящие карие глаза и пышная копна кудрявых волос. Если они выбивались из-под чепчика, то практически скрывали черты ее лица. Фигура у очаровательной шатенки тоже была хороша – стройная, с тонкой талией, – но больше всего современников восхищали ее ноги. Хотя женщины XVIII столетия не стеснялись обширных декольте, ноги, в отличие от груди, оставались сокрытыми от взоров. Полюбоваться на это диво можно было разве что в театре. Огромным успехом пользовались пьесы, в которых актрисам приходилось переодеваться в мужской костюм.

Дора Джордан в роли нимфы

Именно в таких ролях засияла юная Дора. Ей необыкновенно шли штаны до колен и шелковые чулки. «Миссис Джордан так часто выбирает роли, для которых нужны брюки, что мы, мужчины, можем лишь восхищаться ее проницательностью. Женщинам следовало бы ей завидовать, ибо благодаря своим привилегиям она недоступна порицанию и может не опасаться злых языков», – писали в газетах. За свою карьеру Дора сыграла десятки подобных ролей, от шекспировских Виолы и Розалинды до мальчишки-сорванца наших дней. Некоторые из них она играла на восьмом месяце беременности.

Подающей надежды актрисой вскоре заинтересовался Ричард Дейли, управляющий театра на Смок-элли. О мистере Дейли ходила недобрая молва. Он прослыл не только бретером, но и донжуаном, хотя и не высокого пошиба: не полагаясь на свое обаяние, давал актрисам деньги в долг, после чего предлагал более интимный способ уплаты. Откажешься – загремишь в долговую тюрьму.

Непонятно, почему Дору не предостерегла матушка, но, так или иначе, в 1781 году она вступила в труппу Дейли. А годом позже забеременела. Как потом не раз намекала Дора, управляющий принудил ее к сожительству или просто изнасиловал. «Кто поверит в искренний отпор актрисы?» – грустно усмехались ее друзья.

«Беды, когда идут, идут не в одиночку, а толпами», – писал Уильям Шекспир. Его слова как нельзя лучше описывают жизнь Доры Джордан. Не в силах больше оставаться подле Дейли, Дора решила искать другой театр. Вдобавок заболела мать, а младший брат Джордж и сестра Хестер еще не начали зарабатывать. С самого начала в их семье повелось, что деньгами всех обеспечивала Дора, и даже годы спустя брат и сестра все так же рассчитывали, что она будет их содержать.

Но кто наймет беременную актрису? Вся надежда была на тетю Марию, которая играла в йоркширской труппе. Быть может, ей удастся выхлопотать для Доры хоть какую-то роль. Собрав нехитрый скарб, семейство отчалило из Ирландии в Англию, но уже в Лидсе их поджидало разочарование – Мария была тяжело больна и ничем не могла помочь беглецам. Тогда Дора отважилась сама написать ее импресарио – Тейту Уилкинсону.

При первом же взгляде на Дору мистер Уилкинсон погрустнел. Какая из нее актриса, тем более комедийная? «Ни в чертах юной леди, ни в ее повадках не было заметно и малой толики комического таланта; скорее уж напротив, она выглядела унылой и угнетенной, в глазах стояли слезы, а ее печаль безмолвно взывала к помощи». Прежде чем отказать Доре, он все-таки попросил ее продекламировать несколько строк. Дора прочла монолог из пьесы «Кающаяся красавица» Николаса Роува: пьеса об изнасиловании как нельзя лучше отражала ее чувства. Пораженный ее талантом, Уилкинсон немедленно предложил ей присоединиться к своей труппе.

Актрисе был назначен неплохой гонорар (15 шиллингов в неделю) и один бенефис, сборы с которого полностью поступали в ее пользу. Дело оставалось за малым – выбрать подходящий псевдоним. Ведь беременной особе несолидно называться «мисс». Уилкинсон предложил псевдоним «миссис Джордан» в честь библейской реки Иордан, и Дора с радостью согласилась. Еще долгие годы это имя не сходило с театральных афиш.

В отличие от театра на Смок-элли, труппа Тейта Уилкинсона была кочевой. Кто в карете, кто верхом, а кто в кибитке с декорациями, актеры переезжали из одного города в другой. На своем пути они пересекали бескрайние вересковые пустоши и деревушки, обитатели которых сбегались посмотреть на этакую невидаль, пока, наконец, не останавливались в одном из трех городов – Йорке на севере, Халле на восточном побережье, Шеффилде на юге. Представления были приурочены к скачкам, ярмаркам и прочим событиям, собиравшим толпы народа.

Обычно спектакль начинался в шесть часов вечера и заканчивался в полночь. По устоявшейся традиции, за основной пьесой, будь то комедия или трагедия, следовал одноактный фарс. Таким образом, для каждого вечера приходилось готовить две пьесы, и у актеров была двойная нагрузка. Но даже будучи в положении Дора отлично выдерживала напряженный режим. Угнетало ее другое – зависть.

Опасаясь, что Доре достанутся лучшие роли, ее товарки настроили против нее публику. Нравы среди провинциалов царили консервативные, и жители Халла чуть не освистали Дору, когда она вышла на сцену 26 декабря 1782 года, через месяц после родов. Несмотря на неприязнь публики, Дора доиграла роль до конца и закололась бутафорским кинжалом, после чего побежала за кулисы кормить дочку Фанни. А импресарио понадобилось немало стараний, чтобы объяснить публике истинное положение Доры. Она была не распутницей, а жертвой соблазнителя.

* * *

Три года спустя кочевая жизнь настолько утомила Дору, что она задумалась о постоянном театре. Как и любая актриса, она мечтала о Лондоне. Только там можно рассчитывать на высокие гонорары, жить в особняке вместо кишащих клопами номеров и – как знать! – заручиться покровительством королевской семьи. Георг Третий и Шарлотта обожали театр. После утомительных придворных церемоний спектакли были для них отдушиной. Королева начинала вывозить своих отпрысков в театр, как только им исполнялось пять лет. Среди этих маленьких театралов был и принц Вильгельм, сыгравший в жизни Доры роковую роль.

Где, как не в Лондоне, можно почувствовать себя настоящей знаменитостью? Ловить букеты и восхищенные взоры? Слушать, как тебе аплодируют сливки общества, Спенсеры и Кавендиши? Впрочем, аристократы приходили в театр не столько приобщиться к искусству, сколько «людей посмотреть и себя показать», из-за чего в зрительном зале и не гасили свет – иначе как разглядеть, кто во что одет? Они не приняли бы актера в свой круг, но, даже стоя у кромки их сияющего мира, актеры могли почувствовать, что тоже к нему принадлежат.

Лондон манил Дору. Но сколько других амбициозных провинциалок, уехавших покорять столицу, заканчивали свои дни в борделях Вест-энда или трущобах Ист-энда? Конкуренция была высока.

Сара Сиддонс в образе музы трагедии. Портрет Джошуа Рейнолдса

На вершине театрального Олимпа стояла величественная Сара Сиддонс, чьи портреты любили писать Гейнсборо и Рейнолдс. Каким бы ни было отношение к актрисам, никто не смел усомниться в ее респектабельности. Репутация Сиддонс сияла такой белизной, что королева Шарлотта, эта сухая моралистка, назначила актрису учительницей чтения для своих дочерей. В отличие от Доры, Сара Сиддонс была настоящей «миссис», хотя и жила отдельно от мужа. Словом, на фоне миссис Сиддонс Дора выглядела полнейшим ничтожеством… Но лишь поначалу.

В действительности у миссис Джордан были свои преимущества. Сару Сиддонс вдохновляла муза трагедии, и ее лучшей ролью по праву считалась леди Макбет. Доре Джордан удавались легковесные, искрящиеся юмором роли. Ее призванием была комедия, а Талии всегда найдется место рядом с Мельпоменой. И разве в молодости Сара не служила камеристкой у знатной дамы, разве не прогонял ее великий Гаррик из театра Друри-лейн, разве она не скиталась по провинции, прежде чем засиять на столичном небосклоне? Пример Сары Сиддонс внушал Доре не страх, а уверенность.

В сентябре 1785 года она распрощалась с Уилкинсоном и уехала в Лондон. С ней, как обычно, отправилась мать, сестра Хестер, ставшая нянькой для крошки Фанни, и безработный Джордж. Оставив родню в доме на Генриетт-стрит, 8, Дора отправилась в Королевский театр Друри-лейн, откуда ей пришло приглашение.

Первый театр на Друри-лейн был открыт в 1663 году с разрешения Карла II, любителя зрелищ и хорошеньких актрис. С его подачи на женские роли наконец-то начали брать женщин, а не безусых юнцов. Директора тщательно отбирали лучших актеров, так что зрительный зал никогда не пустовал. Его декор – творение братьев Адамс – радовал глаз элегантностью белых с позолотой стен и просторной сценой, обрамленной рядами масляных ламп.

Совсем иначе выглядело закулисье – полутемный лабиринт, по которому сновали рабочие, костюмеры, прачки. Перед спектаклем актрисы торопливо одевались в общей гримерной, где вечно кричали чьи-то дети и где пол был расчерчен мелом на квадраты – личное пространство каждой актрисы. Доре повезло больше. Как одна из ведущих актрис, она получила отдельную гримерку. После представлений актеры собирались в зеленой гостиной, и к ним могли присоединиться высокопоставленные гости (но лишь с разрешения управляющего, ведь театр не публичный дом).

Театр Друри-лейн

В 1776 году прославленный актер Дэвид Гаррик, директор театра на протяжении тридцати лет, продал Друри-лейн драматургу Ричарду Шеридану. Именно с ним предстояло работать Доре. Шеридана можно назвать одним из самых незаурядных людей своего времени. Славу ему принесла не только «Школа злословия», одна из лучших комедий нравов, но и его деятельность на политическом поприще. В 1780 году он был избран в Палату общин, где активно лоббировал интересы партии вигов. Одним из его близких друзей был принц Георг. Как и у других вигов, у Шеридана была красочная личная жизнь: сначала он дрался на дуэлях из-за своей невесты Элизабет Лэнли, а затем благополучно изменял ей с леди Харриэт Понсонби, сестрой Джорджианы Кавендиш и матерью леди Каролины Лэм.

Дора быстро поладила с директором. Ее дебют в Друри-лейн состоялся 18 октября 1785 года. Дора сыграла прелестную Марджери в пьесе «Девица из провинции».[6] Сама по себе пьеса вызывала смешанные чувства. Уже позднее романистка Фанни Берни писала о другом представлении: «Миссис Джордан играла восхитительно, однако же сама пьеса настолько неприятна своим сюжетом и его развитием, что даже ее похвальная игра не могла развеять всю эту омерзительность». В отличие от чопорной мисс Берни, завсегдатаи театра рукоплескали пьесе.

Почти сразу же в Лондоне заговорили о новом даровании. Через несколько дней полюбоваться на Дору пожаловал принц Георг, а за ним потянулась аристократия. Последующие спектакли – «Двенадцатая ночь», «Цимбелин», «Поездка в Скарборо» – тоже имели огромный успех, который не мог не отразиться на гонорарах. Начиналась жизнь, о которой Дора так мечтала.

Вскоре среди многоликой толпы поклонников она начала выделять темноволосого молодого человека. Это был Ричард Форд, сын одного из крупнейших акционеров театра. Их мимолетный интерес перерос в глубокую привязанность. Ричард и Дора идеально подходили друг другу – практически ровесники (ему 27, ей 24), оба трудоголики и оба же влюблены в театр.

Доре импонировало, что Ричард ценит ее не только как любовницу, но и как профессионала. Независимость, в том числе и финансовая, была для нее крайне важна. Она не хотела лететь в золотую клетку и не искала богатых патронов. Она хотела замуж. Замуж за Ричарда, такого надежного, ответственного, понимающего. Он действительно обещал на ней жениться, но после того, как отец свыкнется с его решением. А до тех пор они с Дорой могут жить как муж и жена.

Ведь клятвы перед алтарем – пустая формальность. Главное – любовь.

Доре казалось, что она превозмогла семейное проклятие. На самом деле, она еще раз прошлась по заколдованному кругу.

На пару с Ричардом Дора сняла дом в районе Блумсбери, на Гоуэр-стрит, 5. Здесь хватало места для Хестер и маленькой Фанни, у которой вскоре появились две сестрички: в 1787 – Доротея Мария, получившая прозвище «Доди», в 1790 – Люси Хестер. Рождению Люси, любимицы Доры, предшествовало печальное событие: во время эдинбургских гастролей скончалась Грейс, которая повсюду путешествовала вместе с дочерью.

А через год последовал новый удар, впрочем не настолько болезненный. После того как отец Ричарда продал свои акции, молодой человек проявлял уже меньше интереса к театру Друри-лейн. Он начал задумываться о карьере в парламенте и уже сам понимал, что жена-актриса может явиться препятствием на этом пути.

К этому времени друзья укрепились во мнении, что Ричард и Дора тайно женаты; Дора уже подписывала письма «Д. Форд». Перемена Ричарда не могла ее не задеть. Дора поставила его перед выбором. Как писал ее знакомый: «В конце концов, она потребовала от него решительный ответ касательно женитьбы и, заметив его уклончивость, недвусмысленно сказала ему, что уверена, по меньшей мере, в одном: если ей придется выбирать между предложениями протекции, она выберет самое выгодное из них. Если же он сочтет ее достойной быть женой, ни одно искушение не будет настолько сильным, чтобы оторвать ее от мужа и от супружеских обязанностей».

Этот разговор поставил точку в их отношениях, но Дора не печалилась. Она была популярной актрисой на пике карьеры. У нее были славные дети, на которых Ричард обещал не претендовать. Наконец, у нее был еще один поклонник, и какой! Принц Вильгельм, он же герцог Фитцкларенс.

* * *

Новый поклонник был полной противоположностью Доры Джоржан. Она радовалась, если в неделю выпадал один выходной – он день-деньской томился от безделья. Она заслуженно гордилась своей карьерой – он считал себя неудачником. Пожалуй, объединяло их лишь одно – стремление обрести семью.

Как и его старший брат Георг, Вильгельм был обделен родительской любовью. Но если наследнику перепадали хоть какие-то крохи любви, с младших сыновей был совсем другой спрос. Когда Вильгельму исполнилось 13 лет, родители отправили его мичманом во флот. Морская жизнь была более чем суровой, условия на кораблях – тяжкими, наказания – так просто чудовищными, только титул спасал Вильгельма от кошки-девятихвостки.

Первый год оказался для него самым удачным: юноша участвовал в битве у мыса Сент-Винсент, когда английский флот одержал победу над испанской эскадрой, и один из захваченных линейных кораблей назвали в честь принца. Но на этом его везение закончилось. Служба в Вест-Индии, пусть даже при наличии собственного корабля, тянулась скучно, а во время редких визитов домой Вильгельм только бесконечно выслушивал нотации родителей, которых раздражали его моряцкие замашки.

Услышав о безумии отца и предполагаемом регентстве брата, Вильгельм сбежал в Англию, надеясь, что Георг не оставит его своей милостью. Ко времени же его прибытия отец успел выздороветь настолько, чтобы отругать его за самовольную отлучку. После побега адмиралтейство категорически отказалось принимать принца обратно, и король, ворча, даровал ему титул герцога Кларенса.

Последнего герцога с таким титулом, по легенде, утопил в бочке с мальвазией его родной брат Ричард III. Георг тоже не жаловал младшего брата. Он привык проводить время с придворными остроумцами Шериданом и Фоксом, а с недалеким Вильгельмом ему было скучно. Как-то раз, желая угодить Георгу, Вильгельм предложил «жениться на какой-нибудь богачке», чтобы она уплатила его долги. «Да кто же за тебя пойдет?» – скептически отозвался Георг.

Принц Вильгельм

Вероятнее всего, Вильгельм и Дора впервые столкнулись лицом к лицу в июне 1789 года. По окончании пьесы Конгрива «Любовью за любовь» Вильгельм зашел за кулисы, чтобы показать актеру, игравшему моряка, как правильно завязывать шейный платок. Практичность герцога понравилась Доре, а он, в свою очередь, не мог устоять перед ее обаянием. Как и все дети Георга III, Вильгельм был завзятым театралом и даже участвовал в любительских постановках. Актриса не могла его не увлечь.

Когда последний след Ричарда испарился в небытие, Вильгельм отправил очередное письмо брату, своему равнодушному конфиденту: «Ты можешь преспокойно поздравить меня с моим успехом: все уже устроено: они никогда не были женаты: тому у меня имеются все доказательства, и даже юридические… Моя уверенность в твоей ко мне дружбе не позволяет мне ни на момент усомниться, что ты, дорогой брат, благосклонно отнесешься к женщине, которой заслуженно принадлежит мое сердце и доверие и которая даровала мне столь много однозначных и прочных доказательств своей необычайно прочной ко мне привязанности». (Эпистолярный жанр ему тоже не давался.)

Как и все в нем, его ухаживания были неуклюжи, но Дору подкупала его доброта и искренний интерес ко всему, что ее касалось, – к ней самой, к ее карьере, к ее детям.

* * *

Как только столичное общество узнало, что Дора стала официальной любовницей Кларенса, из типографий хлынул поток карикатур. Особенно доставалось ее псевдониму, ведь на тогдашнем сленге слово «джордан» означало ночной горшок. На одной из самых жестоких карикатур художник Гиллрей изобразил огромный горшок с трещиной, куда с трудом и безуспешно пытается пролезть герцог Кларенс. За годы в театре Дора нередко сталкивалась с критикой, но с такой травлей – еще никогда. От потрясения она заболела, и Вильгельм пригласил к ней лучших врачей. Всеми правдами и неправдами он пытался остановить памфлеты и карикатуры, и хотя у него ничего не получилось, Дора оценила его усилия и здесь.

С каждым днем неловкий, но заботливый Вильгельм нравился ей все больше. Она поняла, что в глубине души он очень добрый и ранимый человек. Такие неспособны на подлость. И не беда, что он никогда во всеуслышание не назовет ее женой. Главное – все равно любовь.

Запаса его любви хватило на 25 лет.

Но это были очень счастливые годы.

Дора сумела договориться с публикой, встретившей ее в штыки после того веера карикатур, клеветы и грязи. Когда, наконец, смолк свист в зале, Дора подошла к краю сцены… и просто заговорила. Не заученными репликами, а от души. Она объяснила, что и не думала бросать театр и отсутствовала только по болезни. А поскольку она честно служила обществу, то всегда считала себя под его покровительством. Это была не мольба, а слова честного человека. Они укротили зрителей.

Беззлобно посмеиваясь, лондонцы величали ее герцогиней, да и сама она подшучивала над своим положением. Однажды она рассчитала кухарку за какую-то дерзость. Взяв деньги, старуха-ирландка постучала шиллингом по столу: «А вот теперь, моя дорогуша, я как возьму этот “тринадцатник”, да как сяду на галерке, а как твоя королевская светлость выйдет мне поклониться, уж так засвищу да затопаю твоему королевскому высочеству, что мало не покажется».

Казалось, жизнь наладилась и бесконечной чередой потекли размеренные будни. Несмотря на беспрестанные беременности, Дора продолжала выступать на сцене, в том числе и в ролях мальчиков. После двух выкидышей она родила герцогу первого сына в 1794 году. На радостях Вильгельм нарек его Джорджем в честь своего кумира Георга. В 1795 году родился второй сын Генри. Затем с небольшими интервалами начали появляться другие дети: в 1796 – София, в 1798 – Мэри, в 1799 – Фредерик (Фреддлз), в 1801 – Элизабет, в 1802 – Адольфус (Лолли), в 1803 – Августа, в 1805 – Августус (Тус). Последнего ребенка, дочь Амелию, Дора родила в 1807 году в возрасте 45 лет.

Можно восхищаться не только плодовитостью миссис Джордан, но и ее бесстрашием. В XVIII веке деторождение было занятием поистине для сильных духом. Материнская смертность была настолько высока, что некоторые женщины загодя писали письма еще нерожденным детям на случай, если так и не доведется с ними увидеться и поговорить. Но миссис Джордан рожала здоровых малышей и через нескольких месяцев возвращалась в театр.

* * *

Для растущей семьи требовался новый дом, желательно в пригороде, чтобы малыши могли резвиться на свежем воздухе. Орава детей не помещалась ни в лондонском доме Доры, ни в резиденции Кларенс-хаус. До поры до времени король и королева игнорировали положение младшего сына, но, видимо, такое изобилие внуков смягчило их сердца. Тем более что миссис Джордан вела себя скромно, не то что их другие невестки, законные и незаконные. А Вильгельм на фоне остальных сыновей и вовсе казался эталоном семейственности.

И в какой-то момент король самолично предложил Вильгельму одно из владений короны – усадьбу Буши-хаус в королевском парке Буши на юго-западе Лондона. В просторном особняке из красного кирпича было предостаточно места для всех детей Доры, включая трех старших дочерей. Вильгельм не пытался отделить родных детей от Фанни, Люси и Доди, ведь все они, так или иначе, были незаконнорожденными. Он даже забрал в Буши другого своего бастарда, семилетнего Уильяма, которого очень тепло приняла Дора. Конечно, дети не могли претендовать на титулы, зато Вильгельм обеспечил их фамилией «Фитцкларенс».

Буши-хаус, в наши дни Национальная лаборатория физики

Отношения в этой большой семье – хотя моралисты назвали бы ее иначе – были удивительно гармоничными и терпимыми. Родители и дети много разговаривали, смеялись вместе, играли в карты и бильярд, читали вслух, писали друг другу письма.

Как и современные знаменитости, Дора часто отсутствовала дома. Летом гастроли в провинции, откуда она присылала детям щедрые подарки, на рождественских каникулах – спектакли, для которых требовалось много репетировать. Дора корила себя, что проводит дома слишком мало времени, но ничего не могла поделать – карьера для нее была важна не меньше, чем материнство, а неистощимая энергия помогала ей сочетать обе эти сферы. Выручало и присутствие любимого мужчины, который не упрекал ее, если приходилось одному развлекать детей под Новый год.

Привычную театральную рутину Доры нарушали неожиданные происшествия. Одно из них – покушение на Георга III в мае 1800 года. В этот вечер давали пьесу «Будет она или нет», в которой Дора играла одну из своих звездных ролей – испанку Ипполиту, переодевшуюся в офицера. Посмотреть на невенчанную невестку приехали король с королевой (они высоко ценили ее как актрису, но не как члена семьи). Когда августейшая чета появилась в ложе, раздался выстрел. Пуля просвистела в нескольких дюймах от монарха. Стрелял сумасшедший, и его довольно быстро обезоружили. Этого времени хватило, чтобы Шеридан дописал строфу в гимн «Боже, храни короля», и труппа тут же исполнила новую версию. Публика подхватила песню, Их Величества расчувствовались, и вечер был спасен.

Один из самых счастливых дней в жизни Доры выпал на 21 августа 1806 года. Это был сорок первый день рождения Вильгельма. После кончины адмирала Нельсона, своего доброго друга, Вильгельм некоторое время был в трауре, но с января прошло достаточно времени, чтобы можно было устроить шумный пир. Принцы крови и знать прибыли в Буши. Они любезничали с Дорой, как если бы она была им ровней. Днем гости прогуливались в парке, где их слух услаждал оркестр, а вечером принц Уэльский, взяв Дору под руку, повел ее в столовую и усадил во главе длинного стола, как раз напротив Вильгельма. Так садились только хозяева дома, только муж и жена. Значит, их десятилетний союз общество все же признало!

У нее появилась надежда, что Георг, став регентом или даже королем, отменит закон 1772 года о королевских браках. Это было в его собственных интересах, ведь он смог бы узаконить свой брак с Марией Фитцгерберт. А они с Вильгельмом стали бы друг другу еще ближе, чем просто сожители.

На смену мечтам пришли серьезные поводы для тревоги. Страна готовилась дать отпор Наполеону, и Вильгельм, которому так и не удалось пробиться во флот, решил послужить родине иначе – через своих сыновей. Получив звание корнета в 10-м гусарском полку, Джордж в 14 лет отправился служить в Португалию, где назревали военные действия. Почти одновременно с ним 11-летний Генри поступил мичманом во флот.

Дора волновалась за своих мальчиков, казавшихся ей такими домашними. На прощание она попросила Джорджа в разговорах с офицерами называть Вильгельма «герцог» или «отец», но никак не «папочка» (по одному этому можно судить о теплых отношениях в семье). Но мальчики оказались неробкого десятка. Джордж отличился в первом же бою и показал удивительную выносливость во время португальской кампании Артура Уэлсли, будущего герцога Веллингтона. Генри провел 14 месяцев в Балтийском море, а вернувшись домой, почти сразу же уехал добровольцем в Голландию. Отважных сыновей герцога воспевали в газетах, и позорная печать рождения, казалось, была смыта с них навсегда.

Гораздо больше беспокойства Доре причиняли старшие дочери. Их щедрое приданое стало их же проклятием. Дора была довольна, что Фанни и Доди получили предложение от милых молодых людей – наконец-то хоть кто-то в ее семье вступит в законный брак! Радость была преждевременной. На поверку оба зятя оказались проходимцами, которых интересовали исключительно деньги Доры и влияние герцога. Впоследствии Томас Эслоп, супруг Фанни, сбежал от нее в Индию, а Фредерик Марч, муж Доди, довел тещу до могилы.

Дора Джордан в роли Ипполиты

Но в 1807–1809 годах Дора еще не догадывалась, какие беды ждут ее впереди. После блестящих достижений сыновей Вильгельм потребовал, чтобы она оставила лондонскую сцену. Он рассчитывал, что Джордж и Генри сделают военную карьеру, и опасался за их репутацию. Тогда Дора начала еще чаще ездить на гастроли, подальше от потенциального начальства мальчиков. Бат, Лестер, Честер, Лидс, Йорк, даже Дублин. «Свежая публика освежает мне душу. Наверное, то же самое чувствуете вы, джентльмены, когда скачете на свежей лошади», – признавалась Дора.

Ее верной спутницей была дочь Люси, которая тряслась вместе с ней в каретах и делила гостиничные номера. Матушка немного огорчилась, когда 20-летняя Люси вышла замуж, тем более что супруг был старше девушки на 30 лет. После ее замужества Доре пришлось рассчитывать на услуги бывшей гувернантки детей, особы нервной и нерасторопной.

Возможно, кто-то назовет Дору прожженной карьеристкой. Однако по первому же зову близких она прерывала гастроли и мчалась домой. Каждое лето Вильгельм страдал от приступов астмы, а в июне 1810-го приступ оказался таким тяжелым, что Вильгельм едва дышал. Он был уверен, что умирает, и написал Доре, умоляя ее проводить его в последний путь. В это время она выступала в Глазго. Получив письмо, Дора сразу же села в карету. За два с половиной дня она проехала 400 миль, не останавливаясь на ночлег. «Твоя замечательная матушка прилетела ко мне из Глазго за 63 часа, как только услышала, что я нездоров», – похвастался Вильгельм сыну Генри. От присутствия Доры герцогу сразу же полегчало.

* * *

В 50 лет миссис Джордан утратила былую стройность и уже не могла бегать по сцене в коротких штанишках, но харизма оставалась при ней. Как писал о ней мемуарист Ли Хант, «хотя она не была ни красивой, ни миловидной, ни даже хорошенькой, не имела образования, не считалась леди, да и вообще не вписывалась в привычные рамки комильфо, но была она такой любезной, добросердечной, такой естественной и полной задора, с прекрасным телом и умом, с такими грациозными ножками и чарующим голосом, с таким счастливым лицом, дарившим счастье другим, что она, казалось, превосходила все требования морали».

На герцога Кларенса годы повлияли иначе. Почти 20 лет он хранил постоянство Доре, но, когда ему перевалило за сорок, у него начался кризис среднего возраста. Дора уже не привлекала его физически. Он начал засматриваться на молоденьких девиц, возрастом едва ли старше его дочерей.

Дора давно подозревала, что этим все и кончится, но надеялась сохранить если не любовь, то хотя бы дружбу. «Нередко я чувствовала, что стесняю тебя в удовольствиях, и от этой мысли мне становится горько даже в кругу семьи. Как видишь, я уже считаю тебя моим старым другом и говорю все, что думаю», – писала она Вильгельму. Возможно, она винила себя в том, что недодала ему любви из-за своих постоянных разъездов. С другой стороны, где еще было взять деньги? Доходы Вильгельма были скудны, и он не вылезал из долгов. Для Доры же было вполне естественно обеспечивать своих близких, как, впрочем, и винить себя за то, что она обделяет их своим вниманием. И если в будущем ее отношения с Вильгельмом остынут, она надеялась, что это не повлияет на их прочность.

Дети считали иначе. Мальчики, особенно пылкий Генри, пришли в ярость, узнав, что отец решил расстаться с матерью. Казалось, что светские сплетницы трепали чье-то чужое имя. Разве мог их добрый и заботливый папа сделать предложение совсем юной девушке, а когда она его отвергла, приставать ко всем женщинам направо и налево? Нет, только не он, только не отец! Он не станет вести себя, как злодей из скверного готического романа. Но именно так он себя и повел.

Когда дело дошло до формального разъезда, встал вопрос о дележе детей, и с этого момента жизнь Доры превратилась в кошмарный сон. По закону, мать имела хоть какие-то права только на детей, которым не исполнилось семи лет – в данном случае, это был Августус и малышка Амелия. Остальные дети принадлежали отцу, ведь когда-то он признал их своими.

Поначалу Вильгельм заверил Дору, что оставит ей всех детей, но отступился от своих слов, когда за дело взялись его адвокаты. Тем хотелось выторговать для клиента наилучшую сделку. Уговорились на том, что дети останутся с Дорой до 13 лет, и на их содержание ей будет ежегодно выделяться 4400 фунтов – четверть доходов герцога. Было, впрочем, одно маленькое «но». В обмен на алименты Дора обязывалась… оставить сцену! Герцог настаивал на том, чтобы она больше не играла в театре. В противном случае она лишилась бы и денег, и детей.

Вильгельм в преклонном возрасте

Казалось, план был разработан с какой-то изощренной жестокостью, которой не ждешь от близкого человека. С другой стороны, эмоционально неразвитый Вильгельм мог просто не догадываться, как он мучает Дору. Поручив дела юристам, он умыл руки.

Дора была оскорблена. Теперь в письмах она обращалась к герцогу «сэр» и подписывалась «остаюсь покорной слугой Вашего Королевского высочества». Но что же ей оставалось делать? Впервые в жизни она оказалась в зависимом положении. Ей приходилось униженно ждать, когда Вильгельм выпишет чек, но он, как многие алиментщики, задерживал выплаты. Дети томились в тесном лондонском доме, мечтая о Буши.

Понемногу у Доры зародились опасения, что если Вильгельм так скоро позабыл ее, то может забыть и детей. А ведь им так нужна его поддержка, чтобы устроиться в жизни. И она приняла тяжкое решение – вернуть детей Вильгельму. В июне 1813 года она привезла их в Буши. «Это было бы смертью для меня, если бы я полностью не уверилась в том, что поступаю так ради их будущего», – писала она.

Вместе с тем, ее выбор означал, что она может вновь вернуться в театр.

10 февраля 1813 года она выступила в Ковент-гардене в комедии «Чудо: женщина хранит секрет». Зал был полон, но Дора подозревала, что зрителей привлекла не столько ее игра, сколько семейный скандал. Тем временем у герцога появилось странное увлечение, которое не покидало его до конца дней: он начал собирать портреты Доры и развешивать их по стенам Буши-хауса. При этом он не только избегал встреч с ней, но даже не общался с ней в письмах. Видимо, восхищаться ею на расстоянии было проще.

В 1814 году английские войска под началом Артура Уэлсли разгромили французов под Памплоной. Джордж и Генри, сменившие море на сушу, сражались так храбро, что об их доблести доложили королевской семье. К радости Доры, королева похвалила внуков, о существовании которых она так редко вспоминала. Однако на родине юношей поджидало новое испытание.

Офицеры 10-го гусарского полка, в их числе и Джордж с Генри, собирались предать суду своего командира за невыполнение обязанностей во время их похода во Францию. Офицеры представили убедительные доказательства его халатности, но дело обернулось против них же. Высшие военные чины решили, что нечего молодежи так зарываться, и все 22 офицера были с позором изгнаны из полка. Присутствие среди них Фитцкларенсов, безусловно, повлияло на исход дела. Во главе трибунала стоял Фредерик, герцог Йоркский, который посчитал, что бастарды младшего брата слишком много на себя берут.

Обоих братьев зачислили в другие полки и выслали в Индию, причем служить им предстояло в сотнях миль друг от друга – одному в Калькутте, другому в Мадрасе.

То был страшный удар для Доры. Когда еще она увидит своих мальчиков? Ведь отец запретил им даже попрощаться с ней перед отплытием. Но юные Фитцкларенсы нарушили запрет и в декабре 1814-го приехали к ней в Ньюкасл. Это была их последняя встреча.

В 1815 году миссис Джордан решила наконец выйти на покой. Она собиралась мирно доживать свои дни, хотя бы изредка встречаясь с детьми Вильгельма и посвящая время заботе о внуках. Беспокойство у нее вызывала только старшая дочь Фанни: та всегда хотела стать актрисой, но ей не досталось и толики материнского таланта. Брошенная мужем, Фанни подсела на наркотики, а уже после смерти Доры эмигрировала в Америку и покончила с собой в Нью-Йорке. Но Дора не догадывалась о наркотиках и верила, что проблемы дочери еще можно решить.

Свои последние спектакли миссис Джордан сыграла не в Лондоне, а в приморском Маргейте, где публика была более милосердной к стареющим актрисам. В последний раз поклонившись зрителям, она вернулась в Лондон. По ее подсчетам, сбережений хватало на старость, и она гордилась тем, что отложила кое-что и детям.

Ах, как же она ошибалась!

В Лондоне ее поджидали новости, чудовищные в своей абсурдности. Выяснилось, что ее зять Фредерик Марч прикладывался к ее банковскому счету, якобы действуя по поручению тещи. Он также занял огромные суммы от ее имени, и теперь клубок долгов до того разросся, что начал душить семейство Марчей.

Дора оказалась в тупике. Как должнице ей грозил арест. Она, конечно, могла объясниться на суде и защитить себя, но в таком случае в долговой тюрьме оказался бы зять. Дочь осталась бы без мужа, дети – без отца. Нет, выдавать Марча было никак нельзя. По совету адвоката она решила уехать за границу и подождать, пока он не распутает это дело.

Прятаться от кредиторов за Ла-Маншем было излюбленной уловкой англичан – если вы помните, точно так же поступила и герцогиня Джорджиана. Вместе с бывшей гувернанткой детей Дора уплыла во Францию и осенью 1815 года сняла маленький домик в Булони. Как раз в это же самое время во Франции размещался полк Фредерика, и сын несколько раз навещал мать. Красавица София тоже приехала в Париж, чтобы очаровать высший свет, но ее больше интересовали балы, чем материны беды. В Булонь она не приезжала.

В январе 1816 года миссис Джордан отправила свою компаньонку в Лондон посмотреть, как идут дела. Но причин для радости пока что не было. Оказалось, что список кредиторов Марча был гораздо длиннее, чем он признавался ранее. Пришлось оставаться во Франции. Оберегая детей от потрясений, Дора не писала им о том, как измучила ее ситуация с долгами. Не писала она и о своем здоровье, которое с каждым днем все ухудшалось. У Доры отекали ноги, ее донимала слабость и приступы удушья, а потом начала желтеть кожа. «Желтуха», – поставил диагноз приглашенный врач, а от болезней печени в те годы не существовало эффективного лечения. Дора была обречена.

«Не волнуйся обо мне, мой милый Лолли», – писала она сыну. – Все со мной будет хорошо… Мы все встретимся вновь и, я надеюсь, будем очень счастливы». На обратной стороне письма Лолли Фитцкларенс написал: «Вот последнее письмо, которое я получил от моей почившей и горячо оплакиваемой матушки».

5 июля 1816 года Дора Джордан скончалась во Франции. На свидетельстве о смерти значилось: «Доротея Бланд, родом из Лондона (столица Англии), вдова купца Джордана».

* * *

«Со мной случился ежегодный приступ, довольно легкий… А в Индии, похоже, война начинается, и это тебе на руку… Не трать больше денег, чем требуется. Мы большая семья и должны позаботиться о себе», – писал герцог сыну Генри 13 июля 1816 года, в тот самый день, когда Дору похоронили на кладбище Сен-Клу. О матери в письме ни строчки. То ли это была амнезия, то ли самый заурядный случай мужского безразличия.

В 1818 году он женился на Аделаиде Саксен-Мейнингенской в рамках так называемой брачной гонки, когда после смерти принцессы Шарлотты ее дяди спешили обзавестись наследниками. Но Аделаида не отличалась плодовитостью – двое их детей умерли в младенчестве. Зато она стала идеальной мачехой и подружилась со своими падчерицами, тем более что была их ненамного старше.

Как и уповала Дора, будущее ее детей было обеспечено – дочки вышли замуж за аристократов, Джордж получил графский титул, Лолли блестяще служил во флоте, а Тус, наоборот, ушел из флота и принял сан священника. Потомков Доры Джордан и сейчас можно встретить среди английской элиты. Один из них – премьер-министр Соединенного Королевства Дэвид Кэмерон.

А в 1830 году произошло нечто совсем уж неожиданное – скончался Георг IV, и корона перешла к его обескураженному брату. Герцог Фитцкларенс стал Вильгельмом IV.

Видимо, шок был настолько велик, что от встряски у него пробудились чувства. Он плакал. Он вспоминал ее. Он заказал скульптору Фрэнсису Чантри изваять из мрамора статую женщины: задумчиво улыбаясь, она держит на коленях младенца, к которому тянется малыш постарше. А из-под платья видна ее ножка, такая узнаваемая!

Статуя Доры Джордан с детьми. Фото 1920-х

Статуя Доры Джордан должна была украсить собой Вестминстерское аббатство, но воспротивился настоятель – в аббатстве, конечно, хоронили актрис, но уж точно не с такой репутацией. Почти полтораста лет мраморная Дора переезжала из дома в дом, пока в 1980 году не оказалась там, где ей и положено стоять – в Букингемском дворце, рядом с портретами Георга III и Шарлотты, ветреного Георга IV и его брата Вильгельма.

Рядом со своей семьей.

Глава VI

Эмма Гамильтон; «прекрасная вакханка»

Если с молодой леди не происходит никаких приключений в родной местности, то ей следует поискать их на стороне.

Джейн Остен

У каждого времени – свой идеал красоты, и иногда, глядя на красавиц былых времен, удивляешься: и эта считалась красивой, коллекционировала сердца влюбленных мужчин? Как же так? Но бывают красавицы, чья красота не зависит от эпохи. Женщины, которые и сейчас, глядя на нас с портретов, продолжают очаровывать и покорять. Такой была Эмма Гамильтон. Поразительная женщина. Поражающая не только нежными чертами лица и совершенством тела, но также и биографией почти фантастической: идеальный сюжет для романа! Хотите – приключенческого, хотите – воспитательного, хотите – романа о великой любви… Вы до сих пор можете получить от Эммы что хотите. Как когда-то при жизни. Ибо жизнь ее вместила в себя все.

* * *

Эмили Лайон, будущая леди Гамильтон, родилась в апреле 1763 года в английской провинции – деревушка Денхелл, графство Честер. Если «английская провинция» вызывает в вашем воображении увитые плющом коттеджи за зеленой изгородью, то вы далеки от истины. Поморгайте, дабы развеять романтическую дымку, и представьте убогие домишки, сгрудившиеся возле рудника. Каждый вечер из шахты бредут домой мужчины, черные, как добываемый ими уголь, усталые и злые. Все их мечты сосредоточены на миске похлебки и кружке пива, и, если таковые не сыщутся, женушкам несдобровать. Хотя Генри Лайон, отец крошки Эми, был не шахтером, а кузнецом, работал он тоже при шахте. Уже столетие спустя викторианцы, взирая на портреты красавицы Эммы, додумали ей отца-аристократа, променявшего мраморные чертоги на вольные хлеба. На самом деле мистер Лайон даже не был обучен грамоте. На свидетельстве о браке вместо подписи он поставил размашистый крестик.

Эмма Гамильтон

Когда Эми не было и года, кузнец скончался, а его жена, кроткая Мэри, вынуждена была вернуться к своим родителям, мистеру и миссис Кидд – а как иначе прокормиться женщине с маленьким ребенком? Родиной Мэри была деревня Гаварден в Уэльсе, где ее родители вели хозяйство и изготовляли сыры на продажу. Бабушка Эми, Сара Кидд, была настоящим матриархом, с ней не забалуешь. Подрабатывала она тем, что возила продукты с окрестных ферм и мешки с углем на продажу в Честер. Занятие достойное, но уж больно опасное. Понизив голос, односельчане судачили о том, как разбойники устроили засаду на миссис Кидд, когда та возвращалась домой с барышом. Но старуха так отходила их кнутом, что негодяи ретировались, поджав хвосты. Не иначе как от бабушки Эмма унаследовала силу духа и умение выстоять в любой ситуации. Ну, почти в любой.

Чтобы прокормить малышку, Мэри Лайон устроилась прачкой, да и самой Эми, едва она научилась ходить, пришлось вносить свой вклад в семейный бюджет. Согласно расхожей истории, девчушку оставляли у обочины дороги и она, умильно улыбаясь, продавала проезжающим господам уголь. Если так все и было, торговля шла бойко. Разве можно не порадовать прелестную девочку? Особенно поражали окружающих ее безупречно ровные, белые и здоровые зубы: для детей бедняков это было редкостью.

Далее, поработав нянькой в семействе местного хирурга, Эмма переехала в Лондон, где матушка нашла ей новое место. Через знакомых она пристроила дочку служанкой в дом композитора Томаса Линли, который был не только прославленным музыкантом, но и одним из пайщиков театра Друри-лейн. В элегантном доме на Норфолк-стрит не смолкала музыка: играл на скрипке Линли-младший, талантливый музыкант, прозванный «английским Моцартом», пела похожая на ангела мисс Линли, а по вечерам давали концерты заезжие знаменитости. Как тут не проникнуться духом театра, не впитать его волшебство, не воспарить к небесам… даже если к земле тянет в одной руке ведро с углем, а в другой – ночной горшок?

Крестьянская девочка. Гравюра XIX в.

Так или иначе, карьера горничной не устраивала юную провинциалку. Сбросив ненавистный фартук, Эмма решила иначе построить свою жизнь. Но как именно? По одной версии, она отыскала занятие куда интереснее, устроившись помощницей в «Храм Здоровья» доктора Джеймса Грэхема. Своим пациентам доктор обещал полное излечение от половой слабости и бесплодия, особо же наивным рекомендовал воспользоваться его «уникальным открытием» – «небесной кроватью». Кровать услаждала все чувства, какие только есть: богато украшенная позолотой, пропитанная восточными ароматами, с наклонным матрасом, который обеспечивал оптимальное положение для зачатия, с трубами, испускавшими сладострастные звуки в ответ на движения пары. Но главным рецептом счастья являлось электричество. Изучение взаимодействия и движения электрических зарядов было на пике в тогдашней науке, а где ученые – там всегда найдется место и псевдоученым. Таким шарлатаном и был новый наниматель Эммы Лайон. Однако многие лондонцы, отлично это понимая, продолжали ходить на его сеансы как на шоу. Было на что посмотреть: во время лекций Грэхема раздвигались шторы, и каждый посетитель мог лицезреть скудно одетую богиню здоровья, возлежавшую на кушетке.

Нередко можно встретить упоминания о том, что роль богини играла Эми Лайон, но серьезные биографы развенчивают этот миф. Сомнительно, чтобы доктор Грэхем сделал звездой представления сельскую простушку, с чьих рук не успели сойти мозоли. Впрочем, в представлении участвовали и нимфы, так что вполне возможно, что Эмма была «на подтанцовке».

По другим сведениям, Эмма никогда не принимала участие в постановках этого новоявленного сексолога, а подрабатывала моделью в Королевской академии художеств. Позировала, естественно, в костюме Евы. Не там ли, изображая греческих богинь, она придумывала свой коронный номер – «живые картины», которые прославят ее на всю Италию? Этого тоже нельзя исключать.

Конкретику в биографию Эммы привнес ее первый задокументированный любовник – баронет Гарри Фезерстоунхоф. Он не привык отказывать себе в удовольствиях, а красота Эммы обещала бездну наслаждения, и баронет предложил ей полное содержание. Она согласилась. Гарри Фезерстоунхоф отвез девушку в родовое поместье Ап-Парк в Сассексе, где для нее наступила блаженная жизнь: в роскошных покоях, среди цветущих садов, под обожающим взглядом любовника и восхищенными – его гостей. По слухам – в истории Эммы Гамильтон никуда от них не деться! – по вечерам она танцевала перед гостями обнаженной… Правда, происходило это уже после того, как матушка Гарри, тоже проживавшая в Ап-Парке, удалялась в свои покои (вряд ли бы ее потешили нагие пляски любовницы сына – хотя как знать).

Эмма в образе Природы. Портрет Джорджа Ромни

Обожание баронета сошло на нет, едва Эмма забеременела. Сияющая красотой и жизнерадостная любовница ему нравилась, мучимая тошнотой и подурневшая от отеков – сделалась противна. Фезерстоунхоф мог бы вышвырнуть Эмму на улицу, но, уже успев похвастаться ею перед всеми друзьями, решил поступить как джентльмен: отправил любовницу в Лондон, где она жила в его квартире, пока не родила дочку. Фезерстоунхоф никакого интереса к ребенку не питал и участия в судьбе девочки не принимал. Зато Эмма, быстро оправившаяся после родов и еще более похорошевшая, нашла себе другого любовника. Сэр Чарльз Гревилл, сын графа Уорвика, заинтересовался Эммой еще в те времена, когда бывал с визитами в Ап-Парке. И, видя, что Эмма попала в немилость у Фезерстоунхофа, предложил ей покровительство.

Ах, до чего же романтично! Наследник графского рода, влюбившись в простую, но прекрасную деву, спасает ее от соблазнителя и, сложив к ее ногам руку, сердце и титул, обеспечивает ей блаженство до конца ее дней… Отличный сюжет для романа под розовой обложкой. Реальность же бывает куда суровее.

Увы, сэр Чарльз Гревилл не был наследником, но вторым сыном. Это обстоятельство наложило печать на всю его жизнь, превратив свойственную ему практичность в мелочность, а чувство прекрасного – в безотчетное стремление переводить красоту в денежный эквивалент. Свое предложение Эмме он изложил в неком подобии брачного договора, где все права и обязанности были обозначены четко: «…если ты рассчитываешь на мое покровительство, я сперва должен быть полностью уверен, что ты отреклась от всех своих прежних знакомств и никогда не возобновишь их без моего на то позволения. Если быть по сему, то я утру слезы моей милой Эмили и утешу ее, и если она не утратит мое уважение, то обретет счастье».

Расщедрившись, Гревилл позволил Эми оставить при себе матушку, которая всегда взирала на дочь с немым обожанием, как на фею, и почитала за счастье ей прислуживать. А вот о том, чтобы оставить новорожденную дочь, названную в честь матери Эммой, не могло быть и речи. Девочку отправили к кормилице с глаз долой, а Гревилл в угоду морали уговорил любовницу назваться миссис Эмили Харт.

Желая обуздать нрав своей пассии, Гревилл поручил ей вести домашний бюджет и следить за расходами – почему бы не вылепить из куртизанки экономку? О том, чтобы транжирить красу и таланты Эммы, он не мог и помыслить. Показательная сцена: как-то раз, после долгих уговоров, Гревилл соблаговолил отвезти свою пассию в развлекательные сады Ренлей в лондонском районе Челси. Развлекательные сады манили столичную публику, ведь здесь устраивали концерты и маскарады, и здесь же можно было прогуляться под ручку с девицей при неярком свете масляных ламп… Оказавшись в таком веселом месте, Эмма до того расчувствовалась, что исполнила песню экспромтом. Зрители зашлись в аплодисментах. Гревилл раздраженно сопел себе под нос. После скандала, который разразился уже дома, Эмма нарядилась в простенькое платье, какие носят камеристки, и слезно умоляла Гревилла принять ее такой или оставить навсегда. Гревилл милостиво ее простил. Как раз такой – заплаканной, смущенной, в затрапезном платье – Эмма была ему всего милее. Пусть знает свое место.

В то же время нельзя сказать, что Гревилл держал Эмму под замком, в гареме, словно султан томную одалиску. Сэр Чарльз готов был делиться ее красотой, но на своих условиях. Так, он представил Эмму своему приятелю, талантливому живописцу Джорджу Ромни, предложив тому написать несколько ее портретов. Долго упрашивать Ромни не пришлось. Он был до того восхищен дочкой кузнеца, что уже не мог остановиться и писал ее вновь и вновь. Эмма Лайон-Харт-Гамильтон стала его наваждением, навязчивой идеей, из-под его кисти вышли десятки ее портретов. Впоследствии Эмму рисовали и другие знаменитые художники, в их числе Джошуа Рейнолдс, Ангелика Кауфман и Мари Элизабет Виже-Лебрен. Живописцы запечатлели Эмму в образе Цирцеи и Святой Цецилии, смиренной Ариадны и Медеи, обезумевшей при виде крови сыновей. Вот она складывает руки в молитве, а тут вдруг потрясает бубном, и алые ленты вьются в ее растрепанных волосах… По картинам можно отследить, как менялась с годами модель, как превращалась из дочери народа – лучистые синие глаза, каштановые кудри, румянец во всю щеку – в утонченную, задумчивую леди…

Эмма Гамильтон. Портрет Джорджа Ромни

На некоторых портретах Ромни Эмма позирует полуобнаженной, но Гревилла, по-видимому, не смущали такие вольности. Или же, наоборот, радовали? Ведь портреты Эммы он собирался продать, а у более откровенных изображений и цена повыше. Но практичность сэра Чарльза была столь же безудержной, сколь абстрактной. Цель жизни – обогащение – сияла перед ним ярко, но пути к ней были окутаны туманом, как берега Темзы. Этот проект выгоды Гревиллу не принес, и тогда он замыслил другой, тот самый, что полностью изменит жизнь Эммы и направит ее в новое русло. Сэр Чарльз Гревилл надумал жениться.

В невесты он присмотрел наследницу с соблазнительным приданым. Но куда же девать миссис Харт? И Гревилл проявил чудеса предприимчивости: начал нахваливать красоты Эммы своему дяде, пожилому вдовцу Уильяму Гамильтону. Насчет альковных радостей Гревилл не распространялся, напирая в основном на относительно скромные запросы своего «товара»: «Она любит восхищение, но при этом скорее желает чувствовать себя ценимой, чем взвинчивать свою цену. Другой такой бескорыстной женщины на всем свете не сыскать, ей хватает нового платья и шляпки… Считая Вас своим наследником, я должен также сообщить, что из всех женщин, с коими я спал, она одна лишь ни в чем не оскорбила моих чувств – более приятной и чистоплотной подруги невозможно и желать».

Сэр Уильям заинтересовался диковинкой. Да и как было пройти мимо, если упомянутая особа «наделена природной элегантностью и, обладая в равной мере живым умом и чувствительностью, легко подстраивается под любые обстоятельства»?

В 1784 году Уильям Гамильтон пригласил Эмму погостить в Неаполь, где сам он служил послом, и Гревилл посадил ее с матушкой на корабль, помахав им вслед. Сделка состоялась. Всю дорогу Эмма пребывала в уверенности, что едет в Италию людей посмотреть и себя показать, а через несколько месяцев ее заберет Чарльз. Как выяснилось вскоре, у сэра Уильяма имелись на нее иные, далеко идущие планы.

Узнав об этих планах, Эмма была взбудоражена. Одна на чужих берегах, с полностью зависимой от нее матерью, без денег и иных друзей, кроме пожилого джентльмена, что поглядывает весьма недвусмысленно. Вот бы вернуться домой! Но разве кто-то ждет ее там? Сохранились ее отчаянные письма к Чарльзу: «Я постоянно думаю о Вас, – писала она, – и дохожу до того, что мне кажется, я слышу и вижу Вас. Подумайте, Гревилл, какой это самообман, когда я так покинута и нет никаких известий о Вас… Разве Вы забыли, как говорили мне при отъезде, что будете так счастливы снова увидеть меня… О, Гревилл, подумайте о количестве дней, недель и годов, которое еще может быть у нас. Одна строчка от Вас сделает меня счастливой…»

Чарльз писал редко. И в одном из писем предложил Эмме «быть разумной и проявить снисходительность к бедному сэру Уильяму».

Снисходительности Эмме Харт было не занимать, и к пылающему страстью сэру Уильяму она притерпелась быстро. Тем более что помимо британского посланника в Неаполе оказалось так много интересного – балы, вылазки к античным руинам и просто прогулки по шумным улочкам, где мычание телят, рев ослов и крики торговцев сливаются в веселое многоголосье. Эмме тоже было чем удивить итальянцев. На весь Неаполь прогремела слава о ее «живых картинах», в качестве которых она изображала героинь античных мифов и драм: это позволяло менять наряды и прически, представать в разных образах и порой в весьма откровенных нарядах. «Живые картины» служили наслаждением не только эстетическим, но и интеллектуальным. Это были своего рода шарады, когда зрителям предстояло угадать, кого именно изображает кудрявая красавица. Вот она схватила за волосы девочку-напарницу, угрожая ей кинжалом – ага, Медея! А через миг прижала испуганное дитя к груди – это уже страдалица Ниоба. Аристократы не жалели ладоней, хлопая актрисе.

В одной из серий «живых картин» Эмму Гамильтон увидел Иоганн Гете и записал: «Она очень красива и очень хорошо сложена. На коленях, стоя, сидя, лежа, серьезная, печальная, шаловливая, восторженная, кающаяся, пленительная, угрожающая, тревожная – одно выражение следует за другим и из него вытекает. Она умеет при каждом движении по-особому расположить складки, сделать сто разных головных уборов из одной и той же ткани».

Главное – ни говорить ни слова. Провинциальный акцент дочки кузнеца сводил на нет все волшебство. Леди Холланд описывала эпизод, когда Эмма, изображая нимфу, легла и подложила под голову этрусскую вазу – вещь безумно драгоценную, при виде которой, видимо, владелец поменялся в лице, что и побудило чаровницу раскрыть рот: «Не пужайтесь, сэр Уильям, чай, не треснет ваш кувшинчик!». Леди негодовала, но она была в меньшинстве. И неаполитанцы, и заморские гости рукоплескали кудеснице.

* * *

В одном из писем Эмма дала Гревиллу гневную отповедь: «Я никогда не буду любовницей Гамильтона! Но если Вы будете так жестоки, что оттолкнете меня, я заставлю его жениться на мне». Свою клятву она исполнила: очаровала сэра Уильяма так, что в 1791 году он сделал любовницу честной женщиной. Обвенчались они в Англии под стоны родни сэра Томаса. Невесте было двадцать семь, жениху – за шестьдесят, но очевидцы утверждали, что счастливыми выглядели оба. После свадьбы Эмма написала Чарльзу Гревиллу: «Вы не можете представить, как счастлив дорогой сэр Уильям. Право, вы не можете понять нашего счастья, оно неописуемо, мы не разлучаемся ни на час во весь день. Мы живем как любовники, а не как муж и жена, особенно если подумать о том, как относятся друг к другу современные супруги…»

Злорадство новоиспеченной леди было оправдано. Как ни мечтал Гревилл взять в жены наследницу, планы пошли прахом: не всякая прельстится вторым сыном, пусть и графским. И ему оставалось только завидовать дяде, которому он сделал такой подарок. Несмотря на солидную разницу в возрасте, супруги отлично подходили друг другу: заядлый охотник и коллекционер, сэр Томас показал Эмме всю Италию. Он и не думал запрещать ее «живые картины» и восхищенно аплодировал, когда она танцевала тарантеллу у подножия Везувия. Взаимопонимание между супругами – это ли не счастье? А любовь… любовь дается не каждому. Да и так ли она нужна, любовь?

Торжество новой леди Гамильтон было не совсем полным: ее отказались принять при английском дворе, хотя по протоколу британский посол должен был представить свою супругу королю. Аристократки во все глаза смотрели на выскочку, а за ее спиной морщили носики – ну и говор, ну и манеры! Вот как описывала Эмму уже знакомая нам Бесс Фостер, лучшая подруга герцога и герцогини Девонширских: «Она показалась мне настоящей красавицей, но очень уж грубой и вульгарной. Когда она запела, ее лицо озарилось: арии из комических опер были неподражаемы по живости и выразительности, серьезное же пение ей не дается. Хотя она хорошо обучена и обладает сильным голосом, пела она чересчур напряженно, ей бы добавить нежности и мягкости». Французы оказались терпимее. В Париже супруги получили аудиенцию у королевы Марии-Антуанетты, которой Эмму порекомендовала ее сестра, королева Неаполя Мария-Каролина.

Властная и суровая, с грубыми чертами лица и выпяченной габсбургской губой, Мария-Каролина затмевала своего супруга Фердинанда на политической арене. Ее мужеподобная внешность и нрав давали пищу сплетням. Поговаривали, будто больше мужчин королеву интересуют хорошенькие фрейлины. Супруга британского посла пришлась королеве по сердцу, и женщины стали подругами. Эмма зачастила во дворец, а когда она долго отсутствовала, Мария-Каролина отсылала ей по три-четыре письма в день. Столь тесная дружба породила нехорошие слухи. В одном из анекдотов, переходивших из уст в уста, говорится, что Эмма в приступе ревности как-то раз влепила ее величеству пощечину. Королева себя в обиду не давала и отплатила англичанке той же монетой, после чего подруги нашли утешение друг у друга в объятиях.

Печатное дело в те годы было поставлено на широкую ногу, так что любая сплетня быстро появлялась на бумаге. Попробуй отличи, где правда, а где домыслы? «Если Вы услышите лживые сплетни, оспаривайте их, а если Вам попадется дрянная книжонка, написанная паршивым французским псом, то не верьте ни единому слову», – предупреждала Эмма Чарльза Гревилла, с которым, несмотря на все пережитое, поддерживала переписку. Королеву она называла «матерью и другом».

Вполне вероятно, что слухи об интимной связи Марии-Каролины и леди Гамильтон были всего-навсего антибританской пропагандой. Но если женщины все же позволяли себе такие шалости… что ж, сэр Уильям не ревновал. Прежде всего он был политиком, а с политической точки зрения связь его жены с неаполитанской королевой была очень выгодна для Британии. Ведь Мария-Каролина делилась с Эммой буквально всем, включая государственные тайны, которые леди Гамильтон пересказывала мужу.

В свою очередь, королева желала быть в курсе английских настроений, тем более что политическая ситуация накалялась – не за горами была война с республиканской Францией. А если революционные настроения перехлестнутся через границу, как бы и другим монархам тронов не лишиться.

И вот в сентябре 1793 года к берегам Неаполя приплыл линейный корабль «Агамемнон», по палубе которого нетерпеливо прохаживался английский капитан, невысокий и сухощавый. Ему требовались подкрепления для войны с Францией, и, после переговоров, король Фердинанд поделился с ним войсками. В переговорах принимал участие и посол Уильям Гамильтон, который представил соотечественника своей очаровательной супруге. Звали капитана Горацио Нельсон.

* * *

Властитель морей родился 29 сентября 1758 года в семье зажиточного священника из Норфолка. Лучи славы Нельсона раскинулись вширь и вдаль, коснувшись и его детства: потомки, смахивая слезы умиления, рассказывали о том, как крошка Горацио заблудился в лесу, но когда мальчика отыскали и спросили, было ли ему страшно, он отвечал: «Страх мне неведом!» Что и говорить, настоящий герой.

Горацио Нельсон

Нравоучительными байками биографию Нельсона подсластил его брат Уильям, последовавший по стопам отца и принявший сан. На самом же деле, о детстве Нельсона известно мало, хотя можно предположить, что было оно невеселым. Подарив мужу 11 детей, из которых выжили 8, матушка Горацио скончалась на 42-м году жизни, когда мальчику было всего 9 лет. Отец отдал старшего Уильяма и младшего Горацио в школу в Норвиче, где будущий адмирал мучительно сражался с латынью и французским. Языки не давались ему ни тогда, ни после (уже в Неаполе Эмма, среди всего прочего, была его переводчиком), и юный Нельсон решил избрать карьеру, никак не связанную с писаниной. Мальчик грезил морем.

В 1771 году в возрасте 12 лет он поступил юнгой на корабль дяди, капитана Мориса Саклинга. Поначалу дядя удивился его желанию: «Чем провинился бедный Горацио, что именно ему, самому хрупкому из всех, придется нести морскую службу? Но пусть приезжает. Может, в первом же бою пушечное ядро снесет ему голову и избавит от всех забот!» По счастью, сомнительный юмор дяди остался всего лишь сомнительной шуткой, хотя в первые месяцы службы новый юнга жестоко страдал от морской болезни – иногда наверняка он вспоминал о ядре. А дядюшка, при всем своем скепсисе, не жалел сил на его образование и обучал мальчика навигации и прочим морским премудростям на совесть. Перед Горацио открывались новые горизонты.

Отслужив некоторое время на дядюшкином корабле «Резонабль», мальчик отплыл в Вест-Индию, затем записался в полярную экспедицию, во время которой ему пришло в ум погнаться с одним мушкетом за белым медведем (видимо, эта история окончилась хорошо для нашего героя), а после он почти год провел в Индийском океане, откуда вернулся едва живой в результате малярии.

После выздоровления карьера Нельсона понеслась вперед на всех парусах, подгоняемая как благоприятными ветрами – покровительством все того же дядюшки – так и личной отвагой. В 1777 году Нельсон сдал экзамен на чин лейтенанта и получил назначение в Вест-Индию охранять побережье от французских контрабандистов и мятежников из Североамериканских Штатов, где революция шла полным ходом. О мужестве и хладнокровии Нельсона свидетельствует следующий эпизод: во время стоянки его брига «Беджер» в заливе Монтего загорелся бриг «Глазго» (один из матросов среди ночи пошел воровать ром, но не удержал свечу в дрожащих руках). Благодаря быстрой реакции Нельсона команда и судно были спасены.

В 1779 году, еще до того, как ему сровнялся 21 год, Нельсон стал капитаном и получил под свое командование 28-пушечный фрегат «Хинчбрук». Следующие 8 лет он командовал фрегатами, однако военными действиями этот период его жизни не изобиловал. В 1780 году по приказу адмирала Паркера Нельсон высадился в Никарагуа и захватил форт Сан-Хуан, принадлежавший испанцам. Но торжество от победы подпортила желтая лихорадка. Лечение в Англии заняло почти год, а когда к Нельсону вновь вернулись силы, оказалось, что в Европе, а значит, и в Вест-Индии, спала политическая напряженность. А в мирное время некоторым людям сложнее плыть вперед.

В жизни Нельсона начался штиль, прерываемый разве что небольшими поражениями – но не на войне, а на любовном фронте. С женщинами молодому офицеру не везло отчаянно, все его влюбленности заканчивались ничем. Невысокого роста, худой, довольно замкнутый и несколько суховатый в общении, с очень четкими понятиями о чести и долге – нет, душой компании Горацио Нельсон не был, и женщины не уделяли будущему адмиралу должного внимания.

К тому же, вдруг у Нельсона начались проблемы по служебной части. Вернувшись в Вест-Индию, он был неприятно поражен новой системой контрабанды. Американские суда, считавшиеся иностранными после завоевания Соединенными Штатами независимости, заплывали в английские воды и торговали на прежних условиях с попустительства английских властей – те получали процент с контрабанды. Нельсон жестко взялся за борьбу с коррупцией и, как следствие, нажил немало влиятельных врагов.

Допустил он и еще одну промашку: принял сторону принца Вильгельма, служившего под его началом, когда тот необоснованно отчитал своего лейтенанта. Оскорбленный офицер устроил скандал и был взят Нельсоном под арест. Однако адмиралтейство придерживалось иного мнения: как бы ни был Нельсон привязан к принцу, в Лондоне Вильгельма считали ходячей неприятностью – то напьется и устроит драку, то в плен к американцам чуть не попадет. Король тоже не баловал сына. В итоге обиженный лейтенант отбыл в Англию, где получил продвижение по службе, а Нельсона отстранили от дел.

Леди Фанни Нельсон

В 1787 году произошло событие, которое хоть немного приободрило капитана: он наконец-то женился! Невестой стала молодая вдова Фрэнсис Нисбет. От первого брака у Фанни был сын Джосайя, что особенно радовало Нельсона – хорошо, когда жена плодовита. Но и эта надежда сменилась разочарованием: совместных детей Нельсоны так и не нажили. Бесплодие Фанни объясняет – хотя вряд ли оправдывает – измены Нельсона, который со временем так охладел к своей жене, что не желал ее видеть.

Молодые обосновались в Англии, когда в Европе назрел очередной конфликт – война с Францией, – и Нельсон, конечно, оказался в самой гуще событий. В 1793 году он получил должность капитана линейного корабля и участвовал в боевых действиях на Средиземном море. Победы следовали одна за другой. За участие в разгроме испанцев в сражении у мыса Сент-Винсент (1797) Нельсон был удостоен рыцарского креста ордена Бани и чина контр-адмирала синей эскадры. Двумя годами позже, в битве у Нила при заливе Абукир, английский флот под командованием Нельсона разгромил корабли неприятеля и отрезал сухопутные войска Наполеона от Франции. За этот триумф король сделал Нельсона бароном Нила и Бернем-Торпа.

Не обходилось и без потерь: при осаде крепости Кальви на Корсике Нельсон был ранен в правый глаз, а в битве при Санта-Крус-де-Тенериф потерял правую руку.

* * *

«Блистательный калека» – именно таким Горацио Нельсон вошел в Неаполь в 1798 году. Неаполитанцы ликовали, ведь Наполеон методично прибирал к рукам Италию, и любое его поражение оборачивалось победой для Фердинанда и Марии Каролины. Встречали англичан музыкой и цветами, а небо пестрело от сотен птиц – счастливые горожане выпускали их на волю в честь победы. Король потрогал треуголку адмирала на удачу. Вновь беременная королева рыдала от счастья. Малютка-принц Леопольд твердил: «Милый Нельсон, научите меня быть таким, как вы!» Словом, чествовали героя с размахом.

Но больше всех радовалась жена английского посла. Уже во время первой встречи в 1793 году капитан Нельсон произвел на нее неизгладимое впечатление, теперь же он возвращался в сиянии славы. Услышав о победе при Абукире, она упала в обморок от счастья. А когда увидела Горацио, позабыла и про мужа, стоявшего, кстати, рядом с ней, и про всякие приличия и с разбегу бросилась ему на шею.

Маскарад в Италии. Гравюра XIX века

Непосредственность Эммы импонировала Горацио, этому джентльмену до мозга костей. Хотя он отшучивался, что привез ей останки адмирала Нельсона, Эмма, казалось, и вовсе не замечала его увечье. В ее глазах не было и тени омерзения или снисходительной жалости – только восхищение. Оно согревало душу.

Присутствие Эммы пришлось как нельзя кстати. Не отличавшийся крепким здоровьем, Нельсон почти сразу на берегу слег с лихорадкой: сказывалась усталость, помноженная на стресс от любвеобильности итальянцев. Эмма не отходила от постели Нельсона, поила его ослиным молоком, пересказывала ему сплетни, и адмирал улыбался, вслушиваясь в ее акцент – грубоватый, провинциальный, но такой умиротворяющий. Между ними зародилась дружба, которая быстро перетекла в нечто большее.

Рядом с леди Гамильтон, по всеобщему мнению, Нельсон смотрелся комично. Он был на полголовы ниже ее, суров и молчалив и напоминал унылого ворона. Эмма же была яркой и суетливой, как тропическая птица, много болтала, часто смеялась, а уж когда начинала ругаться, то краснели даже мужчины. Одна из ее современниц, леди Сент-Джордж, оставила свои воспоминания о встрече с леди Гамильтон: «За исключением ног, которые ужасны, она хорошо сложена. У нее широкая кость, и она довольно полна. Очертания ее лица прекрасны, то же можно сказать о ее голове и особенно ушах. Брови и волосы… черные, внешний вид грубый. Ее движения не слишком изящны, голос громкий, но приятный».

Но когда это внешность была помехой любви? Любовь полыхала, и в ее пламени сгорали все понятия о приличиях, все предрассудки. «Я не был великим грешником», – в бреду будет повторять умирающий Нельсон, для которого связь с Эммой казалась браком более истинным, чем его пресный союз с Фанни. «Во всех отношениях, – признавался Нельсон Эмме, – от выполнения вами роли супруги посла до исполнения обязанностей по домашнему хозяйству, я никогда не встречал женщины, равной вам. Эта элегантность и прежде всего доброта сердца – ни с чем не сравнимы. Вы являете собой несравненное совершенство».

Слухи о чересчур тесных отношениях лорда Нельсона и леди Гамильтон поползли довольно скоро. На балу в честь сорокалетия адмирала, на который Эмма созвала 1740 гостей, Джосайя Нисбет устроил безобразную сцену. Напившись вдрызг, юнец выкрикивал оскорбления леди Гамильтон: она прибрала к рукам его отчима и заменила собой законную жену! Пьяного пасынка выволокли из залы, а к его матушке полетело гневное послание – надо было лучше воспитывать мальчишку!

Собственно, ничего иного леди Нельсон от мужа уже давно не получала. Все его письма были или раздраженными, или, в лучшем случае, подчеркнуто сдержанными. А предложения жены приехать к нему в Италию Нельсон всегда так или иначе отвергал. Он так привязался к леди Гамильтон, что считал ее «женой своего сердца».

А что же сэр Уильям? Он не мог не замечать, что Эмма следует за Нельсоном повсюду, дает ему советы, переводит, помогая вести переговоры, все чаще они остаются наедине… Конечно, посол знал обо всем, но предпочел не вмешиваться. Как супруг сэр Уильям был сокровищем, и рогоносцем он оказался тоже весьма доброжелательным. Престарелый, страдающий от подагры джентльмен давно уже относился к жене как к шалунье-племяннице. Мало ли с кем она водит амуры? Дело молодое. Истинный вольнодумец XVIII столетия, он полагал, что женщины тоже имеют право развеяться и ни в чем не мешал своей супруге. Ведь и он в свое время погулял на славу. Более того, лорд Нельсон нравился ему как друг, а хорошему человеку разве откажешь?

* * *

Между тем король Фердинанд решил, что пришла пора и ему проявить себя в ратном деле. Не все же чествовать победителей – и самому хочется примерить лавровый венок. Подбадриваемый супругой, он двинул войска на Рим и 29 ноября 1798 года взял древний город. То-то было ликование! Торжества длились с неделю, потому как потом в Рим вернулись французы, уже с подкреплением, и неаполитанцам пришлось бежать – войскам до самого Неаполя, а королю еще дальше.

В столь напряженной политической обстановке не следовало бы совать палку в осиное гнездо. Если Нельсон и раньше считал, что французы придут в Неаполь, теперь он был в этом уверен. Значит, быть войне. А в сражениях может пострадать не только королевская семья, но и лучшая подруга королевы. Этого он допустить никак не мог и посоветовал их величествам, а также чете Гамильтон, навестить Сицилию.

Фердинанд и Мария-Каролина ухватились за его предложение. Ехать, непременно ехать! Но как? Узнав про бегство августейшей семьи, неаполитанцы поднимут бунт и, чего доброго, дело закончится так же, как во Франции. Тогда Нельсон предложил план, не иначе как вычитанный им в готическом романе: под покровом ночи он проберется во дворец по потайному ходу и проведет королевскую семью, закутанную в плащи, на английский корабль «Вангард», который и увезет их прочь из Неаполя. Так и было сделано. На борту «Вангарда» Марию-Каролину и ее перепуганное семейство поджидали Гамильтоны.

В теплой компании монархи отчалили в Палермо, а в Неаполе с их отплытием, как и ожидалось, началась резня между роялистами и республиканцами. Беспорядки закончились провозглашением Партенопейской республики под французским протекторатом. Республика просуществовала недолго – с января по июнь 1799 года. После того как французы, ослабленные боевыми действиями на севере Италии, покинули Неаполь, сюда двинулось войско кардинала Руффо. Своих солдат кардинал навербовал из самых низов общества – крестьян, разбойников, дезертиров – так что поведение у них было соответствующее. По Неаполю прокатилась волна поджогов и убийств, не говоря уже о таких мелочах, как грабежи и изнасилования. Желая остановить кровопролитие, его преосвященство начал переговоры с повстанцами. Мягкость князя церкви пришлась совсем не по нраву лорду Нельсону, который блокировал Неаполь с моря. Адмирал требовал от повстанцев безоговорочной сдачи. А уж какая судьба их ждет – это будет решать король (точнее, королева).

Когда 8 июля Фердинанд вернулся в Неаполь, стало ясно, что он обижен на свой народ и на милость мятежники могут не рассчитывать. Почти сто повстанцев были казнены, причем одну из самых запоминающихся казней учинил именно лорд Нельсон. Его гнев навлек адмирал Караччиоло. Ранее тот командовал королевским флотом, но при первой же оказии переметнулся на сторону республиканцев. Для коллеги Нельсон выбрал морскую казнь – отдал приказ повесить его на фок-мачте, а тело затем бросить в море.

Согласно легенде, Нельсон привез Эмму Гамильтон полюбоваться на казнь. Но даже если этот эпизод всего лишь вымысел, кровожадность леди Гамильтон не вызывала сомнений у современников. Рьяная патриотка, она ненавидела французов и радовалась новостям об их гибели. Когда Нельсон посещал Гамильтонов на Сицилии, один из гостей, устрашающего вида турок, начал хвастаться во хмелю, что своей саблей как-то раз отсек головы 20-ти французским пленникам. Да вот же, кровь на лезвии запеклась! Просияв, леди Гамильтон попросила у него оружие: она поцеловала заржавевшее лезвие и передала саблю Нельсону…

В награду за поддержку неаполитанского трона Фердинанд даровал англичанину титул герцога Бронте, а вместе с титулом земли на склоне горы Этна. На первых порах экзотический титул смущал Нельсона, но довольно скоро он начал гордиться герцогством и подписывал документы «Нельсон-Бронте». У Эммы Гамильтон тоже имелась награда, весьма экзотичная по английским меркам, – мальтийский крест. По просьбе Нельсона, крестом леди Гамильтон наградил российский император Павел в благодарность за то, что она подкармливала голодающих мальтийцев. На известном портрете Эмма Гамильтон изображена с золотым восьмиконечным крестом на груди, который так гармонирует с ее строгим белым платьем и коротко остриженными волосами.

* * *

Летом 1800 года лорд Уильям Гамильтон был отозван из Италии. Вместе с ним в Англию вернулись Эмма и ее матушка, которая по-прежнему всюду следовала за дочерью молчаливой тенью. Дела Нельсона в Италии тоже были закончены, и он устремился вслед за любимой женщиной. Помимо очевидного, их теперь объединял еще один секрет: как сказали бы моряки, Эмма была с «грузом в трюме». Сэр Уильям со свойственной ему деликатностью не задавал вопросов (роды Эммы он назвал «желудочными коликами»), зато Нельсон парил в небесах от счастья. Его ребенок, его первенец! Как жаль, что дела требовали от него снова вернуться во флот, но и с корабля он засыпал Эмму письмами, справляясь о ее самочувствии.

29 января 1801 года Эмма родила девочку, Горацию Нельсон-Томпсон. Всепонимающий сэр Уильям был бы не против воспитывать ребенка жены в своем доме, и на этом же настаивал Нельсон. Однако заботы о младенце не входили в планы Эммы по крайней мере на ближайшие годы. Ей хотелось веселиться, посещать приемы, звать в гости друзей – а как объяснить наличие младенца? И она отдала девочку кормилице, почтенной матроне миссис Гибсон.

Во время своего визита в Лондон Нельсон ворковал над дочкой. «Никогда еще мужчина и женщина не производили на свет дитя прекраснее. Воистину, это ребенок, зачатый в любви», – восхищался адмирал. Он предложил поскорее окрестить девочку, назвавшись ее крестным, но Эмма опасалась расспросов священника. В итоге еще два года крошка Горация прожила некрещеной, что, согласно народным поверьям, было чревато страшными напастями, от болезней до похищения фейри. Но Эмма не чтила родной фольклор. С такой же ловкостью она смогла скрыть от знакомых и следующую свою беременность. В январе 1803 года она родила еще одну дочь, названную Эммой. Правда, малютка скончалась, прожив всего два месяца.

«Теперь же, дорогая моя жена, ибо таковой ты и являешься в моих глазах и пред ликом небес, я открою тебе свои чувства… Ты ведь знаешь, что ничего на свете я не желал бы так, как жить рядом с тобой и с нашей славной малышкой. Я верю, что кампания эта принесет нам всем мир, и тогда мы уедем в Бронте… Я люблю тебя, как никогда никого не любил», – признавался Горацио в одном из мириад писем, отправленных Эмме.

Горацио Нельсон

В своем сердце он давно уже развелся с леди Нельсон, в реальности же развод был за пределами мечтаний. Быть может, Фанни тоже хотела свободы, но закон связал ей руки: измена мужа считалась недостаточным поводом для развода, если только не сопровождалась отягчающими обстоятельствами вроде инцеста или двоеженства. Сама же Фанни блюла честь, и заподозрить ее было не в чем. Так и тянулся из года в год половинчатый брак Эммы и Горацио, не давая им в полной мере насладиться счастьем.

В конце концов, лорд Нельсон облек воздушные замки в материальную форму. В живописном Суррее он приобрел поместье Мертон-Плейс. Гамильтоны со вкусом обставили уютный особняк, причем сэр Уильям старался больше других – уж очень он любил красивые вещи. А когда поместье было полностью готово, туда переехали Горацио и Эмма, а старенький лорд Гамильтон заезжал к ним погостить и с удовольствием рыбачил вместе с адмиралом. Понемногу трескался лед, сковавший отношения Горацио с родней после того, как в семействе узнали о его связи «с этой женщиной». Опасливо озираясь, в Мертон пожаловали сестры Горацио, а затем и сам преподобный Эдмунд Нельсон. В свое время встав на сторону Фанни, он перестал общаться с сыном, однако атмосфера в поместье произвела на него впечатление самое благоприятное. Особенно радовало его то, что Горацио и Эмма неукоснительно посещали церковь (надо ведь подавать прихожанам хороший пример!). Вряд ли священник до конца простил сына, но, по крайней мере, больше на него не гневался.

В Мертоне Нельсон отдыхал после морских походов, любил полежать в гамаке в саду, пока Эмма читала ему вслух. Впрочем, Эмма быстро уставала от спокойной сельской жизни, и тогда Горацио вез ее развлекаться – в Лондон или на какой-нибудь из морских курортов, где героя и его любовницу встречали с неизменным восторгом. Когда же приходил срок очередной разлуки, Нельсон писал Эмме так же регулярно, как в первые годы их любви. «Одна мысль о тебе бросает меня в дрожь и погружает в пламя. Вся моя любовь и все желания принадлежат тебе, и если какая-либо нагая женщина приблизится ко мне, даже если я в этот момент далек от мыслей о тебе, то клянусь, что не дотронусь до нее даже пальцем, – заявлял он Эмме. – Я так люблю тебя, что меня можно безбоязненно оставить в темной комнате с пятью десятками обнаженных девиц».

В его каюте всегда висел портрет Эммы.

* * *

6 апреля 1803 года любовный треугольник прекратил свое существование. После продолжительной болезни скончался лорд Гамильтон, и Эмма, дежурившая у его постели, записала в своем дневнике: «В 10 часов 10 минут мой верный сэр Уильям навсегда покинул меня. Какое горе для покинутой Эммы!» Не меньше огорчало ее и финансовое положение. Сэр Уильям обеспечил Эмму годовыми выплатами в размере 800 фунтов, однако все его состояние перешло в руки Чарльза Гревилла – наконец-то тот дождался богатства, которое вожделел годами! Для Эммы это означало, что она не получит даже пенни сверх положенного. Прижимистость Гревилла была ей хорошо известна. Впрочем, ее адмирал не жалел на нее денег.

Желая угодить Нельсону, она забрала у кормилицы Горацию, тем более что из вопящего младенца та уже прекратилась в послушную маленькую мисс. С ней можно было играть, ее можно было наряжать в красивые платьица, да и на люди с прелестной девочкой показаться было не стыдно. Нельсон удочерил Горацию как сироту, Эмма же стала ее официальной опекуншей. Девочка звала ее «миледи».

Казалось, мечты Горацио Нельсона начинают сбываться. Скоро он увезет Эмму и дочь в Италию, где никто не будет поджимать губы, увидев их втроем. Совсем скоро – как только наступит мир… Но вот только впереди его ждал Трафальгар.

Победа над франко-испанским флотом в Трафальгарском сражении 21 октября 1805 года стоила Нельсону жизни. Когда он прохаживался по палубе, беседуя со своим помощником, капитаном Томасом Гарди, стрелок с французского корабля заприметил адмирала. Трудно было его не разглядеть – на Нельсоне был мундир, украшенный орденами. Пуля пробила левое плечо адмирала, и он рухнул на палубу. «Со мной все кончено», – прошептал он подбежавшему Гарди. Уже в своей каюте он добавил: «Завещаю леди Гамильтон и мою приемную дочь Горацию в наследство моей стране». Агония длилась долго, и Нельсон, едва шевеля губами, все повторял имя леди Гамильтон, умоляя о ней позаботиться. Он то говорил с надеждой «Если останусь жив, встану на якорь», то добавлял «Не бросайте мое тело за борт», а уже за минуты перед смертью обратился к помощнику со странной просьбой: «Поцелуй меня, Гарди». Суровый морской волк приложился к его щеке и лбу. Впрочем, на радость патриотам, лорд Нельсон все же добавил «Слава Богу, я выполнил свой долг». Именно эти слова на страницах отечественной истории страна поставила рядом с именем адмирала Нельсона.

* * *

В своем последнем письме, начатом еще перед битвой, он обращался к Эмме: «Я приложу все силы к тому, чтобы мое имя осталось дорогим для вас обеих, так как обеих вас я люблю больше собственной жизни. И как теперь мои последние строчки, которые я пишу перед сражением, обращены к тебе, так и я надеюсь на Бога, что останусь жив и закончу свое письмо после битвы. Пусть благословит тебя небо: об этом молит твой Нельсон». Письмо это передали леди Гамильтон, и она приписала на оставшемся свободным месте: «О славный и счастливый Нельсон! О бедная, бедная Эмма!»

Вопреки последней воле адмирала, страна не позаботилась о леди Гамильтон. В адмиралтействе о ней и слышать не желали. Много лет она безуспешно добивалась пенсии, положенной вдовам адмиралов, но увы – флотские чины не признавали такой статус, как «жена моего сердца».

Со смертью Горацио из жизни Эммы ушло все волшебство, волшебство любви. Это только в сказках героини живут долго и счастливо. В обычной жизни они живут просто долго.

У Эммы хватало средств, чтобы вести тихое безбедное существование, но она не умела жить тихо, и оправившись от горя, принялась устраивать балы и приемы, все еще пытаясь завоевать признание высшего света. Результатом стало разорение. Мертон-Плейс был продан за долги, и Эмма с Горацией переехали на съемную квартиру. Там продолжались кутежи. Вино лилось рекой…

Тюрьма Кингс-Бенч

В конце концов леди Гамильтон, вдова дипломата, возлюбленная национального героя, оказалась в долговой тюрьме Кингс-Бенч. С собой в тюрьму Эмма захватила и дочь, с которой уже не расставалась, памятуя о данном Горацио обещании заботиться о девочке. Трудно судить, имела ли она моральное право удерживать дочь в таких условиях. Хотя долговая тюрьма напоминала скорее многоквартирный дом, нежели подземелье, и узникам разрешалось принимать гостей, место это было унылое и для ребенка не подходящее. Но Эмма, возможно, рассчитывала, что судьба Горации привлечет чье-нибудь внимание. Эмоциональный шантаж удался. Знакомые частично уплатили долги Эммы, однако, выйдя на свободу, она опять принялась за старое.

Летом 1814 года вместе с Горацией Эмма решилась бежать во Францию, страну, которую когда-то ненавидела. Однако на презренных берегах до нее не могли добраться кредиторы. Точно так же поступали многие англичане, в их числе и актриса Дора Джоржан. Как и в случае Доры, для Эммы эта поездка закончилась печально. Поселившись с дочерью на ферме в предместьях Кале, леди Гамильтон пыталась встать на ноги, но все время поскальзывалась. У нее не хватало сил, чтобы начинать сначала. Да и что это была бы за жизнь после ослепительных балов Неаполя, после тихого, пронизанного нежностью уюта Мертона? И вино во Франции было таким заманчиво дешевым…

15 января 1815 года Эмма Гамильтон, растолстевшая, опухшая от спиртного, скончалась во Франции от дизентерии. Она была похоронена близ Кале, но мировые войны стерли с лица земли ее могилу.

Эмма Гамильтон была звездой своего времени. Став леди, она воссияла на светском небосклоне, и ее падение – в глазах знати, в объятиях любимого мужчины – было столь же блистательным. Но люди-звезды сгорают в своем падении, и в конце концов от них остается остывший обломок, от которого не тянутся лучи… Но Эмма по-прежнему улыбается нам с портретов – беззаботная, ликующая вакханка с алой лентой в волосах.

* * *

Горация Нельсон вернулась в Англию под чужим именем и в мужском костюме, опасаясь, что ее поджидают кредиторы. Девушке повезло: ее приютили родственники Нельсона, у них она и жила, пока 19 февраля 1822 года не вышла замуж за преподобного Филиппа Уорда. Горация Нельсон стала прекрасной женой священника. Она была умна, хорошо образована, терпелива, снисходительна, прекрасно шила, обожала собак и детей, а детей у нее было много: семеро сыновей и три дочери. Миссис Уорд всегда чтила память своего героического отца, и в конце концов «Комитет друзей лорда Нельсона» добился от королевы Виктории назначения пенсии для Горации – той самой пенсии, о которой когда-то просил умирающий адмирал.

Горация Нельсон

О матери Горация предпочитала не вспоминать. Возможно, потому что попросту ее стыдилась. Возможно, потому что не могла простить Эмме разорение и все последующие страдания. Возможно, потому что Эмма так и не позволила девочке называть ее «мама».

Глава VII

Фанни Берни – предтеча Джейн Остен

Собственные мысли и раздумья были по обыкновению лучшими ее собеседниками.

Джейн Остен

Если на досуге задаться вопросом, кто считается самой занудной героиней Остен, большинство читателей наверняка назовут Фанни Прайс из «Мэнсфилд-парка». Фанни робка и боязлива, но в то же время свысока смотрит на тех, чье поведение не соответствует ее принципам. Она вечно страдает от недомоганий, чересчур замкнута и добродетельна почти до ханжества. Словом, трудно представить героиню скучнее.

Но и в жизни самых, казалось бы, неинтересных людей встречаются удивительные приключения и испытания, в борьбе с которыми закаляется характер. Пример тому – тезка мисс Прайс, известная писательница Фанни Берни, чьим творчеством вдохновлялась в том числе и Джейн Остен. Ее «Эвелина» считается одним из лучших английских романов XVIII века, а дневник, который она вела на протяжении 70-ти лет, обеспечивает исследователей интереснейшим историческим материалом.

Ранние произведения Берни и ее дневник написаны с большой долей иронии. Однако мы знаем, что сама писательница воплощала строгие нравы и высокие принципы. Ну разве можно назвать ее жизнь скучной? Вам судить.

Фанни Берни

* * *

В семейном шкафу Берни таилось немало скелетов. Начать с того, что ее ирландские предки носили фамилию «Макберни», но дед Фанни сменил фамилию, точно так же как и отец сестер Бронте: отношение к ирландцам в Англии было негативным, и с «неправильной» фамилией трудно было выбиться в люди.

Отец Фанни, музыкант и композитор Чарльз Берни, пользовался заслуженным уважением в обществе, однако и ему было из-за чего краснеть. Уроженец Дублина, в начале 1740-х он попал в подмастерья к лондонскому композитору и уже сделал несколько шагов по карьерной лестнице, как вдруг стал отцом. От него забеременела красавица Эстер Слип, дочь коллеги-музыканта Ричарда Слипа. Ее матушка Фрэнсис Дюбуа родилась в семье французских гугенотов, но, как это ни странно, считала себя католичкой и воспитывала дочь в католической вере (возможно, именно из-за такой наследственности Фанни в свое время остановит свой выбор на французе).

Нерешительный Чарльз Берни долго не мог определиться, как ему вести себя в столь щекотливой ситуации – брать ли Эстер в жены или как-то замять дело. Пока он колебался, появилась на свет их старшая дочь Хестер, и только после ее рождения в 1749 году Чарльз и Эстер решили пожениться. Добрачная связь родителей огорчала моралистку Берни. Редактируя мемуары отца, она умолчала об этом эпизоде его жизни.

За Хетти последовал сын Джеймс, а 13 июня 1752 года – дочь Фрэнсис, или Фанни. Будущая писательница появилась на свет в приморском городке Линн Реджис, графство Норфолк, куда годом ранее переехали ее родители. В Линн Реджис процветала торговля вином, пивом, зерном и углем, и богатые купцы заботились не только о материальных нуждах, но и о духовных. Они хотели обзавестись хорошим органистом для церкви, а заодно и учителем музыки для своих дочек, и переманили к себе лондонского музыканта.

Раннее детство Фанни было безоблачным: родители уделяли детям достаточно времени, учили их читать и музицировать, а дети платили им искренней любовью и уважением. С особым почтением они взирали на отца, человека талантливого и остроумного, но при этом весьма консервативного. Он ожидал от детей абсолютного послушания, и до своих 40 лет, проживая в отчем доме, Фанни Берни на то или иное свое действие испрашивала его разрешения. Но родительская власть не казалась ей тяжким гнетом: Фанни боготворила отца, и подчинение ему, как и другим вышестоящим особам, давалось ей легко.

Улица в Кингс Линн (бывший Линн Реджис)

Если что-то и омрачало детство Фанни, так это таланты сестер и ее, на первый взгляд, полная неспособность к учебе. Разница между детьми проступила особенно ярко после возвращения семьи в Лондон в 1760 году. Отдав 10-летнего Джеймса во флот, мистер Берни решил уделять больше времени дочерям, из которых надеялся воспитать виртуозов. Вундеркинды в те годы были в моде, и вся Европа рукоплескала маленькому Вольфгангу Амадею Моцарту и его сестре Наннерль. Но в Лондон Моцарты добрались лишь в 1764 году, а до той поры все лавры доставались Хетти Берни, которая блестяще исполняла сложнейшие мелодии на клавесине. Музыкальный талант проявляла и Сюзан, младшая сестра Фанни. И только на самой Фанни, казалось, отдохнула природа.

К 8-ми годам она едва овладела алфавитом. Вместо аккуратных строчек – каракули, вместо выразительного чтения – книги, перевернутые вверх тормашками. По всей вероятности, она страдала дислексией. На это указывает и тот факт, что Фанни обладала превосходной памятью и схватывала информацию на лету: не в силах читать стихи, она попросту запоминала их на слух, когда их читали другие. Мешала ей и близорукость. Как и многие ее современницы, Фанни Берни стеснялась носить очки, хотя исподволь пользовалась лорнетом. Патологическая скромность не позволяла Фанни привлекать к себе внимание. В итоге учеба продвигалась крайне медленно.

Вот как мистер Берни описывал свою дочь: «Среди гостей или незнакомцев она была тиха, застенчива, робка до крайности; робость придавала ей такой серьезный вид и сосредоточенность, что те из моих приятелей, кои часто навещали мой дом и успели изучить нравы моих детей, не называли Фанни с тех пор, как ей исполнилось 11 лет, никаким иным именем, кроме “Старушка”».

В семье Берни не было материальной возможности нанять специального учителя для Фанни, так что мистер Берни смирился и принял отставание дочери как данность. У него и так хватало хлопот. Подрастали младший сын Чарльз и крошка Шарлотта, появившаяся на свет уже в Лондоне, и об их будущем тоже пора было задуматься. В 1762 году всю семью постигло горе – от кишечного воспаления скончалась Эстер, женщина совсем еще молодая. Мистер Берни надолго впал в депрессию, а безутешная Фанни рыдала так, что сама чуть не умерла.

И как ей было не рыдать, если перед смертью мама попросила дочерей писать ей коротенькие письма на тот свет, чтобы она всегда знала, как у них дела?! А Фанни даже писать толком не умела.

После кончины жены мистер Берни отправил Хетти и Сюзан учиться во Францию с тем расчетом, чтобы их образование и хорошие манеры привлекли достойных мужей. Хотя Фанни была старше Сюзан на три года, отец оставил ее дома. Он не сомневался, что «Старушка» так и останется старой девой и рассчитывал только, что она все же научится писать и со временем сможет выполнять обязанности его секретаря.

К удовольствию мистера Берни, в учебе Фанни наметился прогресс. В их доме на Поланд-стрит, район Сохо, имелась отличная библиотека, и после отъезда сестер 12-летняя Фанни проводила там все свое время. Медленно, но упрямо она училась читать, делала выписки из книг, взялась изучать французский. Особое впечатление на нее произвела книга «Наставления молодым девицам», в которой священник Джеймс Фордайс учил барышень подчиняться мужчинам и знать свое место. К слову, книга Фордайса была любимым чтивом мистера Коллинза из «Гордости и предубеждения»: «…после некоторого раздумья он остановился на проповедях Фордайса. Как только том был раскрыт, Лидию одолела зевота». В отличие от ветреной Лидии, мисс Берни уважала авторитеты. Уже в подростковом возрасте она уверовала в определенные принципы, которыми потом руководствовалась всю жизнь. Главный принцип – долг превыше всего.

Интерес к чтению перерос в увлечение письмом. В марте 1768 года Фанни сделала первую запись в дневнике, который затем вела на протяжении 70-ти лет. Адресатом записей была альтер-эго Фанни – мисс Никто. Ей Фанни посвятила следующие строки, настоящий гимн интроверта: «Так значит, что этот журнал я буду вести для Никого! С кем я могу быть полностью откровенна – Ни с Кем. Кому я могу открыть каждую мысль, каждое сердечное желание, с безграничным доверием, с неослабной искренностью до конца моих дней – Никому. Какая случайность, какое происшествие прервет мою связь Ни с Кем Ни один секрет я не могу утаить от Никого, и я буду откровенна – Ни с Кем?». Болтовня с воображаемой подругой переросла во вдумчивый анализ и подробные, сдобренные иронией наблюдения за повседневной жизнью.

В 1766 году мистер Берни вновь женился. Его второй женой стала Элизабет Аллен, знакомая еще по счастливым временам в Линн Реджис. Богатая вдова долго не решалась связать свою жизнь с многодетным музыкантом, ведь после брака все ее состояние досталось бы мужу. Но мистер Берни был настойчив в ухаживаниях. Так настойчив, что миссис Аллен забеременела от него, и тогда уже пришлось действовать по заведенному сценарию.

Чарльз Берни

Нельзя сказать, что девочки обрадовались мачехе. Громкоголосая и деловитая Элизабет любила покомандовать, и ее безапелляционные требования раздражали девочек. Новая миссис Берни питала страсть к домашним спектаклям, в которые старалась вовлечь всех падчериц, включая Фанни. Для робкой Фанни участие в спектаклях было настоящим мучением. Она запиналась, забывала реплики и густо краснела. Поневоле вспоминается ее тезка из «Мэнсфилд-парка», которая тоже терпеть не могла домашние постановки.

Биографы Фанни Берни часто выставляют мачеху злодейкой, которая так насмехалась над ее «бумагомаранием», что в свой 15-й день рождения Фанни сожгла рукописи и дала зарок больше не писать (Фанни действительно жгла свои рукописи в порыве самокритики, но еще до того, как Элизабет переехала в их дом). На самом деле Фанни с почтением относилась к Элизабет, которую сразу же начала называть «мама», и прислушивалась ко всем ее советам, кроме одного – поскорее выйти замуж. Когда мачеха подыскала Фанни жениха, та пала отцу в ноги и умолила его оставить ее дома в качестве верной помощницы.

С появлением Элизабет дела семейства Берни пошли в гору. Денег жены хватало на безбедную жизнь, и мистеру Берни уже не требовалось работать постоянно. Он мог выкраивать время на научные изыскания. В 1769 году он получил докторскую степень в Оксфорде. А пока он путешествовал по Европе, изучая музыку, Фанни начала наброски рукописи, превратившейся со временем в ее первый и самый известный роман «Эвелина». Свои рукописи Берни прятала в кладовку – единственный уголок во всем доме, принадлежавший исключительно ей. Лишь когда ей перевалило за 40, у нее появилась пресловутая «своя комната», которая, по мнению Вирджинии Вульф, нужна каждой писательнице. До той поры Фанни делила спальню с кем-то из сестер.

Работа над романом продолжилась и после переезда в особняк на углу Сент-Мартин-стрит и Лонгз-корт (здание это было снесено в 1913 году). На долгие годы этот дом, в котором прежде жил Исаак Ньютон, стал надежным пристанищем для семьи Берни. Здесь Чарльз и Элизабет принимали заезжих знаменитостей, включая певца-кастрата Паччьероти и молодого полинезийца, который сопровождал в Лондон Джеймса Берни, плававшего с капитаном Куком. В гостях у Берни побывал и граф Орлов, фаворит Екатерины II. Фанни зачарованно смотрела на медальон с портретом императрицы, сверкавший на его груди: «один из бриллиантов был размером не менее мускатного ореха». И здесь же, в доме на Сент-Мартин-стрит, в 1776 году Фанни дописала роман, принесший ей всемирную известность.

* * *

Для своего романа Берни выбрала популярный тогда эпистолярный жанр. В Англии романами в письмах прославился Сэмюэл Ричардсон, но, в отличие от его «Памелы» и «Клариссы», героиня Берни не была чрезмерно добродетельна и потому казалась живой, настоящей. 17-летняя сиротка Эвелина, добрая, наивная и, конечно, хорошенькая, провела детство в провинции под опекой престарелого священника. Но не вечно же ей томиться в сельской глуши! С разрешения опекуна Эвелина едет в Лондон, где ей предстоит знакомство со столичным обществом. Поначалу Эвелину удивляют и забавляют великосветские манеры, этикет и, в особенности, мода. «Мне только что сделали прическу. Вы и не поверите, до чего же странно выглядит моя голова – вся в пудре и шпильках, а сверху огромная подушка. Вы бы и не узнали меня, до того изменилось мое лицо после такой прически. Теперь уже и не знаю, когда смогу сама воспользоваться расческой, ведь мои волосы так спутаны, точнее, завиты, что расчесаться будет непросто», – пишет Эвелина опекуну.

Помимо забавных промашек на балу, Эвелине предстоят и более серьезные испытания. Ей уготована встреча с ее крайне несимпатичной родней – злодейкой-бабушкой мадам Дюваль и неотесанными кузенами, которые вовлекут ее в свои махинации. Ей придется в полной мере ощутить свою уязвимость в обществе, обесценивающем женщин. «Уж не знаю, за каким чертом женщины живут дольше тридцати лет: после они только под ногами путаются», – заявляет один из персонажей романа.

Робкая и застенчивая мисс Берни, не дрогнув, описывает сцены вопиющей жестокости. Так, Эвелина становится свидетельницей циничного развлечения аристократов – гонки, в которую вовлечены две старухи 80-ти лет. Повесы делают на них ставки, как на скаковых лошадей, и лишь Эвелина проявляет сочувствие к бедняжкам. Сильное впечатление производит сцена, в которой к героине пристают подгулявшие джентльмены. Увы, даже современные женщины могут разделить ее отчаяние: «… большая компания джентльменов, с виду буйных, улюлюкавших, опиравшихся друг на друга и заливавшихся смехом, вдруг выскочила на нас из-за деревьев. Столкнувшись с нами лицом к лицу, они взялись за руки и образовали подобие круга, таким образом отрезая нам дорогу вперед, а затем и путь к отступлению, ибо были мы полностью окружены. Барышни Брангтон громко закричали, да и я была вне себя от страха, но ответом на наши крики стали взрывы смеха, и несколько минут мы оставались пленницами, пока один из них не вцепился в меня, называя меня прелестным созданием».

Женские прически XVIII века

Как и подобает главной героине, Эвелина преодолеет все преграды и обретет положение в обществе, а также любовь красавца лорда Орвилла. В начале романа Орвилл не оценил Эвелину, на чью репутацию бросала тень невежественная родня. Но ее доброта, как, впрочем, и внешняя привлекательность, все-таки завоевали его сердце. Роман заканчивается свадьбой.

Эвелина и Орвилл оказали влияние на образы Элизабет Беннет и мистера Дарси из романа «Гордость и предубеждение» Джейн Остен. Но больше всех персонажей Остен впечатлила грубая мадам Дюваль, бабушка Эвелины: ее имя то и дело встречается в письмах. Вероятно, Остен также позаимствовала название романа из произведения Берни «Сесилия», в котором есть такие строки: «если горести ваши проистекают от гордости и предубеждения, то и избавлением от них вы будете обязаны гордости и предубеждению, ибо так чудесно уравновешены добро и зло в мире».

Закончив второй том романа, Фанни решила воспользоваться отлучкой отца с мачехой и начать переговоры с издателями. Но как? О личной встрече не могло быть и речи. Фанни в равной мере боялась и отказа, и принятия рукописи. Прилично ли честной женщине писать любовные романы, да еще и брать деньги за публикацию? Вдруг ее юмор покажется слишком грубым? Не опозорит ли она отца? На всякий случай она переписала рукопись другим почерком, опасаясь, что ее рука слишком знакома в лондонских типографиях – Фанни переписывала трактаты мистера Берни.

Какой бы талантливой ни была Фанни, без участия мужчины ее затея не сдвинулась бы с места. Пришлось просить помощи у младшего брата Чарльза. Он начал переговоры с лондонским издателем Томасом Лоундесом. В 1777 году за авторские права на готовый роман Лоундес заплатил Фанни всего лишь 20 гиней. Более чем скромная сумма, тем не менее, порадовала начинающую писательницу.

О грядущей публикации романа Фанни узнала в 1778 году из объявления в газете, которое за завтраком прочитала ее мачеха. Сестры Сюзан и Шарлотта обменялись лукавыми взглядами, но так и не выдали сестру. Она же собиралась до последнего хранить свой секрет. «Признаюсь, порою меня одолевало желание рассмеяться, и несколько раз, когда хвалили прочитанное, у меня едва не вырывалось “Спасибо, вы так добры”, и я с трудом удерживалась, чтобы не выразить признательность и не ответить поклоном». Анонимность придавала ей уверенность в себе, помогала спокойно насладиться хвалебными отзывами. Но узнав, что ее книгу похвалил сам Сэмюэл Джонсон, великий поэт и лексикограф, Фанни от радости сплясала джигу в саду.

Больше всего ее волновало мнение отца. Когда в литературных кругах пошли слухи, что автором романа является не кто иной, как Чарльз Берни, Сюзан решила рассказать ему правду. Рано или поздно он все равно бы узнал. Но каково же было облегчение Фанни, когда ее обожаемый отец не только не раскритиковал роман, но даже похвалил! «Это лучший роман из всех, что я читал, за исключением разве что Филдинга, хотя в некоторых отношениях лучше даже его романов!», – признавался доктор Берни.

Он безмерно гордился дочерью, тем более что другие дети огорчали его своеволием. Не испросив благословения, Хетти вышла замуж за кузена и оставила музыкальную карьеру. Еще сильнее обидел его сын Чарльз. Поступив в Кембридж, юноша зачастил в университетскую библиотеку, но в скором времени библиотекарь обнаружил пропажу книг. Во время обыска в комнате Чарльза были найдены 35 томов классических авторов, и еще несколько книг он успел продать. Страстного библиофила сразу же отчислили из университета. Фанни защищала его: Чарльз был одержим идеей своей собственной библиотеки и просто не мог пройти мимо беспризорной книги (а приторговывал он ими из стыда, что его коллекция будет обнаружена!). Так или иначе, на фоне других детей дочь-писательница представала в выгодном свете.

Теперь, когда уже все знакомые узнали ее секрет, Фанни признала себя автором «Эвелины». Ее растущей популярности поспособствовали ее покровители – друг семьи Сэмюэл Крисп и жена богатого пивовара Хестер Трэл. Они так расхваливали мисс Берни среди знакомых, что новую знаменитость засыпали приглашениями в салоны. В Стрэтеме, поместье Трэлов, Фанни познакомилась с Сэмюэлом Джонсоном, который галантно ухаживал за ней и целовал ей руки. Ею восхищались живописец Джошуа Рейнолдс и философ Эдмунд Берк, а ученые дамы из клуба «Синих чулков» пожелали видеть ее в своих рядах.[7]

Фанни Берни нелегко было вжиться в роль знаменитости. Еще в детстве Сюзан дала такую характеристику сестре: «Здравомыслие, чувствительность и стыдливость, отчасти даже чрезмерная. Ее разум превосходно развит, но ее неуверенность в себе придает ей такую боязливость перед незнакомыми людьми, которая совсем не идет ей на пользу». Даже в 28 лет Фанни оставалась той же застенчивой девочкой. Она заливалась краской, услышав комплимент, опускала глаза и выбегала из комнаты, если ее хвалили чересчур усердно. Она была равнодушна к моде и никогда не считала себя красавицей. От отца она унаследовала крупный нос и светло-серые глаза, от матери – маленький рот с тонкой верхней губой. Фанни постоянно недоедала, отчего была совсем худенькой, хотя и отличалась идеальной осанкой – это заметно по ее самому известному портрету. Успех романа не повысил ее самооценку. Она называла себя «писакой», свои произведения – «писаниной» (самоуничижение Берни возмущало Джейн Остен, гордившуюся своей работой).

Тем не менее, Фанни не только смирилась со своей популярностью, но и попыталась извлечь из нее пользу. Еще не стихли фанфары, она вновь взялась за перо. На этот раз она хотела порадовать публику не романом, а пьесой. Драматургия всегда была ее мечтой – к сожалению, несбыточной. В 1779 году она написала комедию «Остряки» для театра Друри-лейн, но его директор Шеридан так и не дождался рукописи. Прочитав пьесу, доктор Берни и Сэмюэл Крисп единодушно ее раскритиковали. У их жесткой критики были основания: Фанни показала в пьесе молодую наследницу Сесилию, влюбленную в красавца Бьюфорта, чья тетушка леди Сматтер принадлежит к клубу «остряков». Тетушка старается разрушить счастье племянника, но, несмотря на ее происки, он все равно воссоединяется с Сесилией. Натянутая концовка не понравилась обоим «папочкам». Возмутило их и то, что в образе клуба «остряков» Фанни высмеяла «синих чулков», которые так ее привечали. «Синие чулки» занимали высокое положение в обществе, и ссориться с ними было опасно.

Проглотив обиду, мисс Берни отказалась от пьесы. Но не пропадать же хорошему сюжету! Фанни воспользовалась сюжетной канвой для написания следующего романа. Она начала «Сесилию» зимой 1780 года, а закончила только в 1782 году.

Работа давалась ей тяжело. За спиной все время маячили «папочки», донимавшие ее расспросами и советами, и чтобы угодить им, Фанни писала дни напролет, пока не довела себя до нервного истощения. Результатом стал роман, которому недоставало легкости и ироничности «Эвелины», но который, тем не менее, задавался важными этическими вопросами.

В центре действия – юная Сесилия, которая унаследует огромное состояние, но лишь при условии, что ее супруг примет ее девичью фамилию Беверли. Такого рода условия служили залогом, что фамилия не угаснет. Но Сесилии не повезло – она влюбилась в аристократа, чьи родители тоже гордятся своей древней фамилией. В конце концов, молодые люди венчаются тайно, чтобы поставить родителей перед свершившимся фактом. В отличие от типичных любовных романов, свадьба в «Сесилии» не равнозначна счастливому концу – во время церемонии Сесилия нервничает и с тревогой заглядывает в будущее. В своем втором романе Берни размышляла над положением женщин, сословным неравенством и жаждой наживы, охватившей общество. «Сесилия» принесла Берни весомый гонорар (250 фунтов), но до успеха «Эвелины» ей было далеко.

* * *

Миссис Делани

Публикация «Сесилии» имела для автора неожиданные последствия. «Сесилию» высоко оценила Мэри Делани, художница, прославившаяся мастерством декупажа. Ее «гербарии», вырезанные из разноцветных кусочков бумаги, очаровали королеву Шарлотту и ее приближенных. Королевская семья часто навещала престарелую миссис Делани, и к ее советам всегда прислушивались. Именно она порекомендовала королеве роман своей протеже Берни. Никогда прежде королева не позволяла дочерям читать романы, да и сама сторонилась фривольного жанра. Только проповеди, только наставления! Но «Сесилия» неожиданно понравилась королеве, и она даже приобрела роман для дочерей (как утверждали злые языки, покупала она только подержанные книги, чтобы не переплачивать).

В мае 1786 года, опять же по рекомендации миссис Делани, королева сделала Фанни деловое предложение. Мисс Берни были предложены – ни много ни мало – должность второй хранительницы королевского гардероба, а также 200 фунтов в год, апартаменты в королевском дворце и личный лакей для сопровождения за пределами резиденции. Предложение было очень лестным. Любая на месте Берни вцепилась бы в него – еще бы, такая возможность карьерного роста! Любая, но не Фанни.

Для застенчивой, неловкой, да еще и подслеповатой женщины должность фрейлины казалась пределом всех мук. Ведь ей придется прислуживать королеве, держа в уме хитросплетения этикета, наносить вместе с ней визиты, встречаться с далеко не самыми приятными людьми. Фанни была наслышана и о причудах принцев, и о том, как томятся принцессы, оставив всякую надежду на замужество, – закон о королевских браках фактически обрек их на вечное девство. Покои принцесс называли «женским монастырем», и как раз в эту темницу зазывала ее королева. И конечно же, Фанни знала, что в такой обстановке ей будет очень сложно писать. Значит, придется оставить все свои амбиции, полностью подчиниться чужой воле. Подчиняться у Фанни получалось хорошо, но тут она не знала, что предпринять.

На поддержку отца нечего было и рассчитывать. Услышав о королевском предложении, доктор Берни возликовал. Такая честь! Как только дочь упрочит свое положение при дворе, то наверняка походатайствует и о нем. Доктор Берни давно мечтал возглавить придворный оркестр и теперь поверил, что это звание у него уже в кармане.

Королева Шарлотта

У Фанни оставалась последняя надежда. Несколько лет она была влюблена в Джорджа Кембриджа, сына состоятельного литератора Ричарда Кембриджа. Отец и сын тепло общались с Фанни, часто приглашали ее в свое имение, но дальше обмена любезностями у них не заходило. Влюбленная Фанни все ждала, что Джордж сделает ей предложение. В таком случае вопрос со службой решился бы сам собой. Замужних особ на эту должность не брали. Но Джордж и не думал спасать ее от королевских милостей. То, что Фанни считала глубокими чувствами, было для него легким флиртом.

Мисс Берни не смела тянуть с ответом и вынуждена была принять предложение. С тяжелым сердцем она приехала в Виндзорский замок, и предчувствия ее не подвели. Давно стены замка не видели фрейлины настолько некомпетентной.

Каждый день ей приходилось вставать в 6 утра, чтобы помочь королеве одеться, а спать она ложилась уже за полночь. Во время одевания королевы фрейлина должна была укутывать ее в пеньюар, чтобы парикмахер мог напудрить ей волосы, а затем подавать перчатки и веер. Также ей нужно было следовать за королевой во время путешествий и хранить торжественное молчание. В принципе, этим обязанности Фанни ограничивались. В течение дня у нее оставалось много свободного времени. Казалось бы, можно писать, сколько душа пожелает, но придворная жизнь была у всех на виду. Если Фанни уединялась в своей спальне в Круглой башне, к ней сразу стучался кто-нибудь из коллег. Личные интересы в Виндзоре были подчинены строгому церемониалу. Возможно, Фанни приободрилась бы, если бы фрейлины приняли ее в свой круг, но те держались с подчеркнутой холодностью. Дочь музыканта была им не ровня.

Настоящей пыткой для нее стало общение с непосредственным начальством. Второй хранительнице гардероба приходилось отчитываться перед первой хранительницей гардероба. Ею была немка Юлиана Швелленберг, или просто Швелли. Начальница сразу же невзлюбила мисс Берни, постоянно грубила ей и при этом не оставляла ее наедине: заполучив безответную жертву, Швелли не спешила с ней расставаться.

В свободные минуты Фанни все же садилась писать, но куда исчезло ее чувство юмора? Из-под ее пера выходили одни лишь трагедии, написанные неуклюжим белым стихом.

Хотя Фанни надеялась помочь отцу, все ее усилия были напрасны. Желая подольститься к королю, доктор Берни отправил дочери свое сочинение о Генделе, любимом музыканте Георга. Правда, в книгу закрались антигерманские высказывания, и доктор Берни опасался, что они оскорбят ганноверцев. Он специально обвел их карандашом, чтобы Фанни опустила их, когда будет читать вслух. Но королева отдала книгу принцессе Шарлотте, которая сразу же обратила внимание на подчеркнутые абзацы – наверное, это любимые отрывки мисс Берни! «Нам конец», – написала Фанни отцу. Но трактат доктора Берни оказался настолько скучен, что принцесса его не одолела.

В 1788 году придворная жизнь замерла. То было начало «безумия короля Георга», когда монарха пришлось изолировать от семьи, а в правительстве назрел вопрос о передаче власти принцу Уэльскому. Судя по мемуарам Берни, король и прежде не отличался связным течением мысли. Так она описывает одну из их первых встреч:

«Подходя ко мне поближе, он спросил:

– Ну и как же? Как? Как все было-то?

– Сэр? – воскликнула я, не вполне понимая, куда он клонит.

– Как у вас получилось? Как это произошло? А? Как?

– Я… я всего лишь писала для своего удовольствия, сэр… только в часы досуга.

– Ну а как же публикация? Как же печать? А? (…)

– Я думала, сэр, что роман будет хорошо выглядеть в печатном виде!

Я льщу себе тем, что больше таких глупых речей мне не доводилось произносить».

Теперь резонерство короля превратилось в бред. Он кидался на окружающих, кричал, сквернословил, и врачам приходилось часами держать его в смирительной рубашке. По совету врачей Георга перевезли из Виндзора во дворец Кью, куда за ним последовала королева. На мисс Берни была возложена обязанность сообщать ей о состоянии мужа, но все вести были неутешительными. Король все глубже и глубже погружался в пучину безумия.

Дворец Кью

Перелом в его состоянии произошел только в 1789 году, причем свидетельницей этому стала именно Фанни Берни. Наверняка у нее прибавилось седых волос, уж очень драматичным было исцеление.

Февральским утром 1789 года Фанни вышла на прогулку в сад, как вдруг столкнулась с королем. Она приготовилась свернуть в одну из аллей, но Георг заметил фрейлину и помчался к ней, выкрикивая ее имя. Вслед за ним бросились доктора. Они просили ее остановиться, но Фанни бежала дальше – страх придавал ей прыти. Наконец доктор Уиллис закричал, что королю тяжело так бегать, и лишь тогда Фанни застыла на месте. Ее сковал страх. Еще бы, ведь перед ней был психбольной, который уже кидался на родного сына. Вдруг и на нее нападет? Словно подтверждая ее страхи, он протянул к ней руки, но не ударил, а обнял ее и поцеловал в щеку. Король улыбался и выглядел довольным. Он начал расспрашивать ее о своей семье, напел несколько мелодий из Генделя и прослезился, вспоминая покойную миссис Делани. К нему вернулись разум и память.

Фанни доложила обо всем королеве, и новости моментально распространились по дворцу, а затем и за его пределами. Народ радовался выздоровлению монарха, и никогда еще «Фермер Джордж» не пользовался такой популярностью – ему даже простили потерю североамериканских колоний.

Иная правительница пожаловала бы фрейлину усадьбой за добрые вести. Шарлотта подарила ей веер.

После таких потрясений неудивительно, что все мечты Фанни были об избавлении. Ее останавливала только дружба с полковником Дигби, с которым она познакомилась при дворе, и уважение к королеве Шарлотте (Фанни была одной из немногих людей, искренне любивших королеву). Но полковник женился на богачке и перестал общаться со скромной мисс Берни. Шарлотта тоже не годилась на роль подруги – ни для своих дочерей, ни уж тем более для фрейлины.

В конце концов, Фанни взмолилась о помощи. Она изнемогала во дворце, она медленно сходила с ума. Что угодно, только не это. Доктор Берни уже и сам был не рад, что послал дочь на королевскую службу: Фанни казалась изможденной до крайности, начала задыхаться и почти ничего не ела. Доктор Берни выхлопотал для нее отставку по состоянию здоровья и пенсию в размере 100 фунтов в год. В июле 1791 года Фанни покинула Виндзор, но поддерживала теплые отношения с королевой и часто просила у нее совета.

* * *

Оставив позади затхлый придворный мирок, Фанни упивалась свободой. Она поочередно проведала всех знакомых и надолго загостилась в живописном Суррее. Но даже в английской провинции ощущались новые веяния с Континента. Во Франции продолжалась революция. В сентябре 1791 года Национальным собранием была принята конституция, ограничившая королевскую власть во Франции. Людовику пришлось принести присягу верности закону, но это лишь ненадолго отсрочило его гибель. 10 августа 1792 года санкюлоты взяли штурмом дворец Тюильри и заключили короля под стражу. В сентябре того же года последовали расправы над неугодными – аристократами, священниками и другими роялистами.

Из Франции началась массовая эмиграция сторонников монархии. Многие из них устремились в туманный Альбион. Англичане выражали им сочувствие, хотя застарелая неприязнь к Франции все равно была сильна. Часть конституционалистов сняла усадьбу Джунипер-холл неподалеку от деревни Миклхэм, где остановилась Фанни Берни. Ее заинтересовали французы, среди которых были личности весьма примечательные – например, писательница мадам де Сталь и бывший военный министр Луи де Нарбонн. Поговаривали, что мадам де Сталь и де Нарбонн были любовниками, но Фанни не придавала значения этим слухам. По ее мнению, любовники должны были сгорать от стыда, а эти двое держались как ни в чем не бывало.

К неудовольствию друзей, Фанни зачастила в Джунипер-холл. Для этого у нее имелась своя причина. Причину звали Александр д'Арбле.

Хотя 38-летний лейтенант д'Арбле провел почти всю жизнь в армии, он был человеком образованным, любил музыку, сочинял стихи. Как раз мягкий характер и помешал ему сделать военную карьеру, но Фанни привлекала его романтичность. Кроме того, д'Арбле казался ей замечательно красивым – прекрасные черные глаза, орлиный нос и чувственные губы, высокий лоб с залысинами, мягкие кудри, ниспадающие на воротник. Это был мужчина ее мечты. Она всегда его ждала, хотя к 40 годам почти разуверилась, что он появится. Но он появился и ответил на ее чувства.

Мадам де Сталь

Уроки французского, которые давал ей Александр, неминуемо переросли в нечто большее. Но, в отличие от своих родителей, моралистка Фанни не признавала добрачную связь. Только после свадьбы и только с родительского благословения. Доктор Берни долго противился ее браку с католиком без роду и племени, но Фанни было не остановить. Она твердо решила выйти замуж.

Пугало ее лишь одно. «Я буду с тобой совершенно откровенна и скажу тебе, что все на земле, чего только не доставало для странного счастья моей странной души, сосредоточено в нем, и одно лишь удерживает меня от того, чтобы всецело поддаться зову сердца. Ты догадалась, что я имею в виду? Я желала бы, чтобы он нашел себе молодую супругу. Я не желала бы стать богаче, благороднее, могущественнее или знатнее, – что привлекает меня в нем, так это его равнодушие ко всем этим соображениям. Но как бы я хотела стать моложе!» – сокрушалась Фанни в письме к Сюзан. Но галантный француз, казалось, не замечал ее возраста. Он преклонялся перед ее талантом, и роль мужа писательницы, всегда в тени своей жены, его вполне устраивала.

Ворча, доктор Берни благословил жениха и невесту. Фанни и Александр обвенчались 28 июля 1793 года по англиканскому обряду, а два дня спустя по католическому.

Счастье мадам д'Арбле было безграничным. Ее даже не смущала неспособность Александра обеспечивать семью. В Англии для профессионального солдата-француза не нашлось бы работы, так что вся надежда была на писательский талант Фанни. И она принялась за новый роман, между делом собирая средства для французских священников в изгнании.

Летом 1794 года она почувствовала себя дурно и долго еще не догадывалась, что за таинственный недуг с ней приключился. Это была беременность. 18 декабря 1794 года она разрешилась мальчиком, которого окрестили Александром в честь отца.

Забота о маленьком Алексе отнимала столько времени, что в январе 1795 года Фанни чуть не пропустила долгожданное событие – постановку трагедии «Эдвиг и Элгива». Пьеса, написанная еще в Виндзоре, получилась откровенно неудачной. Ее не мог спасти даже блестящий актерский состав, включая Сару Сиддонс. В другое время улюлюканье зрителей довело бы мисс Берни до нервного срыва, но мадам д'Арбле всего лишь потребовала снять пьесу с репертуара. Она стала сильнее, увереннее в себе.

В 1796 году был опубликован ее третий роман «Камилла». Наученная горьким опытом, Берни решила подороже продать авторские права. Деньги на первый тираж она собрала по подписке – кстати, среди подписчиков значилось имя некой «мисс Дж. Остен». Уже затем Берни продала авторские права издательству. В общей сложности на третьем романе удалось заработать 2000 фунтов, что помогло молодой семье еще некоторое время держаться на плаву. Денег хватало бы и дольше, если бы Александр не вложил почти всю сумму в строительство домика в Суррее, названного, соответственно, «Коттедж Камиллы».

Как ни печально, успех «Камиллы» был обратно пропорционален выручке. Главная героиня получилась слишком идеальной, а влюбленный в нее герой – скучным педантом. Наиболее интересной из всех второстепенных героев оказалась Евгения, изуродованная сестра Камиллы, но даже она не спасла чересчур затянутый роман. Тем не менее, «Камилла» произвела впечатление на Остен. По крайней мере, она отзывалась об одной знакомой следующим образом: «У нее есть две приятные черты характера: она восхищается “Камиллой” и пьет чай без сливок».

* * *

Между тем Александр искал другие способы обеспечить семью. За несколько лет в Англии он окончательно разуверился в том, что встанет здесь на ноги, и все его мечты были связаны с родиной. В 1799 году генерал Бонапарт лишил власти Директорию и был провозглашен консулом. Александр д'Арбле дал себе зарок не возвращаться во Францию, пока она была в состоянии войны с Британией. В противном случае ему пришлось бы разрываться между любовью к родине и к жене (и неизвестно, какая из них оказалась бы сильнее!). Но как только отношения между государствами потеплели, он устремился в родные пенаты, чтобы прощупать почву для возможного переезда.

Александр д'Арбле

Его замысел не обрадовал Фанни, но супруги договорились, что будут попеременно жить по обе стороны Ла-Манша. Однако судьба распорядилась иначе. Вдруг выяснилось, что вследствии какой-то ошибки паспорт Александра оказался недействительным в Британии. Перед мсье и мадам д'Арбле встал выбор: провести год порознь или же уехать во Францию всей семьей. Фанни выбрала второй вариант.

В 1802 году она с тяжелым сердцем покидала Англию. Будущее страшило ее, да и настоящее не внушало надежд. Не так давно умерла ее мачеха. За ней последовала Сюзан, обожаемая сестра и наперсница, которой Фанни поверяла все свои секреты. Страшнее всего было то, что Сюзан загнал в могилу ее собственный муж, и как раз Фанни когда-то посоветовала ей не уходить от тирана. Жестокую шутку сыграли над родными Джеймс и Сара, старший сын доктора Берни от первой жены и младшая дочь от второй. Сообща они сбежали из дома. Родня заподозрила самое страшное – инцест. Трудно судить, что между ними происходило, но когда они вернулись домой, их приняли с распростертыми объятиями. Возможно, объединила их не преступная связь, а склонность к авантюрам. Но Фанни все равно терзалась от неопределенности. Впрочем, она рассчитывала вернуться через год и вновь быть со своими близкими.

Кто тогда мог предположить, что разлука растянется на 10 лет?

В мае 1803 года Великобритания объявила Франции войну, а в 1805 году между Великобританией и Россией был подписан договор, положивший начало третьей коалиции. Для Фанни это в первую очередь означало, что Франция стала для нее враждебной территорией. Все англичане от 18 до 60 лет, проживавшие в ее пределах, теперь считались военнопленными. На выезд в Великобританию были наложены ограничения и, что хуже всего, была запрещена переписка. Письма отсылали и получали исключительно контрабандой. Информационная блокада была тотальной. Несколько лет Фанни не только не получала вестей из дома, но даже не знала о крупных победах Англии. Трафальгар был для нее пустым звуком.

Верный своим принципам, Александр отказался служить в армии и устроился чиновником в Министерство внутренних дел. Фанни, конечно, уже не могла писать и публиковаться. Ее единственной радостью стали успехи сына Алекса, который выказывал недюжинные способности в математике. Она надеялась, что его ждет блестящее будущее, когда они вернутся в Англию. Если вернутся.

Несчастья не ограничивались одним лишь безденежьем и разлукой с родными. В 1811 году Фанни столкнулась с одним из самых тяжких испытаний, которые только выпадают женщинам. Врачи диагностировали у нее рак груди. Точнее, предположили, что опухоль в ее правой груди злокачественная. В те годы еще не существовало точных методов диагностики, да и вряд ли стыдливая Фанни позволила бы мужчине тщательно обследовать ее грудь. Лечение от рака было только одно – мастэктомия. Ампутация молочных желез, как и любые другие ампутации, проводились без анестезии. Пациентам всего лишь давали глотнуть опийной настойки.

Как и другие важные события в ее жизни, Фанни описала операцию в своем дневнике. Ее рассказ, от которого в жилах стынет кровь, позволяет нам по-новому посмотреть на женщин былых веков, оценить их стойкость и невероятную силу духа. Сколько же они пережили! Как же они были сильны!

«…Доктор Дюбуа помог мне лечь на матрас и укрыл мое лицо батистовым платком. Но платок был прозрачен, и сквозь него я увидела, как койку в тот же миг окружили семеро мужчин и моя сиделка. Я сказала, что меня не нужно удерживать, но когда сквозь батист ярко блеснула начищенная сталь, я закрыла глаза. Я не хотела, чтобы при виде ужасного надреза меня охватил судорожный страх. (…) Но – когда чудовищная сталь вонзилась мне в грудь – разрезая вены – артерии – плоть – нервы – никакой запрет не заставил бы меня сдержать крик. Пока длилась операция, я кричала безостановочно. Удивительно, как этой крик до сих пор не звенит в моих ушах? Столько мучительна была та боль. Когда разрез был сделан, а инструмент вынут, боль не уменьшилась, ибо воздух, хлынувший в обнаженную рану, разрывал ее края, как скопище крошечных, но острых кинжалов. (…) Я решила, что операция закончена, но нет! Внезапно режущие движения возобновились, – и хуже, чем прежде! – отделяя основание этой злосчастной железы от плоти, к которой она прилегала. Слова не могут выразить весь тот ужас! Но и тогда операция не была закончена. Доктор Ларри всего лишь сделал передышку, а затем – о, боже! – я почувствовала, как нож стучит о грудную кость, скребет ее (…) Я перенесла это со всем мужеством, на которое была способна, не двигаясь, не мешая, не сопротивляясь, никого не упрекая, не говоря ни слова».

Когда летом 1812 года она все же вернулась домой, родные смотрели на нее, как на восставшую из могилы. Единицы выживали после таких операций. Фанни была в их числе.

* * *

Удивительно, как она вообще смогла предпринять это путешествие! Для него потребовались подложные паспорта, а затем – долгое ожидание в порту, когда корабль, на котором плыла Фанни с Алексом, задержали британские власти. Но у Фанни была цель – спасти сына от призыва в армию, и ради этой цели она была готова преодолеть любые преграды.

В Англии она простилась с отцом и, как это ни грустно, со своей музой. В 1814-м, за несколько дней до смерти отца, вышел ее последний роман «Скиталец».

Критики предвкушали главное литературное событие года, но тем горше было их разочарование. Вместо приключений англичан в наполеоновской Франции, на что так рассчитывали читатели, Фанни описала похождения французской эмигрантки в Англии. Главная героиня Жюльет так быстро меняла имена и национальности, что читатели не успевали привыкнуть к бесконечному маскараду. Сюжет показался им эпизодичным, а язык – сложным, а местами даже встречался дословный перевод с французского. Вышедший годом ранее роман «Гордость и предубеждение» затмил «Скитальца»: тяжеловесный стиль Берни, стиль прошлого века, уже не мог конкурировать с искрящейся иронией Остен. Та писала об одном из знакомых: «Бедный доктор Ишем обязан полюбить “Г и П” и уведомить меня, что новый роман мадам д'Арбле нравится ему наполовину меньше». Вместе с тем, роман Берни ценен как слепок с эпохи, отразивший неравенство женщин и их борьбу за независимость.

Только в начале 1830-х мадам д'Арбле вновь вернулась к литературной деятельности. К тому времени ее жизнь в корне изменилась. Она лишилась мужа: Александр д'Арбле скончался в 1818 году от рака, успев на склоне лет отслужить в королевской гвардии. Она почти лишилась сына. Алекс д'Арбле, подававший вначале большие надежды, оказался неспособен к систематической учебе. Отчисление из Кембриджа ставило крест на карьере ученого, и тогда он принял сан. В церкви его тоже ждала неудача. От священника требовалось как минимум не опаздывать на воскресную службу, но даже такая пунктуальность была Алексу не под силу. Он умер в 1837 году в комнате за закрытой дверью, не желая, чтобы мать разделила с ним ускользающие минуты.

Последним трудом Фанни Берни-д'Арбле стал не роман, а биография отца. Вернее, псевдоавтобиография, поскольку она тщательно отредактировала его мемуары и дополнила их своими воспоминаниями. «Мемуары доктора Берни» не имели успеха, но одно их написание стало для нее своеобразной терапией. Разбирая старинные документы, Фанни приоткрыла дверь в детство, где звучал клавесин и раздавался смех сестер.

Фанни Берни-д'Арбле скончалась 6 января 1840 года в окружении заботливых племянниц. В литературную историю Англии она вошла не только как автор одного великого романа, но и как наш проводник по былым векам. Из дневника Фанни Берни можно почерпнуть сведения о жизни королей и служанок, о моде, гигиене, нравах на курортах, выступлениях знаменитых актеров и многом другом. Поистине бесценный документ.

* * *

А что же Фанни Прайс? Неужели сходство между тезками случайно? Возможно, что и нет. Некоторое время после свадьбы чета д'Арбле проживала в деревушке Грейт Букхем, Суррей, и часто ходила в гости к миссис Кук, жене тамошнего священника. Миссис Кук приходилась кузиной миссис Остен, матери писательницы. Джейн Остен часто гостила в Букхеме и даже запечатлела его пейзажи в романе «Эмма». От Куков она могла узнать подробности жизни Берни, например, ее нелюбовь к домашним спектаклям, и тоже перенести их на страницы романа. Так что влияние Фанни Берни на творчество Остен может быть еще обширнее, чем принято считать.

Глава VIII

Безумная Мэри Лэм, убийца и нежная сестра

Несправедливо судить о поступках человека, ежели нам не все досконально известно о его положении. Можно ли говорить, что трудно, а что легко для такого-то члена семьи, не зная, какова обстановка внутри этой семьи?

Джейн Остен

Тот день, 22 сентября 1796 года, не заладился для семейства Лэм с самого утра. Стояла невыносимая, удушливая жара, и в крохотной квартирке, куда не так давно переехали Лэмы, она казалась особенно мучительной. Впору сойти с ума. Жара досаждала Чарльзу Лэму, молодому клерку с задатками литератора, но гораздо больше он беспокоился о сестре Мэри. Ей приходилось тяжелее всех. Днем она лихорадочно шила, склонившись над столом, и отвлекалась лишь на зов матери из соседней комнатушки – ее с недавнего времени разбил паралич. Ночью она ложилась с больной в одну постель и забывалась тревожным сном. Ни ропота, ни упреков. Мэри терпеливо выполняла обязанности, уготованные ей Богом, но в последнее время вела себя как-то странно, была чересчур возбуждена. Чарльз Лэм, сам недавно переживший нервный срыв, опасался за ее рассудок.

Еще с утра он пошел за доктором, но не застал его и принужден был вернуться в свою контору. Около трех часов пополудни он отпросился домой, чтобы проведать Мэри. Подходя к дому, он услышал крики и, не помня себя от ужаса, ворвался в квартиру. Но было уже слишком поздно.

Мэри Лэм

Мэри обернулась к нему, не выпуская из рук нож. С лезвия капала кровь. Кровь их матери…

* * *

Мэри Лэм, будущая убийца и автор детских книг, родилась 2 декабря 1764 года в семье простых английских слуг. Ее отец Джон Лэм прислуживал богатому адвокату-барристеру Сэмюэлу Солту, проживавшему в Иннер-Темпл (Лондон).

В этом комплексе зданий располагался один из четырех «судебных иннов», т. е. юридических корпораций. Район Темпл, охватывавший все четыре «инна», был центром английского судопроизводства. Здесь селились адвокаты, здесь же они обучались юриспруденции, вершили дела, советовались с коллегами и обедали в парадном зале. Присутствие на обедах было частью обучения юристов, поэтому к трапезам подходили со всей серьезностью. Обеденный зал в Иннер-Темпл некогда был трапезной тамплиеров и в XVIII веке все еще поражал своим величием, хотя на самом деле был уже изрядно обветшавшим. В свободное от основных занятий время Джон Лэм подрабатывал официантом на обедах и, облачившись в старомодное черное одеяние, носил по залу блюда с ростбифом и фазанами.

Элизабет Лэм, мать Мэри, была дочерью экономки, и вся ее жизнь тоже прошла в услужении.

Лэмам нравилось работать на мистера Солта, который от щедрот своих выделил им целых две комнаты в подвале. В этих апартаментах, где также хранилась хозяйская коллекция вин, родилась Мэри, а также два ее брата, старший Джон и младший Чарльз. Кроме них, у Лэмов было еще четверо детей, но те умерли в младенчестве – обычная статистика для XVIII века. Вместе с Лэмами проживала тетушка Хэтти, золовка Элизабет, на протяжении долгих лет отравлявшая ей жизнь своими придирками и закидонами старой девы. Неудивительно, что утраты и скандалы ожесточили Элизабет Лэм. Свою любовь она распределяла неравномерно, баловала любимца Джона и с прохладцей относилась к Мэри.

Когда в 1775 году родился Чарльз, 12-летняя Мэри заменила ему мать. Она выхаживала и кормила слабенького, рахитичного мальчика, водила его по улицам Темпла вдоль домов из красного кирпича, вслушивалась в его лепет. Несмотря на разницу в возрасте, Мэри и Чарльз были похожи: оба невысокого роста и темноволосые, с напряженным выражением лица, которое, впрочем, быстро сменялось улыбкой. Правда, глаза у Мэри были карие, а у Чарльза разного цвета – один карий, другой голубой.

Мэри беспокоило будущее Чарльза, который рос нервным мальчиком и сильно заикался. Но стараниями мистера Солта обоих братьев приняли в школу Крайстс Хоспитал, основанную еще в XVI веке. Джону и Чарльзу пришлось сменить свои костюмчики на школьную форму – долгополые сюртуки темно-синего цвета, синие же брюки до колен, желтые чулки и белые ленты на груди, как у священников или юристов. Порядки в школе царили суровые, за провинности учеников безжалостно секли и запирали в карцер, но образование им давали отличное. В школе Чарльз познакомился с Сэмюэлом Кольриджем и Ли Хантом, будущими звездами английской литературы, дружбу с которыми он сохранил на всю жизнь.

В отличие от Чарльза, Мэри никогда не училась в пансионе: ее образование ограничивалось дневной школой по соседству, где ей привили основы чистописания, математики и, конечно, религии. К ее услугам была также библиотека мистера Солта. Замирая от удовольствия, Мэри читала Шекспира, Дефо, Свифта и, конечно, религиозный бестселлер – «Путешествие пилигрима» Джона Буньяна.

То огромное влияние, которое чтение оказывает на детские умы, она позже описала в рассказе «Юная магометанка». После смерти отца Маргарет Грин вместе с матерью переезжает в дом к их благодетельнице. Мать почти не обращает на Маргарет внимания, и заброшенная девочка бродит по дому, пока не попадает в библиотеку. «Если вам не доводилось в одиночестве коротать утро в большой библиотеке, то вам, верно, незнакомо удовольствие снимать книги с полок одну за другой в надежде отыскать среди них что-нибудь увлекательное», – признается Маргарет. Среди «суровых томов» ей попадается книга «Объяснение магометанства», которая так увлекает ее, что английская девочка начинает считать себя мусульманкой. Она опасается, что ее маме, которая ничего не знает об Аллахе, уготована погибель. От страха у Маргарет начинается горячка. В конце концов, недоразумение проясняется, и девочка раскаивается в том, что «поверила в такие небылицы». Но какова сила печатного слова!

Чтение – слишком большая роскошь для девочки, которую родители прочили в камеристки. На библиотеку у нее не стало хватать времени. Пока Чарльз штудировал латынь, его сестра осваивала ремесло портнихи. Дамские наряды в 1780-х были уже не такими массивными и сложными, как десятилетиями ранее, но мода менялась так быстро, что портнихи всегда были при деле. От портнихи требовалось не только искусно шить и следовать последним веяниям моды, но и быть отличным дипломатом – льстить своим заказчицам, терпеливо сносить их придирки. В пьесах XVIII века швей и модисток часто выставляли кокетками, подражавшими своим клиенткам, или даже своднями.

Иллюстрация к «Путешествию пилигрима» Джона Буньяна

Едва ли эта профессия подходила для застенчивой любительницы чтения, какой была Мэри Лэм, но иного выбора у нее не было. Тем более что в 1792 году обстоятельства семьи кардинально изменились. Скончался хозяин и благодетель мистер Солт. В своем завещании он не забыл верных слуг, но им в любом случае пришлось искать новое жилье. Они сняли квартиру по адресу Литтл-Квин-стрит, 7, прямо над лавкой, торговавшей париками. У мистера Лэма случился инсульт, и он уже не мог рассчитывать на место слуги, а миссис Лэм обезножела из-за артрита. Джон проживал отдельно от родителей и лишь изредка помогал им деньгами, так что обеспечивать семью предстояло Мэри и 17-летнему Чарльзу.

Чарльз устроился клерком в Британскую Ост-Индскую компанию, где проработал 25 лет, вплоть до выхода на пенсию. Мэри брала заказы на дом, но помимо шитья ей предстояло обслуживать троих инвалидов – отца, мать и тетушку – и выполнять всю работу по дому.

У Чарльза была отдушина – общение с друзьями, с которыми он встречался по вечерам и обсуждал литературные новинки. Как раз в те времена зарождалось новое течение в английской литературе – романтизм, вестниками которого стали поэты Кольридж и Вордсворт, добрые друзья Чарльза. Но Мэри могла лишь мечтать о такой свободе. Она была буквально прикована к дому. Если выйти на улицу, так только в церковь или на рынок. Мэри радовалась, когда друзья Чарльза хоть изредка приходили к нему домой и приносили свои стихи. Ее совершенно очаровал Сэмюэл Кольридж, с которым она познакомилась еще до того, как он написал свои величайшие произведения – «Старый мореход», «Кристабель», «Кубла хан».

В молодости Кольридж был отчаянным вольнодумцем и как-то раз даже уговаривал друзей бежать с ним в Америку, чтобы в тамошних лесах основать свою коммуну. Но к Мэри его фантазии не имели никакого отношения. Ее мир был ограничен рулонами шелка и кипящими котелками в очаге.

Чарльз Лэм

Казалось, рутине уже не будет конца, но 22 сентября 1796 года жизнь изменилась, окончательно и бесповоротно.

Началось все с того, что Мэри убила свою мать.

* * *

К сентябрю 1796 года миссис Лэм уже не могла себя обслуживать. Она стала капризной и раздражительной, выговаривала дочери за малейшее упущение. Дочь кротко сносила попреки. Как писал Чарльз: «Мэри была лишена малейшей толики эгоизма». По ночам она даже начала спать с матерью в одной постели, чтобы переворачивать ее с боку на бок или подавать ей горшок. К изнурительной работе прибавился недосып. Кто-то посоветовал Мэри взять в дом маленькую служанку, чтобы обучать ее портновскому ремеслу в обмен на ее услуги. Но с появлением девятилетней девочки, на первых порах испуганной и бестолковой, мисс Лэм совсем лишилась покоя. Пользы от служанки было мало, она путалась под ногами и приводила Мэри в исступление.

Первым нервозность сестры заметил Чарльз. Утром 22 сентября он отправился за доктором, который несколько месяцев назад лечил его самого от нервного срыва. Возможно, доктор сумел бы предотвратить трагедию, но в тот день он разминулся с Чарльзом. Лэм отправился обратно в контору, даже не предполагая, каким кошмаром закончится для него этот день.

В три часа дня Мэри, как обычно, взялась готовить ужин – в отличие от знати, ужинавшей поздно, простые лондонцы ужинали рано, а вечером утоляли голод чаем. В открытом очаге жарилась баранина и закипала вода в котелке, на столе лежали приборы и длинный нож для нарезки мяса. Из соседней комнаты мать нетерпеливо вопрошала, когда же все будет готово. Мэри металась от очага к столу. Впопыхах она отдала служанке приказ, и тут что-то произошло. Возможно, девчонка огрызнулась, или же слишком медленно накрывала на стол, или еще чем-то прогневала свою госпожу. В голове у Мэри как будто что-то щелкнуло. Она набросилась на служанку с такой яростью, что та завопила от ужаса и бросилась наутек. Миссис Лэм закричала на дочь. Это что еще такое? Надо держать себя в руках! Но Мэри уже не могла себя контролировать. Схватив нож, она метнулась в гостиную и вонзила его в грудь матери по самую рукоять. Миссис Лэм умерла мгновенно.

Несколькими минутами позже в квартиру ворвался Чарльз. Его глазам предстала чудовищная картина – мать обмякла в кресле, и по ее груди расплывается алое пятно. Лицо отца, скорчившегося у ее ног, тоже кровоточит – Мэри со всей силы ударила его по лбу, когда он пытался ее оттащить. Тетушка Хэтти лежит у стены в глубоком обмороке. А посреди комнаты стоит самая лучшая, самая заботливая сестра на свете – существо кроткое и самоотверженное. Ее взгляд блуждает, рот безобразно искривлен, и она по-прежнему держит нож.

«Боже, Мэри, что же ты натворила?» – вскричал Чарльз, вырывая у нее орудие убийства, но она смотрела на него бессмысленно и, похоже, ничего не понимала. Чарльз был вынужден немедленно отвезти ее в больницу. «Моя любимая и несчастная сестра в порыве безумия стала причиной смерти нашей матери. У меня хватило времени только отнять у нее нож», – написал он в записке Кольриджу.

На следующий день лондонские газеты пестрели заметками о некой мисс, убившей свою родительницу. Для расследования убийства была созвана коллегия присяжных при коронере, но дело даже не стали передавать в суд. Вердикт был очевиден – невменяемость.

* * *

По английским законам, виселица сумасшедшим не грозила. Даже в случаях государственной важности. Так, 2 августа 1786 года перед дворцом Сент-Джеймс на короля было совершено покушение: когда Георг выходил из кареты, пожилая особа попыталась пырнуть его ножом для масла. Нож был тупым, и монарх не пострадал, но несостоявшуюся убийцу все равно задержали. Ею оказалась простая горничная, одержимая идеей, будто король должен выделить ей какую-то собственность. Доктора признали ее сумасшедшей и отправили прямиком в Бедлам.

Учреждений для душевнобольных преступников в Англии XVIII века не существовало. О сумасшедших, покладистых или буйных, должны были заботиться их родные, в крайнем случае – их приход. Вариантов для устройства безумцев было множество, от дорогостоящих частных лечебниц, где им выделяли роскошные апартаменты, до Бедлама, куда принимали бесплатно.

Бедлам в первой половине XVIII века. Гравюра Уильяма Хогарта

Поразмыслив, Джон Лэм решил сдать сестру именно в Бедлам, с глаз долой и из сердца вон, но Чарльз был с ним не согласен. Бедлам, или Бетлемская королевская больница, пользовался ужасной репутацией. Больница возникла еще в 1330-х в Бишопгейте на месте бывшего монастыря ордена Вифлеемской звезды, а в конце XVII века для нее было построено новое здание в районе Мурфилдз. Архитектор Роберт Хук выстроил настоящий дворец с просторным парком, но его детище предназначалось не только для пациентов. Лондонцам Бедлам служил чем-то вроде зоопарка, и воскресный визит туда был популярным времяпровождением. За плату в два пенса любой мог прогуляться по коридорам Бедлама, заглядывая в палаты, и всласть посмеяться над выходками безумцев. Чарльз Лэм не хотел для сестры такой участи. Он начал искать для нее частный приют.

Это тоже была задача не из легких. Зачастую такие приюты открывались в особняках и заведовали ими врачи или священнослужители. Но за респектабельным фасадом таились ужасающие секреты. Рассказывали, что мужья сдают в приюты жен, чтобы вовсю тешиться с любовницами, и жены поступают так же с надоевшими мужьями. Комиссии, проверявшие частные лечебницы, находили немало злоупотреблений. К примеру, в Хокстон-хаусе были обнаружены полы, пропитанные мочой, и солома вместо постельного белья. В других приютах пациентов приковывали цепями к кроватям, до крови секли, выбивали им передние зубы, пытаясь накормить их насильно. Так что в поисках приюта следовало проявлять осмотрительность.

Чарльз остановил свой выбор на лечебнице Фишер-хаус в пригороде Излингтон и не ошибся. «Добрая женщина, содержательница лечебницы, и ее дочь, элегантная юная леди с хорошими манерами, отлично сошлись с ней и полюбили ее, и с ее [Мэри] собственных слов я знаю, что она столь же сильно любит их и желает быть рядом с ними», – писал Чарльз. В лечебнице царила благожелательная атмосфера, и Мэри быстро пошла на поправку.

Через месяц от мании и последовавшей за ней депрессии не осталось и следа. Более того, Мэри была уверена, что мать простила ее! Она описывала свое внезапное умиротворение: «Мне больше не снятся пугающие сны. Если я просыпаюсь посреди ночи, когда рядом со мной спит сиделка, а в других комнатах шумят безумцы, то уже ничего не боюсь. Мне кажется, что дух матери спускается ко мне, и улыбается, и велит мне жить дальше, чтобы наслаждаться жизнью и всеми радостями, которые даровал мне Всевышний. Мы увидимся с ней на небесах, там она лучше поймет меня».

В апреле 1797 года, после 6 месяцев в лечебнице, Чарльз забрал Мэри и снял для нее комнату. Ее спокойствие вселяло надежду, что сестра исцелилась окончательно. Но это было не так. Без лекарств, на новом месте, ее состояние резко ухудшилось, и Мэри пришлось вернуться обратно в больницу. Вплоть до самой смерти она проводила в лечебницах несколько месяцев в году, причем сама настаивала на том, чтобы ехать туда при первых же признаках беспокойства. Отправляясь в путешествие, Лэмы брали с собой смирительную рубашку.

Современные исследователи считают, что Мэри Лэм страдала биполярным аффективным расстройством, для которого характерна быстрая смена аффективных состояний – то мании, то депрессии. Но в XVIII – начале XIX веков все психические болезни лечили по схожему сценарию: возбужденное состояние снимали с помощью опиума, иногда в сочетании со слабительным, чтобы как следует очистить организм. Если больной буйствовал, что довольно часто случалось с Мэри, его держали в смирительной рубашке или же приковывали цепями к кровати. Чтобы сбалансировать жидкости в организме, пациентам отворяли кровь и ставили нагретые банки на спину. Наравне с жаром холод служил отличным оздоровительным средством: ничто так не умиротворяло буйных, как погружение в ледяную воду, желательно несколько раз. Многие из этих методов лечения испытала на себе Мэри Лэм.

В целом же, отношение к сумасшедшим в 1790-х годах значительно потеплело. Из народной памяти еще не выветрилось «безумие короля Георга», которое, тем не менее, оказалось излечимым. Значит, сумасшествие не окончательный приговор! Возможно, как раз новые взгляды на душевные болезни и повлияли на восприятие Мэри Лэм. Казалось бы, после страшного поступка она обречена быть изгоем. Но как только ей стало лучше, друзья Чарльза приняли ее в свои ряды.

* * *

В начале 1800-х вокруг Лэмов собрался свой литературный салон. После смерти отца и тетушки Хэтти брат с сестрой стали сообща снимать квартиру. Сбылась давняя мечта Мэри – она была окружена талантливыми писателями и поэтами. Им нравилось общаться с Мэри – остроумной, добродушной, лишенной чопорности, проявлявшей живой интерес к каждому гостю. Гостей потчевали бараниной и пуншем, который готовила сама Мэри, но простота угощения окупалась изысканностью беседы.

Среди новых знакомых Мэри была еще одна известная литераторша – Дороти Вордстворт, сестра поэта-романтика Уильяма Вордсворта. Чарльз и Мэри навещали Вордствортов в живописном Озерном краю, где те снимали «Голубиный коттедж» в Грасмере. Между Мэри и Дороти было много общего. Как и Мэри, Дороти вела хозяйство для своего брата-холостяка, совмещая обязанности секретаря, кухарки и экономки. Несколько раз Дороти оказывала непосредственное влияние на творчество брата. Однажды во время прогулки по холму Эусмер Вордстворты заметили поросль нарциссов, которые, как записала впечатлительная Дороти, «казалось, смеялись вместе с ветром, дувшим на них с озера». Перечитав ее дневниковую запись, Вордстворт написал свое знаменитое стихотворение «Нарциссы».

Но литературная деятельность Дороти ограничивалась дневниковыми записями, а Мэри хотела творить… Она была польщена, когда в 1802 году Чарльз похвалил ее первое стихотворение, и продолжала изливать свои мысли в стихах. Но в 1806 году перед ней была поставлена другая задача – переводить стихи в прозу. Друг Лэмов Уильям Годвин предложил ей с братом сочинять книги для детей.

После смерти своей весьма известной супруги Мэри Уоллстонкрафт Годвин остался с двумя детьми на руках, а новая жена Мэри Клэрмон одарила его еще одной падчерицей. Девочкам требовалось развивающее чтение, и тут-то Годвин обратил внимание на нехватку качественных детских книг. Ключевыми фигурами в детской литературе на тот момент были поэтесса Анна-Летиция Барбо и прозаик Сара Триммер – говоря современным языком, они поделили рынок. Но что за книги они предлагали юным читателям? Рассказы Барбо, несмотря на всю их наставительность, еще способны были увлечь, зато откровенное морализаторство Триммер вызывало зевоту. Вот образчик из ее пособия для детей и их родителей:

Карикатура на Мэри Лэм

«Жила-была девочка по имени Бетси Кларк. У нее были дурные наклонности: она любила играть с огнем. Однажды она подцепила щипцами уголек и уронила его на дитя, лежавшее у нее на коленях. Лицо малютки было ужасно обожжено. В другой раз она взяла горящую палку, пробежалась с ней по комнате и подожгла кровать. Если бы рядом не было гостя, весь дом сгорел бы дотла, но гость, к счастью, потушил пламя. В конце концов, она подожгла свое платье, и вся ее одежда тоже загорелась, и вот так она сгорела до смерти.

Вопросы для обсуждения: Каковы были дурные наклонности Бетси Кларк? (Ответ: она играла с огнем). Она кого-нибудь обожгла? (Ответ: дитя). А разве хорошо было так обжигать бедное дитя? (Ответ: нет)…».

Миссис Триммер возмущали волшебные сказки, которые, по ее мнению, «слишком сильно воздействовали на чувствования рассудка и давали неверное представление о жизни». Взять хотя бы «Золушку» – ну что за вредная сказка! Того и гляди, каждая замарашка из работного дома захочет себе красивое платье! Вместо сказок детям следует изучать библейские истории. Неудивительно, что, когда Годвин попросил Лэма ознакомиться с состоянием детской литературы, тот взорвался критикой: «Весь этот бред миссис Б. и миссис Триммер… Черт бы побрал распроклятую шайку Барбо, что разрушает все человечное во взрослых и детях!».

В противовес «распроклятой шайке» Годвин основал издательство «Юношеская библиотека» и привлек к работе своих знакомых. Чарльзу и Мэри он поручил пересказать в прозе шекспировские пьесы, упростив их для маленьких читателей. Годвин отлично знал, что хотя книги читают дети, платят за них родители, а они не потерпят сальные шутки, которые так любил отпускать Шекспир. Поэтому непристойности нужно убрать, а сами пьесы сократить до пяти тысячи слов. Подобное обращение с текстом покажется кому-то кощунственным, но для современников Годвина это было в порядке вещей. В театрах часто ставили «Короля Лира» в обработке Наэма Тейта, сохранившего Корделии жизнь. Версия с хэппи-эндом нравилась публике больше, чем оригинал.

Чарльзу достались для обработки трагедии, Мэри – комедии и пьесы о любви. Она с энтузиазмом взялась за дело. В ее пересказе «Буря», «Сон в летнюю ночь», «Много шума из ничего» превратились в захватывающие истории о любви, которые так нравились девочкам. Как раз они и были ее целевой аудиторией. Мэри специально указала в предисловии: «В первую очередь мы решили написать эту книгу для юных леди, поскольку мальчиков зачастую впускают в отцовскую библиотеку раньше, чем девочек, и к тому времени, как их сестрам, наконец, дозволяется открыть мужественные сочинения Шекспира, мальчики уже знают многие сцены наизусть. Поэтому вместо того, чтобы рекомендовать юным джентльменам прочесть пересказ пьес, известных им в оригинале, мы просим их объяснять своим сестрам сцены, которые покажутся им наиболее трудными».

В 1807 году «Рассказы из Шекспира» вышли в двух томах, и весь тираж полностью разошелся в первый же день. С тех пор шекспировские пьесы в обработке Лэмов многократно переиздавались, и их до сих пор можно найти на полках книжных магазинов Великобритании и США.

* * *

Успех «Рассказов из Шекспира» вдохновил Мэри, хотя и омрачился новым приступом болезни: вскоре после публикации Лэмы отправились погостить к друзьям в Саффолк, и когда Мэри подарила сюртук Чарльза одному из лакеев, стало понятно, что у нее опять начинается мания. Визит пришлось срочно прервать. Уже в лечебнице Мэри сокрушалась, что испортила друзьям отдых, и зарекалась еще хоть раз ездить в гости. Ей потребовалось несколько месяцев, чтобы окончательно восстановить здоровье, зато потом она сразу взялась за новое сочинение.

На этот раз Мэри Лэм задумала написать нечто более оригинальное, чем пересказ пьес. Из-под ее пера вышла «Школа миссис Лестер, или Истории нескольких юных леди, рассказанные ими самими». Место действия сборника – обычный пансион, рассказчицы – обычные девочки, которые вспоминают свое детство. Эта самая обычность и простота подкупала читателей. «Как они естественны, как свежи!» – восклицал критик. Сквозной нитью в сборнике проходит тема потери матери, которая для Мэри Лэм имела особое значение. Быть может, таким образом она изливала свою боль? Как замечали современники, она никогда не выражала раскаяния в убийстве, как если бы мать сама собой вдруг исчезла из ее жизни. Но эта утрата все равно не давала ей покоя.

Пожалуй, самый причудливый рассказ во всем сборнике – это «Подменыш». Его название отсылает нас к историям о феях, которые заменяют человеческих детей своими уродливыми соплеменниками. Здесь в роли феи выступает кормилица. Она подменяет дочь знатной леди своей дочерью, и от лица последней ведется повествование. Дочь няньки растет в господском доме, дочь леди – в сельском коттедже, но обе девочки встречаются и становятся подругами. Волею случая Энн, нянькина дочь, узнает правду о своем рождении и, дабы восстановить справедливость, ставит пьесу, в которой происходит обмен детьми. Нянька, присутствующая на спектакле, не может сдержать слез. Она сознается в злодействе. К леди возвращается родная дочь, но она клянется никогда не забывать честную Энн. Увы, обещания вскоре позабыты, и для Энн в ее бывшем доме уже не остается места. Она не может вернуться к матери – ту услали подальше, – и радуется, когда ее отправляют в пансион. Там она не будет чувствовать себя чужой.

Девушки в саду. Гравюра из журнала XIX века

После «Школы миссис Лестер», вышедшей в 1808 году, Чарльз и Мэри Лэм опубликовали сборник стихов «Поэзия для детей». Ярче всего в их стихах звучит тема братской любви, которая затмевает любую другую. Это было последнее опубликованное произведение Мэри. Она продолжала писать стихи, но уже «в стол».

Литературный салон Лэмов процветал по-прежнему, и в их квартире на Иннер-Темпл-лейн, 4, куда Лэмы переехали в 1809 году, все так же собирались друзья. По вечерам за пуншем велись беседы, а Кольридж и Вордсворт читали новые стихи. В 1820-х литературные достижения Чарльза пополнились «Очерками Элии». Под псевдонимом «Элия» Чарльз Лэм начал публиковать в «Лондонском журнале» короткие зарисовки из жизни, и их ироничный стиль не мог не понравиться читателям. Мэри гордилась славой брата и догадывалась, что Бриджет, вымышленная кузина Элии, – это она сама. Лэмы также путешествовали по Англии и побывали в Париже, где Мэри Лэм познакомилась с Мэри Шелли.

В 1820-х в жизни Лэмов произошло еще одно изменение: у них появилась воспитанница, двенадцатилетняя Эмма Изола, дочь итальянского эмигранта. Девочка недавно потеряла мать, и Лэмы из сочувствия пригласили ее погостить. В их «холостяцкой квартире» так не хватало детей! После отъезда в школу Эмма продолжала приезжать к ним на каникулы. Ее визиты были так дороги Лэмам, что они готовы были нарушить ради Эммы привычную рутину. Уже несколько лет Мэри обходилась без лечебниц, приглашая на дом сиделку во время приступов. Но когда ее приступ совпал с визитом Эммы, которая вдобавок привезла школьную подругу, Мэри вернулась в лечебницу. Болезнь Мэри держали втайне от Эммы, чтобы ни в коем случае ее не напугать. Как-то раз в разговоре Чарльз упомянул отца, а мисс Изола спросила, почему он никогда не вспоминает о матери. Мэри коротко вскрикнула, но Чарльз быстро перевел разговор в другое русло.

Для стареющего Чарльза, с годами пристрастившегося к алкоголю, общество Эммы служило утешением, рядом с ней он вновь чувствовал себя молодым. Постепенно Мэри начала ревновать брата к их очаровательной воспитаннице, и лишь свадьба Эммы в 1833 году утолила ее печали. Теперь уже никто не мог отнять у нее лучшего друга.

Всю жизнь Мэри надеялась, что из них двоих она умрет первой, но ей суждено было пережить Чарльза. 22 декабря 1834 года он споткнулся на улице и оцарапал щеку, но даже одной поверхностной царапины хватило, чтобы началось рожистое воспаление. При отсутствии антибиотиков оно могло запросто иметь печальный исход. Через два дня после Рождества Чарльз Лэм скончался. Мэри пережила его на 13 лет и была похоронена рядом с братом на кладбище Эдмонтон в Миддлсексе.

Мэри Лэм могла бы войти в историю литературы как сестра известного эссеиста, однако ей суждено было самой стать автором наравне с другими. Она творила, она публиковала книги, она поддерживала друзей и дарила им радость. Один удар ножа располосовал ее жизнь на две части, но Мэри сделала все возможное, чтобы эта вторая половина была наполнена светом – как можно больше света и тепла и как можно меньше лечебницы для душевнобольных. Ей это удалось.

Могила Чарльза и Мэри Лэм

Глава IX

Первая феминистка Англии Мэри Уолстонкрафт

…Между мужчинами все же есть и такие, которые настолько разумны и образованны, что ищут в женщине чего-то большего, чем невежество.

Джейн Остен

«Я взываю к разуму мужчин и как ближняя их требую внимание во имя своего пола. Я умоляю их освободить своих подруг, сделать их своими помощницами! О, если бы мужчины великодушно разорвали наши оковы и удовольствовались бы товариществом умов вместо рабской покорности, мы бы стали для них более исполнительными дочерьми, любящими сестрами, верными женами и разумными матерями – словом, мы бы стали лучшими гражданами», – эти слова Мэри Уолстонкрафт громко и настойчиво прозвучали в 1792 году, став отголоском громов из революционной Франции.

Мэри Уолстонкрафт по праву считается одним из самых влиятельных философов конца XVIII века. Первая феминистка Англии, она выступала в защиту прав женщин и женского образования, призывала бороться с тиранией и вопиющим неравенством полов. Ее эссе «В защиту прав женщин», настоящий манифест феминизма, всколыхнуло литературные и политические круги Европы. Но далее почти на век ее имя было предано забвению.

Ревнители новой морали были шокированы подробностями ее личной жизни, собранными в мемуарах ее мужа Уильяма Годвина. Мэри Уолстонкрафт оказалась не только революционеркой, но еще и прелюбодейкой, матерью внебрачного ребенка. Для Англии, погружавшейся в викторианское ханжество, это было чересчур. Лишь в конце XIX века суфражистки вытащили ее наследие из реки Леты и стряхнули с него мутную воду, провозгласив Уолстонкрафт предвестницей движения женщин за право голоса.

Мэри Уолстонкрафт

* * *

Мэри Уолстонкрафт родилась 27 апреля 1759 года в лондонском районе Спиталфилдз, текстильном центре Лондона. Ее дед приехал в Спиталфилдз простым ткачом, но добился успеха и скончался обеспеченным человеком. Однако Эдварду Джону Уолстонкрафту, отцу Мэри, не хватало смекалки и трудолюбия. За несколько лет он сумел основательно промотать деньги и впредь вынужден был переезжать с места на место в поисках лучшей доли. Так что детство Мэри, можно сказать, прошло на чемоданах. Отец то покупал фермы, то вновь тосковал по городской толчее, и семейство Уолстонкрафтов металось между Йоркширом, Уэльсом и Лондоном, теряя остатки наследства.

Мать Мэри, ирландка Элизабет Диксон, страдала от крутого нрава мужа. Мистер Уолстонкрафт был тираном из разряда сентиментальных, то есть который в один момент лез к жене с нежностями, а потом почти сразу же – с кулаками. В детстве Мэри пришлось не раз защищать мать от пьяного отца, и она даже спала у двери ее спальни, чтобы отец не избил мать ночью. Смелая, сообразительная и энергичная девочка не боялась отца и открыто вступала с ним в конфликты. Обижало ее лишь то, что мать не ценила свою защитницу: все ее ласки доставались старшему сыну Неду. Вдобавок болтливость Мэри выводила ее из себя, и она заставляла дочку часами сидеть на месте и хранить молчание. Но Мэри никогда не считала себя вторым сортом лишь на основании того, что родилась девочкой, и продолжала соревноваться с Недом за любовь матери.

Ее потребность в лидерстве отчасти внушала уважение младшим братьям и сестрам – Генри, Элизе, Эверине, Джеймсу и Чарльзу. Особенно близка она была с сестрами. Элиза и Эверина смотрели на нее снизу вверх, спрашивали ее совета, но вместе с тем страшно, отчаянно ей завидовали. Все достижения сестры они принимали со смесью восхищения и плохо скрываемой досады: вот почему у Мэри все получается, а у них нет? Поэтому отношения с сестрами у Мэри были теплые, но скользкие.

Неурядицы дома вынуждали Мэри «добирать» любовь на стороне. Наверное, поэтому ее дружба с другими девушками была такой пылкой, что граничила с влюбленностью. Две подруги оказали огромное влияние на жизнь Мэри Уолстонкрафт.

Первую звали Джейн Арден. Мэри познакомилась с ней, когда Уолстонкрафты проживали в йоркширском городке Беверли. В Беверли юные Уолстонкрафты начали посещать школу, причем мальчики, как обычно, изучали литературу, латынь и математику, а девочки – шитье, чистописание и столько арифметики, сколько потребуется, чтобы сосчитать сдачу на рынке.

К счастью, Мэри познакомилась с Джейн Арден, чей отец преподавал науки и обучал дочерей тем же премудростям, что и сыновей. Дружба с Джейн стала настоящим подарком для Мэри. «У меня сформировалось романтическое понимание дружбы… Я немного своеобразна в своих представлениях о любви и дружбе; я должна занимать либо первое место, либо никакого», – писала она Джейн. Даже после отъезда из Беверли в 1775 году она продолжала переписываться с Джейн, которая сохранила для потомков увесистую связку писем своей подруги.

По возвращении в Лондон, где мистер Уолстонкрафт затеял новую спекуляцию, Мэри познакомилась с Фанни Блад и буквально влюбилась в эту добрую и скромную девушку. Как и Уолстонкрафты, родители Фанни переживали не лучшие времена: ее отец никак не мог найти работу, так что Фанни вместе с матерью приходилось обеспечивать семью. Почти весь день они шили, и лишь изредка Фанни удавалось вырваться из дома. Эта несправедливость злила мисс Уолтонкрафт. Ведь Фанни была такой талантливой – она музицировала, отлично рисовала и даже продавала картины, и писала не в пример лучше Мэри, которая тонула в грамматике. Характеры девушек были несхожи: тихая Фанни покорно сносила невзгоды и мечтала лишь о браке, зато бунтарка Мэри клялась, что вообще не выйдет замуж. Гораздо больше ее увлекала идея «романтической дружбы» с Фанни.

Мэри хотела, чтобы они с Фанни сняли вместе квартиру и жили отдельно от родителей. Для такой независимости требовались деньги, и Мэри, перебрав в уме все варианты, подалась в компаньонки. Скрашивать досуг богатой старушки наверняка не так тяжко, как шить платья или учить орду детей какого-нибудь мужиковатого сквайра из глуши. Однако служба в доме вдовы Доусон из Бата стала испытанием для гордой девушки. «Мое здоровье пошатнулось, дух сломлен, и я страдаю от боли в боку, которая усиливается день ото дня», – жаловалась, но терпела Мэри.

Так продолжалось почти два года, пока в 1780 году Элиза не попросила ее вернуться домой. Миссис Уолстонкрафт умирала от водянки. Элиза с Эвериной не справлялись с уходом за больной, поэтому и вызвали старшую сестру, на которую привыкли полагаться во всем. Забота Мэри не вернула матери здоровье. Два года спустя миссис Уолстонкрафт скончалась, напоследок завещая дочерям «совсем немного потерпеть, и все закончится». Ее покорность претила Мэри. Девушка решила, что свою жизнь построит иначе и не будет ничего терпеть.

После кончины матери Мэри осуществила свою мечту и почти на два года поселилась у Фанни. За это время в семье Уолстонкрафт произошла еще одна перемена, казалось бы, к лучшему: вышла замуж Элиза. Ее супруг Мередит Бишоп произвел на Мэри благоприятное впечатление, и ее очень обрадовало рождение племянницы, хорошенькой и здоровой девочки. Но вскоре после рождения малютки мистер Бишоп позвал свояченицу в гости: он опасался за здоровье Элизы. По его словам, она сошла с ума.

Прибыв к Бишопам в Бермондси, Мэри услышала от Элизы другую версию происходящего. Элиза настаивала, что муж всячески издевался над ней и практически насиловал. Теперь Мэри разрывалась между уважением к мистеру Бишопу и сочувствием к сестре. Мистер Бишоп не выглядел злодеем: он взял Элизу без приданого, вроде бы нежно заботился о ней и вместо того, чтобы сдать ее в лечебницу для душевнобольных, оплачивал ей сиделку. Казалось, он был готов на многое, только бы сохранить семью. Она же испытывала к мужу такое отвращение, что даже близко его к себе не подпускала.

«Не знаю, что и делать – ситуация несчастной Элизы сводит меня с ума – я не могу наблюдать за ее бесконечными мучениями – но оставить ее наедине с ними без малейшего утешения было бы еще хуже», – признавалась Мэри в письме к Эверине. Наконец, сестринские чувства одержали верх. Она решила, что поможет сестре бежать из ненавистного дома. Главная проблема заключалась в том, что по закону ребенок принадлежал отцу, так что Элиза не смогла бы забрать свою дочь. Но Элиза была готова бежать даже без дочери. Воспользовавшись отсутствием Бишопа, сестры на скорую руку собрали одежду и поймали карету, а затем переменили ее на середине дороги – героини готических романов поступают именно так! Как только дом остался позади, Элиза перекусила надвое свое обручальное кольцо.

Мистер Бишоп не устроил погоню за беглянкой и не потребовал ее возвращения в судебном порядке, хотя закон давал мужьям и такие полномочия. Он попытался мирно уговорить Элизу вернуться. Когда стало ясно, что это невозможно, мистер Бишоп разгневался и заявил, что не позволит ей видеться с дочерью. Через несколько месяцев девочка умерла – по-видимому, по недосмотру чем-то заболела. Элиза прожила остаток жизни отдельно от Бишопа, хотя официально числилась его женой до конца.

* * *

Воссоединившись, сестры решили открыть школу, и Фанни взялась помогать им в этом начинании. Место для школы нашлось в Ньюингтон-Грин, большой диссентерской общине на севере Лондона. Диссентерами называли членов протестантских сект, в свое время отколовшихся от англиканской церкви. Многие диссентеры придерживались радикальных взглядов на политическое устройство, что импонировало Мэри. Вскоре она завела знакомства в этих кругах. Одним из ее друзей стал философ и проповедник Ричард Прайс, известный радикал, поддержавший сначала революцию в североамериканских колониях, а затем и революцию во Франции. Общаться с новыми знакомыми ей нравилось больше, чем заведовать делами школы. Не так-то просто было собрать достаточно учеников, чтобы свести концы с концами, и, вдобавок, Элиза постоянно ссорилась с их родителями.

В феврале 1785 года маленькое предприятие пошатнулось. Сбылась давняя мечта Фанни – она вышла замуж, и супруг тут же умчал ее в Лиссабон для поправки здоровья. Хотя в последние годы Мэри охладела к своей кроткой и приземленной подруге, теперь страсть к Фанни вспыхнула в ней с новой силой. Отъезд подруги вызвал у Мэри приступ депрессии, что, впрочем, случалось с ней довольно часто. Мэри писала Фанни: «Без тебя мне не с кем быть откровенной, ведь Элиза и Эверина настолько другие, что я скорее научусь летать, чем открою им свое сердце».

Поначалу Фанни была довольна новой жизнью, и ее здоровье, подорванное туберкулезом, начало улучшаться. Но на последних сроках беременности ей внезапно стало хуже. Мэри примчалась в Лиссабон в самый разгар родов и еще застала подругу в живых, но через неделю мать с младенцем скончались. Мэри была безутешна. Она в одиночестве бродила по городу, и руины, оставшиеся после землетрясения тридцатилетней давности, отражали ее настроение – она чувствовала ту же опустошенность.

По приезде в Англию ее ожидало новое потрясение. Сестры окончательно переругались с учениками, так что школу пришлось закрыть.

Однако педагогический опыт пошел Мэри на пользу. Один из друзей посоветовал ей написать трактат о женском образовании. Результат своих трудов Мэри Уолстонкрафт назвала «Мысли об образовании дочерей, с размышлениями о женском поведении и более важных обязанностях». В отличие от грядущей «Защиты прав женщин», «Мысли об образовании дочерей» содержали довольно умеренные советы. Во главу угла Уолстонкрафт ставила разум и настаивала на рациональном воспитании, благодаря которому у девочек развивались бы аналитические способности. Не меньший упор она делала на религиозном воспитании как залоге нравственности. Она выступала против слепого следования моде, азартных игр, непомерных трат на роскошь и всего того, что составляло жизнь аристократок вроде Джорджианы Кавендиш. Взгляды Уолстонкрафт были подвержены влиянию великих философов Локка и Руссо. Как Руссо, она требовала от матерей самостоятельно вскармливать детей грудью и, как Локк, настаивала на том, чтобы родители подавали детям пример своим поведением.

Простые женские радости. Гравюра XIX века

Независимое мышление Уолстонкрафт заметнее всего в главе «Неудачное положение женщин, модно образованных и оставшихся без состояния». Здесь Уолстонкрафт писала, исходя из личного опыта: «У нее мало способов заработать себе на пропитание, и все они унизительны. Возможно, она устроится смиренной компаньонкой к богатой пожилой тетушке или, хуже того, к чужой особе, такой невыносимо деспотичной, что даже ее родственники не отваживаются жить вместе с ней, пусть и в обмен на наследство. Невозможно перечислить все те часы, которые компаньонка проводит в душевных муках. Она выше слуг, однако, слывет шпионкой среди них, а в беседах с вышестоящими лицами всякий старается напомнить ей о ее приниженности. Только снизойдя до лести станет она любимицей своей госпожи. Если же кто-то из гостей обратит на нее внимание, и она хоть на миг забудет о своем подчиненном положении, ей тотчас же о нем напомнят. (…) Юный ум ищет вокруг любовь и дружбу, но любовь с дружбой бегут прочь от бедности. Не рассчитывайте на них, если вы бедны».

Эссе Уолстонкрафт было опубликовано в лондонской типографии Джозефа Джонстона, еще одного известного диссентера и радикала. Он печатал произведения философа Джозефа Пристли и поэта Уильяма Блейка, а во время Американской войны за независимость осмелился опубликовать Бенджамина Франклина. Между пожилым мистером Джонстоном и молодой бунтаркой Уолстонкрафт сразу же вспыхнула дружба.

Свой гонорар за эссе Мэри отдала семье покойной Фанни – Блады как раз искали средства, чтобы вернуться в Ирландию. Мэри была так очарована их рассказами об Ирландии, что сама решила туда переехать. Сказано – сделано: она устроилась гувернанткой в замок лорда и леди Кингсборо.

У Кингсборо было ни много ни мало 12 детей, но мальчики учились в Итоне, и Мэри предстояло обучать только девочек. Ученицы были очарованы новой гувернанткой. Воплощая свои принципы в жизнь, она учила их не только музыке и французскому, но также литературе, географии и математике, всему тому, что знали мальчики, за исключением латыни – Мэри сама ее никогда не освоила. Не забывала она и про духовное образование: под ее руководством девочки относили хлеб беднякам, а по вечерам слушали ее рассказы, назидательные, но совсем не скучные. Гувернанткой так восхищалась Маргарет, старшая дочь Кингсборо, что мать приревновала ее к Мэри. Миледи ожидала от наставницы большего смирения, но Мэри Уолстонкрафт оно было не свойственно вообще. В итоге Уолстонкрафт была уволена, и в августе 1787 года вернулась в Лондон.

* * *

Приехала она не с пустыми руками. Еще будучи гувернанткой, Уолстонкрафт начала писать автобиографичный роман «Мэри».

Одноименная героиня родилась в семье домашнего тирана и его долготерпеливой жены, в которой объединились черты Элизабет Диксон и леди Кингсборо. Все внимание матушка Мэри уделяет старшему сыну, оставляя дочь расти в одиночестве и познавать мир через книги. Единственной подругой Мэри становится бедная, но образованная Энн, которая, тем не менее, не отвечает на пылкие чувства подруги – она подавлена после того, как ее бросил жених. Смерть брата делает Мэри наследницей родительского состояния, но и это не приносит ей счастья. Чтобы разрешить давнюю тяжбу, отец вынуждает Мэри выйти замуж за Чарльза, уродливого сына его врага. Почти сразу же после свадьбы жених уезжает на Континент, но Мэри с ужасом ждет его возвращения. Тем временем события романа приобретают трагичный оборот. Умирают родители Мэри, Энн заболевает чахоткой, и Мэри увозит ее в Лиссабон, но слишком поздно. Девушка умирает у нее на руках. В Лиссабоне Мэри встречает чахоточного англичанина Генри, в которого вскоре влюбляется. Увы, смерть уносит и его. В конце романа к Мэри возвращается ее омерзительный муж и у них начинается подобие семейной жизни, но Мэри чувствует приближение скорой кончины.

Роман был опубликован в издательстве Джозефа Джонсона в 1788 году. Теперь Мэри Уолстонкрафт могла считать себя профессиональным писателем. «Я первая из нового рода», – гордо заявляла она.

Конечно, ее слова можно счесть преувеличением. В Британии насчитывалось уже немало писательниц, включая Фанни Берни и Анну-Летицию Барбо, а также Элизабет Инчбальд, прославившуюся романами и пьесами. А совсем скоро их затмит дочь сельского священника, блистательная Джейн Остен… Словом, конкуренция у Уолстонкрафт имелась, причем серьезная. Но Мэри все равно упивалась своей независимостью.

Ее свободолюбие проявлялось во всем, даже в выборе одежды: Мэри одевалась с нарочитой небрежностью, предпочитая черные платья из дешевой шерсти, и отказывалась от сложных причесок – волосы неряшливо рассыпались у нее по плечам. Вместо светских салонов она посещала пирушки с друзьями-мужчинами и была довольна новым образом жизни.

Джозеф Джонсон стал для Мэри вторым отцом. Он помог ей отыскать в Лондоне жилье и, зная, что ей не хватает денег, приглашал ее столоваться у себя дома. Он же постоянно подбрасывал ей идеи новых заработков. С его подачи Мэри взялась за сборник «Оригинальные рассказы из действительности» о двух сиротках, которые познают мир под руководством их умной и справедливой тетушки. Воплощение разумного милосердия, она учит племянниц контролировать свои порывы, творить добро и избегать зла, помогать нищим и заботиться о животных. Основой для рассказов стали истории, которые Мэри рассказывала девочкам Кингсборо. К работе над книгой издатель привлек Уильяма Блейка, нарисовавшего несколько иллюстраций в своем неповторимом стиле.

Опубликовав «Оригинальные рассказы», Джонсон предложил Мэри подтянуть французский и выучить немецкий, чтобы заняться переводами. Мэри перевела на английский «О важности религиозных мнений» Жака Неккера и «Элементы этики для использования детьми» Христиана Готтхильфа Зальцмана. Кроме того, она писала рецензии на романы и пьесы для журнала Джонсона «Аналитический обзор».

Как бы Джонсон ни ценил свою талантливую протеже, он не мог одобрить ее интерес к художнику Генри Фюсли. Они познакомились на одном из обедов Джонсона, но издатель и предположить не мог, что их дружба зайдет так далеко! Швейцарец по происхождению, Фюсли эмигрировал в Англию, где продолжил заниматься живописью. Как и всякий творец, личностью он был неординарной. Он не только иллюстрировал Шекспира, но и рисовал порнографические скетчи. Возможно, он был бисексуалом. Лондонцы шептались, что в Швейцарии он был одновременно влюблен в известного френолога Иоганна Лаватера и в его племянницу. Еще больше их поразили картины Фюсли – мрачные, почти болезненные, с резкой игрой теней, полные жутких тварей, появившихся на холсте прямиком из его (?) кошмаров. Пока англичане привыкали к его стилю, Фюсли громил современное искусство. Как говорил о нем Годвин, будущий муж Мэри: «Подобно другим талантам с острым умом, он ненавидел заурядность, но и гениев ненавидел не меньше, ибо не терпел братьев подле своего трона».

Фюсли считал себя гением, и Мэри Уолстонкрафт немало не сомневалась в этом. «Я восхищаюсь художником и люблю мужчину», – говорила она. Ничто не радовало ее так, как встречи с Фюсли за стаканчиком вина и обсуждение текущих политических событий. Дальше разговоров их отношения не продвигались. Фюсли держался с Мэри на равных, не выказывая при этом ни малейшего романтического интереса. Неудивительно, ведь он уже был обручен со своей юной моделью. Но Мэри хотела большего.

Генри Фюсли, «Кошмар»

* * *

От бурного, но пока что воображаемого романа с Фюсли ее отвлекли события во Франции. Там назревало недовольство экономическим кризисом и политикой короля Людовика XVI. 5 мая 1789 года король созвал Генеральные штаты, т. е. совещательный орган, в котором участвовали все три сословия – дворянство, духовенство и третье, нетитулованное сословие, составлявшее большинство в стране. Англичане одобрили созыв Генеральных штатов, видя в этом попытку Людовика договориться со своим разгневанным народом.

Версаль, Франция

Однако дальнейшее развитие событий встревожило консерваторов. Так и не сумев договориться с аристократами и духовенством, депутаты третьего сословия провозгласили себя Национальным собранием, а затем и Учредительным собранием. К ним начали присоединяться сочувствующие из первых двух сословий. Король попытался разогнать собрание, что вызвало взрыв недовольства среди парижан. Как результат, между мятежниками и королевскими войсками произошли столкновения, которые закончились штурмом Бастилии 14 июля 1789 года. Королю пришлось признать легитимность Учредительного собрания, ставшего высшим законодательным и учредительным органом.

Начало Великой Французской революции раскололо английское общество. Либералы, среди них Чарльз Фокс и проповедник Ричард Прайс, горячо поддержали революцию. Более того, в своей проповеди Прайс подчеркнул, что король всего лишь слуга народа, а его величие – это величие народа. Подобные речи возмутили консерваторов, оплотом которых выступил философ Эдмунд Берк.

Эдмунд Берк

В своем эссе «Размышления о революции во Франции» (1790) Берк предрекал революции мрачное будущее, предсказывал, что она захлебнется в крови. Ранее защищая традиционные британские ценности – веру в Бога, почитание монархии, галантность по отношению к дамам, теперь, оглядываясь на Французскую революцию и размышляя о ее последствиях, он пишет так: «Король – всего лишь человек; королева – не более чем женщина; женщина – не более чем животное; а животные не относятся к существам высшего порядка. Уважение, подобающее слабому полу, должно рассматриваться как романтический вздор (…) Убийство короля, королевы, епископа или отца – не более чем обычное человекоубийство, и если можно полагать, что оно совершено во благо народа, то оно вполне простительно и к такому проступку не следует относиться слишком строго и предвзято».

Мэри Уолстонкрафт примкнула к своим друзьям-радикалам. Она восхищалась революционерами, хотя ее и пугали слухи о творимых ими жестокостях. В 1790 году, через месяц после выхода «Размышлений» Берка, Уолстонкрафт опубликовала эссе «Защита прав человека». В своей отповеди Берку она не только осудила монархию и привилегии аристократии, но и прошлась по берковскому отношению к женщинам, которых он рассматривал как пассивных существ, нуждавшихся в защите.

Но одним эссе Уолстонкрафт не ограничилась. Она не могла не заметить, как двусмысленно звучало его название, ведь по-английски слово men означает и «люди», и «мужчины». Мэри же хотелось обсудить не только естественные права как таковые, но заострить внимание на правах женщин. И в 1792 году она написала продолжение эссе, снискавшее ей славу первой английской феминистки – «Защиту прав женщин».

* * *

В «Защите прав женщин» Уолстонкрафт потребовала для женщин равных с мужчинами прав. Потребовала настойчиво, без заискивания и реверансов. По ее мнению, так называемое женское легкомыслие было вызвано неправильным образованием, нацеленным исключительно на поиски мужа. Она писала: «Если женщины все-таки не рой ветреных бездельниц, так почему же их должны держать в невежестве во имя их невинности? Если мужчины не высмеивают наше упрямство и раболепную покорность, то жалуются, и не напрасно, на глупости и капризы нашего пола. Но я скажу вам – вот естественный результат невежества!»

Она настаивала, что женский разум ничуть не отличается от мужского, просто женщинам не позволяют его развить. А система, в которой один пол целиком и полностью зависит от другого, порочна по своей сути. Раб не может быть добродетельным, ведь для добродетели требуется свобода выбора. В качестве решения проблемы Мэри предлагала равноправие и коренное изменение женского образования, чтобы девочкам было, наконец, позволено не только читать глупые романы, но и развивать интеллект и физическую силу.

Книга Мэри Уолстонкрафт получила огромный резонанс не только в Британии, но и на Континенте и даже в Соединенных Штатах. Ею восторгались, с нею полемизировали, ее поносили. Консерватор Гораций Уолпол назвал Уолстонкрафт «гиеной в юбке», а моралистка Ханна Мур отказалась даже открывать столь мерзостное сочинение. Элиза с Эвериной изнывали от зависти, точно сестры Золушки. «Я вздыхаю при мысли о том, что уже не увижу ее прежней – разве что в лучшем из миров, где тщеславие не развратит ей душу», – писала о сестре Элиза.

Мэри действительно купалась в лучах славы, но ее счастье не было полным. Вот если бы Фюсли смотрел на нее иначе, как на лучшего друга, а не как на назойливую поклонницу! Настоящий стоик, Мэри утверждала, что может контролировать свои чувства. Но Фюсли насмешливо отмахивался – он был уверен, что Мэри хочет заняться с ним сексом. За его спиной Мэри отважилась поговорить с его молодой женой Софией. Она предложила Софии платонический союз: пусть они живут втроем, но Мэри не будет претендовать на тело Генри, лишь на его душу и блестящий ум. Предложение так возмутило миссис Фюсли, что она потребовала от мужа никогда больше не видеться с этой сумасшедшей. Фюсли с легкостью согласился.

Мэри отправилась лечить душевные раны на чужбину, подальше от Генри и его узколобой жены. Ее мятежная душа стремилась во Францию, где революция шла уже полным ходом.

* * *

К декабрю 1792 года, когда Мэри приехала в Париж, революционеры лишили короля полномочий и вместе с семьей заключили в тюрьму. Теперь гражданина Людовика Капета готовились судить по обвинению в измене и узурпации власти. Суд над низложенным королем в январе 1793 года стал одним из первых парижских впечатлений Мэри. Из окна она видела печальную фигуру Людовика, ехавшего на встречу со своими обвинителями, и невольно пожалела короля. 21 января 1793 года король был отправлен на гильотину. Мэри не стала присутствовать на казни, но до ее слуха донеслись вопли восторга, как ликовала толпа и растаскивала на сувениры его рубаху.

Уолстонкрафт по-прежнему верила в идеалы революции. Как было в них не верить, если новая власть даровала дочерям право наследовать собственность? Был легализован развод, причем детей после развода чаще всего оставляли с матерью! По контрасту с английскими законами это казалось настоящим чудом! Трудно было представить, что хотя бы где-то женщины могут быть настолько свободны. Мэри словно попала в утопию, в иной мир. Кроме того, общение с известными интеллектуалками, такими как Манон Ролан, Олимпия де Гуже и Теруань де Мерикур, расширило ее кругозор. В Париже Мэри оказалась своей среди своих.

Франция приготовила для гостьи еще один сюрприз. В апреле 1793 года она познакомилась с американцем Гилбертом Имлеем, приехавшим во Францию по торговым делам. Гилберт сразу же очаровал Мэри, и та была счастлива, что наконец-то встретила ответные чувства. От нежных слов они быстро перешли к делу. Примечательно, что в «Защите прав женщин» Уолстонкрафт настаивала, что после брака женщины должны «позволить страстям утихнуть, превратившись в дружбу». Как выяснилось, она просто не знала, насколько ей понравится секс. Она наслаждалась каждым мигом близости, поддразнивала своего любовника, флиртовала с ним. Никогда прежде она не ощущала такого счастья.

Радости плоти стимулировали творческую энергию, и Мэри приступила к новой задаче – она собиралась написать историю французской революции. Но как же трудно анализировать событие, которое разворачивается прямо перед глазами. А уж если отношение к нему меняется с каждым днем…

Если честно, начиная с мая 1793 года, революция все больше вызывала отвращение у Мэри Уолстонкрафт. Она не могла не заметить, как резко ухудшилось положение женщин. Многие из французских интеллектуалок были связаны с партией жирондистов, потому и пострадали, когда жирондистов свергли более радикальные якобинцы. В мае толпа якобинок напала на Теруань де Мерикур – ее окружили, раздели донага и высекли, после чего она повредилась умом. Вскоре была схвачена мадам Ролан, а в конце июля – Олимпия де Гуже: обеих ожидала казнь в ноябре, на самом пике террора. А еще раньше, в октябре, была казнена королева Мария-Антуанетта.

Мэри была поражена таким развитием событий. Кто бы мог подумать, что предсказания Берка начнут сбываться! Революция жадно пожирала своих детей.

Когда начали арестовывать британских граждан, в том числе и радикала Томаса Пейна, Имлей предложил зарегистрировать Мэри в американском посольстве как свою жену. Таким образом она могла жить в Париже, не опасаясь ареста. Этот вариант устраивал Мэри, которая скептически относилась к идее брака. Тем не менее, уже позже, в Англии, она представлялась как «миссис Имлей», так что все друзья поверили, будто они с Гилбертом поженились тайно.

Мадам Ролан в тюрьме. Картина французского художника Жюля Гупи (1875)

14 мая 1794 года Мэри родила Имлею дочку Фанни. Роды были легкими, а материнство приносило ей одну лишь радость. Мэри хвасталась: «Моя маленькая девочка начинает сосать настолько МУЖЕСТВЕННО, что ее отец нахально утверждает, будто она напишет вторую часть “Прав женщин”». Но заботы о новорожденной не помешали Мэри дописать свой труд. Переехав в Гавр на севере Франции, где в то время находился Имлей, Уолстонкрафт завершила «Исторический и моральный взгляд на французскую Революцию». От прежнего оптимизма не осталось и следа. Вместо похвалы революционному режиму она осудила его жестокость.

* * *

27 июля 1794 года произошел термидорианский переворот, свергнувший диктатуру якобинцев. Мэри вздохнула с облегчением, когда закончился террор, но ее личные горести были еще впереди. Теперь, когда она ворковала над младенцем, Мэри наскучила Имлею. Его отъезды становились все длиннее, письма – короче. Но сколько бы она ни пропагандировала стоицизм, Мэри не могла так просто отпустить отца своего ребенка. В апреле 1795 года Мэри вместе с Фанни и верной нянькой-француженкой последовала к нему в Лондон. «Я не могу дать ход той ласковой нежности, что теплится в моей груди, пока не пойму по твоим глазам, что это чувство взаимно», – все еще надеялась Мэри.

От взаимности не осталось и следа. Гилберт разлюбил ее окончательно. Из болтовни прислуги Мэри поняла, что он завел интрижку с актрисой, и впала в депрессию. «Мне кажется, что я утратила не только надежду, но и способность быть счастливой. Теперь каждое мое чувство обострено тоской… Теперь я ничто», – писала она Гилберту. В порыве отчаяния она даже попыталась покончить с собой – приняла большую дозу лауданума. Но Гилберт вовремя получил предсмертное письмо и успел ее спасти.

Поступок Мэри усовестил Имлея. То ли чтобы развлечь ее, то ли чтобы сбыть с рук, он предложил ей захватывающее приключение. В качестве его агента она поедет в Скандинавию на поиски пропавшего корабля с ценным грузом. Мэри согласилась. Она все еще надеялась вернуть его любовь, и, кроме того, ей было любопытно посмотреть, что собой представляет Скандинавия. В отличие от Франции и солнечной Италии, англичане редко туда заглядывали.

Захватив дочь и няньку, Мэри отправилась в путь. За несколько месяцев она побывала в Швеции, Норвегии и Дании, увидела фьорды и густые леса, научилась управлять лодкой и распевать песни в обществе подвыпивших шведских либералов. Корабль она так и не нашла, зато впечатлений хватило на книгу «Письма, написанные в Швеции, Норвегии и Дании». Путевые заметки были опубликованы в 1796 году, после ее второй попытки самоубийства.

В Англии к Мэри вернулась депрессия. Даже присутствие крошки «Фанникин» не могло ее утешить – когда Имлей окончательно их бросит, девочку заклеймят незаконнорожденной. Единственный способ прекратить страдания – самоубийство. «Пусть мои беды уснут со мной! Скоро, очень скоро я обрету покой, и когда ты получишь это письмо, моя горячая голова остынет… Я ухожу, дабы обрести мир, и боюсь лишь того, что мое бедное тело будет оскорблено попыткой вернуть ему ненавистное существование», – писала она в еще одной записке.

Как покинутая Офелия, она решила утопиться. Почти полчаса Мэри бродила по мосту Путни под проливным дождем, дожидаясь, когда одежда отяжелеет от воды. Затем бросилась в Темзу. От ледяной воды перехватило дыхание, грудь сдавило, и Мэри успела подумать, что это даже больнее и страшнее, чем жизнь. Она потеряла сознание, растворяясь во тьме, но к ней уже подплывали лодки. Еще издали лодочники заметили странную фигуру, а когда она спрыгнула с моста, ринулись на помощь. Мэри откачали и увезли в трактир, где ее нашел Имлей. Она не благодарила своих спасителей, лишь сокрушалась, что ей не дали спокойно умереть.

* * *

Выходки Мэри так надоели Имлею, что он уже не мог поддерживать с ней отношения. А ее предложение жить втроем вместе с его любовницей не понравилось ему точно так же, как в свое время Софии Фюсли. Пожалуй, Мэри и дальше засыпала бы изменника обвинительными письмами, если бы в январе 1796 года не повстречала Уильяма Годвина – философа, публициста, романиста и издателя, автора популярной в те времена социальной утопии «Трактата о политической справедливости».

Уильям Годвин

Годвин был личностью заметной и знаменитой. Один из его знакомых, Хэззлит, вспоминал: «Ни о ком не говорили так много, ни на кого не взирали с таким почтением, ничьим мнением так не интересовались, ни к кому так не стремились, как к Годвину, и где бы ни заходила речь о свободе, истине, справедливости, почти тотчас называли его имя… Ни одно нынешнее сочинение не дало такого мощного толчка отечественной философской мысли, как знаменитый “Трактат о политической справедливости”».

Это была их вторая встреча. Первая состоялась еще в конце 1780-х, и тогда они как следует поругались – Годвин едва успевал отбиваться от напористой особы, которая придиралась к его политическим взглядам. Теперь оба забыли обиды. Мэри покорила Годвина не только внешностью, но и умом. А еще верностью своим принципам, невзирая ни на какие бедствия, постигшие ее как раз по причине неуклонного следования этим самым принципам! Годвин вспоминал уже после смерти Мэри: «Склонность, которую мы возымели друг к другу, была ровно такого свойства, какое я полагал всегда за самый чистый и возвышенный вид любовного чувства. Оно росло и крепло с равной силой в сердцах обоих. И вовсе не нуждалось в преимуществе, которым наградил один из двух полов давно установившийся обычай. Когда естественное развитие событий подвело нас к объяснению, ни ей, ни мне не нужно было слов. Не было мук и объяснений, которые всегда сопутствуют таким историям. То была дружба, плавно перетекшая в любовь».

Несмотря на близкое соседство, Мэри Уолстонкрафт и Уильям Годвин переписывались, и часть этих писем сохранилась. По ним можно видеть, как нежно любили друг друга эти двое. Почтительная деликатность, с которой обращался с ней Годвин, растопила сердце Мэри. Она не боялась признаться, что снова любит.

Ее письма к Годвину временами почти игривы: «Сегодня утром я чувствую себя лучше, но снег валит, не переставая, и я ума не приложу, как я сумею прийти вечером на свидание. Что Вы скажете на это? Но Вам-то не придется утопать в снегу всеми своими нижними юбками. Бедные женщины, сколько мук им уготовано и в доме, и на улице».

А вот строки из письма Годвина: «Вы и вообразить себе не можете, как я был счастлив, получив Ваше письмо. Никто, кроме Вас, не может выразить так полно нежную привязанность, ибо никто не может так ее почувствовать, как Вы; и после всяких философствований, надо признаться, знание того, что есть на свете человеческое существо, которому дорого Ваше счастье и которого оно, так сказать, занимает не меньше его собственного, в высшей степени утешительно».

29 марта 1797 года Уильям и Мэри, атеист и феминистка, преодолели неприязнь к браку и тихо обвенчались в церкви Сент-Панкрас. К этому времени Мэри была беременна.

* * *

Церковь Сент-Панкрас, Лондон

Их брак обещал быть счастливым – если бы продлился дольше пяти месяцев. Но 30 августа 1797 года Мэри Уолстонкрафт-Годвин родила дочь от любимого человека, а одиннадцать дней спустя скончалась. После относительно легких родов Мэри столкнулась с серьезной проблемой. Не отошла плацента, и вызванный врач вынужден был вытаскивать ее по частям, доставляя пациентке нестерпимые мучения. Вероятно, он и занес инфекцию, ведь времена асептической хирургии еще не настали, и до поры до времени врачи даже не считали нужным мыть руки. У Мэри началась родильная горячка. Опасаясь, что ее молоко отравлено, врачи распорядились отнять дочь от ее груди, заменив младенца… щенками, которые должны были высасывать отраву. Мэри терпеливо сносила это своеобразное лечение, но и оно не отсрочило приход смерти.

Смерть от родильной горячки – какая злая ирония! Но именно она как нельзя лучше показывает, насколько верно оценивала Уолстонкрафт уязвимое положение женщин.

Мэри Уолстонкрафт погребли на кладбище при церкви Сент-Панкрас, той самой, где ее обвенчали.

А 16 лет спустя ее дочь Мэри привела на могилу матери своего возлюбленного Перси Биши Шелли. Поцеловавшись, они пообещали любить друг друга вечно.

Глава X

Любовь и кошмар. Мэри Шелли

Мое горе ничто не способно исцелить!

Джейн Остен

Мэри Годвин-Шелли, дочери первой английской феминистки и весьма известного либерального философа, а также избраннице знаменитого поэта, просто суждено было стать великой.

И действительно. В девятнадцать лет она написала «Франкенштейна» – историю ученого-богоборца, пытавшегося искусственно создать человека и погибшего от руки сотворенного им чудовища, один из величайших романов ужасов, существующих в мировой литературе, и вообще один из первых удачных романов этого жанра.

В двадцать пять она, между прочим, записала в своем дневнике, что история ее собственной жизни «романтична превыше всякой романтики». И она имела право так написать.

Только вот, надо заметить, что, когда эти слова выводились черным по белому в записной книжечке, ее настоящая жизнь уже закончилась: началось тягостное, мучительное, невыносимое существование в одиночку, продлившееся почти тридцать лет – до смерти.

* * *

В тираже книги Уолстонкрафт «О воспитании дочерей», напечатанном уже после ее смерти, был помещен портрет ее годовалой дочери: благодаря матери Мэри Годвин прославилась уже в младенчестве. Память о матери, гордость за мать были единственным лучом, согревавшим детство Мэри Годвин. В остальном детство и отрочество, проведенные Мэри в мрачном доме на Скиннер-стрит (улице Живодеров), были поистине сиротскими.

Мэри Шелли

Уильям Годвин женился во второй раз. Для его избранницы, миссис Клермон, это тоже был второй брак, и она привела в его дом двух детей от первого брака: сына Чарльза и дочь Джейн. Потом появился на свет их общий с Годвином сын Уильям.

Мэри жила только книгами, была настоящей «аристократкой духа», питала некую брезгливость по отношению ко всем «низменным» житейским проблемам и не стеснялась открыто бунтовать против мачехи, выражая презрение к ее мелочности и мещанским вкусам. Мэри называла себя «хозяйкой воздушных замков» и позже, вспоминая юность, писала: «Грезы были моим прибежищем».

Как это ни удивительно, поддержку в своей «борьбе» она нашла в сводной сестре – взбалмошной, талантливой, пылкой Джейн Клермон. Девочки были одногодками и быстро подружились. Джейн истерически обожала Мэри и во всем ее копировала. А Мэри казалось, что Джейн куда больше похожа на Мэри Уолстонкрафт, чем её родные дочери – сама Мэри и Фанни. И любила Мэри сводную сестру куда горячее, чем родную.

Подрастая, Мэри все больше отдалялась от Фанни, считала ее безвольной, слабой и недалекой – а потому недостойной сочувствия. Когда Мэри и Джейн восставали против второй миссис Годвин, кроткая Фанни, напротив, пыталась всячески угодить мачехе. Но все ее старания привели только к тому, что в родном доме она была низведена до положения служанки. Мачеха день за днем растравляла ее раны, а младшая сестра в своем детском эгоизме не желала понимать ее страданий.

Что касается Уильяма Годвина, то он сдержал обещание, данное Мэри Уолстонкрафт: он был добрым отцом Фанни и не делал различий между ней и родной дочерью. Правда, он по-разному оценивал их природные дарования, но в этом он был не по-отцовски объективен. Вот выдержка из его записок того времени, когда Мэри было тринадцать, а Фанни пятнадцать лет: «Фанни спокойного, скромного, застенчивого нрава, но не без ленцы, что составляет ее самую большую слабость, однако она рассудительна, приметлива, с замечательно ясной и твердой памятью и склонностью судить самостоятельно, полагаясь на свои суждения. Моя дочь Мэри во многом составляет ей полнейшую противоположность. У нее на редкость смелый, порой даже деспотичный, деятельный ум. (…) Я нахожу, что моя дочь необычайно хороша собой. Фанни не назовешь красивой, но в целом она мила».

На могиле матери. Гравюра XIX века

Он любил их обеих. Но в то время, подобно Золушкину отцу, он уже никак не мог защитить своих девочек. Он и себя-то защитить не мог. Ему повезло еще меньше, чем его жене: Мэри Уолстонкрафт умерла прославленной, а он пережил свою славу. Все общество было возмущено его мемуарами, в которых он довольно откровенно пересказал биографию Мэри Уолстонкрафт. Даже друзья посчитали, что люди приличные не сплетничают о покойниках.

Когда Мэри исполнилось четырнадцать, ее вражда с мачехой достигла предела, и Мэри даже заболела на нервной почве: у нее начала отниматься рука. Врачи во всем видели признаки самой распространенной болезни – чахотки – и посоветовали отправить девочку куда-нибудь подальше от душного Лондона. Один из почитателей Годвина, Уильям Бэкстер, предложил его дочери погостить в своем поместье в Шотландии. Он согласился взять не одну, а двух девочек сразу. Сначала предполагалось, что с Мэри поедет Фанни – старшая и разумная, но в последнюю минуту ее заменила Джейн.

В горной Шотландии, вдали от суровой мачехи, Мэри выздоровела и буквально расцвела. Позже она всегда с удовольствием вспоминала эту поездку.

* * *

Неизвестно, как бы сложилась судьба Мэри, Джейн и Фанни, если бы в январе 1812 года Уильям Годвин не получил восторженное письмо, в котором были и такие строки: «Имя Годвина всегда возбуждало во мне чувства благоговения и восторга. Я привык видеть в нем светило, яркость которого чересчур ослепительна для мрака, его окружающего… Я занес было Ваше имя в список великих мертвецов. Я скорбел о том, что Вы перестали осенять землю славой Вашего бытия. Но это не так; вы еще живы и, я твердо уверен, по-прежнему озабочены благоденствием человечества».

Автор письма тоже был озабочен благоденствием человечества. Звали его Перси Биши Шелли. Двадцатилетний баронет, в будущем – гениальный поэт, великий классик английской литературы. Вряд ли о великом будущем Шелли мог догадываться Уильям Годвин, когда пригласил к себе в гости восторженного юнца. Обнищавшего Годвина больше интересовало другое будущее Шелли – значительное состояние, которое тому предстояло унаследовать вместе с титулом. Так что, к вящей радости отца семейства, на ближайшие годы Перси Биши Шелли стал завсегдатаем гостиной Уильяма Годвина. Годвин вел с Шелли глубокомысленные беседы о мироустройстве и месте Человека в нем, а Шелли обеспечивал материальными благами домочадцев своего кумира.

* * *

Всемирную славу Перси Биши Шелли принесли не столько его изысканные лирические произведения, сколько стихи, поэмы и драмы революционной направленности. Он прославлял все до единой революции и любую борьбу за независимость – будь то борьба ирландцев против англичан или греков против турок, итальянцев против австрийцев… Сам он объяснял свое пристрастие к революции тем, что появился на свет в 1792 году, когда Великая французская революция уже свершилась, а террор еще не начался.

Его дед, баронет Биши Шелли, был членом парламента от партии вигов, а отец – одним из богатейших помещиков Сассекса. Только мистикой или предопределением свыше можно объяснить то, что в сердце юного Перси с самых ранних лет стучали барабаны революции. Правда, в детстве он мечтал стать естествоиспытателем и увлекался опытами с электричеством, но вскоре его ум захватили более высокие материи. В двенадцатилетнем возрасте Перси отдали в Итонский колледж, где обучались дети аристократии. В будущем ему готовили завидную политическую карьеру – он должен был заменить деда в парламентском кресле. Но Перси не оправдал родительских надежд. Он бунтовал против жестоких порядков Итона, а незадолго до выпуска заявил, что после прочтения трудов Лукреция перестал верить в Бога. Из Итона его не выгоняли только из уважения к деду… А вот в Оксфордском университете Шелли продержался только год. Его исключили после опубликования брошюры «Необходимость атеизма».

Самоуверенный Шелли порою все же признавал свои ошибки. Например, ошибкой он считал свой первый брак. Еще будучи студентом Оксфордского университета, Шелли влюбился в пятнадцатилетнюю Харриэт Уэстбрук, дочку трактирщика. Богатому и образованному юноше ничего не стоило вскружить голову наивной деревенской девушке, которая и на школьных-то уроках усидеть не могла, маялась от скуки и частенько получала от учителя линейкой по рукам – за леность.

Шелли сыграл роль благородного спасителя – и действительно «спас» Харриэт от сурового отца и от жестокого школьного учителя. Похитил, увез, женился. Посвятил ей целый ряд стихотворений. В частности, такое:

О, Харриэт, в твоих лишь силах

Не очерстветь средь суеты;

Меж ненавистников унылых

Добра, нежна лишь ты,

И хрупкая твоя отвага

Заменит мне земные блага.

Но Шелли очень скоро пожалел о своем поступке, потому что разгневанные родители стали посылать ему вдвое меньше карманных денег, тогда как Харриэт не проявляла ни малейшего интереса к его идеям переустройства мира, а мечтала только о том, чтобы иметь собственный дом и хотя бы одну служанку… Понятно, почему поэт Шелли был настолько разочарован, что предпочел вовсе забыть о ее существовании, когда рядом с ним появилась Мэри Годвин.

* * *

Итак, в 1814 году вернулись из Шотландии Мэри и Джейн. Им обеим исполнилось по шестнадцать лет. Джейн превратилась в хорошенькую кокетку и была одержима мечтой о театре. А Мэри в свои шестнадцать сияла волшебной прелестью, это вспоминали многие: бледная, изящная, с точеным личиком, громадными карими глазами, великолепными пепельно-белокурыми волосами и кожей изумительной белизны и прозрачности, которая, казалось, светилась, как самый дорогой фарфор. И столько было в ее облике света, столько возвышенного и духовного, что Перси Биши Шелли влюбился в Мэри с первого взгляда. И даже забыл сказать избраннице о том, что уже женат, что у него недавно родилась дочь Ианте и что жена его снова беременна.

Мэри же не только разделяла все его увлечения, она имела и собственные идеалы, почерпнутые в основном из произведений матери, у чьей могилы она назначала свидания Шелли. Мэри была безразлична к житейской суете, к светским приличиям, к деньгам, к комфорту. Ему казалось чудом, что он встретил ее в этом огромном мире. И, встретив, он уже не мог с нею расстаться.

Перси Биши Шелли

Восхищенный, он писал своему другу Хоггу: «Своеобразие и прелесть ее натуры открылись мне уже в самых ее движениях и звуках голоса. Неудержимая сила и благородство ее чувств видны были и в жестах, и в наружности – как значительна, как трогательна была ее улыбка! Мэри нежна, сговорчива и ласкова, но может страстно вознегодовать и загореться ненавистью. По-моему, нет такого совершенства, доступного натуре человека, какое не было бы ей безусловно свойственно и очевидных признаков которого не обнаруживал бы ее характер».

Конечно же, Мэри он тоже посвящал стихи.

О, Мэри, встретить бы сейчас

Сиянье карих чистых глаз,

Услышать голос нежный твой,

Что, птицей звонкой трепеща

В сквозистой зелени плюща,

Звучит любовью и тоской!

Увидеть бы твое чело,

Что так безоблачно светло,

Как высь над снегом Апеннин!

Стихи тронули сердце шестнадцатилетней Мэри. Зато ее оставили равнодушной горестные письма Харриэт, которая, дойдя до последней степени отчаяния, взывала к девушке, похитившей сердце ее мужа. Ведь письма Харриэт не отличались изяществом стиля и пестрели ошибками. Позже Мэри показала их Шелли и посочувствовала ему: ведь он был навеки связан со столь примитивным созданием!

* * *

Просить руки Мэри у Годвина Шелли, по понятным причинам, не мог. И он предложил Мэри бежать с ним. Мэри сочла это очень романтичным, но удивила Шелли ответной просьбой – взять с собой еще и Джейн. Она пояснила, что Джейн задыхается в атмосфере родительского дома: оставшись одна, Джейн погибнет.

Ни Шелли, ни Мэри не догадывались тогда, что Джейн тоже влюбилась в красивого поэта и мечтала о том, как, пресытившись Мэри, он увлечется более яркой и привлекательной женщиной, каковой Джейн считала себя.

Как-то утром Мэри и Джейн вышли из дома, заявив, что идут в бакалейную лавку, но Шелли уже поджидал их с нанятой каретой. Ночевали они уже во Франции, в Кале, где наутро их настигла взбешенная миссис Клермон-Годвин. Она требовала, чтобы хотя бы Джейн вернулась домой. Но Джейн ответила отказом.

Затем последовало долгое путешествие по Европе, несколько омраченное постоянным безденежьем. Чтобы ехать по горам Швейцарии, Шелли купил мула, на котором, согласно его плану, они должны были ехать по очереди. Но уже на следующий день Шелли растянул лодыжку и не мог идти. Так что верхом ехал он, развлекая чтением стихов уныло бредущих девушек. Им приходилось ночевать в самых бедных и грязных гостиницах, а то и вовсе в деревенских сараях или под открытым небом. Однако такое путешествие для молодых, ничем не обремененных людей все равно оказалось интересным, и позже они вспоминали его с удовольствием.

Влюбленным несколько портила удовольствие Джейн, которая, чем более убеждалась в полнейшем равнодушии к ней Шелли, тем чаще закатывала истерики и выдумывала несуществующие болезни, лишь бы привлечь к себе его внимание. Но поэт был по-настоящему влюблен в Мэри.

Когда все трое вернулись в Лондон, Джейн поступила в театральную труппу под именем Клер Клермон, а Мэри Годвин и Перси Биши Шелли поселились в маленькой квартирке, где, бывало, целое утро проводили, складывая из бумаги кораблики, в полдень пускали их в парке, а вечером читали вслух и обсуждали прочитанное.

Все это время – начиная со дня побега – Мэри и Перси вели дневник, один на двоих. Они вели его, даже когда Уильям Годвин запретил Мэри и Перси переступать порог своего дома. Когда родители Перси, узнав о новой выходке сына, прекратили давать ему деньги. Когда Мэри забеременела и готовилась произвести на свет незаконного ребенка – точно так же, как ее мать. Когда Харриэт пришла просить помощи у Шелли – обнищавшая, измученная, с дочерью на руках. Вернуться к родителям Харриэт не смела. Шелли предложил ей поселиться вместе с ним и Мэри «на правах сестры и друга» где-нибудь в Швейцарии, и очень удивился, когда Харриэт с гневом отвергла это предложение. Не меньше его была удивлена и Мэри Годвин. Она записала в дневнике после визита Харриэт: «Очень странное существо».

Впрочем, с того момента как Шелли поселился в Лондоне, Харриэт направляла всех своих кредиторов к нему. Шелли грозили арест и долговая тюрьма. Идиллия с пусканием корабликов закончилась очень быстро. Мэри переехала в самые дешевые меблированные комнаты, а Шелли вынужден был скрываться.

Они виделись урывками, долго оставаться рядом с Мэри Перси не имел возможности.

Сохранились их письма того периода.

«Какое краткое мгновенье я видела тебя вчера, любимый мой, неужто мы должны так жить до шестого числа? Утром я ищу тебя и, пробудившись, оборачиваюсь, чтобы взглянуть на тебя, – пишет Мэри. – Мой милый Шелли, ты одинок и бесприютен, отчего не позволено мне быть рядом, чтобы подбодрить тебя и прижать к своему сердцу?»

«Моя бесценная любовь, зачем так кратки и смятенны наши радости? – воркует в ответ Шелли. – Знай же, единственная моя Мэри, что без тебя я опускаюсь, уподобляюсь грубиянам и пошлякам. Я ощущаю, как их пустой и цепкий взгляд впивается в меня и держит, пока я словно заражаюсь мерзостью их мыслей».

Примерно к этому периоду относится стихотворение Шелли «Доброй ночи»:

Ты доброй ночи пожелала, —

Но если б ночь была добра,

Она бы нас не разлучала,

Когда нам вместе быть пора!

Ведь доброй ночи пожеланье

Не нужно тем, кто до утра

Друг друга чувствует дыханье

И для кого она добра…

В конце концов Шелли с помощью отца и друзей расплатился с кредиторами, и они с Мэри вновь зажили вместе. К ним присоединилась и Клер под предлогом помощи Мэри, находившейся на последних месяцах беременности. Поскольку Мэри уже не могла выходить – считалось неприличным появляться в обществе, когда беременность делалась заметной, – Клер составляла компанию Шелли во время его визитов к друзьям.

Муза. Гравюра XIX века

Тем временем Харриэт родила сына Чарльза, чему Перси был несказанно рад. Все-таки наследник многое значил для баронета Шелли. Радость и гордость Перси по поводу рождения законного сына больно уязвляла Мэри, ожидавшую появления внебрачного ребенка.

Единственным, кто помогал им в это время, был все тот же Томас Хогг, приятель Шелли, уже давно влюбившийся в Мэри и добивавшийся ее расположения. Но и эта поддержка не приносила ей утешения, ведь Шелли был не против того, чтобы Хогг стал ее любовником. Ему грезилась наяву картина: поэт, возвышенный душой, дружелюбно взирает на счастье двоих самых близких ему людей – любимой и друга. Даже в письмах к Хоггу он называл Мэри не иначе как «наше общее сокровище». Но «сокровище» не пожелало стать общим. Мэри удавалось очень деликатно, не оскорбляя чувств Хогга, отказывать ему на протяжении двух месяцев.

Все эти треволнения не могли не сказаться на здоровье Мэри и ее ребенка. Роды начались преждевременно, на свет появилась очень слабенькая девочка. Несмотря на заботы матери, она прожила всего несколько недель.

* * *

И даже в дни самых тяжких испытаний Мэри Годвин продолжала вести дневник, начатый в день побега:

6 марта 1815 года: «Нашла мою малютку мертвой. Злополучный день. Вечером читала падение иезуитов».

9 марта: «Все думаю о моей малютке – как действительно тяжело матери потерять ребенка. Читала Фонтенеля “О множественности миров“».

19 марта: «Видела во сне, что моя крошка опять жива; что она только похолодела, а мы оттерли ее у огня – и она ожила. Проснулась – а малютки нет. Весь день думаю о маленькой. Шелли очень нездоров. Читаю Гиббона».

И так – всю оставшуюся жизнь: описания радостей и несчастий, побед и утрат, самых глубоких чувств – все сопровождается списками прочитанных книг и размышлениями о прочитанном. Много позже, уже после смерти Шелли, она запишет в том же дневнике: «Умственные занятия стали для меня нужнее, чем воздух, которым я дышу».

Муж поддерживал ее в этих милых странностях. Вот приписка к его письму: «Прощай, любимая… тысяча сладких поцелуев живет в моей памяти. Если ты расположена заняться латынью, почитай “Парадоксы” Цицерона».

* * *

После смерти ребенка, при виде отчаяния и болезни Мэри, Шелли совершенно растерялся. И опять на помощь пришел Томас Хогг. Именно к нему она писала в первый день своего несчастья: «Мой милый Хогг, моя крошка умерла. Придете ли Вы сюда, как только сможете? (…) От Вас веет спокойствием». Быть может, Мэри следовало бы доверить свою жизнь Томасу Хоггу, от которого «веяло спокойствием». Но Мэри любила Шелли, только Шелли, его одного. А Шелли называл ее «дитя любви и света».

Именно он, прочитав первые, еще детские сочинения Мэри, предложил ей заняться литературным творчеством. Он был уверен в ее таланте. Еще во время свадебного путешествия по Европе летом 1814 года Мэри начала писать свой первый большой роман под названием «Ненависть». Роман этот, к сожалению, не только не был опубликован, но и не сохранился.

Интересный факт: Мэри и Перси не только вели один дневник на двоих – у них и творчество было практически общим. Именно Мэри принадлежит замысел трагедий «Ченчи» и «Карл I», написанных впоследствии Шелли. А когда Мэри готовила посмертное издание стихотворений Шелли, она восстановила тексты некоторых недописанных стихотворений, «с помощью догадок, подсказанных скорее интуицией, чем рассудком».

* * *

В феврале 1816 года Лондон был взбудоражен слухами о том, что леди Байрон пыталась отравить своего супруга – демонического красавца, лорда Джорджа Гордона Байрона.

Возможно, это как-то находилось в связи с тем, что кузина Мэри Шелли Клер Клермон, до того всего несколько раз видевшая Байрона, вдруг воспылала к нему неукротимой страстью и сделалась его любовницей. Байрона очаровал напор «амазонки», ведь в те времена доминирующие женщины были еще в диковинку. Правда, он так никогда и не стал относиться к Клер серьезно.

Клер Клермон

Байрон был знаком с Шелли – они встретились в Италии и обнаружили совершеннейшее родство душ, а также общее понимание поэзии. Знал Байрон и супругу Шелли. И, кстати, от души забавлялся сложившейся ситуацией.

Благодаря Байрону Клер смогла поступить в более престижный театр Друри-лейн, но вскоре забеременела. Ее отношения с Байроном к тому моменту были уже подпорчены: знаменитому поэту, избалованному восхищением современниц, быстро надоела капризная актриса, к тому же не красавица и не особо талантливая. Но Байрон обещал позаботиться о ребенке. Примерно в то же время и Мэри обнаружила, что снова беременна.

* * *

Летом 1816 года Джордж Гордон Байрон пригласил Перси Биши Шелли, Мэри Годвин и Клер Клермон отдохнуть на вилле Диодати в Швейцарии. Там же присутствовал его личный врач Полидори. Наслышанный об именитых гостях, владелец соседнего отеля приобрел телескоп, чтобы постояльцы могли наблюдать за английскими знаменитостями – точь-в-точь как современные папарацци. Но даже это не могло помешать друзьям. Не беспокоила их даже погода, на редкость холодная и дождливая, с оглушительными громами, с молниями, прорезавшими небо от края до края. Наоборот, буйство природы подходило под настроение поэтов-романтиков. И Байрон предложил каждому из присутствующих придумать страшную историю.

История, которую рассказала Мэри Шелли, оказалась самой жуткой, и все наперебой уговаривали девятнадцатилетнюю сочинительницу перенести ее на бумагу. Так родился роман «Франкенштейн, или Современный Прометей». Если титан Прометей из древнегреческих мифов отнял у богов животворный огонь, то «современный Прометей», в исполнении Мэри Шелли, молодой ученый Виктор Франкенштейн, хочет отнять у Всевышнего тайну сотворения новой жизни! Из частей трупов, похищенных с кладбища, Франкенштейн сшивает человека гигантского роста и оживляет его… Чудовище Франкенштейна в книге не имело имени, и потому вошло в историю под именем своего создателя.

На самом деле, Франкенштейна Мэри придумала прежде, чем приехала на виллу Диодати: в те страшные дни после смерти дочери. Вернее, даже не придумала. По утверждению самой Мэри Шелли, этот монстр с чертами человека не раз являлся ей в ночных кошмарах – и исчез из ее снов, только когда Мэри забеременела вновь.

«То, что напугало меня, напугает и других; достаточно описать призрак, явившийся ночью к моей постели», – писала Мэри Шелли пятнадцать лет спустя, готовя свою книгу для серии «Образцовые романы».

Фронтиспис романа «Франкенштейн». Издание XIX века

«Франкенштейн» Мэри Шелли стал первым в истории литературы научно-фантастическим романом: прежде все чудовища имели мистическое происхождение, а все невероятные события – сверхъестественную подоплеку. У Мэри Шелли все объясняется с точки зрения науки, так что ее с полным правом можно назвать матерью научной фантастики.

Итак, Мэри рассказала свою страшную историю и начала писать роман.

* * *

Осенью 1816 года старшая сестра Мэри, несчастная Фанни, все это время безропотно прислуживавшая в своей собственной семье, начала забрасывать Мэри письмами. Ее страшила надвигающаяся нищета, и она умоляла Мэри поддержать отца в его нынешнем бедственном состоянии. Но Мэри было не до Фанни и не до отца с их проблемами. Она только что родила сына Уильяма, потом на свет появилась дочь Клер Аллегра Байрон. Едва оправившись от родов, Клер уехала в Лондон, оставив девочку Мэри.

Был у нее и третий ребенок. «Франкештейн – мое уродливое детище. Я питаю к нему нежность, ибо оно родилось в счастливые дни, когда смерть и горе были для меня лишь словами, не находившими отклика в сердце», – вспоминала Мэри Шелли много лет спустя.

Но, видимо, надежда на помощь от Мэри была последней надеждой Фанни. Утратив ее, девушка решила, что жить дальше ей незачем. 9 октября 1816 года она ушла из дома, сняла номер в гостинице и приняла опиум. Тем самым она повторила поступок матери, но, в отличие от Мэри Уолстонкрафт, ее нашли слишком поздно, когда она уже похолодела. Рядом с телом лежало прощальное письмо: «Я давно решила, что лучшее из всего мне доступного – это оборвать жизнь существа, несчастного с самого рождения, чьи дни были лишь цепью огорчений для тех, кто, не щадя здоровья, желал способствовать его благополучию. Возможно, что известие о моей кончине доставит вам страдание вначале, но скоро вам дано будет утешиться забвением того, что среди вас когда-то обреталось такое существо, как…» – далее, видимо, она подписалась, но после старательно замазала свою подпись.

Кого имела в виду Фанни под «теми, кто, не щадя здоровья, желал способствовать ее благополучию», непонятно. Из всей семьи только она не щадила здоровья и старалась способствовать всеобщему благополучию. К тому же Фанни угадала: действительно, все скоро «утешились забвением». И простить забывчивость из всей семьи можно только одной Мэри Шелли: она в это время писала «Франкенштейна» и все свои эмоции, включая скорбь и угрызения совести, изливала на бумагу, вплетала в сюжет, ничего не оставляя себе самой. Кто знает, быть может, частичка Фанни все еще живет в бессмертном романе?

* * *

Мэри окончила работу над «Франкенштейном» в мае 1817 года. А в декабре Харриэт Уэстбрук-Шелли покончила с собой, утопившись в озере Серпентейн в Гайд-парке. На момент смерти она была беременна, и, вполне вероятно, что отцом ребенка был Шелли – после рождения сына он чаще навещал законную жену. Узнав об этом несчастье, Мэри уже готовилась принять в свой дом еще двоих детей. Но общество осудило Шелли за безнравственный образ жизни, приведший к гибели законной жены. Решением Канцлерского суда он был лишен родительских прав. Детей отдали под опеку семейной паре.

После смерти Харриэт брак Мэри Годвин и Перси Шелли наконец был узаконен, но обстановка сложилась настолько неблагоприятная, что Шелли решил покинуть Англию в надежде, что со временем скандал забудется.

* * *

«Франкенштейн» вышел из печати весной 1818 года – уже после того, как Перси и Мэри Шелли с детьми покинули Англию. Четыре года они провели в Италии. По настоянию Байрона и вопреки протестам Клер, его дочь Аллегру отдали в монастырскую школу в Риме. Мэри и Перси с маленьким Уильямом поселились неподалеку от монастыря, чтобы почаще навещать девочку. Клер очень страдала в разлуке с дочерью. Но было поздно: одержимый какой-то извращенной мстительностью, Байрон, будучи не в силах простить ей то, что именно она его завоевала, а не наоборот, запрещал ей видеться с Аллегрой.

В Италии родилась вторая дочь Мэри, названная Клер, но и эта девочка прожила недолго – всего пять месяцев. А через полгода заболел и скончался сын. От этого удара Мэри так до конца и не оправилась.

А между тем, она была снова беременна! Но уже не верила, что хотя бы один из ее детей преодолеет опасности детского возраста. Она твердила, что носит под сердцем очередного маленького покойника.

Ее горе было так глубоко, что охладило даже ее любовь к Шелли. В одном из стихотворений того времени он пишет:

В постылом мире, Мэри, для чего

Меня ты оставляешь одного?

Хоть рядом ты, но нет тебя со мною.

И видеть это – тягостней всего.

12 ноября 1819 года во Флоренции родился последний ребенок Мэри и Шелли – Перси Флоренс Шелли. Сжимая в объятиях младенца, Мэри отогрелась душой, но исцелиться до конца ей было не дано – теперь она ежеминутно ожидала нового удара судьбы. Даже измены Шелли не производили на нее никакого впечатления. Она не ревновала, она была слишком измучена страхом. А между тем, во Флоренции Шелли увлекся прелестной итальянкой, Эмилией Вивиани. Опять стихи, опять планы «освободить» ее… Но Эмилия Вивиани отказалась бежать с Шелли.

* * *

Между тем Клер несказанно докучала Байрону требованиями вернуть ей ребенка. Она тосковала по Аллегре, ее мучили дурные предчувствия. Она раскаялась во всех своих прегрешениях и вела образцовую жизнь гувернантки в богатом итальянском семействе. Но Байрон оказался черств ко всем мольбам несчастной матери. А в 1821 году предчувствия Клер сбылись: Аллегра умерла пяти лет от роду.

После смерти Аллегры Клер покинула Италию. Она уехала… в Россию, в страну, которая считалась в те времена у европейцев настоящим золотым дном! Несколько лет она жила в Петербурге, служила гувернанткой, чуть было не вышла замуж и, по слухам, родила ребенка, которого оставила в России. Возможно, и теперь среди нас живут ее потомки.

* * *

Джейн Уильямс

Зиму 1822 года Мэри и Шелли провели в маленькой рыбацкой деревушке Леричи. Незадолго до отъезда в Леричи, еще в Пизе, они познакомились с другой молодой английской парой – Эдвардом и Джейн Уильямс – и пригласили их разделить уже снятый обветшалый домик. Хорошенькая Джейн стала подругой Мэри – и объектом очередной поэтической страсти Перси Биши Шелли. Она казалась Шелли привлекательнее его собственной высокодуховной жены, которая сделалась замкнута, печальна и безразлична ко всему окружающему, включая самого Шелли. А он безразличия к себе снести не мог.

К тому же Мэри была опять беременна и опять терзалась мыслями о том, что и этот ребенок обречен на скорую кончину. Но на этот раз даже доносить ребенка ей не удалось. Произошел выкидыш, и она едва не погибла. Если бы Шелли не проявил несвойственную ему предприимчивость и не добыл у трактирщика ведро со льдом, чтобы остановить кровотечение, Мэри истекла бы кровью.

Возможно, это было бы для нее более щадящим вариантом.

* * *

Сам Перси тоже витал в предчувствии смерти – своей собственной.

Ему являлись знамения, истолковать которые можно было только однозначно – как знамения грядущей гибели.

В ночь на 22 июня 1822 года Шелли проснулся с криком: ему приснился окровавленный, израненный Уильямс и море, крушащее стены дома и затопляющее комнату.

Следующим вечером он встретил на террасе своего двойника – что, по английским поверьям, является несомненным знамением скорой смерти.

А Эдвард Уильямс записал в своем дневнике, что как-то вечером Шелли вдруг побелел, затрясся и схватил его за руку с криком: «Вот она, вот опять!». Позже он объяснил, будто видел в воде усопшую Аллегру: маленькую, обнаженную, с распущенными волосами, весело плескавшую и манившую его к себе…

8 июля 1822 года яхта, на которой Перси Биши Шелли и Эдвард Уильямс возвращались из Генуи в Леричи, была застигнута штормом. Все пассажиры погибли, и еще несколько дней тела их носило по морю. Только спустя десять дней после смерти тело Шелли было – вопреки христианской традиции – сожжено на костре, сложенном на берегу. Действо происходило глубокой ночью, в присутствии Мэри, Байрона и нескольких друзей. Поскольку такой способ кремации не слишком совершенен, тело поэта не обратилось в пепел. И, когда костер остыл, Байрон собственноручно извлек обуглившийся кусочек плоти, который, по его словам, был сердцем Перси Биши Шелли.

Памятник Шелли в Крайстчерче, Дорсет. Скульптор Генри Уикс

Байрон отдал сердце Шелли его вдове со словами: «Оно всегда принадлежало Вам, Мэри». И Мэри оценила этот жест: она сшила шелковый мешочек, поместила в него сердце любимого и повесила себе на грудь. С этим жутким сувениром она не расставалась все последующие годы. Останки поэта сложили в огромную урну и захоронили на протестантском кладбище в Риме. Надпись на памятнике гласит: «Перси Биши Шелли – сердце сердец».

О Мэри можно сказать, что она умерла вместе с Шелли. Нет, на самом деле она прожила еще почти тридцать лет, но настоящей жизнью, как понимала слова «настоящая жизнь» сама Мэри, этого уже не было.

Через неделю после смерти Шелли она сказала: «Под моей жизнью подведена черта, и место остается только для труда, не считая моего бедного мальчика».

Снова и снова возвращаясь памятью к счастливым – теперь они казались абсолютно счастливыми и безоблачными! – годам своей жизни с Шелли, Мэри пыталась переосмыслить их союз с точки зрения вечности, а не обычной человеческой любви: «Восемь лет, которые я провела с ним, значили больше, чем обычный срок человеческого существования. На протяжении восьми лет я знала ничем не ограниченное счастье общения с человеком, чей гений, превосходящий мой во много раз, будил и направлял мой разум. Я говорила с ним, освобождалась от ошибок, обогащалась новыми способностями – мой ум был утолен. Ныне я одна, и до чего я одинока! Пусть звезды созерцают мои слезы, и ветры выпьют мои вздохи, но мысли мои за семью печатями и мне некому их поведать…».

* * *

Когда Шелли погиб, Джордж Гордон Байрон пообещал Мэри материальную помощь и всестороннюю поддержку. Но он не выполнил ни одного из своих обещаний. Деньги на дорогу из Италии в Англию для двух вдов, Мэри Шелли и Джейн Уильямс, собирали соотечественники, которых вряд ли даже можно назвать друзьями четы Шелли, – просто случайные знакомые.

Мэри и Джейн вернулись в Англию. Поначалу они не расставались, поддерживая друг друга в своем общем горе. Потом в жизни Мэри снова появился Томас Хогг – теперь, когда она овдовела, он пришел, чтобы снова просить ее руки. Но Мэри отказала ему. Она писала: «Нет, никогда – не выйду ни за вас, ни за кого другого. На гробовой доске напишут “Мэри Шелли”!».

Но она познакомила Хогга со своей «подругой по скорби» Джейн Уильямс. А та отплатила Мэри черной неблагодарностью: повсеместно рассказывала о том, как холодна была Мэри по отношению к Шелли в последний год его жизни и как она, Джейн, стала утешительницей великого поэта, его музой и путеводной звездой. То ли влюбившись в Джейн, то ли из обиды, Хогг во всем поддержал свою новую возлюбленную и обрушил на Мэри целый поток клеветы.

Ее отзвуки донеслись даже до Парижа, куда Мэри ездила весной 1828 года! Там она заболела оспой и снова едва не погибла, и на единственный светский прием, куда ее пригласили, ей пришлось прийти в черной маске, скрывавшей лицо со следами ужасной болезни. Мэри встретили очень холодно: все видели в ней вдову Шелли, которая так скверно с ним обращалась! Но Мэри быстро растопила лед недоверия. После она писала Клер: «Мне щедро воздалось за храбрость. Что Вы скажете про одного из умнейших людей Франции, поэта и молодого еще человека, которому пришла фантазия заинтересоваться мной вопреки прикрывавшей мое лицо маске? Весьма занятно было впервые за жизнь разыгрывать страшилище, еще занятней – слушать, верней, не так, не слушать, а ощущать, что не в одной красоте счастье и я чего-то стою и без нее».

Этим молодым поэтом был Проспер Мериме – и он тоже просил руки Мэри Шелли! И ему она тоже отказала!

* * *

Тридцать лет после смерти Шелли Мэри жила ради их сына Перси Флоренса Шелли. Она сражалась с отцом Шелли, сэром Тимоти: после того как Чарльз Шелли, сын Харриэт, умер от воспаления легких, а Перси Флоренс, сын Мэри, стал единственным наследником, «любящий дедушка» попытался отсудить у Мэри трехлетнего внука. Потом он назначил невестке и внуку более чем скромное содержание, поставив условие, что Мэри не должна писать воспоминаний о Шелли и издавать его стихи. Когда все-таки Мэри опубликовала «Посмертные стихотворения», сэр Тимоти прекратил выплаты. Пришлось изъять из продажи почти весь тираж. Не имея возможности написать воспоминания о муже, Мэри писала их в форме «комментариев» и «примечаний» к его произведениям.

Мэри Шелли в зрелые годы

Чтобы дать сыну достойное образование, Мэри неустанно трудилась: переводила, редактировала, рецензировала, писала биографические статьи и романы – всего пять романов после «Франкенштейна». Ни на одном не значилось ее имени – романы были подписаны «Автор “Франкенштейна”», и это говорило само за себя.

Ее забота о Перси простиралась так далеко, что и жену ему она нашла сама – молоденькую вдову Джейн Сент-Джон.

Дальше время покатилось еще быстрее для Мэри Шелли. Джейн хватало решительности защищать семью от Клер Клермон, которая к тому времени окончательно сошла с ума, поселилась неподалеку и очень терзала Мэри и Перси своими неожиданными просьбами. Джейн организовала для Мэри ее последнюю поездку в Италию, чтобы Мэри могла предаться воспоминаниям о былом и поплакать над могилой мужа – сыну просто в голову не приходило, что матери это нужно, тем более что сам он отца не помнил. Когда Мэри тяжело заболела – с ней случился удар – Джейн преданно ухаживала за ней, как за родной матерью.

Мэри Шелли угасла в 1851 году. Для современников ее смерть заметным событием не стала. А в ХХ веке ее роман «Франкенштейн» оказался на втором месте по количеству экранизаций – после «Дракулы» Брэма Стокера.

После ее смерти Клер покинула Англию, скиталась по свету, но стареть и умирать приехала во Флоренцию – к могиле своего ребенка. Она надолго пережила Мэри и скончалась в 1879 году.

Глава XI

«И демоном была ты мне!». Леди Каролина Лэм

Барышни любят время от времени разбивать себе сердце – почти так же, как выходить замуж.

Джейн Остен

Это была самая громкая, самая скандальная, самая невероятная история любви, потрясшая современников – и продолжающая удивлять потомков на протяжении многих поколений… История любви величайшего поэта своего времени и высокородной леди, супруги выдающегося политика, – любви, сделавшей несчастными не только самих влюбленных, но и всех, кто был втянут в орбиту этих поистине безумных страстей.

Поистине, для всех было бы лучше, если бы Джордж Гордон Байрон и леди Каролина Лэм никогда не встречались. Но не встретиться они могли бы только в одном случае: если бы родились в разные эпохи. Более никакие преграды – пространственные или сословные – не могли бы их разделить.

Леди Каролина, прочтя поэму «Паломничество Чайльд-Гарольда», так полюбила романтический образ, который она сочла автопортретом Байрона, что смела бы любые преграды в своем стремлении познакомиться с поэтом лично. Если леди Каролина чего-то хотела, она этого добивалась любой ценой. А в данном случае и преград-то никаких особых не было, леди Лэм и лорд Байрон вращались в одном обществе.

Леди Каролина Лэм

Сначала Каролина написала поэту письмо: пока еще анонимное – первое в потоке восторженных писем, которые она обрушит на него в будущем! Послание, в котором она превозносила до небес гений Байрона, завершилось словами: «Вы заслуживаете счастья, и вы будете счастливы…» Не дождавшись ответа, леди Лэм попросила своих знакомых, лорда и леди Холланд, чтобы они представили ее поэту. Леди Холланд предположила, что Байрон вряд ли понравится Каролине, потому что он «хром и грызет ногти». Но леди Лэм твердо стояла на своем: «Будь он уродлив, как Эзоп, мне все равно, я должна его увидеть!»

Судьба дала Каролине и Джорджу шанс избежать всех последующих несчастий: при первой встрече они обоюдно не понравились друг другу. Леди Лэм показалась Байрону непривлекательной: тоненькая, по-мальчишески стройная, Каролина коротко стригла волосы, экстравагантно одевалась, к тому же вела себя как-то непривычно раскованно. А Байрон был поклонником пышных форм и покорной женственности, которая восхитила поэта, когда ему позволили посетить в Константинополе гарем одного из вельмож. «Ей не хватает той приятной округлости, которую не может заменить элегантность», – сказал он о леди Каролине. Еще сильнее Байрона смутили ее смелость и живой ум. Он побаивался таких женщин, а потому вел себя нервно, был нелюбезен… Так что обиженная леди Лэм записала, что ее кумир на самом деле «злой сумасшедший, с которым опасно иметь дело». Но забыть Байрона она почему-то не смогла. Он стал для нее навязчивой идеей, ей хотелось увидеть его еще хоть раз, чтобы убедиться: на самом деле она любит Чайльд-Гарольда, вымышленного персонажа, а не Джорджа Гордона Байрона!

После их второй встречи Байрон с восторгом говорил, что леди Лэм «самое умное, приятное, противоречивое, привлекательное, озадачивающее, потрясающее маленькое создание» и называл ее «маленький вулкан».

А леди Лэм поняла, что влюблена до безумия. «Это прекрасное бледное лицо будет моей судьбой!» – написала она широким росчерком поперек страницы.

Так и случилось.

А ведь леди Лэм любила своего мужа, и их супружескому счастью завидовал весь высший свет.

* * *

Леди Каролина Понсонби Лэм, дочь Фредерика Понсонби, графа Бессборо, и Харриэт Спенсер, племянница герцогини Девонширской, родилась 13 ноября 1785 года. Она была четвертым ребенком и единственной девочкой в семье. С младенчества Каролина считалась существом болезненным, но несмотря на внешнюю хрупкость, росла настоящим сорванцом: резвые мальчишеские игры со своими кузенами она предпочитала типичному девическому времяпровождению с куклами и вышиванием. Во время поездки в Италию вместе с проштрафившейся герцогиней Джорджианой семилетняя Каролина вознамерилась покорить Везувий. Этого матушка не могла ей позволить, так что пришлось ограничиться беготней по лесам в компании ручного лисенка.

Леди Бессборо, мать Каролины Лэм

Даже бабушка леди Спенсер, любившая Каро больше других внуков, считала ее совершенно неуправляемым ребенком, а тетя Джорджиана не раз предлагала надавать ей пощечин за дерзость. За девочкой водилась склонность к таким буйным истерикам, что все в доме предпочитали уступать ей, лишь бы она не каталась с визгом по полу и не швыряла в окружающих все, что под руку подвернется. Поэтому ей позволяли ходить в мальчишеской одежде, из которой выросли кузены, и коротко стригли ее кудряшки, потому что длинные волосы Каро раздражали. Ей разрешалось ездить верхом в мужском седле, хотя вообще это считалось не только неприличным, но даже вредным для женского организма. Но переспорить, убедить, попросить Каро? Нет, это было просто невозможно.

На нервную, импульсивную девочку, безусловно, влияла и атмосфера родительского дома, которая была настолько далека от спокойной жизни, насколько вообще это случается. Днем ее наперебой воспитывали матушка, бабушка и тетя Джорджиана, но по вечерам, садясь за карточные столики, воспитательницы преображались: их глаза загорались огнем, и они с детским легкомыслием проигрывали сотни, если не тысячи, фунтов за ночь. Страсть к игре, одолевавшая старших родственниц, понятно, не могла пройти мимо Каролины. Как, впрочем, и их любовные похождения. Девочку не смущало, что у ее дяди Уильяма Кавендиша вроде как две жены – Джорджиана и Бесс, причем именно Бесс была бесконечно терпелива с крошкой Каро. Но перспектива развода родителей наверняка мучила ее гораздо сильнее.

Когда Каролине исполнилось четыре года, Фредерик Понсонби решил развестись с женой, изменявшей ему с драматургом Шериданом, и довел бы процесс до конца, если бы не вмешательство герцога Девонширского. Вскоре после скандала с 30-летней Харриэт, по-видимому, случился инсульт: у нее отнялась рука, и некоторое время она была прикована к постели. Поговаривали, что причиной таинственного недуга стала неудачная попытка отравиться. Но как только леди Бессборо восстановила здоровье, то сразу же взялась за старое. Ее новым любовником стал молодой лорд Гренвиль, будущий посланник Великобритании в России. От лорда Гренвиля Харриэт родила двоих детей: наученная горьким опытом, она сумела скрыть беременности от мужа, но Каро не могла не заметить, что у матери душа не на месте. Возможно, нервозность Каролины проистекала из-за неспокойной обстановки в семье, где в любую минуту мог разразиться оглушительный скандал с разоблачениями.

Леди Каролина Лэм в седле, на этот раз в дамском

Уже когда леди Каролина вышла замуж за достопочтенного Уильяма Лэма, наследного виконта Мельбурна, она со смехом рассказывала свекрови о своих детских проделках и уверяла, что никто не мог заставить ее учиться, поэтому до позднего отрочества она не умела даже читать. Этот анекдот перекочевал в ее биографии, однако на самом деле Каролина получила прекрасное образование. Об этом позаботилась ее бабушка, вдовствующая леди Спенсер: в гувернантки своим внукам она пригласила мисс Селину Триммер, дочь писательницы Сары Триммер, сочинявшей небезызвестные сказки для детей морализаторского. Мисс Селина учила своих подопечных не только грамоте и основам математики, но также французскому и итальянскому языкам, латыни и греческому, давала им читать самые выдающиеся литературные произведения. Благодаря ее урокам Каролина заинтересовалась рисованием, ставшим ее любимым хобби на долгие годы.

Так что ни о какой безграмотности речи идти не могло. Сохранилось письмо одиннадцатилетней Каролины Понсонби, которое не просто свидетельствует, что она была грамотна, но демонстрирует ее остроумие и мастерское подражание классикам. Зачем же она сочиняла свекрови, а потом поддерживала эту ложь? Непонятно. Известно только, что леди Каролина очень любила лукавить. Ложь она воспринимала не как грех, а как искусство, и самозабвенно ему предавалась. Возможно, так проявлялась ее творческая натура: Каролине казалась скучной реальность, и она стремилась ее приукрасить. Ведь она была не только сорванцом, но еще и тонко чувствующей натурой: она и сама писала стихи, хотя и отдавала себе отчет, что они далеки от совершенства… Поэтому всю жизнь Каролина преклонялась перед теми, кто по-настоящему виртуозно владел слогом и даром убеждения.

* * *

Джордж Гордон Байрон был моложе Каролины: он родился 22 января 1788 года в Лондоне. Его отец, капитан Джон Байрон, был тоже своего рода знаменитостью, но скорей личностью одиозной – прозванный «неистовым Байроном», он считался совершенно неотразимым для женщин, но пользовался своей мужской привлекательностью сугубо в меркантильных целях.

Первым браком он был женат на богатой шотландке Амелии Осборн. Сразу после свадьбы Джон Байрон увез жену во Францию, где Амелия родила ему дочь Августу, а сам Джон это событие едва ли заметил, поскольку был увлечен растратой состояния жены. Амелия умерла – как поговаривали, от разбитого сердца, Августу забрали ее родственники. Джон Байрон с почти неприличной поспешностью женился на другой шотландке, Кэтлин Гордон, которая родила ему сына Джорджа. Но Кэтлин сама оказалась неробкого десятка, так что смогла вовремя защитить себя, порвать с беспутным мужем и забрать сына с собой на родину.

В 1798 году мальчик унаследовал от двоюродного деда титул барона и родовое поместье Ньюстед Эбби под Ноттингемом. Мальчику наняли хороших учителей, потом отдали в частную школу в Далвиче. С 1801 года он учился в Харроу. Лето Джордж проводил в Ньюстед Эбби, где ему и пришлось пережить первое любовное разочарование, которое наложило отпечаток на его последующее отношение к женщинам вообще.

Джордж Гордон Байрон родился с изуродованной ногой: мало того, что она была короткой, так еще и ступня деформирована. Нога причиняла ему такую боль, что он даже просил хирурга ампутировать ее, будучи уверенным, что с протезом ему станет легче двигаться. В детстве и юности Джордж сильно хромал и из-за этого был малоподвижен. От матери он унаследовал склонность к полноте, так что в шестнадцать выглядел неуклюжим, толстым и застенчивым. Он даже не мог ездить верхом, не говоря уж о танцах. И конечно, юный Байрон не нравился барышням. Соседка, в которую он влюбился, хорошенькая Мэри Чауорс, предпочла выйти замуж за другого: за лихого охотника и спортсмена Джона Местерса.

Байрон воспринял «измену» любимой очень болезненно, хотя переживания пошли ему на пользу: он начал заниматься гимнастикой, плавать, развивать свое тело, похудел и стал более ловким. Он даже научился боксировать и фехтовать и достиг в этих боевых искусствах больших успехов. Видимо, боясь повторения мучительных и унизительных для его самолюбия переживаний, Байрон выработал особое отношение к женщинам: он убедил себя, что слабый пол не заслуживает уважения и серьезных чувств. Он восхищался мусульманами, которые держат своих женщин запертыми в гаремах, и не стеснялся заявлять, что считает это идеальной формой взаимоотношений с «этими существами». Но влюблялся Байрон только в женщин с сильной волей, в ярких личностей, которых ему трудно было сломать и подчинить себе.

Лорд Байрон

Единственным исключением, единственной женщиной, которую он нежно любил и даже уважал, была его сводная сестра Августа Байрон. Она стала первой родной душой, встреченной им в жизни. Когда они познакомились, Августе исполнился двадцать один год, Джорджу – шестнадцать. Они сразу стали друзьями, и эта дружба продлилась до самой смерти Байрона. Он называл Августу «башня опоры в час нужды», «любовь, которая никогда не изменяла».

Стихи Джордж начал писать очень рано и преимущественно изливал в поэтической форме свои страдания и чувство одиночества среди грубых, скучных и банальных людей. Сводная сестра восхищалась его творчеством, уговаривала продолжать писать, и он продолжал. Сначала – для нее, и только потом – для всего восхищенного мира.

В 1805 году Джордж поступил в Тринити-колледж Кембриджского университета, где познакомился с Джоном Хобхаусом, который стал его лучшим другом на всю жизнь и вторым, после Августы, ценителем его стихов. О студенческих шалостях Байрона ходили легенды. По правилам в комнатах запрещено было держать собак, и тогда Байрон завел… ручного медведя! Студенты колледжа до сих пор ищут на стенах отметины когтей.

В 1806 году Байрон анонимно издал сборник своих юношеских стихов «Поэмы на разные случаи». Через год, дополнив книгу еще 107 стихотворениями, он опубликовал ее уже под своим именем и под названием «Часы досуга». Уже тогда отклики на его произведения варьировались от полнейшего неприятия до преклонения пред новым гением. В 1809 году Джордж Байрон и Джон Хобхаус отправились в путешествие, продлившееся два года. Испания, Мальта, Греция, Турция… Во время путешествия Байрон начал сочинять поэму «Паломничество Чайльд-Гарольда», которую написал и опубликовал вскоре после возвращения в Англию.

* * *

С Уильямом Лэмом, лордом Мельбурном, Каролина Понсонби познакомилась в 1802 году, когда гостила в его загородном поместье Брокет-холл. Это была в буквальном смысле любовь с первого взгляда: Уильям и Каро не могли глаз отвести друг от друга, вели бесконечные беседы, то и дело уединялись в укромных уголках парка…

Уильям Лэм

Леди Бессборо, презиравшая нуворишей Мельбурнов, начала опасаться за добродетель дочери, но совершенно зря: Каро была невинна, а Уильям оказался настоящим джентльменом. Мать Уильяма, леди Мельбурн, тоже опасалась за своего сына. Она видела, что он влюблен, но Каролина казалась ей дурно воспитанной, вздорной и вообще решительно не нравилась.

Опасения леди Мельбурн оправдались. Уильям так серьезно увлекся Каролиной, что решил просить ее руки. Он выдержал трехлетнее противостояние: родители запрещали Уильяму даже думать о вздорной Каро, он же не желал никакой другой жены. Все это время Уильям переписывался с Каролиной. Ее уже начали вывозить в свет, где благодаря своей эксцентричности и остроумию юная мисс имела определенный успех. Уильям Лэм использовал каждую возможность, чтобы повидаться с ней, и общие знакомые, видя его интерес к леди Каролине, приглашали Уильяма на те балы и вечера, где бывала она.

Биографию Уильяма утягощало и другое обстоятельство – он был вторым сыном лорда Мельбурна, да при том еще и незаконнорожденным. О том, что Уильям на самом деле сын графа Эгремонта, знали все, включая рогоносца Мельбурна. Последнего не огорчало наличие в семье бастардов. Он был уверен, что старший сын, нареченный в честь отца неблагозвучным именем Пенистон, рожден уж точно от него. Но в 1805 году бездетный Пенистон скончался, и Уильям нежданно-негаданно стал наследником титула. Пока лорд Мельбурн пил и проклинал судьбу, Уильям успел сделать предложение Каролине.

В июне 1805 года они обвенчались. В день свадьбы Каро показала себя во всей красе: после обмена клятвами впала в такую истерику, что Уильяму пришлось унести ее, визжащую и отбивающуюся, к карете и увезти в Брокет-холл. Медовый месяц им предстояло провести в английском поместье, а вовсе не в Италии, как показано в известном фильме.

В целом, Каролина и Уильям были счастливы вместе, хотя молодую женщину очень смущал чрезмерный, по ее мнению, темперамент мужа, который слишком часто приставал к ней и слишком настойчиво добивался от нее исполнения супружеского долга. Сохранилось ее письмо к свекрови от 1810 года, где Каролина жалуется на мужа: «Он говорит, что я слишком стыдлива, что я слишком зашнурована, он получает удовольствие, обучая меня таким вещам, о которых я не хотела бы знать. Узнав о пороках то, о чем я никогда не слышала раньше, я испытала сильное отвращение. И вскоре, незаметно для всех вас, отсутствие принципов вытеснило те немногие добродетели, которыми я обладала».

Спустя много лет, в 1824 году, леди Каролина Лэм писала капитану Томасу Медвину, автору книги «Разговоры с Байроном»: «Я вышла замуж по любви, любви романтической и страстной. Муж и я так обожали друг друга, что, несмотря на то, что вскоре я оказалась неверна ему, он не пожелал расстаться со мной. После смерти моего дяди Девоншир-хаус закрыли на год, и мы жили в Мельбурн-хаусе. Каждый день мы танцевали там вальсы и кадрили; леди Джерси, леди Каупер, герцог Девонширский, мисс Милбэнк и множество иностранцев приходили туда, чтобы тоже поучиться. Представьте себе – сорок или пятьдесят человек, молодые, шумные, веселые, танцуют с полудня и до вечера! Вечером мы ужинали или отправлялись на балы и приемы…» Впрочем, интересы Каролины не ограничивались танцами: она увлеченно читала, причем больше всего ее привлекали сочинения Мэри Уолстонкрафт о правах женщин. Разве она могла тогда знать, что не только не сбросит с себя оковы женского рабства, но и склонится под весом другого гнета, не менее тяжкого – гнета неразделенной любви?

Осенью Каролина обнаружила, что беременна. Она была уверена, что носит мальчика. Чтобы еще в утробе придать ребенку черты мужественности, Каролина почти всю беременность одевалась в костюм пажа и ездила верхом. Свекровь и семейный доктор умоляли ее отказаться хотя бы от конных прогулок, которые могли повредить младенцу. Каролина сопротивлялась, злилась, и во время очередного спора у нее случились преждевременные роды. На свет появился мертвый мальчик. Каролина обвинила в этом несчастье свекровь, которую и без того недолюбливала.

Вскоре она забеременела снова и в 1807 году родила сына, которого назвали Август. Еще через два года очередная беременность опять преждевременно прервалась из-за истерики, которую устроила чем-то взбешенная Каролина. Новорожденная девочка прожила всего несколько часов, ее не успели даже окрестить. Больше детей у Лэмов не было, и это стало настоящей трагедией их жизни: ведь Август, единственный наследник, оказался эпилептиком, к тому же умственно отсталым. Современные исследователи считают, что несчастный малыш скорее всего страдал аутизмом, но в те времена еще не было методик, позволяющих воспитывать и обучать таких детей. Каролина к материнству отнеслась так же пылко, как и ко всем своим серьезным увлечениям: она не позволила отправить малыша в деревню, сама им занималась и вообще делала вид, будто с Августом все в порядке, обижаясь на всякого, кто замечал, что ребенок болен.

Идеал материнства. Гравюра из журнала XIX века

Тем временем Уильям снова оказался под тяжелым прессингом со стороны лорда и леди Мельбурн: они хотели, чтобы он развелся со своей вздорной женой, неспособной родить здоровых детей, и нашел себе достойную супругу. Ведь Уильяму предстояло наследовать титул виконта Мельбурна, кроме того, он делал первые, и весьма удачные, шаги в политике. А Каролина совершенно не подходит на роль жены политика!

Чего стоит только ее пристрастие к мужской одежде, она даже позировала в костюме пажа! Вдобавок, она была невероятно расточительна, причем не только тратила деньги на покупки, но крушила мебель и била посуду. Однажды она швырнула лестницей в любимую картину Уильяма и порвала полотно. В другой раз забилась в угол и бросала в мужа чашки и блюдца, а случалось, что и за слугами с кочергой гонялась. Зачем Уильяму такая жена? А несчастный малыш Август никогда не сможет унаследовать за отцом титул.

По закону, дурное поведение тянуло разве что на раздельное проживание, санкционированное церковным судом. Для развода требовался более солидный повод – измена.

Тут, казалось, Лэму повезло: Каролина преуспела. В 1810 году она завела роман с сыном леди Холланд и почти сразу же покаялась мужу. Так за чем дело стало? В любой момент можно развестись.

Но уговоры словно разбивались о невидимую стену. Уильям Лэм жил по принципу «Не буди лихо, пока оно тихо». Всеми силами он стремился избегать конфликтов. С годами осторожность и некая инерция стали основными чертами его характера, а его нерешительность впоследствии стоила ему кресла премьер-министра. Развод и сопутствующие скандалы не вдохновляли Уильяма Лэма.

Да и не хотел он никакой другой женщины, кроме Каролины. Его восхищало в ней все – даже ее недостатки. Он все прощал ей за взгляд, полный восторженной любви, который она устремляла на него среди званого вечера, за то, что она прилюдно могла забраться к нему на колени, тогда как другие жены держались в обществе чопорно и холодно, как того требует мораль.

* * *

Леди Каролина демонстрировала пренебрежение моралью не только, когда обнимала на раутах своего мужа, но и когда влюбилась в лорда Байрона. Она появлялась всюду, где бывал он, приезжала к нему домой, по утверждениям некоторых современников, даже оставалась у него ночевать. Любовницей его она стала очень скоро, но обладание красавицей само по себе не могло удивить и заинтересовать поэта: другие дамы так же были доступны, и он пользовался их расположением. Но если прежде Байрон полагал, что женщины не в состоянии понять мужские мысли, желания, чувства, то, общаясь с леди Каролиной Лэм, он изменил свое мнение. Они не только предавались бурной страсти: они вместе читали, обсуждали поэзию, порой яростно спорили. Они дразнили друг друга: Джордж демонстративно флиртовал с другими женщинами, а Каролина заявляла, что все равно любит только своего мужа, что Уильям Лэм всегда останется для нее на первом месте.

«Боже мой, ты за это заплатишь. Я истерзаю это маленькое упрямое сердце!» – патетично заявлял Байрон. Однако, скорее всего, ее слова о любви к мужу были не более чем словами. Каролина совершенно не задумывалась о том, какой ущерб она наносит репутации Уильяма своей демонстративной связью с Байроном.

Лорд Эгремонт, настоящий отец Уильяма Лэма, писал, что в его кругу «едва ли нашлась бы молодая замужняя дама, которая не считала бы отсутствие рогов у мужа пятном на своей репутации. Вопрос заключался лишь в том, кто поможет ей в сем предприятии». Та же леди Элизабет Мельбурн родила троих детей от Эгремонта и еще одного сына – от принца Уэльского. Но в таком щекотливом деле, как супружеская измена, тоже существовал свой этикет, свой моральный кодекс. Встречи с любовником – только за закрытой дверью, выносить же чувства на публику считалось крайне неприличным. И хотя про леди Мельбурн рассказывали, что лорд Эгремонт выкупил ее у другого любовника за 13 тыс. фунтов, причем ее муж получил комиссионные, сделка была заключена тайно, а потому оставалась чем-то вроде анекдота. «Любой, кто пойдет против мнения света, рано или поздно за это поплатится», – приговаривала леди Мельбурн.

К неодобрению свекрови, Каролина продолжала эпатировать свет. Когда Байрон, проверяя чувства своей любовницы, предложил вместе бежать в Европу, Каролина бездумно согласилась. И очень огорчилась, когда выяснилось, что никуда бежать Байрон не собирается. Она же ради него готова была на все. Ему нужны были деньги – Каролина предлагала заложить свои драгоценности. Байрон не мог танцевать из-за хромоты – и она тоже не танцевала, не отходя от своего кумира.

Ее безумная увлеченность прогрессировала. Вскоре Каролина сопровождала Байрона всюду, куда его приглашали, и если она в этот дом приглашена не была, то ждала в карете, пока ее возлюбленный не вернется. «Мы всюду и всегда были вместе, и нас приглашали, как будто мы были женаты, – это было странно, но не тщеславие влекло меня по неправильному пути. Я полюбила его больше, чем добродетель, чем религию. Он разбил мое сердце, и все же я люблю его до сих пор», – рассказывала она Томасу Медвину.

Неудивительно, что Байрону надоела такая навязчивая влюбленность. Он сделался холоден, он все чаще прогонял Каролину, требовал, чтобы она вернулась домой, к мужу. Она уходила, но не дальше ворот, где стояла и смотрела на его окна. Если шел дождь, она терпеливо мокла под дождем. В конце концов, Байрон не выдерживал, звал ее обратно. И раздражался на нее все сильнее.

Настал момент, когда он приказал слугам не пускать к нему леди Каролину. Но она не сдавалась. Она забрасывала его страстными письмами, причем иногда переодевалась посыльным, благо стройная фигурка позволяла ей это, и передавала письмо собственноручно, что позволяло ей провести несколько минут в прихожей дома Байрона… Ровно столько, сколько нужно было дворецкому, чтобы отнести письмо и вернуться со словами: «Ответа не будет».

Иллюстрация к поэме Байрона «Гяур». Из собрания сочинений 1880 года

Байрон демонстративно избегал ее в обществе, и Каролина всю свою недюжинную фантазию направила на то, чтобы хоть ненадолго оказаться рядом со своим кумиром. Однажды она заплатила одному из пажей, которые с факелами в руках бежали рядом с каретой поэта, освещая темные лондонские улицы. Переодевшись и взяв факел, она побежала рядом с дверцей. Это позволило ей увидеть возлюбленного, когда он выходил из кареты, и, возможно, в очередной раз признаться ему в любви.

В другой раз леди Лэм совершила еще более вопиющий поступок. Она узнала, что на бал-маскарад Байрон собирается прийти в костюме турецкого султана в сопровождении нескольких «арапчат», то есть чернокожих юношей, которых он нанял в цирке. Каролина выяснила, что арапчата будут одеты в шальвары из алого шелка, заказала себе такие же, а в день маскарада с ног до головы вымазалась черной сапожной краской, тем самым превратив себя в «арапчонка». Байрон сделал вид, будто не узнал ее. Зато все остальные узнали. Некоторые современники даже утверждали, что на леди Лэм, кроме шальвар, вовсе ничего не было, что она пришла на маскарад с обнаженной грудью!

Следует отметить, что не только репутация леди Лэм и ее супруга страдала в этой ситуации: к Байрону в обществе тоже стали относиться хуже. Он представлялся этаким совратителем честных жен. А если учесть, что как раз в то время у него был роман с тридцативосьмилетней Джейн Элизабет, графиней Оксфордской, матерью шестерых детей и весьма интересной дамой, возможно, зерно истины в этом утверждении было. Джон Хобхаус предложил поэту уехать в провинцию, а еще лучше – куда-нибудь на континент, пока страсти не поутихнут. Байрон согласился, но Каролина каким-то образом узнала о его планах.

29 июля 1812 года Джон Хобхаус записал в дневнике: «Отправился к Байрону, полагая уехать вместе с ним в Харроу – он решил это, чтобы избежать визита Леди. В 12 часов мы уже собирались выходить, как вдруг послышался резкий стук в двери, и мы увидели толпу, собравшуюся у дверей. Человек в очень странной одежде поднялся по ступеням. Оказалось, что это та самая Леди… Я не мог покинуть своего друга в такой ситуации, когда все слуги в доме, да и все остальные кругом узнали, кто к нам пришел. И не приложить усилий, дабы отвратить катастрофу побега, было бы непростительно. Поэтому я остался в гостиной, в то время как Леди была в спальне, сбрасывая свой странный костюм – под ним был костюм пажа… В конце концов мы убедили ее надеть платье, шляпку и туфли, принадлежавшие одной из служанок, и после долгих уговоров она присоединилась к нам в гостиной».

Финальным штрихом затянувшейся драмы стало скандальное происшествие на балу у леди Хиткот. Как обычно, Байрон не танцевал, и Каролина сидела рядом. Байрон пытался флиртовать с другими дамами, но пристальный взгляд любовницы раздражал его. Он предложил Каролине пойти танцевать, на что Каро отреагировала болезненно: вышла в соседнюю залу, где был накрыт стол для ужина, схватила нож и пыталась публично покончить с собой. По крайней мере, она глубоко разрезала себе руку, забрызгав кровью светлые платья присутствующих дам, и впала в такую истерику, что только с помощью нескольких джентльменов Байрон смог с ней справиться, перетянуть рану и отвезти Каролину к хирургу.

* * *

Попытка самоубийства в Англии того времени была преступлением, за которое полагалась смертная казнь. Конечно, никто не стал бы судить леди Каролину Лэм, тем более что попытка-то была несерьезной. Но этот поступок стал последней каплей для семьи ее мужа. Лорд и леди Мельбурн не смогли уговорить Уильяма поместить Каролину в лечебницу для душевнобольных и развестись с ней за измену, – хотя любой другой муж на его месте поступил бы именно так! – но свекор потребовал, чтобы Каролина покинула Лондон и уехала в Ирландию, где находилось их родовое поместье. На этот раз Уильям поддержал приемного отца.

Каролина, убедившись, что рыдания и вопли не помогут, пригрозила, что уйдет к Байрону, уйдет насовсем! Лорд Мельбурн хладнокровно напомнил невестке, что Байрону она не нужна.

Но Каролина все же сбежала – и нашли ее не сразу, потому что убежище леди Лэм дал хирург, зашивавший ее рану. Она заявила, что рана ее болит невыносимо и ей необходим присмотр врача.

Иллюстрация к поэме Байрона «Корсар». Из собрания сочинений 1880 года

Уильям Лэм тем временем поехал к Джорджу Гордону Байрону. Для него это было страшным унижением: искать жену у любовника! Но Байрон, искренне сочувствовавший Лэму, убедил его, что здесь Каролины нет, и даже вызвался помочь в поисках. А когда беглянку обнаружили в доме хирурга, это он уговорил ее ехать в Ирландию. Каролина послушалась только потому, что была физически крайне измотана. Рана действительно воспалилась, и у леди Лэм не хватало сил противостоять двойному натиску своих мужчин.

В Ирландии Каролина отчаянно тосковала по Байрону. Она буквально сходила с ума – и изливала свое безумие, свое страдание, свою страсть в десятках, сотнях писем… Байрон читал их вместе с графиней Оксфордской, у которой спрашивал совета: что же ему делать? Как избавиться от навязчивой особы? Графиня посоветовала Байрону написать жесткое письмо, изложив в нем всю правду.

И вот Каролина получила бумагу с печатью, на которой были инициалы ее соперницы, а внутри – почерком любимого – безжалостные, убийственные слова: «Леди Каролина, я Вам больше не любовник, и так как Вы Вашей совсем не женственной назойливостью вынуждаете меня к признанию… я позволю себе дать следующий совет: излечитесь от Вашего тщеславия, оно смешно, изощряйтесь с другими в Ваших бессмысленных капризах и оставьте меня в покое. Ваш покорный слуга, Байрон».

Байрон недостаточно хорошо знал свою любовницу. Уязвленная до глубины души, Каролина устроила в имении Мельбурнов в Хертфордшире костер, на котором сожгла книгу с подписью Байрона, его портрет, кольцо, цепочку и копии всех его писем. Оригиналы она все же сохранила, как сохранила на всю жизнь розу и гвоздику, которые он ей преподнес на одном из первых свиданий.

Затем она вернулась в Лондон и принялась преследовать его с удвоенными силами. Снова начались переодевания в пажей и кучеров, стояния под окнами, но при этом Каролина демонстрировала враждебность: она заказала себе надпись на пуговицах «No Crede Byron» – «не верю Байрону» – пародируя его семейный девиз «Crede Byron». Из-за постоянных переживаний она почти ничего не ела, и Байрон жаловался, что «его преследует скелет». Как женщина Каролина его уже совершенно не привлекала.

Леди Лэм подделала почерк Байрона и написала письмо его издателю Джону Мюррею, потребовав прислать миниатюру с изображением поэта, с которой в тот момент делали гравюру для нового сборника стихов. Удивленный Мюррей уточнил у Байрона, зачем ему так срочно понадобился портрет. Поэт пришел в ярость. Свекровь Каролины, леди Мельбурн, тайком забрала миниатюру у невестки, сделала копию, а оригинал вернула Байрону.

К тому моменту у Байрона со свекровью Каролины установились тесные дружеские отношения, они состояли в откровенной переписке, и жаловались друг другу на источник своего постоянного беспокойства – на Каро. Байрон говорил леди Мельбурн, что Каролина «чудовище», что она «не сознает, что творит». Свекровь поддакивала.

А Каролина продолжала настойчиво писать своему теперь уже бывшему любовнику. В одном из писем она попросила его прислать свой локон. Байрон отослал ей прядь волос своего слуги. Каролина в ответ на эту «щедрость» презентовала ему волосы, состриженные с ее лона. Письма свои она теперь подписывала не иначе как «Каролина Байрон» или «От твоей дикой антилопы».

Однажды Каролина пришла к поэту домой в его отсутствие и, обнаружив, что новый лакей ее не узнал, назвалась чужим именем и попросила разрешения подождать лорда Байрона в его гостиной. Там она взяла со стола книгу и написала на ней: «Помни меня!» Байрон ответил на это гневным стихотворением:

Забыть тебя! Забыть тебя!

Пусть в огненном потоке лет

Позор преследует тебя,

Томит раскаяния бред!

И мне и мужу своему

Ты будешь памятна вдвойне:

Была ты неверна ему,

И демоном была ты мне.

(Пер. Вячеслава Иванова)

Измученный ее агрессивной навязчивостью, Байрон все больше раскаивался в том, что когда-то вступил в близкие отношения с эксцентричной женой лорда Лэма.

* * *

Положение осложнилось, когда Байрон захотел жениться на Анне Изабелле Милбэнк (дома звавшейся Анабеллой). Девушка приходилась кузиной Уильяму Лэму и была близко знакома с Каролиной. Более того, поэта с Анабеллой познакомила сама леди Мельбурн. Она открыто заявила ему, что Анабелла будет чудесной женой, что такую невесту она хотела бы для своего сына.

Анабелла Милбэнк была миловидной и умной девушкой, серьезно занималась математикой. Байрон прозвал ее «Королева параллелограммов», но для него гораздо большее значение имело то, что мисс Милбэнк была наследницей значительного состояния. В общем-то, поэт даже и не скрывал, что его интерес к ней в большей степени меркантильный. Но Анабелла так же не скрывала, что не питает к нему особых чувств, однако хочет стать женой знаменитого поэта, в которого влюблена едва ли не половина дам высшего света.

Сватовство было в разгаре, когда в Лондон приехала сводная сестра Байрона Августа. Она вышла замуж, но очень неудачно. Муж Августы, Джеймс Ли, от которого она родила четверых детей, оказался игроком, и Байрону часто приходилось выплачивать его долги. В Лондоне поэт, разумеется, и не думал скрывать свою привязанность к Августе. Через леди Мельбурн он обеспечил сестре доступ в лондонское высшее общество. Брат и сестра всюду появлялись вместе. Даже когда Байрон женился на Анабелле Милбэнк, он не прекратил тесных, доверительных отношений с Августой. Благоразумная и спокойная, сестра была для него опорой, когда Каролина Лэм терзала его своими истериками и когда его брак с Анабеллой не сложился из-за ее патологической холодности и болезненной подозрительности.

Анабелла родила от Байрона дочь, названную Августой в честь тетки, а в 1816 году пожелала с ним расстаться. Она собиралась судиться с мужем, чтобы получить право опеки над дочерью и над состоянием. И тогда леди Лэм решила, что пришло время отомстить.

Леди Байрон

Она, игнорировавшая Анабеллу с тех пор, как та вышла за Байрона, сама предложила встретиться. Сделав вид, будто ее терзают угрызения совести, леди Каролина Лэм принялась рассказывать леди Байрон постыдные тайны, которые ей якобы доверил поэт в ту пору, когда они были любовниками. Анабелла все записывала: она собиралась предъявлять Байрону обвинения на суде. В частности, именно Каролина Лэм пустила сплетню, что Байрон состоит в кровосмесительной связи с Августой и что сестра родила от него дочь Медору.

Девочка действительно существовала, и Байрон был ее отцом. До сих пор биографы поэта делятся на два лагеря: одни уверены, что Байрон состоял в кровосмесительной связи со своей сестрой, которая родила ему ребенка; другие – что матерью Медоры была не Августа, а Мэри Чауорс Местерс. Первая любовь Джорджа, которая когда-то отвергла шестнадцатилетнего увальня, влюбилась в знаменитого поэта. Августа якобы приютила Мэри на время беременности, а потом – с ведома своего мужа, слишком многим обязанного Байрону, – оставила ее у себя в качестве воспитанницы. Мэри Чауорс Местерс вскоре после рождения Медоры умерла, да и сама малышка прожила недолго.

Каролина не знала о Мэри, зато знала, что Августа вроде как удочерила новорожденную девочку. Ревнивая и изобретательная, леди Лэм не то сочинила чудовищную сплетню об инцесте, не то угадала правду об отношениях Байрона с сестрой – и рассказала все это леди Байрон, причем с такими подробностями, которых уж точно знать не могла! От нее леди Байрон также узнала, что поэт якобы имел гомосексуальные связи и даже похвалялся своими отношениями с тремя соучениками в Кембридже. Даже если подобные связи имели место, вряд ли бы поэт доверил эту тайну такой болтунье, как леди Каролина. Собственно, и леди Байрон это понимала. Но ей нужен был материал для обвинения – и она его получила.

Свершив свою месть, Каролина не успела ею насладиться. Ее нервно-психическое здоровье действительно было подорвано основательно, поэтому, вне всякой логики, она послала Байрону подробное признание во всем, что натворила. Байрон на это письмо ничего не ответил – и леди Лэм практически впала в безумие: из-за стыда и из-за любви к нему, теперь уже окончательно для нее потерянному.

* * *

После содеянного леди Лэм уже не могла видеться с Байроном, но, как одержимая, она не переставала думать о нем ни на миг.

Когда она сопровождала в поездку в Брюссель своего мужа, там она соблазнила герцога Веллингтона, величайшего героя Англии: ей хотелось доказать Байрону, что она может быть желанной для мужчин более знаменитых, чем он! Согласно анекдоту, обыгранному в фильме 1972 года, разочарованная Каролина заявила Веллингтону: «Потомки запомнят вас, сэр, как победителя Наполеона, но при этом Наполеона запомнят уже за то, что он Наполеон». Это, скорее всего, выдумка, но и в реальности Каролина пребывала «в своем репертуаре»: взяла и разбила два бюста Веллингтона, которые, по ее мнению, были совсем на него не похожи…

К 1816 году друзьям начало казаться, что Каролина исчерпала свой скандальный потенциал. Разве еще способна какая-то новая выходка затмить предыдущие? Но оказывается, Каролина приберегала козырную карту, а то и туза – собственноручно написанный роман «Гленарвон», в котором она рассказывала историю своей любви к Байрону и которого выводила в образе романтического злодея.

За роман она получила 500 фунтов, сумму недурную, и просила поставить после заглавия три восклицательных знака («Гленарвон!!!») – правда, издатель отказался. Публикация романа взбудоражила ближний круг Лэмов. В своем сочинении Каролина очернила всех знакомых, включая леди Холланд и, конечно же, свекровь. Они требовали от Уильяма, чтобы он поставил жену на место и приостановил выпуск скандального чтива, но у него ничего не получилось. В романе оскорбленный муж вызывал злодея на дуэль, но этот вариант тоже не нравился Уильяму. Еще со школьных лет он предпочитал не связываться с опасными соперниками. Если Каролина рассчитывала стравить Байрона и Лэма, ей это не удалось.

В конце книги злодей-соблазнитель находит смерть в волнах бушующего моря. Возможно, леди Лэм и правда хотела убить Байрона, когда подробно описывала его смерть. Но потом его придуманная смерть стала для нее навязчивым кошмаром: Каролине то и дело снилось, как Байрон тонет, и она просыпалась с криками.

Ее безумие все нарастало. В 1820-х она пристрастилась к спиртному, и ее можно было встретить в кабаке с кружкой эля. Как некогда Джорджиана Кавендиш, она предлагала поцелуи за голоса, только вот ее поцелуи были не в цене. Кроме того, она начала брать на воспитание детей, служивших ей чем-то вроде живых игрушек – она наряжала их в экзотические костюмы и закармливала сладостями. Уильям не мешал ей проявлять милосердие, ведь из всех увлечений Каро благотворительность оказывалась самой безобидной.

Вполне возможно, что добродушный Уильям тоже внес свою лепту в безумие жены. При всех его несомненных достоинствах за ним водился тайный грех. Уильям Лэм был садистом. Интерес к телесным наказаниям зародился у него еще в Итоне, как и у многих его современников, и не оставлял его до конца жизни. В принципе, флагелломания была настолько распространена, что ее даже называли «английским пороком», и Лондон кишел проститутками, предлагавшими подобного рода услуги. Как это ни ужасно, воплощать свои фантазии безнаказанно Уильям мог на воспитанницах Каролины. Одна из них, Сьюзан Черчилль, в переписке с Лэмом однажды шутливо упоминала, как он наказывал ее в детстве.

Быть может, Уильям поднимал руку и на жену? Обвинять его нет оснований, ведь даже Каро никогда не писала о физическом насилии с его стороны. Рядом с ней он был самым любящим, самым терпеливым мужем. Но вряд ли от нее укрылась его потаенная агрессия.

Болезнь прогрессировала, и для леди Лэм наняли сиделку. Доктор прописывал ей все больше успокоительных капель, которые не позволяли ей впадать в истерику, но не мешали погружаться в глубочайшую депрессию. Последние годы она провела в Брокет-холле, практически в заточении. Впрочем, Каролина написала еще два романа: «Грэхэм Гамильтон» вышел в 1822 году, а «Ада Рейс» в 1823-м. Затем были опубликованы еще две поэмы. И в каждом произведении Каролины явственно проступала тень человека, которым она была одержима. Тень Байрона.

* * *

Джордж Гордон Байрон скончался 19 апреля 1824 года, в Греции, куда уехал сражаться за свободу и независимость. Леди Лэм сообщили о его кончине со всеми возможными предосторожностями, но все равно эта весть буквально убила ее. Столько лет Каролина жила мыслями о нем, мечтами о нем, но о живом! И теперь она не представляла, как ей существовать в мире, где не стало Байрона.

Она еще пыталась как-то дотянуться до него. Выспрашивала у тех, кто сопровождал его в Греции, каковы были последние слова ее возлюбленного. Спорила с Томасом Медвином, написавшим книгу о Байроне и назвавшем ее бессердечной женщиной, доказывая ему, что вот бессердечной-то как раз она и не была, что все свое сердце она отдала Байрону, бросила ему под ноги.

Потом активность леди Лэм резко пошла на спад. Иногда Каролина целые сутки могла просидеть в кресле, глядя в одну точку, а накормить ее становилось все труднее – она испытывала отвращение к пище.

Уильям Лэм, теперь уже лорд Мельбурн, жил отдельно от супруги. Он больше не мог наблюдать за угасанием своей любимой Каро и все силы отдавал политической карьере. Но когда осенью 1824 года ему сообщили, что Каролина при смерти, он примчался в Брокет и оставался рядом с ней, пока она не испустила последний вздох. Леди Каролина Лэм в буквальном смысле слов умерла на руках своего мужа.

Несмотря на изрядно подмоченную репутацию, Уильям Лэм стал премьер-министром, и в 1837 году в его честь был назван город Мельбурн в Австралии. Уильям больше никогда не женился. Хотя он потом не раз заводил любовниц, ни перед кем он не открывал душу так, как перед Каро.

Впрочем, нет. Была в его жизни еще одна женщина, которую он считал не только подопечной, нуждавшейся в его советах, но и лучшим другом. Королева Виктория. Но и она, в конце концов, отвергла его дружбу, предпочтя любовь принца Альберта. Уильяму Лэму пришлось смириться и с этой потерей. Каролина научила его смиряться.

В 1972 году режиссер Роберт Болт снял мелодраму «Леди Каролина Лэм», где Каролину сыграла Сара Майлз, Байрона – молодой Ричард Чемберлен, а герцога Веллингтона – сэр Лоуренс Оливье. Фильм имел огромный успех и до сих пор его переиздают на все новых носителях: история безумной любви продолжает завораживать новые поколения.

Глава XII

Шантажистка Харриэт Уилсон: «Публикуй, и будь ты проклята!»

Из всего, что мне доводилось слышать, самый верный залог счастья – большой доход.

Джейн Остен

Вообразите себе, что в один прекрасный день сестры Беннет из «Гордости и предубеждения» устроили бы совещание по поводу одного дела, подсчитали все риски и выгоды, после чего приняли следующее единодушное решение… заняться проституцией.

Если вас шокируют фантазии такого толка в отношении сестер Беннет, вы не одиноки в своих чувствах. Современники Остен тоже возмутились бы до глубины души, узнав, что на путь греха ступили девушки из приличной семьи джентри.

Иное дело дочери ремесленника из Мейфера, которые провели детство не в уютном сельском коттедже, а на улицах Лондона, среди его сутолоки, шума и пороков. Любой ребенок XVIII столетия видел разницу между торговками с трубкой в зубах, бледными, изможденными портнихами, снующими туда-сюда горничными, аккуратненько и бедно одетыми, но вечно озабоченными гувернантками – и веселыми, разодетыми в пух и прах красавицами, чей смех доносится из окон карет. Ничего не поделаешь – проституция давала фору всем профессиям, которыми «баловала» женщин эпоха Регентства. Жизнь дорогой проститутки, или того лучше – содержанки, в определенном смысле казалась весьма заманчивой девочкам из бедных семей. В особенности таким смышленым, своенравным и напористым, как сестры Уилсон – Эми, Фанни, Харриэт и София.

Харриэт Уилсон

Об их своеобразном жизненном пути и повествуют мемуары, опубликованные Харриэт в 1825 году. Впрочем, написаны они были не для того, чтобы передать опыт типичной куртизанки, а с несколько иной целью…

* * *

«Не могу сказать в точности, как или почему, будучи 15 годов от роду, я стала любовницей лорда Крейвена. Была ли причиною тому любовь, или же суровость отца моего, или же беспутство моего сердца, или же своими чарами меня обольстил благородный лорд, выманивший меня из-под родительского крова и взявший под свое покровительство, все это не имеет ни малейшего значения. А если даже имеет, то я не расположена удовлетворять ваше любопытство по сему вопросу». Так начинается повествование Харриэт Уилсон, дочери англичанки и швейцарца, родившейся в Лондоне в 1786 году.

Отец Харриэт Джеймс Дюбоше, сменивший в свое время фамилию на более патриотичную Уилсон, работал часовщиком. Был он человеком вспыльчивым, и, наблюдая за бесконечными родительскими дрязгами, девочка с юных лет разочаровалась в самой идее брака. Так, в десять лет она дала себе клятву «никогда не связывать себя иными узами, кроме своей совести».

Сестры Харриэт почти в той же мере разделяли ее отвращение к отчему дому.

Сначала дверью хлопнула Эми. Старшая сестра, тогда еще подросток, стала любовницей пожилого джентльмена, который оказался не только распутником, но, что хуже, одновременно педантом. Поразмыслив, он устроил свою «Лолиту» доучиваться в пансион. Корпение за книгами не входило в планы Эми, и она сбежала из школы с лихим генералом. Уже позже Харриэт расспрашивала Эми, откуда у нее появлялись стофунтовые банкноты, которыми она хвасталась перед сестрами. Ведь генерал не вылезал из долгов! Но хитрая девочка уже тогда присматривалась к другим покровителям, например к другу генерала мистеру Дэвису.

«…Он меня поглаживал.

– Как, только поглаживал?! – в один голос вскричали мы, терзаясь любопытством.

– Вот так, – показала Эми, проводя своей рукой по моей.

– И только-то? (…)

– Да, уверяю вас. “Э-эми! Э-эми!”, приговаривал он, сдвигая кустистые брови и все поглаживая меня. “Э-эми, приятно ль тебе?” “Нет, нисколечко”, одергивала его я, но как-то раз мне понадобилась сотня фунтов, чтобы снять ложу в театре, а он тут как тут. И снова завел свою песню: “Э-эми, Э-эми, приятно ль тебе?” Я и сделала лицо, ну, вот эдакое. (…) И отвечаю “О да-а-а, ой как прия-ятно!” Сего признания хватило, чтобы заполучить сто фунтов».

Эми Уилсон

Против такого заработка кто устоит? Вслед за Эми во все тяжкие пустилась Фанни, самая очаровательная из четырех сестер. Вскоре к ней присоединилась Харриэт. Младшая София последовала примеру сестер в тринадцать лет, когда ее соблазнил и взял в содержанки лорд Дирхерст. Помахав на прощание добродетели, сестры Дюбоше с головой погрузились в упоительный мир ночного Лондона.

* * *

По оценкам Патрика Колкухуна, судьи и создателя лондонской речной полиции, в 1790-х годах в столице насчитывалось 50 тыс. гулящих женщин – чуть ли не 10 % женского населения. Велика вероятность, что Колкухун завысил эту цифру. Рьяный борец с безнравственностью, он полагался на непроверенные данные, лишь бы напугать англичан среднего класса глубиной и размахом творимого в стране разврата. Тем не менее, проституция в Лондоне процветала, и знали о ней решительно все, включая пасторских дочек из провинции.

Уильям Хогарт, «Карьера проститутки: сцена в Брайдуэлле»

Собираясь в столицу в 1797 году, Джейн Остен писала Кассандре: «Наверняка я паду жертвой коварства какой-нибудь толстухи, которая опоит меня пивом». Остен шутила, но прозрачный намек был бы понят любым из современников однозначно: перед глазами возникала первая гравюра из серии «Карьера проститутки» Хогарта, где простушку Молл Хэкэбаут берет в оборот прожженная сводня матушка Нидхэм. Начав свою карьеру содержанкой, Молл недолго продержится в зените. Ей предстоит испытать всю глубину падения, включая заключение в тюрьме и прочие ужасы, пока ее жизненный путь не закончится устрашающей, но вполне закономерной смертью от сифилиса.

Созданный еще в 1730-х, шедевр Хогарта не утратил своей актуальности и в начале XIX века, когда Харриэт Уилсон сделала первые робкие шаги по стезе порока. Иерархия проституток, в которой Харриэт предстояло занять свое место, была наследием прошлых столетий. Как и десятилетия назад, внизу служебной лестницы теснились уличные девицы. Вместо комнатенки, пусть и самой грязной, они делились радостями любви прямо на улице – в пропахших мочой закоулках, в подъездах, на набережных. Стоили их услуги дешево, но клиент почти всегда получал бесплатное приложение – сифилис.

Утехи с девахами самого низшего пошиба любил описывать Джеймс Босуэлл, шотландский писатель, мемуарист и биограф доктора Джонсона. В его дневнике от 25 ноября 1762 года мы находим следующую запись: «На Стрэнде я подобрал девицу и увел ее во дворик, желая насладиться ею в броне. Но брони у нее не нашлось. Тогда я поласкал ее, она же дивилась моим размерам и сказала, что, если б я лишил кого невинности, девица бы криком кричала. Я дал ей шиллинг, и мне хватило самообладания, чтобы к ней не прикоснуться. После я содрогался при мысли об опасности, коей мне удалось избежать, и решил, не падая духом, дождаться, когда мне повезет с девицей почище, или же меня полюбит дама из благородных».

Год спустя умудренный опытом Босуэлл уже носил при себе «броню» – презерватив из овечьих кишок, который, как следует прополоскав, можно было употреблять вновь и вновь. Теперь, не опасаясь сифилиса, мемуарист мог откусить от запретного плода кусочек побольше: «В самом конце Хеймаркета подобрал я девицу, здоровую и разбитную, и, взявши ее под руку, препроводил до Вестминстерского моста, на коем благородном строении и совокупился с нею в броне. Сия прихоть заняться любовью, глядя на текущую под нами Темзу, немало меня позабавила, однако ж когда звериный аппетит мой был удовлетворен, я не мог не презирать себя за столь тесную связь с созданием столь подлым».

Девушки классом выше принимали клиентов в борделях, коими изобиловали кварталы вокруг Стрэнда и Ковент-гардена. Их труд увековечен в одном из самых причудливых документов XVIII века – «Списке Харриса дам из Ковент-Гардена». В небольшой книжице, переиздававшейся с 1757 по 1795 год многотысячными тиражами, были собраны заметки о самых примечательных проститутках Лондона. С поистине английской щепетильностью автор приводил основные характеристики девиц, включая их нрав, чистоплотность или отсутствие оной, цвет волос, качество зубов и, разумеется, цену («Пол-гинеи и новая розовая лента, чтобы украсить ее прекрасное чело – вот наименьшая цена за ночь развлечений».)

Страница за страницей тянулись фривольные описания:

«Мисс У-д, в доме цирюльника, Виндмилл-стрит,

Тоттенхэм-корт-роуд.

Юная прелестница среднего телосложения, с чудесными черными глазами, чей блеск так славно оттеняют ее белоснежная кожа и светлые волосы. Зубы хороши, нрав уступчив. Поистине лакомый кусочек, чья terra incognita до того желанна любому путнику, что давно уже утратила сие название, превратившись в хорошо известный и излюбленный всеми уголок. Она дает приют странникам, поднимает упавших, выпрямляет все, что криво, и хотя не в силах вернуть зрение слепым, однако посылает их в верном направлении, так что с пути им уже не сбиться…

Мисс Д-гл-с, Поланд-стрит, 1.

Телосложения среднего, светловолоса, глаза голубые, лет около двадцати двух. В общении приятна, неплохо поет, в постели же податлива и жадна до утех, но ничто не выделяет ее среди прочих молодых и пригожих городских девиц. В игры Киприды играет уже около 5 лет, и потребует с вас два фунта, прежде чем позволит себя покрыть…

Миссис Ч-ш-лайн, Тичфилд-стрит, 36.

Дочь банкира из Сити, она могла бы задержаться у своего первого соблазнителя на долгие годы, кабы тяга к разнообразию и к виски не лишили ее раболепства, потребного чтобы сохранить покровителя. К двадцати шести годам она сохранила великолепные голубые глаза и изящную фигуру, груди ее полны, хотя и не особенно крепки, а их белизну превосходно оттеняет переплетение голубых вен. Волосы ее производят впечатление светло-каштановых, хотя из-за обилия пудры трудно различить их истинный цвет…»

Но жизнь проститутки среднего звена была не для Харриэт Уилсон. Дочь часовщика метила выше – в содержанки, чей годовой доход исчислялся сотнями, а то и тысячами фунтов. Горемычная судьба Молл Хэкэбаут не смущала Харриэт, она равнялась на другие примеры. Обладая не только красотой, но и деловой хваткой, содержанка могла очень долго держаться на плаву и в итоге умереть не под мостом, а в своей спальне, под бархатным пологом кровати.

Взять хотя бы Грейс Далримпл-Элиотт – чем не образец для подражания? Было время, когда Грейс посматривала сверху вниз на всех столичных гетер: не столько благодаря искусству любви, сколько в силу высокого роста. Поклонники умиленно называли ее «Долговязая Далли», недруги – «Далли Майский Шест», но внешность Грейс была такой яркой, что сам Гейнсборо не удержался и дважды написал ее портрет.

Долговязая Далли родилась в 1758 году в семье спившегося адвоката из Эдинбурга. До 16 лет девочка воспитывалась во французском монастыре: монахини так и не привили ей смирение, зато, видимо, распалили в ней чисто французский темперамент и тягу к жизни. В Шотландии высокой чернобровой красавице быстро подыскали подходящую партию. Ее супругом стал доктор Джон Элиотт, мужчина зажиточный, но неказистый. Джон был старше Грейс на 20 лет, она выше его на две головы – все указывало на то, что не быть им вместе. В 1774 году она сбежала от мужа с любовником, молодым пэром Артуром Аннесли, который ей, впрочем, наскучил довольно быстро. Через месяц Грейс предложила мужу вызвать любовника на дуэль, выразив надежду, что в поединке оба они погибнут, тем самым сделав ее счастливейшей из женщин. Доктор отреагировал очень серьезным образом: подал на развод. А вскоре после развода к досаде уже бывшей жены он был произведен в рыцари. Наберись Грейс терпения, стала бы леди… А так ей пришлось довольствоваться покровительством богатого и знатного лорда Чолмондели, который, при всем безграничным к ней почтении, отнюдь не спешил брать ее в жены.

Грейс Далримпл-Элиотт. Репродукция картины Томаса Гейнсборо

Когда у нее родилась дочь, Грейс объявила отцом не своего патрона, а принца Уэльского. Последний отказался признать отцовство, и девочку взял на воспитание все тот же долготерпеливый лорд Чолмондели. Зато принц Уэльский познакомил Грейс с герцогом Орлеанским, и в 1786 году Грейс переехала к нему в Париж. Во время революции либеральный герцог примкнул к новому режиму и даже сменил имя на Филипп Эгалите. От гильотины это его, правда, не спасло. Грейс тоже оказалась в тюрьме и, судя по ее мемуарам, делила камеру с мадам Дюбарри, которую тоже благополучно пережила. Грейс освободили уже после окончания Террора, свои дни она доживала во Франции в качестве любовницы одного провинциального мэра. Бедность обошла ее стороной, а приключений на ее век хватило. Во-общем, вполне вдохновляющий пример для любой дебютантки с этого поприща.

* * *

Первый покровитель Харриэт, Уильям Кревейн, опостылел ей довольно-таки скоро. В качестве развлечения для своей пассии он до поздней ночи рисовал деревья-какао и своих однополчан. Снова и снова. Каждый вечер. «Вот здесь враг стоял, а тут, стало быть, наши ребята, а здесь, любовь моя, здесь были заросли какао…». «Боже милосердный, опять Крейвен меня в Вест-Индию потащил», – зевала совсем еще юная Харриэт. Надолго ее не хватило.

От зануды Крейвена Харриэт бросилась в объятия Фредерика Лэма, брата Уильяма Лэма, мужа скандальной Каро.

Мистер Лэм снял для нее домик в Сомерстауне, пригороде на севере Лондона, где некогда жила Мэри Уолстонкрафт. К домику прилагался штат прислуги, включая лакея и камеристку. Для пущей благопристойности Харриэт наняла компаньонку, потому как барышне неприлично гулять одной. Впрочем, обычным барышням не приходилось опасаться, что компаньонка уведет у них потенциального клиента, а для Харриэт это проблема была вполне реальной. Когда ее компаньонка начала слишком уж часто краснеть и трепетать при виде хозяина, госпожа сменила ее на француженку поскромнее. Прежде та служила у леди Каролины Лэм, что, конечно, уничтожило все ее нервные окончания и вообще способность чего-то желать.

После Фредерика Лэма Харриэт переметнулась к импозантному маркизу Лорну. Лестница на самый верх, в круги золотой молодежи, была не такой уж узкой и шаткой, как могло показаться на первый взгляд. Стремительному взлету Харриэт Уилсон способствовала популярность старших сестер. Эми и Фанни уже обрели известность в столичном полусвете. Они часто появлялись в опере и катались верхом в Гайд-парке, а их субботние приемы соперничали по популярности с лучшими салонами. Приличные дамы на вечеринки сестер Уилсон, конечно, не приходили, да их никто и не звал. Зато в доме Эми Уилсон на Йорк-плейс собирались яркие политики и военные, не говоря о великосветских кутилах.

Новое лицо не могло не привлечь внимание. Главным козырем Харриэт была не столько красота – стройная фигура, выразительные глаза, темные локоны, – но ее манеры, сочетавшие резвость школьника с высокомерием потомственной аристократки. Хотя ей недоставало образования, она была от природы умна и с легкостью училась всему новому, так что очень скоро могла беседовать в свете легко и непринужденно. При необходимости могла разыграть недотрогу. Джентльмен, представленный ей вчерашним вечером, не смел прислать ей письмо поутру – короткое знакомство не предполагало фамильярности. В других же случаях Харриэт не только позволяла новым знакомым называть ее по имени, но и запускать руки ей в локоны. Словом, она чутко прислушивалась к ситуации, а ее непредсказуемость, конечно, подогревала интерес мужчин.

Одевалась она с элегантной простотой, предпочитая платья из белого атласа, но дополняя их роскошными украшениями из бриллиантов и рубинов. На развлечения Харриэт также не жалела денег, поскольку куртизанка ее класса всегда должна быть в центре внимания. По вторникам и субботам, самым модным дням для похода в оперу, она появлялась в своей ложе, куда наведывались ее знакомые, а также те, кто искал с ней встречи.

Парижская мода. 1808 год

Своих клиентов Харриэт выбирала придирчиво, но могла и прислушаться к рекомендации проверенной сводни. Одна из таких элитных сводней, миссис Поттер, и познакомила Харриэт Уилсон с ее самым знаменитым любовником – сэром Артуром Уэлсли, будущим герцогом Веллингтоном.

* * *

«Я видела Его Светлость в ночном колпаке. Великого герцога Веллингтона!! Чудо света!!» – восклицала Харриэт Уилсон.

Их встреча произошла еще до того, как сражения с французами принесли Уэлсли герцогство и лавры одного из величайших английских полководцев. Но и в начале 1800-х, когда герцог покровительствовал борделю миссис Поттер на Беркли-сквер, он уже отличился в войне с раджой Майсура и вернулся на родину в сиянии славы. После нескольких лет, проведенных на посту губернатора в Индии, Веллингтон заскучал по английским девицам и начал наверстывать упущенное. За встречу с Харриэт он предложил сводне 100 гиней, и еще столько же самой мисс Уилсон. Оценив его щедрость, миссис Поттер помчалась к Харриэт.

Поначалу та отказалась от нового клиента. Сэр Артур пожелал сохранить инкогнито, что совсем не понравилось Харриэт. Куртизанка старой закалки, она не считала, что приключения на стороне порочат чью-либо репутацию. Вполне естественно, что после заседания в парламенте джентльмен сначала заедет в бордель, а уже потом вернется домой к жене, тем самым дав ей время попрощаться с любовником.

По меркам XVIII столетия, такое поведение не считалось предосудительным. Многие поступали так. Однако будущий герцог уже чувствовал дыхание новой эпохи, когда мужчины перестанут показываться на публике с любовницами, а связь с чужой женой может стоить политикам карьеры. Бордели никуда не денутся, но до некоторой степени их окутает пелена анонимности.

Словом, как бы ни старался Уэлсли сохранить свое имя в тайне, Харриэт быстро его выведала.

Проявив пунктуальность, сэр Артур появился на ее пороге в три часа дня. По словам Харриэт, гость поклонился ей первым.

«– Как поживаете? – спросил он и, поблагодарив за согласие на встречу, попытался было взять меня за руку.

Артур Уэлсли, герцог Веллингтон

– Право же, – сказала я, отдергивая руку, – неужели такому прославленному герою совсем нечего сказать?

– Прелестница! – промолвил он. – А где же Лорн?

– Боже милостивый, – воскликнула я, ибо его скудоумие вывело меня из терпения. – Ради чего же вы сюда пришли, герцог?

– Ради твоих прелестных глаз.

– Что ж, тогда они станут еще более великими завоевателями, чем вы. Но, если уж говорить серьезно, мне дали понять, что вы пришли сюда, чтобы мне понравиться?

– Девочка! По-твоему, мне больше нечем заняться, кроме как развлекать речами девиц? – вспылил Веллингтон».

Уловки куртизанки разбились об армейскую прямолинейность, и Харриэт сдалась в плен. Герцог Веллингтон часто навещал ее дома, и хотя Харриэт не была в восторге от его манеры вести разговор, но все-таки не могла удержать слез перед его отъездом на очередную войну.

Не успели слезы высохнуть, как на Харриэт обрушилось новое испытание. Пускай она и была жрицей любви, стрелы Купидона до сих пор пролетали мимо нее. Влюбиться для проститутки – непозволительная роскошь. Но любовь настигла и ее.

«– Ах, какого я встретила мужчину! – однажды призналась она сестрам за ужином.

– Да какого же? – спросила Фанни.

– Самого бога, – отозвалась я.

– А кто он? – осведомилась Эми.

– Не знаю, – был мой ответ.

– А зовут его как?

– Тоже не знаю.

– Где же ты его видела?

– На Слоун-стрит. Он скакал верхом, а вслед за ним бежал огромный пес.

– Ну и дура же ты, – заметила Эми».

Божественным незнакомцем оказался лорд Джон Понсонби, юноша очаровательный и – нет в жизни счастья! – уже женатый, причем на графской дочери. Впрочем, юная жена отличалась хрупким здоровьем и была глуховата. Зачем беспокоить ее лишний раз? И лорд Понсонби не стал ее волновать.

Познакомившись с Харриэт, он пылко ответил на ее чувства, и между ними завязался упоительный роман. Харриэт парила в небесах и купалась в лучах любви, но ее счастье закончилось, хотя и внезапно, но вполне предсказуемо. О постоянной любовнице мужа узнала леди Понсонби. Учитывая ее слабое здоровье, Джон с самого начала дал Харриэт понять, что моментально прервет их связь, если о ней станет известно миледи. Своему слову он был верен. В своем последнем письме он известил Харриэт, что никогда больше с ней не заговорит.

Сердце Харриэт было разбито, но ей пришлось склеивать его по осколкам, да поживее. Печаль печалью, но куртизанка не может долго обходиться без покровителя. Она привыкла к роскоши и, когда финансы оскудели, задумалась о новом любовнике.

На этот раз она решила поискать счастья с юношей моложе, наивным и неискушенным, который смотрел бы на нее со щенячьим обожанием. Подходящий кандидат нашелся незамедлительно. Им стал маркиз Вустер, наследник герцогства и, в целом, достойный улов для любой куртизанки. Когда знакомый привел его в ложу Харриэт, и женщина, повинуясь приличиям, обиделась на этакую фамильярность, «юный маркиз покраснел так жарко, и казался таким смущенным, что невозможно было разговаривать с ним нелюбезно».

Очарованный Харриэт, маркиз арендовал для нее дом с полным набором прислуги, а также превосходной конюшней. Он познакомил с любовницей своих друзей, причем строго-настрого запретил им называть ее по имени – исключительно «мисс Уилсон». Он отказывался от приглашений на балы и званые вечера, если хозяева намекали, что посторонних женщин лучше не приводить. Для Харриэт маркиз требовал таких почестей, как если бы они были помолвлены, и рано или поздно его привязанность к ней насторожила его родителей, герцога и герцогиню Бьюфорт. Что, если наследник женится на блудодейке? А вдруг – о, ужас! – они уже повенчаны тайно?

* * *

Прецеденты уже имелись.

В 1730-х крайне удачную партию составила актриса Лавиния Фентон. Свою карьеру Лавиния начала с проституции, причем покровителя ей подыскивала родная мать, которая просто не могла себе позволить, чтобы Лавиния рассталась с девственностью бескорыстно. Миссис Фентон недооценила предприимчивость дочери. Пока матушка пыталась продать ее за 200 фунтов, юная Лавиния отдалась заезжему португальцу, оставив всю выручку себе. Денег надолго не хватило, и Лавиния решила попробовать себя в качестве актрисы. На этом поприще ее, как ни странно, поджидал ослепительный успех. В 1728 году публика ломилась в театр «Линкольн Филдз», чтобы проникнуться культурным событием года – постановкой «Оперы нищих» композитора Джона Гея. Лондонцы оценили плутовской сюжет оперы, музыку и великолепные голоса певцов, среди которых была и Лавиния. Она исполнила роль главной героини Полли Пичем, невесты разбойника Макхита.

Во время одного из представлений на Полли, умолявшую помиловать ее жениха, обратил внимание сам герцог Боултон. Герцог был сражен. Впоследствии он купил театральную ложу, из которой впервые увидел Лавинию, и установил ее в приходской церкви. С этой скамьи ему приятнее было выслушивать проповеди, особенно если рядом сидели Лавиния, его любовница на протяжении последних двадцати лет, и трое их сыновей. Искусство настолько облагородило душу герцога, что после смерти супруги он взял актрису в законные жены.

Повторимся, это был не единичный случай.

Любовь к быстрой езде стала залогом семейного счастья сэра Джона Лейда, заводчика скаковых лошадей, и куртизанки Летиции Дерби. До сэра Джона у нее уже было несколько красочных романов: Летиция была боевой подругой разбойника Джона Шестнадцать Тесемок Рэнна, получившего странное прозвище за привычку подвязывать брюки у колена шестнадцатью разноцветными тесемками. Оплакав любовника, повешенного в 1774 году, Летиция сошлась с герцогом Йоркским, а уже через него познакомилась с принцем Уэльским, в чьей постели неизменно оказывались все дамы полусвета. Одним из приятелей-кутил принца был сэр Джон Лейд. Встретив Летицию, он сразу понял, что нашлась его вторая половинка. Как и сэр Джон, Летиция превосходно держалась в седле, любила выпить, а ее феноменальное умение сквернословить вошло в поговорку. Что еще нужно для гармонии? Не побоявшись скандала, сэр Джон сделал Летицию своей леди.

Леди Летиция Лейд

Респектабельность манила и Китти Фишер, одну из знаменитых куртизанок XVIII столетия. Наравне с Эммой Гамильтон, она была любимой моделью Рейнольдса, который часто рисовал ее в образе Клеопатры. Но если Клеопатра, по легенде, растворила жемчужину в уксусе, Китти шагнула еще дальше – положила между двух кусков хлеба банкноту в сто фунтов и съела ее, тем самым давая скуповатому любовнику понять, что такая малость ее не впечатляет. Тем удивительнее, что любительница дорогих сэндвичей вышла замуж не за аристократа, а за сельского помещика из Кента. Правда, вскоре после свадьбы Китти скончалась, по слухам, от отравления свинцовыми белилами, которыми она усердно мазала лицо. Перед смертью она завещала похоронить себя в своем лучшем бальном платье.

Китти Фишер

Элизабет Армистед-Фокс

Более успешным оказался брак бывшей проститутки Элизабет Армистед и политика Чарльза Фокса. Это был союз людей зрелых, самодостаточных и, что главное, равных. Ко времени их встречи в 1783 году Элизабет сравнялось 33, Чарльзу – 34. Она уже покорила высший свет и жила в свое удовольствие за счет ежегодных выплат, назначенных ей бывшими любовниками. Он был вождем партии вигов и заслужил ненависть консерваторов не только либеральными воззрениями, но и не слишком опрятной внешностью. Чаще всего мемуаристы в тон газетчикам упоминали его увесистое брюшко и заросли густых черных бровей. Вместе с друзьями Фокс регулярно посещал бордели, однако женщину такого класса, как Элизабет Армистед, он все равно не смог бы себе позволить – карточные долги опустошили его кошелек. Основой союза с Элизабет могла стать только любовь. И они полюбили друг друга.

Хотя должность министра иностранных дел отнимала у Фокса немало времени, он находил часок, чтобы провести время с Элизабет – в Лондоне или в загородном доме Сент-Эннс-Хилл, среди садов Суррея. Свою подругу он называл «дражайшая Лиз» и относился к ней с уважением, стиравшем память о ее прошлом. Окружающие были не настолько терпимы, и во время путешествия по Европе в 1788 году Элизабет с огорчением отмечала, что соотечественники приветствуют Чарльза, зато на нее смотрят как на пустое место. Презрение к любимой женщине было для Фокса нестерпимым.

Исправить положение мог только брак, и в 1795 году Фокс сделал ей предложение. Но Элизабет колебалась. Что, если брак с бывшей блудницей помешает карьере Чарльза? Вдруг они станут изгоями в глазах всего света? Опасалась она и за свою свободу, ведь после свадьбы муж взял бы под контроль все ее имущество. За несколько недель до назначенной даты венчания она прислала Фоксу отказ.

В ответ он написал ей следующее письмо: «Дражайшая моя Лиз, в среду я получил твои письма, как всегда ласковые, но исполненные сомнений, впрочем, совершенно необоснованных. Уверяю тебя, что давно уже тщательным образом обдумал этот вопрос, и имею много причин для уверенности, что, следуя нашему плану, мы поступаем во благо. Если со мной что-нибудь случится, положение моей супруги без сомнения улучшит твои обстоятельства, и хотя о таком исходе моей дорогой Лиз пока что страшно и помышлять, однако же законы природы делают его весьма вероятным. (…) Если же ты думаешь, что в будущем я пожалею о нашем браке, то, зная себя и мою привязанность к тебе, зная тебя саму и все те качества, из-за которых я так люблю тебя и восхищаюсь тобой все больше день ото дня – зная все это, я скажу, что каждый год мы с тобой будем состязаться за окорок из Данмоу[8]». 28 сентября 1795 года Чарльз Фокс и Элизабет Армистед обвенчались.

Семь лет они хранили в тайне свой брак, а когда секрет открылся, высший свет был не столько шокирован – и не такое бывало, – сколько озадачен. С женой именитого сановника нельзя не считаться. Но кто же пустит в свой салон выскочку? Однако со временем соратники Фокса и их жены узнали Элизабет получше, и отношение к ней потеплело. Ее остроумие и начитанность вкупе с искренней любовью к мужу растопили сердца самых суровых матрон. А когда на торжественный прием Фоксов в 1806 году собрались сливки общества в количестве 400 человек, Элизабет поняла – свершилось! В мире, к которому принадлежал ее муж, теперь и у нее есть свое место.

* * *

Но вернемся к Харриэт Уилсон. В 1812 году ее младшая сестра София вышла замуж за мецената Томаса Хилла, второго барона Беруика, и сама Харриэт, вероятно, тоже подумывала о цепях Гименея. Поэтому у родителей ее любовника маркиза Вустера имелись все основания для беспокойства.

Сначала герцог вызвал сына на серьезный разговор и запретил ему встречаться с Харриэт, но тем самым лишь распалил его чувства. Вустер стал наведываться к своей пассии еще чаще. Тогда герцог изменил тактику. Одним прекрасным утром на пороге Харриэт появился адвокат герцога, предложивший ей огромные отступные, лишь бы она оставила мальчика в покое. За их любовную переписку родитель обещал отдельную плату. Когда Харриэт величаво отказала, отец выслал влюбленного юношу в Испанию, приставив его адъютантом к сэру Артуру Уэлсли (можно лишь гадать, обсуждали ли они общую знакомую).

В знойном климате Вустер расслабился и, как вскоре узнала Харриэт, променял ее на местную красотку. Чтобы снять сливки напоследок, Харриэт сообщила герцогу, что разорвет связь с его сыном за скромные 500 фунтов в год. Прижимистый герцог предложил ей 200. Основное условие – чтобы Харриэт никогда, ни при каких обстоятельствах не виделась с маркизом и не отвечала на его письма.

Однако маркиз успел одуматься и вновь начал изливать на Харриэт свои чувства. Забывшись, она ответила на одно из писем. Неосторожность обошлась ей в 200 фунтов годового дохода. Герцог ошибок не прощал.

Если бы Харриэт знала, что ждет ее в будущем, то проявила бы большую осмотрительность, потому что вторая половина ее жизни служит контрастом первой. Общеизвестно, что проституция – высоко конкурентная сфера деятельности. В спину известным куртизанкам дышали молодые дарования, так что рано или поздно первым приходилось выйти на «пенсию» и жить на накопленные сбережения. Увы, ветреная Харриэт так и не сумела ничего накопить.

На что она могла уповать теперь, когда молодость осталась позади? Возможно, на помощь милосердных леди и джентльменов? Благотворителей в Англии хватало. Другое дело, что они могли ей предложить. Так, в 1815 году в Лондоне открылся приют для кающихся Магдалин, но его основатели с самого начала постановили, что курортом их заведению не бывать. Не хватало еще баловать распутниц сытной пищей и мягкими перинами. Жесткая дисциплина, тяжкий труд, матрасы, брошенные прямо на пол – вот что смягчит закоренелые во грехе характеры и направит их души на путь истинный. «Я был убежден, что никто не станет искать убежище в таком приюте, за исключением тех, кто поистине раскаивается в своих проступках… тяжкие условия будут приемлемы для них, и они не убоятся иных зол, кроме своей вины и кары за свои грехи», – радовался один человеколюбец. К сожалению, проститутки были развращены настолько, что не ценили старания своих спасителей, и в приюте был постоянный недобор.

Нет, Харриэт могла рассчитывать только на себя. На себя и на силу своего слова.

Одинокая девушка на постоялом дворе

В 1825 году у нее был любовник, с которым она оказалась в Париже; там он обобрал ее. Во французской столице у Харриэт родилась превосходная идея, настоящий коммерческий план – опубликовать мемуары о своих былых похождениях. Харриэт, разумеется, намеревалась называть подлинные имена своих любовников, хотя и избирательно. Ее издатель Джон Джозеф Стокдейл по-приятельски посоветовал ей публиковать по несколько глав в месяц, а между публикациями писать «персонажам», предоставляя им возможность откупиться и тем самым спасти свое доброе имя.

Джентльмены получали письма следующего содержания: «Сэр, люди так быстро откупаются от моей книги “Мемуары Харриэт Уилсон”, что я едва успеваю убирать их имена. Обидно будет, если я не дам каждому шанс откупиться, если он того пожелает. Не так давно два благородных герцога приняли мое предложение, и я не стала упоминать их имена. Поверьте мне на слово, что я не стану публиковать ничего о вас, если только вы пришлете мне напрямую 200 фунтов. В противном случае, будет уже слишком поздно, и последний том, в котором просияли вы, окажется в руках редактора».

Герцог Веллингтон на шантаж не поддался. По легенде, он заявил: «Публикуй, и будь ты проклята!».

В первый же год публикации мемуары были переизданы 35 раз! Обыватели были в восторге! Вот только любителей порнографии постигло разочарование: в книге не обсуждались параметры высочайших клиентов и их предпочтения в постели. В ней вообще не было секса, она была скорее шаловливой, чем грязной.

За свои мемуары, включая доходы от шантажа, Харриэт Уилсон собрала около 10 тыс. фунтов. Но, как и многие другие писатели, старинные и нынешние, она стала жертвой пиратов. Нелегальные копии мемуаров разлетались по Великобритании, не принося мисс Уилсон ни фартинга.

Неправедно нажитое богатство не принесло Харриэт счастья. Очередной любовник стареющей дамы растранжирил ее последние деньги, и она вновь оказалась в нищете. Последние годы она жила тем, что вымаливала деньги у бывших любовников – если не сто фунтов, то хотя бы двадцать. Или три. Или сколько нежалко.

Скончалась она в 1845 году, когда отголоски ее эпохи были уже едва слышны. И все же они звучали – со страниц ее книги, запечатлевшей ту сторону эпохи Регентства, о который мы никогда не узнаем из романов Джейн Остен.

Избранная библиография

Источники на русском языке

Остен Дж. Эмма / Пер. М. Кан. – М.: Азбука, 2011.

Остен Дж. Чувство и чувствительность / Пер. И. Гуровой. – М.: Азбука, 2011.

Остен Дж. Нортенгерское аббатство / Пер. И. Маршака. – М.: Азбука, 2011.

Остен Дж. Мэнсфилд-парк / Пер. Р. Облонской. – М.: Азбука, 2011.

Остен Дж. Гордость и предубеждение / Пер. И. Маршака. – М.: АСТ, 2010.

Источники на английском языке

Austen, Jane. Jane Austen's Letters. Ed. Deirdre Le Faye. 4th ed. Oxford [England]: Oxford UP, 2011.

– Juvenilia. Ed. Peter Sabor. Cambridge: Cambridge UP, 2006.

Austen-Leigh, William. Jane Austen; her life and letters, a family record. London: Smith, Elder & co., 1913.

Benjamin, Lewis. Farmer George. London: Sir I. Pitman and Sons, 1907.

Black, Jeremy. The Hanoverians: The History of a Dynasty. London; New York: Palgrave Macmillan, 2004.

Boehn, Max von. Modes & manners of the nineteenth century as represented in the pictures and engravings of the time. Trans. M. Edwardes. Vols. 1–2. London: J. M. Dent & Co., 1909.

Burney, Fanny. Evelina. Boston: Bedford, 1997.

– The Famous Miss Burney: The Diaries and Letters of Fanny Burney. Ed. Barbara G. Schrank and David J. Supino. New York: John Day, 1976.

Chapman, Caroline, and Jane Dormer. Elizabeth & Georgiana: The Duke of Devonshire and His Two Duchesses. London: John Murray, 2002.

Cruickshank, Dan. London's Sinful Secret: The Bawdy History and Very Public Passions of London's Georgian Age. New York: St. Martin's, 2010.

Denlinger, Elizabeth Campbell. Before Victoria: Extraordinary Women of the British Romantic Era. New York: New York Public Library, 2005.

Douglass, Paul. Lady Caroline Lamb: A Biography. New York: Palgrave Macmillan, 2004.

Fitzgerald, Joseph. The sailor king, William the Fourth, his court and his subjects. London: Hutchinson, 1903.

Foreman, Amanda. Georgiana, Duchess of Devonshire. London: HarperCollins, 1998.

Foster, Vere. The two duchesses: Georgiana, Duchess of Devonshire, Elizabeth, Duchess of Devonshire. London: Blackie & Son, 1898.

Fraser, Flora. Emma, Lady Hamilton. New York: Alfred A. Knopf, 1987.

Fraser, Flora. The Unruly Queen: The Life of Queen Caroline. New York: Knopf, 1996.

Gerard, Frances. Some fair Hibernians, being a supplementary volume to "Some celebrated Irish beauties of the last century". London: Ward & Downey, 1897.

Gordon, Lyndall. Vindication: A Life of Mary Wollstonecraft. New York: HarperCollins, 2005.

Harman, Claire. Fanny Burney: A Biography. New York: Alfred A. Knopf, 2001.

Hibbert, Christopher. Wellington: a personal history. Reading: Addison-Wesley, 1997.

Hickman, Katie. Courtesans: Money, Sex, and Fame in the Nineteenth Century. New York: Morrow, 2003.

Hill, Constance. Fanny Burney at the court of Queen Charlotte. London & New York: J. Lane, 1912.

– Juniper hall, a rendezvous of certain illustrious personages during the French revolution, including Alexandre d'Arblay and Fanny Burney. London & New York: J.Lane, 1904.

Hitchcock, Susan Tyler. Mad Mary Lamb: Lunacy and Murder in Literary London. New York: W. W. Norton, 2005.

Jacobs, Diane. Her Own Woman: The Life of Mary Wollstonecraft. New York: Simon, 2001.

Jones, Vivien. Women in the Eighteenth Century: Constructions of Femininity. London: Routledge, 1990.

Kittredge, Katharine. Lewd & Notorious: Female Transgression in the Eighteenth Century. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2003.

Lamb, Charles. The essays of Elia. London: J. M. Dent, 1906.

Lamb, Charles, Mary Lamb, and William Shakespeare. Tales from Shakspeare. London: Tiger Books International, 1990.

Lamb, Mary, and Charles Lamb. Mrs. Leicester's school, or, The history of several young ladies: related by themselves. London: Juvenile Library,1809.

Laski, Margharita. Jane Austen and Her World. New York: Scribner, 1975.

Long, W. H., ed. Memoirs of Emma, lady Hamilton: with anecdotes of her friends and contemporaries. London: W. W. Gibbings, 1892.

Melville, Lewis. An injured queen: Caroline of Brunswick. Vols. 1–2. London: Hutchinson, 1912.

Mitchell, L. G. Lord Melbourne, 1779–1848. Oxford: Oxford UP, 1997.

More, Hannah. Strictures on the modern system of female education: with a view of the principles and conduct prevalent among women of rank and fortune. London: T. Cadell Jun. and W. Davies, 1799.

Munson, James. Maria Fitzherbert: The Secret Wife of George IV. New York: Carroll & Graf, 2001.

Myer, Valerie Grosvenor. Jane Austen, Obstinate Heart: A Biography. New York: Arcade, 1997.

Parissien, Steven. George IV: Inspiration of the Regency. New York: St. Martin's, 2002.

Peakman, Julie. Emma Hamilton. London: Haus, 2005.

Porter, Roy. London, a Social History. Cambridge: Harvard UP, 1995.

Ray, Joan Klingel. Jane Austen for Dummies. Chichester: John Wiley, 2006.

Seymour, Miranda. Mary Shelley. New York: Grove, 2000.

Smith, E. A. George IV. New Haven [Conn.]: Yale UP, 1999.

Spence, Jon. Becoming Jane Austen: A Life. New York: Hambledon Continuum, 2007.

Tomalin, Claire. Jane Austen: A Life. New York: Knopf, 1997.

– Mrs. Jordan's Profession: The Actress and the Prince. New York: Alfred A. Knopf, 1995.

Trimmer, Sarah. The teacher's assistant consisting of lectures in the catechetical form, being part of a plan of appropriate instruction for the children of the poor. London: F. C. and J. Rivington, 1812.

Vickery, Amanda. The gentleman's daughter: women's lives in Georgian England. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1998.

Vincent, Edgar. Nelson: Love and Fame. New Haven: Yale University Press, 2003.

Watson, Kathy. The Devil Kissed Her: The Story of Mary Lamb. New York: Jeremy P. Tarcher/Penguin, 2004.

White, Colin. The Nelson Encyclopedia. Mechanicsburg, PA: Stackpole Books, 2002.

Wilkins, W. H. Mrs. Fitzherbert and George IV. New York: Longmans, Green, 1905.

Wilkins, William Henry. Mrs. Fitzherbert and George IV. Longmans, Green and co.: London, 1905.

Willson, Beckles. George III, as man, monarch and statesman. London: T. C. & E. C. Jack, 1907.

Wilson, Ben. The making of Victorian values: decency and dissent in Britain, 1789–1837. New York: Penguin Press, 2007.

Wilson, Harriette. Harriette Wilson's Memoirs. Ed. Lesley Blanch. London: Phoenix, 2003.

Примечания

1

Должностное лицо в Оксфорде, в чьи обязанности входил надзор за студентами.

2

В настоящее время пюпитр хранится в Британской библиотеке.

3

Пер. Е. Ю. Гениевой.

4

Гордоновские мятежи легли в основу романа Чарльза Диккенса «Барнеби Радж».

5

Фрейлина высшего ранга.

6

Пьеса была адаптацией комедии Уильяма Уичерли «Провинциалка». В центре сюжета – молодой повеса, притворившийся импотентом, чтобы получить доступ ко всем замужним дамам. Грубому юмору эпохи Реставрации не было места на сцене XVIII века, и все скабрезности были вычищены из комедии. Вместе с ними ушло и ее очарование.

7

Клуб «Синих чулков» был основан Элизабет Весей и Элизабет Монтагю в начале 1750-х. Хотя клуб был основан для того, чтобы дать женщинам возможность поучаствовать в интеллектуальных дискуссиях, свое название он получил благодаря писателю и переводчику Бенджамину Стиллингфлиту, который приходил на заседания в синих шерстяных чулках вместо дорогих шелковых (и черных, конечно). Впоследствии выражение «синий чулок» стало обозначать дам, ставящих во главу угла образование и интеллектуальное развитие, пусть даже в ущерб традиционным женским обязанностям.

8

Приз, выдававшийся супругам, которые жили душа в душу.

Content

Екатерина Кош, Елена Прокофьева
Джейн Остен и ее современницы

Предисловие

Глава I Джейн Остен

Глава II Герцогиня Джорджиана и счастливый треугольник

Глава III Мария Фитцгерберт, тайная жена принца-регента

Глава IV Оскорбленная королева Каролина

Глава V Дора Джордан – актриса, фаворитка и многодетная мать

Глава VI Эмма Гамильтон; «прекрасная вакханка»

Глава VII Фанни Берни – предтеча Джейн Остен

Глава VIII Безумная Мэри Лэм, убийца и нежная сестра

Глава IX Первая феминистка Англии Мэри Уолстонкрафт

Глава X Любовь и кошмар. Мэри Шелли

Глава XI «И демоном была ты мне!». Леди Каролина Лэм

Глава XII Шантажистка Харриэт Уилсон: «Публикуй, и будь ты проклята!»

Избранная библиография

Источники на русском языке

Источники на английском языке

Примечания