Юрий Жук

Вопросительные знаки в «Царском деле»

© Жук Ю. А., 2013

© "БХВ-Петербург", 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

От автора

Бесконечные споры вокруг трагической гибели Царской Семьи[1] будоражат общественное мнение на протяжении вот уже более двадцати лет. То есть приблизительно с того момента, когда газета «Московские новости» под заголовком «Земля выдала тайну» опубликовала на своих страницах интервью с известным писателем-кинодраматургом Г. Т. Рябовым. Человеком, который на страницах широкой печати впервые поведал миру о том, как ещё в 1979 году на месте Cтарой коптяковской дороги лично им, А. Н. Авдониным, М. С. Кочуровым и его товарищами была обнаружена так называемая тайная «царская могила».

Поначалу эта статья не стала достоянием широкой общественности, так как упомянутое издание не пользовалось особой популярностью. Но постепенно интерес к этой теме всё более рос и ширился, чему в немалой степени способствовали публикации ещё одного известного писателя-драматурга – Э. С. Радзинского, который в 1990 году под заголовком «Расстрел в Екатеринбурге» опубликовал на страницах нескольких номеров «Огонька» отрывки из своей, тогда ещё только готовящейся к выходу, книги «Господи… спаси и усмири Россию! Николай II. Жизнь и смерть».

С падением тоталитарного коммунистического режима и приходом в нашу страну свежего ветра перемен в виде демократических преобразований немалая часть российского общества всерьёз заинтересовалась обстоятельствами трагической гибели Царской Семьи. А после того как в 1991 году состоялось официальное вскрытие «царской могилы», появилась масса статей, каждая из которых толковала это обстоятельство на свой лад. Суть же их, как правило, сводилась лишь к одному: чьи всё же кости были изъяты из этой могилы – «царские» или нет?

Разумеется, сторонников версии, что извлечённые из могилы костные останки оказались не «царскими», было намного больше. Ну, ещё бы! Ведь Г. Т. Рябов был в своё время человеком, в некоторой степени близким к бывшему Министру внутренних дел Н. А. Щёлокову. А точнее – являлся его помощником по вопросам кинематографии и искусства, да ещё и носил звание «Заслуженного работника МВД СССР». И как раз именно он заявил впервые о «царской могиле». А раз так, то – ату его! Уж он-то точно и есть тот самый «засланный казачок»! Ибо, бесспорно, действуя по заданию вездесущего КГБ, он сотоварищи претворил в жизнь одну из самых грандиозных афер ХХ века, а именно – подбросив в безымянную могилу несколько «царских или схожих с ними костей» (как только додумались до подобных идиотских формулировок!), объявил её той самой «тайной царской могилой»!

Разумеется, любой здравомыслящий человек не поверит в эту чушь. Но ведь нашлось много последователей, разделяющих такую точку зрения, искренне уверенных в том, что могила сия – не что иное, как грандиозная фальсификация НКВД–КГБ!

И закрутилось! И понеслось! Профессиональные историки, просто любители и, конечно же, вездесущие журналисты начали на все лады подвергать сомнению подлинность останков убиенной Царской Семьи! А посему, какие только «сенсационные» версии не выходили из-под их перьев!

Здесь и повторение стародавней «журналистской утки» об отрубленных головах Венценосной Семьи, попавшей ещё в 20-е годы минувшего столетия в западную печать благодаря циркулирующим в эмигрантской среде слухам и рассказам бывшего монаха-расстриги Илиодора (С. М. Труфанова), якобы видевшим эти головы в Кремле, где они некоторое время хранились в заспиртованном виде. (А ведущие популярной некогда программы «Взгляд» впоследствии даже утверждали, что непосредственно у В. И. Ленина в сейфе!)

Не меньший интерес у российского читателя вызвала и «научно подтверждённая» версия рижского историка А. Н. Грянника о, якобы, спасшейся чудом Царской Чете, окончившей свои дни на Кавказе под фамилией Берёзкины. А когда не получилось с «Берёзкиными», то подобно чёртику из табакерки появилась некая Наталья Петровна Билиходзе, объявившая себя Великой Княжной Анастасией Николаевной! И даже, как будто бы, от своего имени написавшая книгу с громким названием «Я – Анастасия Романова», вышедшую спустя семь лет после её смерти!

А сколько сумятицы внёс бывший ведущий корреспондент газеты «Правда» А. П. Мурзин, написавший в своё время книгу «Целина», автором которой многие до сих пор продолжают считать «дорогого Леонида Ильича»! А ведь именно с его – А. П. Мурзина – подачи на страницах «Комсомольской правды» были опубликованы предоставленные им «сенсационные материалы» в виде открытого письма Патриарху Московскому и Всея Руси Алексию II, озаглавленного «О чём рассказал перед смертью цареубийца Ермаков». Суть же рассказа А. П. Мурзина сводилась к тому, что в марте 1952 года ему и его товарищу (в то время студентам факультета журналистики УрГУ) ровно за месяц до своей кончины цареубийца П. З. Ермаков раскрыл во всех деталях «страшную тайну» уничтожения тел Царской Семьи. И что, якобы, именно во время этих минут откровения, Пётр Захарович пояснил то, о чём молчал долгие годы – лично им были сожжены три трупа: Государя, Наследника Цесаревича и Великой Княжны Анастасии Николаевны. Правда, жгли их, как было также заявлено, по приказу Ф. И. Голощёкина «безголовыми», поскольку последний, будучи по профессии зубным техником, объяснил, что, дескать, зубы не горят… Со слов того же П. З. Ермакова выходило, что отрубленные накануне головы «куда-то забрал» П. Л. Войков. А то, что при сожжении тел не было видно дыма и огня, он объяснил тем, что трупы жгли недалеко от деревни Коптяки, жители которой всегда занимались углежжением… И что вот на этих-то углях «…мы и жгли. Поливали бензином и жгли»…

А что же тогда говорить о многочисленных пережёвываниях одной и той же версии «жидомасонского заговора», вследствие которого, якобы, Царская Семья и была убита? И это несмотря на то, что всех лиц еврейского происхождения, имеющих прямое отношение к убийству и сокрытию тел (имеются в виду непосредственные руководители и исполнители низового звена), было всего трое: Ф. И. Голощёкин, Я. М. Юровский и И. И. Родзинский. Однако доподлинно известно, что Шая-Ицка Исаакович (Филипп Иванович) Голощёкин, хотя и был иудеем, но, подобно многим сынам израилевым, рано вступившим на путь революционной борьбы, никогда не тяготел к вере своих предков. В свою очередь, Янкель Хаимович (Яков Михайлович) Юровский ещё в 1903 году, будучи в Германии, изменил вере отцов, приняв лютеранство, и сделал это для того, чтобы не иметь трений с местной общиной из-за его сожительства с замужней женщиной, супруг которой в то время отбывал наказание за уголовное преступление. А вот с Исаем (Исайей) Иделевичем Родзинским дело и вовсе приняло интересный оборот! Его отец Идель Абрамович был Земским Врачом, которому удалось достичь серьёзных результатов в борьбе с инфекционными болезнями. Став со временем выкрестом, он за свою подвижническую деятельность был Высочайше пожалован двумя орденами: Св. Станислава 3-й степени и Св. Анны 3-й степени. А поскольку награждение вторым из упомянутых орденов автоматически причислило его к дворянскому сословию (Личному Дворянству), то, как знать, – не случись в России Октябрьского переворота 1917 года, весьма возможно, что его сын Исайя вполне мог бы впоследствии стать уже Потомственным Дворянином! В силу сказанного, жизненные пути всей этой троицы в предреволюционный период (как бы кому ни хотелось притянуть их, что называется, за уши к участию в мифическом «жидомасонском заговоре») тем более не стыкуются с заведомо отведёнными им ролями неких эмиссаров Всемирного Сиона, присланных специально в Екатеринбург для выполнения там особой миссии по «принесению в жертву Православного Царя».

Нельзя также не сказать и о так называемых «каббалистических знаках», обнаруженных следствием в той самой комнате нижнего этажа дома Ипатьева, где произошло убийство Царской Семьи, о которых написана масса всевозможного материала. С подачи английского журналиста Р. Вильтона, волею судеб ставшего ближайшим помощником следователя Н. А. Соколова, имевшиеся на стенах почеркушки (пробы пера) некоторые исследователи с маниакальным буквально упорством продолжают выдавать за некие секретные знаки, напрямую связанные с так называемым «ритуальным убийством Царской Семьи». И подобное положение вещей длится вот уже более девяти десятилетий! Причём новый, так сказать, современный, виток таковым измышлениям задал историк П. В. Мультатули, являющийся правнуком Старшего Повара Высочайшего Двора И. М. Харитонова, принявшего мученическую смерть в доме Ипатьева вместе с Царской Семьёй и другими верными слугами. Получив за свой труд «Свидетельствуя о Христе до смерти» благодарственное письмо от Патриарха Московского и Всея Руси Алексия II и, как следствие сего, – одобрение отдельных высокопоставленных представителей РПЦ, он сумел развить потрясающую по своему размаху деятельность, вылившуюся в конечном итоге в написание не одной сотни страниц, посвящённых уже давно всем набившей оскомину теме «ритуального убийства». И надо сказать, что П. В. Мультатули далеко не одинок в своих измышлениях. Этой же самой версии «ритуального убийства» придерживаются такие известные современные историки и исследователи, как В. И. Корн (настоящая фамилия Корненко), М. В. Момот, Л. Е. Болотин, Ю. Г. Григорьев (настоящая фамилия Айдаш) и др., также сделавшие немало для того, чтобы направить общественное мнение по пути недоверия Правительственной комиссии и исключительно ради собственного пиара внести дополнительный диссонанс в и без того весьма сложную тему изучения обстоятельств гибели Царской Семьи.

Эстафету вышеупомянутых лиц подхватили ещё более «продвинутые» исследователи, ярким примером которых может считаться некий автор, пожелавший остаться неизвестным. Выложив свою статью «Чёрная месса революции» на сайте «Провидение», он даже пожурил П. В. Мультатули за то, что последний, уделив в своей книге слишком много внимания «отметанию возможных обвинений в антисемитизме (…), не очень разобрался в самом ритуале»… И надо сказать, что версия этого анонима переплюнула, что называется, всех и вся… Ведь согласно ей, известный американский банкир еврейского происхождения Якоб Генрих Шифф послал Я. М. Свердлову приказ об уничтожении Царской Семьи и направил специальных людей, которые должны были бы осуществить «ритуал». В свою очередь, Я. М. Свердлов «передаёт приказ Юровскому, обязав его выполнить всё в точности – в частности, увести поварёнка и обязательно дождаться прибытия специальных людей». Автор также считает, что наряду с членами расстрельной команды, которые имели в своём распоряжении «стволы: наганы, кольт и пистолеты американского производства» (уже одни эти слова: «стволы» и «пистолеты американского производства» – говорят сами за себя!), в убийстве Царской Семьи принимали участие и «раввины (!!!), у которых были ритуальные ножи. (…) Ножи эти по форме совпадали с трёхгранным штыком русской винтовки». (Заметь, читатель, не с четырёхгранным, каковым на самом деле была оснащена трёхлинейная винтовка образца 1891/1910 г.г., состоявшая на вооружении Императорской Русской Армии до 1917 года, а с трёхгранным штыком к пехотным кремнёво-капсюльным ружьям начала XVIII – середины XIX века! А это, в свою очередь, ещё один, весьма яркий штришок, показывающий уровень компетенции данного автора!) Однако описание самого убийства Царской Семьи этим автором превосходит, что называется, все ожидания:

«Убийцы сразу же стали стрелять по ногам жертв. Это было нужно для того, чтобы привести жертвы в состояние шока, лишить их способности к активному сопротивлению (некоторые пули прошли мимо, некоторые навылет – так образовались следы выстрелов на восточной стене).

Вероятно, стреляли только четверо из присутствующих убийц – раввины не стреляли.

Когда жертвы попадали на пол, Юровскому и остальным троим потребовалось проверить, у всех ли имеются ранения и кое-кого, кто слишком активно шевелился, – дострелить в мягкие части тела (стреляли сверху вниз, по лежащим людям, стремясь ни в коем случае не повредить жизненно важных органов и головы – так появились следы пуль на полу), затем жертвам заклеили или заткнули рты: “И смерть их … пусть будет при заткнутом рте, как у животных, которые умирают без голоса и речи”.

Этим, по-видимому, объясняется тот факт, что никто из свидетелей впоследствии не упоминал криков жертв, и даже описание крика Демидовой выглядело так, как будто свидетели сами его не слышали, а описывали с чьих-то слов.

Потом жертвы потребовалось привести в вертикальное положение (согласно экспертизе в деле Бейлиса, жертва должна умирать в вертикальном положении). Но поскольку жертв было много, и по большей части это были взрослые дородные люди, убийцы решили в особо тяжёлых случаях усаживать жертву на стул и держать вертикально верхнюю часть туловища.

Начали с Государя: раввины нанесли ему требуемое количество ударов и выточили кровь, потом перешли к Государыне. Государыня успела схватиться рукой за икону, которую носила на груди, – удар ритуального клинка, направленный в её сердце, заодно рассёк ей палец. Потом перешли к Наследнику, потом – к Царским Дочерям.

И тут убийц ждал первый сюрприз: у девушек оказались те самые “брильянтовые” лифчики, которые потом представлялись Юровским как некие “бронежилеты”.

Мультатули убедительно обосновывает, что зашитые в слои ваты брильянты не только не могли бы предохранить тело от выстрелов, но наоборот, были дополнительным поражающим фактором.

А вот если бы удары наносились ножом, который держали в руке, – тогда вполне вероятно, что, натолкнувшись на твёрдое препятствие, лезвие могло пройти криво и порезать кожу. Возможно, именно этим и объясняются найденные впоследствии в открытой шахте куски человеческой кожи. Таким образом, с Царскими Дочерьми пришлось возиться дольше и больше, чем предполагалось».

Так вот как, оказывается, была убита Царская Семья: в положении сидя, связанная, да ещё и с заклеенными ртами! А мы-то, наивные, считали, что это преступление было совершено не столь изощрённым способом… И если говорить честно, то становится весьма обидно, что эта и ей подобная шизофрения (другого слова здесь просто не найти!) по-прежнему продолжает вызывать в нашем обществе определённый интерес, многие годы держась на исконно-традиционном российском недоверии к официальной власти и, как следствие сего, к Правительственной комиссии, выводы которой поставили окончательную точку в деле обретения и идентификации останков Царской Семьи.

Однако более всего обидно за то, что своеобразный клин между официальным следствием и выводами упомянутой комиссии, если так можно выразиться, вбивают некоторые представители РПЦ. А это, в свою очередь, создаёт самую благоприятную почву для распространения всяческих, абсолютно лишённых здравого смысла домыслов, высказываемых отдельными исследователями.

Поначалу Синодальная Комиссия РПЦ по канонизации святых поставила перед Правительственной комиссией десять вопросов, которые, по моему мнению, можно было бы сравнить с небезызвестными в своё время «десятью сталинскими ударами». А получив вполне исчерпывающие ответы на таковые, сочла их недостаточно удовлетворительными и стала проводить собственные расследования, привлекая к ним людей, порой, совершенно некомпетентных…

Дело дошло до абсурда: при появлении первых лиц РПЦ в Петропавловском Соборе Санкт-Петербурга, двери Екатерининского придела закрывают… Точно такая же картина наблюдалась и при захоронении в стенах этого собора останков Вдовствующей Императрицы Марии Фёдоровны, доставленных из Дании в Россию в сентябре 2006 года. И при всём при этом митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир (В. С. Котляров) ни разу (!) не разрешил проведение богослужений в этом церковном приделе. То есть, получается парадокс – в тысячах храмов превозносятся молитвы во славу Царственных Страстотерпцев, а непосредственно к самим Святым Мощам Венценосной Семьи со стороны РПЦ наблюдается, мягко говоря, полное безразличие!

Но и это ещё не всё. Зачем-то понадобилось засыпать шахту, расположенную сейчас на территории монастыря «Ганина яма», в которой в июле 1918 года состоялось первоначальное «захоронение» Царской Семьи, хотя таковая уже сама по себе являлась святыней. Я уже не говорю про бывшую «царскую могилу» на участке Старой Коптяковской дороги, из которой в 1991 году были извлечены останки Царственных Мучеников. Побывав последний раз на этом месте в конце июля 2011 года, я был поражён степенью запустения – сломанная лавочка, мусор, пустые пластиковые бутылки и засохшие гвоздики на мостике из шпал…

(И, тем не менее, именно это место, отведённое в законном порядке под «Мемориал Романовых», – откуда, кстати говоря, исходя из официальной позиции РПЦ, группой «Авдонина-Рябова» были извлечены «лже-останки», – вдруг почему-то стало сферой жизненно важных интересов Екатеринбургской епархии. Посему, с целью организации на территории прилегающего к нему «Железнодорожного лесного парка» (куда, безусловно, вошёл бы и один из его исторических участков – «Мостоотряд № 72», ранее именуемый, как «Поросёнков лог») руководители оной пожелали возвести храмовый комплекс с магазинами, пунктами питания и православным кладбищем.

Проведя соответствующую работу, екатеринбургским батюшкам удалось без особого труда в ноябре 2009 года заключить с Правительством Свердловской области договор аренды земельного участка площадью в 15 га сроком на 49 лет с суммой аренды в 8 тысяч рублей в год! Однако решение это получило широкую огласку и вызвало взрыв недовольства среди местных учёных-археологов, историков, краеведов, а также некоторой части общественности Екатеринбурга. И это справедливо, поскольку на сегодняшний день «Мемориал Романовых» – одно из немногих уцелевших мест, связанных с Царской Семьёй, сохранившихся на Урале в первозданном виде.

А так как никакие уговоры и разъяснения по поводу экологической опасности, а, главное, – нарушения облика этого исторического участка лесопарковой зоны не оказывали на местных первоиерархов никакого воздействия, Зам. Генерального директора НП «Центр по охране и использованию памятников истории и культуры Свердловской области» А. Григорьев понял, что данный вопрос может быть решён только в установленном законом порядке. Справедливо полагая, что будущие строительные работы, в первую очередь, смогут нанести непоправимый вред непосредственно самому «Мемориалу Романовых», он обратился в Уставной Суд Свердловской области, решение которого было беспрецедентным для российского судопроизводства – высшая судебная инстанция Среднего Урала приняла сторону истца, не дав свершиться очередному святотатству!)

Зато в монастыре «Ганина яма» в то же самое время жизнь шла, что называется, полным ходом: прибывали паломники, свадебные кортежи, автобусы с туристами, автомобили с местными жителями, бойко шла распродажа сувениров с царской символикой, работали буфет и столовая со всякой снедью. Не знаю, как у других, а лично у меня создалось впечатление, что я находился не в божьей обители, а на какой-то бурлящей народом ярмарке, где для полноты картины не хватает лишь торговцев шашлыками… В то же самое время у Поклонного Креста близ бывшей шахты молодой гид, явно в соответствии с полученными им указаниями, «во всех деталях» объяснял собравшимся, как были разрублены на части тела Святых Мучеников и впоследствии сожжены, подобно костям царя Едомского…

Исторические «перлы» несколько другого толка (но в рамках официальной позиции РПЦ) мне удалось также слышать и из уст женщины-гида, ведущей своё повествование перед Поклонным Крестом, установленном рядом с местом нахождения бывшей Верхне-Синячихинской шахты близ Алапаевска. (Сейчас это территория Алапаевского мужского монастыря Новомучеников Российских.) Так вот (не знаю, сознательно или от незнания сути излагаемого ей вопроса), она в весьма красноречивых выражениях рассказывала присутствующим о том, как накануне убийства Князей Романовых, последние были ограблены, что называется, до нитки, после чего при них остались лишь одни нательные крестики… И хотя этот рассказ также никоим образом не соответствовал реальной действительности, в последнее время, видимо, стало в порядке вещей делать подобные безответственные заявления перед широкой аудиторией, углубляя тем самым пропасть между истиной и формируемым таким образом «общественным мнением»! А меж тем, кое-кому должны быть хорошо известны слова, сказанные Св. Александром Невским своей дружине: «Не в силе Бог, а в правде!». (Эти же самые слова написаны в виде эпитафии на могильном кресте следователя Н. А. Соколова, похороненного во французском городе Сальбри!)

И, тем не менее, посещая это святое место, вы всякий раз можете услышать рассказ о песнопениях, доносившихся из шахты, чуть ли не спустя сутки, как туда были сброшены несчастные жертвы. И это, заметьте, после того, как каждой из жертв был предварительно нанесён сильнейший удар обухом топора в височную область головы, принёсший травму, несовместимую с жизнью!

Не менее популярен и рассказ о том, как, находясь в чреве шахты, Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна перевязывала своим апостольником голову кому-то из раненных князей. И как потом, по извлечении из шахты тел убиенных, благоухали лишь тела Великой Княгини и её Крестовой Сестры Варвары Яковлевой, а все остальные, якобы, были подвержены тлену… Однако и это, так называемое, «свидетельство» – не более чем фантазия, широко поддержанная ещё в 1918–1919 годах некоторыми священнослужителями и народной молвой. На деле же, тела этих двух женщин, находясь в той же самой среде, что и тела всех остальных, точно так же были подвергнуты гнилостным изменениям, свидетельством чему является беспристрастный документ в виде Протокола и заключения медико-милицейского осмотра от 26 октября 1918 года.

Впрочем, этот список исторических несоответствий можно продолжать до бесконечности…

Теперь о данной работе. Её название «Вопросительные знаки в “Царском Деле”» не случайно, поскольку она знакомит читателя с наиболее спорными вопросами так называемого «Царского Дела», которые ранее либо вовсе не освещались, либо трактовались, как правило, некоторыми исследователями, исключительно в рамках следствия 1918–1919 годов, то есть без учёта вновь открытых обстоятельств. Взявшись за написание данной книги, автор постарался осветить в ней лишь некоторую часть этих самых спорных вопросов, вызывающих общественный интерес. Ибо освещение таковых в полном объёме в отдельно взятом труде, да ещё и одним автором, практически невозможно. Как невозможно, впрочем, было бы одному человеку ответить на те самые пресловутые десять вопросов, поставленных Синодальной комиссией РПЦ перед следствием и Правительственной комиссией, для чего понадобилось бы написание целой книги за авторством, как минимум, нескольких учёных мужей. Поэтому материал, предложенный на суд читателя в этой работе, затрагивает лишь некоторые из упомянутых вопросов, которые, на взгляд автора, являются важнейшими и которые, соответственно, находятся в сфере его компетенции.

Следует также обратить внимание читателя на то, что книга снабжена многочисленными иллюстрациями, немалая часть которых публикуется впервые.

Подводя итог всему сказанному, автор искренне надеется, что ознакомившись с этой книгой, читатель всерьёз задумается над тем, насколько непростыми и порой спорными могут быть кажущиеся незыблемыми и давно известными «постулаты» «Царского дела», безусловно требующие самого тщательного изучения.

Глава 1

Почему Британский Лев не пришёл на помощь Двуглавому Орлу? (Планы союзников по спасению Царской Семьи)

События Февральской революции и отречение от Российского Престола Государя Императора Николая II не было полной неожиданностью для международного сообщества.

Но любая революция – это, прежде всего, политическая ситуация с непредсказуемыми последствиями, которые, в свою очередь, создают немыслимое количество проблем. Так случилось и с русской революцией 1917 года, которая быстро доказала всему миру, что она не собирается развиваться по чьему-либо сценарию. Помимо политических обстоятельств, Германия, союзники и Япония, а также несколько других наций, всё ещё имели некоторые связи с Царём. Одни – были связаны союзническими обязательствами, другие – родственными узами, третьи – и тем, и другим.

После произошедших в феврале 1917 года революционных событий большинство правительств на Западе выражало надежду, что, захватившее власть новое Временное Правительство, останется верным союзническому долгу и заставит русскую военную машину действовать в своих интересах более решительно. И действительно, возглавивший Кабинет Министров Князь Г. Е. Львов был сторонником продолжения войны с Германией, что в немалой степени успокоило опасения общественности союзных России государств, большая часть которой поддалась на провокацию в виде необоснованного слуха, что Государь Император Николай II может подписать сепаратный мир с Германией. Но для германского правительства революция 1917 года в том виде, в каком она произошла, не предвещала ничего, кроме поражения в войне. К тому же Германия имела свои собственные планы относительно России, в которых не отводилось места для Временного Правительства.

Но в то самое время, когда Германия при активной поддержке большевистских лидеров изо всех сил пыталась свергнуть Временное Правительство, многие британские и американские официальные лица наивно верили, что новое правительство России ведёт её курсом просвещения и демократии[2].

В действительности же революция в России была сделана при помощи не только германских, но и американских денег. Однако отсюда отнюдь не следует, что эти деньги были деньгами правительства Северо-Американских Соединённых Штатов (САСШ).

Существует также неподтвержденная версия, что международное банковское сообщество, включавшее в числе прочих Банковские дома Куна и Леба в Америке и Ротшильда в Германии, оказало значительную поддержку усилиям большевиков в России. Ведь свергнутый царский режим в России долго преследовал евреев, и возможность поквитаться с ним, нанести ему смертельный удар, могла приветствоваться некоторыми банкирами еврейского происхождения в Соединённых Штатах. Так, американский банкир еврейского происхождения Якоб Шифф из Банка «Кун энд Леб», очевидно, имел личные причины для поддержки свержения царя. Поскольку Лейба Троцкий (Л. Д. Бронштейн), предположительно, во время своего пребывания в Америке находился в компании Я. Шиффа, некоторые историки, не имея, правда, тому доказательств, не без основания считают, что банкир персонально финансировал «демона революции». Но одно совершенно точно – Я. Шифф поддерживал Временное Правительство в 1917 году[3].

Немного ранее Я. Шифф играл значительную роль в финансировании успешных японских военных усилий против России в 1904 и 1905 годах. А в 1915 году, когда лорд Руфус Даниэль Исаакс Ридинг – последний британский посол в САСШ – пытался собрать заём для сил Антанты в Америке, Я. Шифф внёс вклад при условии, что ни одного цента из этих денег не пойдет в Царскую Россию. Но задуманное сработало в обратную сторону, поскольку Р. Ридинг (который также был еврейского происхождения) не потерпел никаких условий, которые исключали бы союзников. А когда об этом узнала широкая общественность, Я. Шифф подвергся сильным атакам в прессе и был «окрещён» сторонником Германии. И хотя нельзя исключить возможность того, что Я. Шифф изначально поддерживал революцию, но уже в конце 1917 года можно было увидеть, что многие представители еврейского истеблишмента предлагали свою поддержку в свержении большевистского правительства.

В связи с этим следует отметить, что президент Вудро Вильсон был выбран американцами на платформе, которая обещала стране, что Северо-Американские Соединённые Штаты будут всегда сохранять свою позицию изоляции и при любых условиях находиться вне театра военных действий Первой мировой войны. Но пока Америка выжидала, один из ближайших советников президента В. Вильсона – Чарльз Крейн – на основе своей долгой дружбы с лидерами пришедшего к власти Временного Правительства начал призывать президента изменить курс американской политики по отношению к России. Мотивом к этому послужило свержение Царского режима и «воцарение» демократического правительства, союзнические отношения с которым могли для САСШ открыть путь для вступления в войну на стороне другого, уже не автократического, а демократического правительства.

Чарльз Крейн был промышленником, миллионером и владельцем концерна «Крейн пламбинг» в Чикаго. Относясь весьма критично к проводимому Царским правительством политическому курсу в отношении Америки, он считался человеком, одним из наиболее знающих русские дела. После событий Февральской революции президент В. Вильсон предложил Ч. Крейну занять место американского посланника в России, но последний отказался по личным мотивам. Однако это обстоятельство не помешало ему стать «зодчим» русской политики В. Вильсона. От имени президента Ч. Крейн выбрал на роль посланника в Россию Джорджа Т. Мери из Сан-Франциско, а его помощником – профессора Самуила Харпера.

Таким образом, Ч. Крейн вскоре стал одним из тех людей, которые помогли спроектировать повторное избрание В. Вильсона, а когда Д. Мери ушел в отставку, Ч. Крейн снова «сосватал» на это место будущего посла Дэвида Френсиса из Сан-Луиса, кандидатура которого впоследствии была утверждена В. Вильсоном.

С Россией, по которой Ч. Крейн считался специалистом, он впервые познакомился в 1888 году, находясь в гостях у своего кузена Томаса Смита – сына его родственника по материнской линии, который жил в Москве и был близок ко Двору. (В своих письмах из Москвы Ч. Крейн выражал интерес ко многим сторонам русской жизни.) Столицу Российской Империи Санкт-Петербург Ч. Крейн впервые посетил в 1894 году, остановившись в Гранд-отеле «Европа». (Именно там завязались его первые знакомства с приближенными ко Двору людьми, связи с которыми он тогда называл «близостью к внутреннему кругу Царя и Царицы».) Примерно в это же время началась его дружба с Графом Я. Н. Ростовцевым, Заведующим Канцелярией Её Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны и Её Личным Секретарём. С годами эта дружба крепла, что в конечном итоге привело к тому, что в верхних эшелонах власти Ч. Крейна стали считать одним из ближайших друзей России.

Наряду с влиянием этого человека крепло и его материальное положение. Так, во время строительства Транссибирской железной дороги, начатого в 1891 году, Ч. Крейн был ответственным за переговоры по подписанию контракта на разработку и поставки пневматических тормозов для вагонов между компаниями «Крейн Компани» и «Вестингауз». А в разгар Русско-японской войны Ч. Крейн убедил руководство компании «Вестингауз» выделить значительные средства на организацию госпиталя для раненых и больных воинов под покровительством Государыни Императрицы Александры Фёдоровны.

Во время своих более чем двадцати поездок в Россию с 1888-го и вплоть до революции 1917 года, Ч. Крейн также имел знакомства с некоторыми из членов будущего Временного Правительства: Г. Е. Львовым, А. И. Гучковым и др. Прямое подтверждение этому – знакомство с письмами Ч. Крейна за 1916–1917 годы, из которых становится ясно, что лидеры Февральской революции пользовались его поддержкой. А, благодаря его близости к президенту В. Вильсону, – и фактической поддержкой правительства САСШ. Поэтому нисколько не удивительно, что после отречения Государя Императора Николая II и захвата власти Временным Правительством, один из протеже Ч. Крейна – Дэвид Френсис – примчался признавать последнее, позволяя, таким образом, САСШ стать первой страной, установившей дипломатические отношения с новой Россией. А вскоре за «дебютом» САСШ последовала и Великобритания.

Подобно В. Вильсону, Ч. Крейн стоял за концепцию самоопределения нации. Но в конце 1917 года ситуация в России не казалась такой простой, как в конце 1916-го и начале 1917-го, когда все верили, что Россия под новым руководством Временного Правительства стояла на пути к демократии и продолжению войны с Германией и Австро-Венгрией в полном объёме. Изначально также считалось, что в случае если это правительство потерпит фиаско, отрекшийся Государь и Его Августейшая Супруга могут быть снова восстановлены на Российском Престоле как конституционные монархи, либо, в противном случае, спокойно уехать в Англию.

* * *

Но если и существовал город, где падение Российской Монархии само по себе могло ожидаться с огромным страхом, так это был Лондон. И не только потому, что Государь Император Николай II был преданным союзником Антанты в войне против Германии. Просто Он и Государыня Императрица Александра Фёдоровна оказались связаны с Великобританией целой сетью родственных уз, поскольку оба Они для Короля Георга V были двоюродными братом и сестрой.

Мать Георга V, Королева Александра, была родной сестрой Августейшей Матери Государя Императора Николая II Вдовствующей Императрицы Марии Фёдоровны, что превращало Королеву Александру в тетю царя. Отец Георга V, Король Эдуард VII, был братом матери Государыни Императрицы Александры Фёдоровны, что, в свою очередь, делало его дядей Императрицы. А, кроме того, сестра Эдуарда VII, Королева Виктория, была замужем за Королем Фридрихом III Прусским, что делало мать Русской Императрицы, герцогиню Алису Гессенскую, тётей её сына Кайзера Вильгельма II. И, наконец, Августейшая Мать Государя Императора Николая II, Вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна, была сестрой Королевы-Матери Александры, тёти германского кайзера.

Как видно из сказанного, переплетение родственных уз европейской и российской монархических семей было весьма значительным. Но когда их страны столкнулись, Англия и Германия не захотели считаться с этими столь тесными связями.

Однако, прежде чем перейти к описанию происходивших далее событий, думается, следует пояснить некоторые обстоятельства, предшествующие таковым.

После подписания Манифеста об отречении уже бывший Государь Император Николай II направился в находившуюся в Могилеве Ставку Верховного Главнокомандующего, куда Он прибыл 3/16 марта 1917 года для прощания с войсками. Вероятнее всего, в первый день Его пребывания в Ставке в некоторых головах и зародилась мысль о необходимости временного отъезда Царской Семьи из России в Великобританию. Изначально таковая, вероятнее всего, принадлежит Начальнику Штаба Ставки Верховного Главнокомандования Генерал-Адъютанту М. В. Алексееву, а не генералу Д. Х. Вильямсу – главе Английской военной миссии при Ставке[4] – и уж, конечно, не Временному Правительству.

Обсудив этот вопрос с Государем и приняв от Него на сей счёт собственноручную записку, генерал М. В. Алексеев уже 4/17 марта 1917 года направил на имя Министра-Председателя Временного Правительства князя Г. Е. Львова телеграмму за № 54, в которой отразил три главных требования экс-Императора: «Отказавшись от Престола, Император просит моего сношения с Вами по следующим вопросам. Первое. Разрешить беспрепятственный проезд Его с сопровождающими лицами в Царское Село, где находится Его больная Семья. Второе. Обеспечить безопасное пребывание Его и Семьи с теми же лицами в Царском Селе до выздоровления Детей. Третье. Предоставить и обеспечить беспрепятственный проезд Ему и Его Семье до Романова на Мурмане с теми же лицами…». А от себя лично генерал М. В. Алексеев настоятельно ходатайствовал «… о скорейшем решении правительства указанных вопросов, что особенно важно для Штаба Верховного Главнокомандующего, как и для самого отрекшегося Императора»[5]. Ответа не последовало.

В этот же день к генералу М. В. Алексееву обратились начальники военных миссий со следующим заявлением:

«Дорогой генерал Алексеев!

Мы, начальники Союзных Военных Миссий, предлагаем, – при условии, что по Вашему мнению, правительство на это условие согласится и что будет принято решение о отъезде Его Величества в Царское Село, – сопровождать его до Царского Села.

Мы полагаем, что это является нашим долгом, ввиду тех отношений, которые существовали между нами и Государем Императором, когда Его Величество был Верховным Главнокомандующим, и что долг этот будет признан правительством.

При указанных условиях мы просим Вас содействовать этой поездке.

Примите, дорогой генерал, наш искренний привет.

Хенбри, Вильямс, Жанен, Коанда, Ромен, барон де Риккель»[6].

В своём ответном послании, адресованном английскому генералу Д. Х. Вильямсу, Генерал-Адъютант М. В. Алексеев сообщал, что: «… эта поездка неудобна. Мне придётся сноситься с Временным Правительством, что может вызвать задержку отъезда Государя Императора».

Обеспокоенный задержкой ответа, генерал М. В. Алексеев уже на следующий день (5/18 марта 1917 г.) дублирует ранее поданную телеграмму, адресуя её уже на два имени: Министра-Председателя Временного Правительства князя Г. Е. Львова и Председателя Государственной Думы М. В. Родзянко: «В дополнение своей телеграммы от 4 марта № 54 очень прошу ускорить разрешение поставленных вопросов и одновременно командировать представителей для сопровождения поездов отрекшегося императора до места назначения».

Наконец 6/19 марта 1917 года от Временного Правительства был получен долгожданный ответ:

«Его Императорскому Величеству.

Шифрованная телеграмма Председателя Совета Министров князя Львова Генерал-Адъютанту Алексееву из Петрограда от 6 марта 1917 года.

Временное Правительство разрешает все три вопроса утвердительно; примет все меры, имеющиеся [в] его распоряжении: обеспечить беспрепятственный проезд [в] Царское Село, пребывание [в] Царском Селе и проезд до Романова – [на] Мурмане. № 938

Министр-председатель князь Львов

Верно: Генерал-Лейтенант Лукомский».

То есть, как и подтвердили все дальнейшие события, Временное Правительство с самого начала не желало видеть отрекшегося Императора, проживающим со Своей Семьёй в Крыму.

Но день 6/19 марта 1917 года был ознаменован ещё одним важным событием – телеграммой Короля Георга V, отправленной в Могилёв на имя генерала Д. Х. Вильямса с последующей передачей отрекшемуся Государю[7]:

«События последней недели меня глубоко взволновали. Я думаю постоянно о тебе и остаюсь всегда верным и преданным другом, каким ты знаешь, я был и раньше».

Но известно также и то, что Д. Ллойд Джордж, узнав о падении Российской Монархии, воскликнул с радостью: «Одна из целей войны, для Англии, наконец, достигнута!»

И, наконец, в этот же день Министр Иностранных Дел Временного Правительства П. Н. Милюков встретился с английским посланником Джорджем Бьюкененом[8][9], у которого поинтересовался, как Британия воспримет отъезд Царской Семьи из России к берегам туманного Альбиона, надеясь, что у Великобритании на этот счёт есть какой-то план. Но поскольку никаких таких планов не существовало вовсе, обескураженный Д. Бьюкенен смог лишь ответить П. Н. Милюкову, что он сейчас же поднимет этот вопрос перед Министерством иностранных дел в Лондоне.

На следующий день (7/20 марта) Д. Бьюкенен вновь встретился с П. Н. Милюковым и в ходе состоявшейся беседы спросил последнего, соответствуют ли правде сообщения прессы о том, что бывший Царь арестован. Зная истинное положение вещей, П. Н. Милюков, тем не менее, решил солгать, ответив, что данная информация не совсем правильна, так как бывший Император будет доставлен в Царское Село не под арестом, а в сопровождении соответствующего эскорта, назначенного генералом М. В. Алексеевым.

Описывая эти дни на страницах сборника «Издалека», находившийся в эмиграции А. Ф. Керенский, вспоминал, что 7/20 марта он был в Москве и выступал на заседании Московского Совдепа. Отвечая там на яростные выкрики с мест: «Смерть царю!», «Казните царя!», – он сказал: «Этого никогда не будет, пока мы у власти. Временное Правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность царя и его семьи. Это обязательство мы выполним до конца. Царь с семьёй будет отправлен за границу, в Англию. Я сам довезу его до Мурманска».

8/21 марта Д. Бьюкенен телеграфирует в Лондон вторично, сообщая при этом, что П. Н. Милюков «… очень хотел бы, чтобы Его Величество покинул Россию» и «был бы рад, если бы Английский король и английское правительство предложили бы Царю убежище в Англии»[10].

На сей раз ответ пришёл быстро. В этот же день Министр иностранных дел Великобритании лорд Артур Бальфур сообщил, что его правительство ещё не подготовило приглашение Русскому Царю и, может быть, было бы лучше, если бы он подумал о том, чтобы направиться в Данию или Швейцарию. То есть на тот день это означало официальную позицию Лондона!

В самой же Англии отношение к отрекшемуся Императору было весьма противоречивым. Мировая революция витала в воздухе, и антимонархические чувства всё усиливались. Поэтому переговоры относительно безопасного проезда Царской Семьи Романовых в Англию затягивались. Не следует также забывать, что коалиционное правительство под руководством Премьер-министра Великобритании сэра Дэвида Ллойд Джорджа имело основания быть обеспокоенным предоставлением убежища родственникам короля Георга. При этом под угрозой забастовок социалистически настроенных рабочих, способных остановить предприятия промышленности, Д. Ллойд Джордж не мог действовать открыто.

Опасения Д. Ллойд Джорджа сочетались также с сомнениями самой Британской королевской семьи. Ведь в своё время гражданская война в Англии привела к отсутствию монарха на протяжении почти 10 лет, а более новые события французской революции (а теперь и неприятности самой Царской Семьи) наглядно продемонстрировали, сколь хрупкой в быстро изменяющейся политической ситуации может стать монархическая структура, даже существующая в течение более трехсот лет. Так что король Георг V нисколько не сомневался в том, что любая монархия может быть очень быстро свергнута с престола, примером чему стала Россия, в которой всего несколько лет назад прошли помпезные торжества по случаю 300-летия Российского Императорского Дома Романовых. Поэтому, несколько забегая вперёд, можно сказать, что едва начавшиеся переговоры относительно отправки Царской Семьи в Великобританию, можно сказать, заглохли, не успев начаться. Но об этом чуть далее.

Впрочем, нельзя также утверждать и то, что судьба Царской Семьи была столь уж безразлична для Британской Королевской Семьи. Так, личное беспокойство о Ней Королевы-Матери Александры впервые проявилось в официальных записях, когда Министр иностранных дел Великобритании Артур Джеймс Бальфур написал меморандум личному секретарю королевы сэру Артуру Дэвидсону относительно аспекта, который, быть может, и не приходил в голову королю Георгу.

Своей сестре – Вдовствующей Императрице Марии Фёдоровне – Королева-Мать посылала слова поддержки, что не могло не обеспокоить как британское, так и русское правительство. А сэр А. Бальфур впоследствии даже напишет, что: «Правительство очень оценило бы, если бы не возникло мнения, что из Англии не оказывается влияние с целью восстановить императорский режим».

Проблема заключалась в том, что если Исполком Петроградского Совдепа посчитал бы, что зарубежные государства вмешиваются в ситуацию и поддерживают старый режим, то англо-русский союз и продолжение войны Россией могли быть уничтожены взрывом народного гнева. А это грозило стать ни с чем не сравнимой катастрофой. В связи с этим сэр А. Бальфур признавал, что:

«Безопасность всей Императорской Семьи зависит в значительной степени от строжайшего и очень аккуратного предотвращения какой-либо формы вмешательства или выражения мнения Англии, особенно королем, королевой или королевой Александрой. Даже простейшие послания с выражением симпатии могут быть легко искажены, и рассматриваться с политической точки зрения».

И для этого имелись веские основания. Ведь в тот день, когда Государь прибыл в Ставку, Исполком Петроградского Совдепа, учитывая требования, выдвинутые на многочисленных митингах и собраниях, включил в повестку дня от 3 марта 1917 года вопрос «Об аресте Николая и прочих членов династии Романовых». В ходе продолжительного и бурного обсуждения было дословно следующее постановление:

«Слушали: Об аресте Николая и прочих членов династии Романовых.

Постановлено:

1). Довести до сведения Рабочих Депутатов, что Исполнительный Комитет Совета Рабочих и Солдатских депутатов постановил арестовать династию Романовых и предложить Временному Правительству произвести арест совместно с Советом Рабочих Депутатов. В случае же отказа запросить, как отнесётся Временное Правительство, если Исполнительный Комитет сам произведёт арест. Ответ Временного Правительства обсудить вторично в заседании Исполнительного Комитета».

Специальные же пункты этого постановления касались ареста Великих Князей Михаила Александровича и Николая Николаевича. А, кроме того, в нем указывалось особо, что: «Арест женщин из Дома Романовых производить постепенно, в зависимости от роли каждой в деятельности старой власти». Производство и организацию этих арестов поручалось разработать Военной Комиссии Петросовета, а само постановление Председатель Исполкома Петросовета меньшевик Н. С. Чхеидзе довел до сведения Временного Правительства.

6/19 марта 1917 года на своем заседании Исполком Петроградского Совдепа заслушал заявление Н. С. Чхеидзе по результатам его переговоров с Временным Правительством относительно «… ареста дома Романовых». Н. С. Чхеидзе доложил, что какого-либо окончательного ответа по этому вопросу Временное Правительство не дало, сообщив также о поступившем от генерала М. В. Алексеева заявлении, сделанном от имени Николая Романова, о желании того прибыть в Царское Село. Результатом же этого заседания было постановление «О принятии мер к аресту Николая Романова».

Узнав о таком «либеральном» решении Исполкома, не отвечающем агрессивным настроениям революционных масс, 85 членов Петросовета 7/20 марта 1917 года сделали своему Исполнительному Комитету в ультимативной форме заявление, в котором предлагали последнему потребовать от Временного Правительства принятия безотлагательных и самых решительных мер «к сосредоточению всех членов дома Романовых в одном определённом пункте под надёжной охраной Народной Революционной Армии».

Под сильным нажимом Петросовета, а также не желая выступать в роли «спасителей монархии», предающих интересы революции, Временное Правительство было вынуждено рассмотреть в этот же день вопрос «О лишении свободы отрекшегося императора Николая II и его супруги» и постановить:

1) Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишёнными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село.

2) Поручить генералу Михаилу Васильевичу Алексееву предоставить для охраны отрекшегося императора наряд в распоряжение командированных в Могилёв членов Государственной Думы: Александра Александровича Бубликова, Василия Михайловича Вершинина, Семёна Фёдоровича Грибунина и Савелия Андреевича Калинина.

3) Обязать членов Государственной Думы, командируемых для сопровождения отрекшегося императора из Могилёва в Царское Село, представить письменный доклад о выполненном ими поручении.

4) Обнародовать настоящее постановление.

Выполнение же постановления об аресте Государыни Императрицы Александры Фёдоровны было поручено Командующему войсками Петроградского военного Округа Генерал-Лейтенанту Л. Г. Корнилову, знаменитому своим побегом из австро-венгерского плена.

8/21 марта Генерал Л. Г. Корнилов приехал в Царское Село и, расставив часовых в Александровском Дворце и парке, объявил Императрице, что Она находится под арестом. И хотя эта мера была предпринята под нажимом Исполкома Петросовета, однако в действительности таковая обеспечивала безопасность Царской Семьи, ибо Царскосельский гарнизон к тому времени стал вести себя дерзко и угрожающе. А, кроме того (как вспоминал впоследствии Гофмаршал Высочайшего Двора Граф П. К. Бенкендорф), он посоветовал Государыне при первой же возможности перевезти семью в Романов на Мурмане, чтобы оттуда отправиться в Англию.

Реакция Лондона была быстрой. Получив запрос Д. Бьюкенена, 9/22 марта 1917 года Премьер-министр Великобритании Д. Ллойд Джордж, министр финансов Бонар Лоу, личный секретарь короля Георга V лорд Стэмфордхем и директор Министерства иностранных дел лорд Хардинг провели беседу, итогом которой стало решение предложить отрекшемуся Государю и Его Семье политическое убежище в Англии до окончания войны.

В тот же самый день Министр иностранных дел А. Бальфур отправил в Санкт-Петербург телеграмму, уведомлявшую Д. Бьюкенена о принятом решении, в которой говорилось:

«В ответ на просьбу русского правительства Его Величества охотно предлагают Императору и Императрице убежище в Англии на время войны и надеются, что они воспользуются им. (…) По дальнейшем рассуждении было решено, что для Императора было бы предпочтительней приехать во время войны в Англию, чем в какую-либо иную страну, граничащую с Германией. Возникли опасения, как бы под влиянием Императрицы пребывание в Дании или Швейцарии не стало средоточием интриги, и что в руках мятежных русских генералов Император может стать главой контрреволюции. Это сыграет на руку Германии и создаст риск, которого следует избежать любой ценой».

В телеграмме также уведомлялось и о том, что, передавая об этом решении Временному Правительству, сэр Джордж должен подчеркнуть особо, что это предложение является лишь ответом на его запрос.

Но как бы там ни было, приглашение было сделано, и казалось, теперь всё было готово для того, чтобы Государь и Его Семья могли отправиться в почётное изгнание в Англию. Но судьбе было угодно распорядиться по-своему.

Однако при всём при этом нельзя также забывать и о том, что принимая данное решение, английское правительство нисколько почти не сомневалось в том, что депортируя Царскую Семью в Великобританию, Временное Правительство сделает это быстро и без проволочек.

«Мы полагаемся на то, – говорил, обращаясь к П. Н. Милюкову, Д. Бьюкенен, – что Временное Правительство примет необходимые меры к охране Императорской Семьи», а затем «выразил надежду, что приготовления к отъезду Их Величеств в порт Романов будут сделаны без проволочки. Мы полагаемся, что если с Нею случится какое-либо несчастье, то правительство будет дискредитировано в глазах цивилизованного мира».

Следующая встреча П. Н. Милюкова с Д. Бьюкененом состоялась 13/26 марта 1917 года, во время которой он сообщил, что Государь и Его Семья ещё ничего не знают о проектируемом путешествии, поскольку это несколько преждевременно. А в качестве аргументации в пользу данного положения вещей пояснил, что для этого необходимы, как минимум, два момента: во-первых, преодоление сопротивления Петроградского Совета, а также полное выздоровление переболевших корью Августейших Детей, так как: «Их Величества ни в коем случае не могут выехать прежде, чем Их Дети не оправятся». Таким образом, дело затягивалось.

По прошествии лет Д. Бьюкенен вспоминал:

«Я не раз получал заверения, что нет никаких оснований беспокоиться за Императора, и нам не оставалось ничего более делать. Мы предложили убежище Императору по просьбе Временного Правительства, но так как противодействие Совета, которое оно напрасно надеялось преодолеть, становилось всё сильнее[11], то оно не отважилось принять на себя ответственность за отъезд Императора и отступило от своей первоначальной позиции. И мы должны были считаться с нашими экстремистами, и для нас было невозможно взять на себя инициативу, не будучи заподозренными в побочных мотивах. Сверх того, нам было бесполезно настаивать на разрешении Императору въехать в Англию, когда рабочие угрожали разобрать рельсы впереди его поезда. Мы не могли предпринять никаких мер к Его охране по пути в порт Романов. Эта обязанность лежала на Временном Правительстве. Но так как оно не было хозяином в собственном доме, то весь проект, в конце концов, отпал».

В свою очередь, находясь в эмиграции, А. Ф. Керенский в одном из интервью так объяснял причины произошедшего:

«Что же касается эвакуации царской семьи, то мы решили отправить их через Мурманск и Лондон. В марте 1917 года получили согласие британского правительства, но в июле, когда всё было готово для проезда поезда до Мурманска и министр иностранных дел Терещенко отправил в Лондон телеграмму с просьбой выслать корабль для встречи царской семьи, посол Великобритании получил от Ллойд Джорджа ясный ответ: британское правительство, к сожалению, не может принять царскую семью в качестве гостей во время войны».

Так почему же так изменились настроение британского правительства и позиция Георга V? А вот почему.

Вызванное войной напряжение в обществе привело многие страны Европы к критической точке. Колоссальный масштаб потерь, дефицит, ведущий к потенциальному голоду, и увеличивающаяся бесцельность войны создавали благоприятную почву для массовых беспорядков.

Весной 1917 года эти беспорядки распространились по всей Европе. Своего кризиса они достигли в России, но и правители, и массы других стран Европы знали, что ни одно государство не могло надеяться на продолжение войны без поддержки народа. Британия же, как держава, не в большей степени, чем прочие страны, обладала иммунитетом по отношению к этой тенденции, которая установилась в Европе. В связи с этим обстоятельством Начальник Королевского Генерального штаба Великобритании генерал сэр Уильям Робертсон писал главнокомандующему союзническими войсками Франции маршалу сэру Дугласу Хейгу:

«Я боюсь, что мы не можем уйти от того факта, что в стране существует определенное волнение, которое частично является результатом русской революции. Последнее время были очень серьезные забастовки, и еще остается очень много недовольства».

И это было правдой, так как не менее значимые волнения стали происходить в стране, куда должен был прибыть бывший русский Император и Его Семья.

В то же самое время Король Георг V получал много писем, протестующих против идеи приезда Царской Семьи в Англию, в связи с чем его собственные дурные предчувствия только увеличивались. В результате Георг V в конце марта 1917 года повелел своему личному секретарю лорду Стэмфордхему написать Министру иностранных дел лорду А. Бальфуру письмо, суть которого сводилась к следующему:

«Король много размышлял о предложении своего правительства о предоставлении убежища бывшему Императору Всероссийскому Николаю II и Его Семье; Короля также не оставляет мысль, целесообразно ли это, – “не только по причине опасности путешествия, но принимая во внимание также обыкновенную целесообразность”; поэтому Король и просит своего министра посоветоваться по этому вопросу с Премьер-министром».

2 апреля 1917 года Министр иностранных дел лорд А. Бальфур ответил Королю Георгу V, что отозвать назад официальное приглашение британского правительства уже невозможно, посему правительство Его Величества надеется на то, что Король Георг V не изменит своего первоначального намерения пригласить экс-Императора и Его Семью. Поначалу Король Георг V смирился с этим решением, но уже 6 апреля он, опять-таки через своего секретаря, обратился к лорду А. Бальфуру, и причём дважды, поскольку именно в этот промежуток времени он получил письма от двух лордов, в которых говорилось о растущем среди английской общественности недовольстве тем, что Романовы могут оказаться в Англии.

Но вот что интересно. Уже в первом письме к лорду А. Бальфуру Король Георг V подчёркивал, что он постоянно думает о том, каким образом экс-Император и Его Семья должны прибыть в Англию. (Недовольство общественности было бы действительно неприятно для Королевской семьи, равно как и то, что английский народ мог подумать, что именно он – Король Георг V – является инициатором приглашения своего кузена.) Поэтому король желает, чтобы было рассмотрено «иное решение, касающееся будущего места проживания Их Императорских Величеств». В постскриптуме же к этому письму он подчеркнул особо, что не Король, а его правительство пригласило Царскую Семью…

Во втором же своём письме к лорду А. Бальфуру от 6/19 апреля Король Георг V уже более решительно подошёл к сути данной проблемы, а именно – просил обратить внимание премьер-министра на то, что пребывание Царя в Англии «…могло бы скомпрометировать положение Короля и Королевы».

Обсуждая данную ситуацию в Кабинете министров, Д. Ллойд Джордж, видимо желавший услужить своему монарху, выдвинул Его требования от своего имени, а также скрыл сам факт давления, оказываемого на него и лорда А. Бальфура Королем Георгом V. Позиция монарха, озвученная в сделанном Д. Ллойд Джорджем заявлении, полностью совпадала с мнением левоориентированных министров, также протестовавших против того, чтобы Русский Царь и Его Семья прибыли бы в Англию.

«Российская Империя, – говорил Д. Ллойд Джордж в своём выступлении, вопреки реальности, – это неспособный к плаванию корабль. Каркас прогнил и команда не лучше. Капитан мог ставить паруса только в штиль (…) А Царь был всего лишь короной без головы»[12].

Результат же этой политической интриги немедленно нашёл своё отражение в Петрограде – английский посланник Д. Бьюкенен был проинструктирован о том, что сопротивление приезду Царской Семьи на берега туманного Альбиона стало настолько сильным, что Англия должна получить право «…отозвать обратно ранее данное согласие на предложение русского правительства»[13]. А вскоре после этого Д. Бьюкенен получил ещё одну инструкцию – более не затрагивать эту тему в отношениях с русским правительством, и при очередной встрече с П. Н. Милюковым заявил, что Правительство Его Величества больше не хочет «настаивать» на отъезде Царской Семьи в Англию, а вместо этого британское правительство предлагает, чтобы Царь и Его Семья выехали бы во Францию.

15 апреля Д. Бьюкенен ответил лорду А. Бальфуру, что он совершенно согласен с новым планом. Но британский посланник в Париже лорд Френсис Берти не разделял точку зрения последнего, считая, что пребывание отрекшегося Императора во Франции также крайне нежелательно, о чём сообщил в телеграмме лорду А. Бальфуру:

«Я не верю, что бывшего Царя и Его Семью ожидает здесь тёплый приём. (…) Царицу они не только по рождению, но и по сути относят к проклятым бошам. Она, как Вам известно, сделала всё для достижения соглашения с Германией. Её считают преступницей или душевнобольной, а бывшего Царя – преступником, в то же время полностью находящимся у Неё под каблуком и делающим то, что Она внушает.

Искренне Ваш Берти».

Но, несмотря на это, Посланник и Полномочный Министр России в Лиссабоне П. С. Боткин (родной брат убитого в Екатеринбурге Е. С. Боткина) непрерывно просил французское правительство предоставить царю политическое убежище и тем самым спасти ему жизнь. Его первое обращение к французскому правительству датировано 12/25 июня 1917 года, а последнее – 20 июня/2 июля 1918 года, то есть непосредственно перед убийством Государя и Его Семьи. Но все его попытки были тщетны[14].

И, тем не менее, обмен письмами между королевскими родственниками продолжался. 9/22 апреля 1917 года Д. Бьюкенен сказал лорду А. Бальфуру:

«Я не вижу причины, почему я не могу переадресовывать письма, которые я получаю, членам Императорской Семьи и родственникам в Англию, поскольку это не может скомпрометировать правительство, если получающие письма будут предупреждены о том, что необходимо хранить эти письма в секрете».

Но, несмотря на внешне кажущуюся видимость поддержки близких родственных отношений между королевскими и императорскими домами, здесь всё же нельзя не отметить один весьма интересный факт. В июле 1917 года король Георг V объявил, что изменяет название династии с германской Саксен-Кобург-Готской на Виндзорскую. А это более чем наглядно указывает на то, что изменение фамилии и противодействие приезду Царской Семьи в Англию – не что иное, как неуклюжая попытка Короля Георга V дистанцироваться от своих Августейших родственников.

Все эти межродственные интриги и закулисные политические игры Короля Георга V и Кабинета министров Его Величества привели к тому, что, как уже говорилось ранее, находящийся в Петрограде Д. Бьюкенен оказался в весьма неудобном положении. И, в конце концов, для большинства политиков стало очевидно, что, принимая Царскую Семью в Англии, можно поставить под угрозу не только самое сердце английской демократии (выражавшееся в данном случае в политике невмешательства в дела страны-союзницы), а также и саму английскую монархию. И именно поэтому Король Георг V через членов своего Кабинета Министров сумел, всё-таки, добиться отзыва ранее данного предложения. Однако есть, всё же, большая разница между публичным отзывом официального предложения убежища, данного правительством Великобритании, и персональным отказом «кузена Джорджи», который является всего лишь главой союзной нации. И, добившись желаемого, Король Георг V, как и прежде, продолжет проявлять беспокойство судьбой императорской семьи в кругу своих ближайших родственников. А хранящаяся в фонде № 601 (Николай II, император 1868–1918) Государственного архива РФ переписка Государя с Его английским кузеном (Королем Георгом V) за означенный период – только лишнее подтверждение этому.

В отличие же от личной переписки, официальные бумаги указывают нам на совсем другую картину. Между тем временем, когда поступило предложение о предоставлении бывшему Императору и Его Семье политического убежища в Англии, и трагической екатеринбургской ночью 4/17 июля 1918 года, Царь и Его Семья лишь дважды упоминаются в существующих записях общения между Королём Георгом V и его министрами. Одна из них относится к лету 1917 года, когда Георг V спросил у Форин Офиса: правда ли, что Николай II был переведён в Тобольск?[15] А другая – к маю 1918 года, в которой Он делает свой запрос в МИД Великобритании с просьбой проверить, насколько хорошо обращаются с Царской Семьёй.

Однако рыцарское поведение Короля Георга V в деле оказания помощи другим Своим родственникам в период с 1917 по 1922 год никак не укладывается в рамки неуклонно проводимой Им собственной линии в деле «спасения Царской Семьи», что в свою очередь позволяет предположить, что в данном случае имела место ещё какая-то скрытая причина. Ведь шутка ли сказать, Государь Император Николай II был не только его кузеном, но еще и Фельдмаршалом Королевской Британской Армии, жезл которого генерал Пэджет и лорд Пэмброк вручили Ему в Ставке всего лишь в феврале 1916 года. А раз так, то Король Георг V уж тем более должен был приложить все усилия для того, чтобы спасти не только Своего Августейшего родственника, но и человека, имевшего в английской армии наивысший воинский чин. Так что, английский король не был человеком чести? Но все остальные факты как раз говорят об обратном. Ведь Король Георг V по меньшей мере трижды распространял свою защиту на суверенов, которые были гораздо более отдалены от Него и к тому же находились с Ним в менее родственной связи, нежели экс-Император и Его Августейшая Супруга. Так, например, Он согласился на секретный план союзников спасти Румынскую Королевскую Семью, когда ей угрожало пленение в ходе наступления германских армий зимой 1917 года. А ещё личная защита Георга V простиралась даже на монархов, которые во время войны были его врагами, – как, например, в случае с Австро-Венгерским Императором Карлом в 1919 году. После свержения монархии в этой стране бывший монарх Карл и Его Семья жили в одной из австрийских провинций и находились, прямо скажем, в состоянии постоянной физической опасности, поскольку группы дезертировавших с фронта солдат бывшей Австро-Венгерской армии бродили в окрестностях этих мест. По приказу Короля Георга V к Карлу и Его Семье был направлен один из английских офицеров, который выполнял функции личного телохранителя, а также оказал существенную помощь в деле отъезда бывших венценосных особ из новой Австрийской республики.

А немногим ранее, в 1918 году, Король Георг V пытался увезти от опасности Свою тётю – Вдовствующую Императрицу Марию Фёдоровну (Мать Государя Императора Николая II), которая большую часть этого года прожила в Крыму. Правда, англичан чуть было не опередили германские войска, оккупировавшие немногим ранее Крым и прибывшие туда как раз в тот момент, когда весной 1918 года представители Ялтинского Совдепа пытались насильно захватить Дюльберских пленников. Во избежание дальнейших недоразумений 1 ноября 1918 года Главнокомандующий Королевского Британского Средиземноморского Флота вице-адмирал Калторп получил от Адмиралтейства письмо следующего содержания:

«ЧРЕЗВЫЧАЙНО СЕКРЕТНО. Его Королевское Величество очень озабочено тем, что должны быть предприняты шаги для защиты Вдовствующей Императрицы России и Её Семьи в случае, если германская гвардия отойдет. Считается, что до сих пор они защищали персону Ея Величества».

Вследствие этого Разведуправлением Королевского Британского Средиземноморского Флота в спешном порядке были разработаны планы для некой ночной миссии. В ранние утренние часы 21 ноября 1918 года командор Королевских Британских ВМФ Тертл и русский капитан 2-го ранга Коростовцев с борта английского королевского судна «Трибун» высадились на русский берег. Вскоре они были приняты Вдовствующей Императрицей, но, в соответствии с отчётом командора Тертла, Её Императорское Величество отказалась покинуть Крым и, несомненно, была очень оптимистична относительно ситуации в целом. Так, в частности, она верила, что Её Августейший Сын – экс-Император Николай II – жив. Отказав этим своим спасителям, Вдовствующая Императрица отказалась уехать и с другим потенциальным спасителем – английским полковником Джо Бойлом – канадским миллионером и авантюристом по натуре, ранее спасшим Румынскую Королевскую Семью и надеявшемся убедить Её покинуть Россию в этом ноябре. Но когда Вдовствующая Императрица всё же согласилась уехать в 1919 году, Она вместе со всеми Своими оказавшимися в Крыму родственниками, а также верными слугами, не пожелавшими покинуть своих прежних хозяев в трудный для них час, поднялась на борт британского дредноута «Мальборо», который и доставил их на Мальту, где располагалась одна из английских военно-морских баз[16].

Какие-либо письменные свидетельства о том, что Король Георг V консультировался с английским правительством по вопросам помощи Вдовствующей Императрице, на сегодняшний день неизвестны или не сохранились. Поэтому нельзя исключить возможности того, что Он был готов действовать и без санкции своего правительства, если бы Ему представилась такая возможность. А зная то, что Король Георг V именно так поступил в 1922 году (когда уже другой Его кузен – князь Андрей Греческий, сторонник одной из фракций, которую поддерживал Ллойд Джордж во время катастрофического вторжения в Турцию, стоял перед лицом смерти от рук греческих революционеров), эта версия принимает более четкие очертания. Не ставя в известность своё правительство, король просто взял и послал крейсер «Калипсо» в Афины, в результате чего князь Андрей Греческий был спасён.

Так что, с учётом личного участия Короля Георга V в оказании помощи другим Его родственникам, даже сегодня трудно поверить в то, что Он полностью отстранился от Своего участия в деле помощи Своему кузену и Его Семье, не пошевелив для этого даже пальцем…

Ответ на этот вопрос появился значительно позже. Д. Ллойд Джордж, МИД Англии, да и лично сам Д. Бьюкенен, спустя совсем короткое время, минувшее после произошедшей трагедии, в своих мемуарах всячески отрицали тот факт, что британское правительство и Король Георг V изменили своему первоначальному обещанию. Но в 1932 году дочь Д. Бьюкенена рассказала, что её отец сфальсифицировал свои воспоминания, чтобы сохранить в тайне то, что произошло в реальной действительности. А причина была проста – МИД Англии угрожало лишить его пенсиона в том случае, если он расскажет правду о том, каким образом британское правительство предало Русского Царя и Его Семью.

Вслед за ней, в 1935 году проговорился и личный секретарь Короля Георга V Гарольд Николсон, который рассказал, что в связи с этим делом король получал так много угроз, что, в конце концов, потерял мужество и предал своего кузена. А главное, что всё это с недавнего времени подтверждается рассекреченными архивами МИД Великобритании.

Но вернёмся в 1917 год. Вспоминая о тех днях, А. Ф. Керенский задает вопрос – кто был по-настоящему в ответе за отказ предоставления убежища в Англии? Он утверждает, что Министр иностранных дел М. И. Терещенко[17] получил доставленное ему послом Бьюкененом в конце июня или в начале июля 1917 года письмо именно по этому поводу. Он предполагает, что письмо содержало отказ от предоставления убежища вследствие «исключительно соображений внутренней политики». А. Ф. Керенский указывал также, что в этом письме было сказано следующее: «Премьер-министр не мог посоветовать Его Величеству предложить гостеприимство людям, чьи прогерманские симпатии были хорошо известны». И по утверждению того же А. Ф. Керенского, в результате отказа Англии Министр-председатель князь Г. Е. Львов поручил ему провести новые подготовительные мероприятия для удаления Царской Семьи в безопасное место.

И ещё. Ведя переговоры с Д. Бьюкененом, М. И. Терещенко был ознакомлен с письмом Короля Георга V, направленным ему через Его секретаря, в котором:

«Его Величество со своей стороны выражал сомнение, благоразумно ли было бы в настоящее время направлять в Англию Царскую Семью, учитывая не только рискованность в военное время путешествия, которое Ей предстоит совершить, но и в не меньшей степени – из более широких соображений национальной безопасности».

Теперь, конечно же, не вызывает сомнений тот факт, что довод насчёт «рискованности» переезда Царской Семьи был формальной отговоркой. И, тем не менее, М. И. Терещенко через датского посланника в Петрограде Харальда Скавениуса обратился к кайзеровскому правительству с секретным запросом – может ли Временное Правительство рассчитывать на безопасность бывшего Царя и Его Семьи, если Они будут отправлены морским путём в одну из западноевропейских стран? Ответ через Копенгаген пришёл в течение считанных дней:

«Императорское правительство считает своим долгом заверить, что ни одна боевая единица германского военно-морского флота не позволит себе напасть на какое бы то ни было судно, на палубе которого будет находиться Русский Император и Его Семья».

А теперь, на основании всего сказанного, немного забежим вперёд, чтобы подвести краткие итоги. Соучастниками убийства Царской Семьи в 1918 году можно было бы признать многих, но к их числу следует отнести и тех, кто своей пассивностью, нерешительностью или своим нежеланием что-либо делать, а также зависимостью от условностей или политической конъюнктуры в той или иной степени способствовал этой трагедии. И винить в этом следует не только марионеточное Временное Правительство, но также и английское, и французское правительства. А среди последних в первую очередь – английского Короля Георга V, поскольку Ему собственный статус оказался выше жизни Его двоюродного брата. А возмущённый настрой среди левоориентированных политиков и идеологов в этих двух странах не может служить личным оправданием того, чтобы предать даже не Государя, а просто человека и его семью – людей абсолютно безвинных, а кроме того, стоявших во главе союзнического государства, которое, кстати сказать, во исполнение союзнического долга, ради помощи Англии и Франции в войне с Германией, поставило на карту своё собственное существование.

И первым результатом сего явилась отправка Царской Семьи и верных слуг в далёкий Тобольск, откуда продолжится Их крестный путь восхождения на Уральскую Голгофу.

Но история, тем не менее, всё же донесла до нас косвенные указания на то, что Королём Георгом V были предприняты некоторые шаги к спасению Царской Семьи после Её ссылки в Тобольск и которые Он продолжал делать даже тогда, когда власть в России полностью перешла в руки большевиков.

* * *

Не меньшее беспокойство о дальнейшей судьбе России и безопасности Николая II выражала и Япония, которая незадолго до событий Февральской смуты подписала с Россией секретный договор. Суть его состояла в том, что обе страны обещали друг другу взаимную помощь и важные железнодорожные концессии, имея в виду в том числе и Китайско-Восточную железную дорогу – главную артерию русско-японских торговых путей. В свете этого соглашения, а также с учётом всех прочих связанных с ним обстоятельств, японское правительство было сильно обеспокоено произошедшими в России изменениями и, прежде всего, свержением Царского правительства, что, в свою очередь, могло привести к нарушению ранее достигнутых с Россией договорённостей. И именно поэтому оно со своей стороны заняло выжидательную позицию в вопросе официального признания Временного Правительства в качестве новой российской власти.

Наряду с этим, Япония также имела и другую проблему морального свойства, которая своими историческими корнями уходила в глубь времен. То есть в то время, когда бывший Наследник Цесаревич Николай Александрович посетил страну Восходящего Солнца. Совершая прогулку по городу Оцу 11 мая 1891 года, он был подвержен нападению со стороны одного из полицейских – Сандзо Цуду – в результате чего получил ранение головы. И хотя рана оказалась не столь уж серьёзной, она, всё же, оставила на время свой след величиной около десяти сантиметров на лбу и правой теменной части головы Наследника. Узнав об этом происшествии, Микадо Мутсохито был очень обескуражен, – наряду с глубокими связями, которые чувствуют между собой все монархи мира, такое грубое нарушение правил японского этикета вызвало у него ощущение сильной личной моральной ответственности за судьбу отрекшегося Государя.

* * *

Дальнейшие события, происходившие в России, выявили множество проблем самого разного характера, вследствие чего высшее руководство союзников быстро пришло к заключению, что безопасность Царской Семьи необходимо взять в свои руки. А поскольку Король Георг V и Кайзер Вильгельм II были оба вовлечены в эту войну и, к тому же, связаны между собой и Русским Императорским Домом Романовых самым близким родством, у союзных держав возникла мысль о необходимости начала секретных действий, направленных на спасение Царской Семьи. Но при этом надо было действовать так, чтобы глав стран-союзниц, а также стран, придерживающихся нейтралитета, впоследствии нельзя было обвинить в том, что свои семейные узы они ставят выше интересов собственных стран.

Наряду с этим нельзя забывать, что у таких стран, как САСШ, Япония и Франция, также существовали причины (от политических до личных), чтобы быть заинтересованными в спасении Царской Семьи. Так, американский президент В. Вильсон имел в отношении России далеко идущие торгово-экономические планы и поэтому всячески способствовал тайной деятельности своего «специалиста по России» Ч. Крейна, который, после отказа англичан, уже начинал развивать свою деятельность по спасению Царской Семьи из сибирской ссылки. У японского Микадо Иосихито, как уже говорилось ранее, также имелись основания, чтобы стремиться защитить царя. Интересы же Франции тоже были очень велики, поскольку российские займы составляли значительную часть её внешнего долга. А более 50 % французских держателей в это время имели царские боны. Тем не менее, для любого из союзников, равно как и для Японии, открытая поддержка означала бы огромное количество сложных политических проблем, равных политическому самоубийству. А всякого рода пропаганда, которая в то время столь эффективно велась против Государя и Государыни, делала любую открытую поддержку Царя и Его Семьи почти невозможной. Поэтому, чтобы вырвать Романовых из сибирской ссылки при сложившейся тогда политической ситуации в России и за её пределами, требовалась осторожность и особый расчёт. И единственный возможный метод сделать это заключался в привлечении секретных служб, которые могли рассматриваться тогда как средства тайного влияния.

Из всего сказанного следует, что международное сообщество испытывало растущую обеспокоенность относительно будущего России, а некоторые его слои – и относительно будущего Царской Семьи, так как события в России развивались с огромной скоростью. Но целая серия совпадений осенью и зимой 1917 года, нужные люди на нужных местах, а также некоторые говорящие сами за себя документы и переписка, постепенно наводили на мысль о том, что судьба Государя и Его Семьи – хорошо подготовленный заговор, организованный большим кругом самых влиятельных лиц.

На первых порах для находившегося под арестом в Царском Селе Государя и Его Семьи особой опасности не существовало. Но, начиная с июля 1917 года, стали возникать некоторые осложнения, которые вызвали беспокойство ряда глав союзнических государств. А. Ф. Керенский, занявший пост Министра-Председателя Временного Правительства, практически стал действовать на руку большевикам, а значит, и Германии. Например, попросив помощи у Исполкома Петросовета, он тем самым вовлёк большевиков в официальную политическую деятельность. А освободив из тюрьмы большевистских лидеров (которые, как он считал, с помощью вооружённых петроградских рабочих смогут дать достойный отпор «корниловской контрреволюции»), он тем самым лишь ускорил крах Временного Правительства и приход к власти большевиков.

Ещё до конца не понимая, что власть окончательно ускользает из рук, возглавляемое А. Ф. Керенским Временное Правительство, принимает решение отправить бывшего Императора и Его Семью в далёкий сибирский город Тобольск, революционные настроения в котором были весьма и весьма далеки от тех, которые царили в Петрограде и Москве. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается, и тихой жизни Царской Семьи в тобольской ссылке вместе с произошедшим в октябре 1917 года большевистским переворотом приходит конец.

Однако приход к власти большевиков означал перемены не только в жизни Царской Семьи, но и внёс свои коррективы в положение союзников. Например, оно значительно осложнилось после того, как Германия послала в Гельсингфорс (Хельсинки) дивизию под командой графа фон дер Гольца. (Эта акция имела своей целью помочь барону Карлу Густаву Маннергейму завоевать независимость Финляндии от Советской России.) Но главное намерение Германии заключалось в том, чтобы, перейдя финскую границу, использовать русские арктические порты Романов на Мурмане (с марта 1917 г. город Романов на Мурмане переименован в Мурманск) и Архангельск в качестве своих баз для подводного флота. И оттуда в дальнейшем вести подводную войну против своего главного противника – Англии. Поэтому провозглашение Финляндией своей независимости 6 декабря 1917 года привело в полный шок союзные страны, так как им теперь стало ясно, что в этой ситуации Германия сможет переместить свои войска на запад, чтобы далее сражаться с Англией и Францией. А это, в свою очередь, могло серьёзно помешать планам Антанты по освобождению Царской Семьи.

Обеспокоенный таким ходом событий, в декабре 1917 года во Франции был собран Высший военный Совет союзников. Четыре державы: Великобритания, Франция, Италия и САСШ – поручили этому Совету общую координацию стратегии победы в войне. Для чего постоянные военные представители, избранные из числа генералов каждой из союзных армий, должны были собираться дважды в неделю. И одним из первых шагов этого коллегиального органа был внесённый на его рассмотрение вопрос о признании автономной армии из числа тысяч чехословацких солдат, содержащихся в сибирских лагерях в качестве военнопленных Австро-Венгерской армии. Суть же его состояла в том, чтобы после успешных переговоров об их освобождении 40 000 этих солдат могли бы покинуть Советскую Россию, чтобы в дальнейшем присоединиться к союзническим войскам во Франции с целью участия в боях на Западном фронте. (Этот важный шаг впоследствии окажется одним из поворотных моментов в истории Гражданской войны в России и будет назван «Мятеж чехословацкого корпуса».)

Но, вместе с тем, британский Премьер-министр Д. Ллойд Джордж и генерал Генри Хью Вилльсон верили, что война в целом может быть выиграна не только на Западном фронте, но и где-нибудь в другом месте, например в Галлиполи или Дарданеллах. И поэтому они проводили идею интервенции в Россию куда более агрессивно, нежели французский генерал Максим Вейган, или итальянский генерал граф Луижи Кардона, или даже американский генерал-лейтенант Таскер Блисс.

В целом же их мнение состояло в следующем:

«Британцы обладают жемчужиной – Индией, которую необходимо охранять, и они будут охранять ее с такой же яростью, как родные острова. Они знали, что случившееся в Москве повлияло на Бухару, а что повлияло на Бухару – повлияло на Бомбей. Британцы хотели сместить большевиков, которые призывали к всемирной пролетарской революции. В конце 1917 года британцы начали финансировать и поставлять оружие в неограниченных количествах казакам в Закавказье и антибольшевистским армиям, которые были мобилизованы на Дону и в Южной России».

Но любая интервенция стоит денег. А именно денег-то и не было у сил контрреволюции в России. Из хода дальнейшего развития событий хорошо известно, что британцы и другие союзники уже сразу после Октябрьского переворота 1917 года пытались создать условия, которые привели бы к свержению большевистского режима, поскольку имели серьёзные финансовые причины, чтобы сделать это. Ведь уже, начиная с середины декабря 1917 года, советское правительство не раз говорило о своём отказе платить странам Антанты по долгам его предшественников. А это, в свою очередь, не могло не вызвать большой обеспокоенности союзников – ведь в этот баланс были заложены огромные военные долги Царского правительства различным нациям, а также и значительные долги Временного Правительства.

Как указано в «Atlas of the First World War», к июлю 1917 года Россия была должна: Великобритании – 2 760 000 000 фунтов, Франции – 760 000 000 $, Северо-Американским Соединённым Штатам – 280 000 000 $, Италии – 100 000 000 $, Японии – 100 000 000 $ в валюте того времени.

Вместе с этим, большое количество вооружения и техники были уже отгружены для России по заказам Царского и Временного Правительств, вследствие чего колоссальные площади складских помещений простаивали без использования, оказавшиеся забитыми этими заказами. А огромные суммы, подлежащие получению, числились в активах, которые вот-вот должны были превратиться в обязательства, отражённые в финансовых документах промышленных гигантов, работающих в САСШ, Британии, Франции и даже Японии…

Но в случае успеха планов союзников по свержению власти большевиков сразу же вставал вопрос – кто же будет править Россией?

А так как этот вопрос был, прямо скажем, риторическим, то некоторые представители правительств союзнических государств решили на самом высоком уровне, что Царь и Его Семья должны быть освобождены, после чего переведены в убежище, расположенное в северной части России, где и ожидать окончания войны. Ведь может же случиться так, что в одно прекрасное время возникнут условия для рассмотрения вопроса о восстановлении монархии в России. И хотя, вероятнее всего, в форме конституционной монархии, но непременно во главе с верным союзническому долгу Государем Императором Николаем II.

Забегая немного вперёд, можно сказать, что это обстоятельство имело как прямые, так и косвенные доказательства. Так, к примеру, это подтверждается запиской, которую позже ещё один из выдвиженцев и друзей Ч. Крейна – американский посланник в Китае Пол Райнш – направил в Государственный департамент. Вероятнее всего, в ней П. Райнш отвечал на запрос Государственного департамента САСШ относительно политической атмосферы и возможности восстановления монархии на отдельных частях территории России:

«Отчет относительно монархических настроений в Забайкалье, Сибири и Уральском регионе. Резюме отчетов по данному вопросу всех консульских сотрудников под моим руководством.

Екатеринбургский регион. 80 % жителей не будут против монархии (…)

Челябинский регион. По общему мнению, есть серьезные настроения в пользу монархии, особенно среди крестьян, которые устали от беспорядка (…) никто в Челябинском регионе не хочет возврата царизма, поскольку все понимают, что Россия уже переросла этот рубеж, но есть определенно очень большой и растущий слой людей, которые рассматривают конституционную монархию с либеральными тенденциями как единственное средство сохранения сильной и единой России в настоящем состоянии образования и развития (…)

Омский регион. Все слои, которые обладают достаточным интеллектом, чтобы думать о проблемах управления страной, считают, что спасение России заключается в конституционной монархии. Они не верят, однако, что время перемен уже пришло (…)

Новониколаевский регион. Некоторые крестьяне высказываются в пользу монархии. Большинство армейских офицеров за монархию. Русская церковь продолжает быть сторонницей монархии (…)

Иркутский регион. Вероятно, около 60 % населения за конституционную монархию. Это связано с провалом Керенского и большевиков (…)

Либеральные лидеры, которые приветствовали революцию два года назад, уже не проявляют такого энтузиазма, а контакты с большевиками заставляют их вести себя так, словно они проснулись после ночного кошмара».

Получивший для ознакомления копию этой записки из Государственного Департамента американский консул в Иркутске Эрнст Харрис направил сей документ обратно П. Райншу, но со своими комментариями, в которых он, в частности, указывал, что может пройти от шести месяцев до двух лет, прежде чем какая-либо монархия может быть установлена в России, но он не хочет рассуждать о том, как долго она удержится. Но одним из наиболее замечательных аспектов этого отчёта является то, что он был направлен из Омска, в котором Э. Харрис находился в то время вместе с Верховным Правителем Адмиралом А. В. Колчаком – человеком, много сделавшим для того, чтобы следствие по делу об убийстве членов Российского Императорского Дома Романовых проводилось бы с максимальной тщательностью.

В связи с планируемым союзниками пребыванием Царской Семьи в одном из северных районов России было бы небезынтересным заглянуть в значительной степени нетронутые архивы компании «Гудзонов залив» (Виннипег, Канада). Эта компания, как в конце 1917 года, так и в настоящее время, является одной из наиболее старых компаний-операторов в мире. Во время Первой мировой войны компания «Гудзонов залив» была агентом по закупкам для Франции, России и Румынии, хотя её штаб-квартира и находилась в Лондоне на Лайм-стрит.

Так вот, в архивах этой компании находится один из следов, косвенно указывающий на попытку спасения Царской Семьи из тобольской ссылки. А именно – есть непосредственные доказательства того, что для бывшего Государя и Его Семьи была построена резиденция, где Они должны были временно проживать. А дело было так.

В конце ноября 1917 года Чарльз Крейн покидает Россию и направляется в Англию через Францию. В одном из писем своему сыну, Ричарду Крейну, секретарю Государственного секретаря САСШ Роберта Лэнсинга, он писал, что направляется в Англию, где должен получить почту, которая находится на попечении сэра Кортни Ильберта – клерка в Палате общин в Вестминстерском дворце. Но именно в то самое время, когда Ч. Крейн находился в Англии (что с большой натяжкой можно назвать случайным совпадением!), началась работа по строительству весьма интересного дома в северной части России, сборка и конструкция которого находились под патронажем компании «Гудзонов залив».

Сборка этого загадочного дома началась в Архангельске, но в дальнейшем его планировалось перевезти и установить в конце ноября 1917 года в Мурманске. Все расходы по этому строительству оплачивало Британское Адмиралтейство, что само по себе наводит на мысль, что он действительно был предназначен в качестве безопасного жилья для Царской Семьи. А ещё одним аргументом в пользу этого соображения (если вспомнить уверенность Вдовствующей Императрицы в том, что Семья Ея Сына вывезена из Тобольска и находится где-то в северной части России) говорит то, что его установка планировалась на значительном расстоянии от Тобольска и Екатеринбурга. И, кроме того, – в порту, который впоследствии был занят союзническими войсками.

Существование этого дома также подтверждает и телеграмма, посланная в октябре 1918 года из Британского Адмиралтейства в Архангельск:

«Получено от мистера Брауда от имени Мурманского научно-промышленного общества предложение [о постройке] здания на земле компании „Двид“ около Британского консульства в Мурманске, которое раньше предназначалось для покойного царя, а теперь предлагается генералу Пуну или адмиралу Кенту. Здание завершено с нагревательными и осветительными приборами и так далее и сейчас находится на попечении инженеров, воздвигнувших его».

Но хотя приведённая здесь телеграмма и указывает на то, что это здание предназначается для упомянутых лиц, его фактическое назначение очевидно без всяких слов. И подтверждение этому – документы архива компании «Гудзонов залив», которые, в свою очередь, указывают на то, что сие не было его изначальным назначением в то время, когда оно собиралось в Мурманске в конце 1917 года. (Часть расходов на строительство некоторых конструкций и внутренних коммуникаций этого дома должна была быть выплачена российской инженерной компании «Брюсов и Макаров».) А ещё архивные документы упомянутой компании говорят также о том, что по окончании строительства (сборки) данное строение должно быть снабжено всем необходимым: посудой, пищей, кроватями, одеялами и так далее, в количестве семь штук. (А это уже интересно!) Кроме того, при сдаче этого дома был предусмотрен дополнительный список на семь человек, включавший продукты питания и предметы роскоши, который, по мнению эксперта компании «Гудзонов залив» Барбары Кельсон, очень сильно отличался от обычных поставок того периода.

В дополнение к сказанному следует также отметить, что Британское Адмиралтейство не только платило за строительство, но и оплачивало все расходы, связанные с обстановкой и снабжением. Весьма симптоматично и то, что большинство телеграмм того времени указывали, что это сооружение предполагалось использовать в качестве здания для рабочих компании «Гудзонов залив», что ещё интереснее, поскольку за всю историю Адмиралтейства не было случая, чтобы оно платило за снабжение или за квартиры работников компании «Гудзонов залив». В общем, такие финансовые трансакции и приготовления вряд ли объяснимы для столь удалённого места, как Мурманск, чем-нибудь другим! (Разве что союзники хотели обеспечить возможность тайного выезда из России Царской Семьи через её северные ворота – Мурманск.)

Но тайна дома, «предназначенного для покойного царя», стала ещё более интригующей в 1975 году после публикации книги секретаря Премьер-министра Д. Ллойд Джорджа под названием «Жизнь с Ллойд Джорджем, дневник Сильвестра 1931–1945». В ней он рассказывает, что Король Георг V выражал значительную озабоченность по поводу предполагаемой публикации книги своего бывшего премьера о событиях в России во время Первой мировой войны. И, как утверждает мистер Сильвестр, Король Георг V подверг некоторые части означенной книги личной цензуре, запретив ему писать о резиденции для Государя, построенной в Романове на Мурмане (Мурманске). Более того, Король настаивал, чтобы вообще вся глава о британских действиях на севере России была исключена. Так что, весьма и весьма похоже на то, что дом, упоминаемый в сохранившихся архивах компании «Гудзонов залив», был частью плана по перемещению Царской Семьи из Тобольска в Мурманск.

Не вызывает также сомнения и то, что советник В. Вильсона по России Чарльз Крейн также был связан с общими планами по свержению большевиков и освобождению Царской Семьи из заточения. Ведь прежде чем ехать в Англию, он, как обычно, остановился в доме своего давнего друга, уже упомянутого ранее, Графа Я. Н. Ростовцева.

В течение предыдущих месяцев лета 1917 года Ч. Крейн посетил Киев, где он встречался с двумя лицами, которые впоследствии будут играть важную роль в событиях 1918 года, – своим давним другом Томашом Масариком (будущим Президентом Чехословакии, который вскоре станет мужем дочери Ч. Крейна и который будет вести переговоры об освобождении чешских солдат) и Генералом от Кавалерии А. М. Калединым, которого впоследствии будут финансировать банки союзных государств и на которого ими возлагались большие надежды[18][19].

Участвуя в финансировании генерала А. М. Каледина, а значит, и генерала М. В. Алексеева, из собственных средств, Ч. Крейн также стал специальным уполномоченным САСШ в банковской схеме, которая была предложена в Англии и включала скрытый план спасения Царя и размещения Его Семьи в безопасном месте до тех пор, пока не станет ясен исход войны[20].

Но если соединить то, что нам стало известно из архивов компании «Гудзонов залив», с тем, о чём писалось ранее, можно предположить, что объектом банковской схемы было не только создание финансовой инфраструктуры, позволяющей на промежуточный период отделить Сибирь от Европейской России (которая в значительной степени была под контролем большевиков) – до тех пор, пока Россия вновь не стабилизирует своё положение после падения большевиков. Но это был также и путь для спасения Государя, который в определённый момент смог бы вернуться к утраченной власти.

В результате финансовой помощи, которая, как ожидалось, будет поступать по разработанной банковской схеме, американский консул в Москве Де Витт Пул уже в середине января 1918 года констатировал факт, что тайные приготовления к тому, «чтобы противостоять атакам большевиков в необходимый момент в Москве и других городах», идут своим ходом.

Упомянутая банковская схема и сотрудники компании «Гудзонов залив» работали совместно. А тот факт, что компания была не только поставщиком русского правительства, но и французских войск, а также работала в Лондоне, делало её идеальным исполнителем платежей для ведения тайных операций в Северной России, в том числе и для строительства дома в Мурманске. И, как видно из приведённой ранее телеграммы Эрнста Харриса, планы создания Конституционной Монархии не были заброшены и при надлежащих условиях могли бы привести к её реставрации в России.

В конце 1917 года союзников охватило ощущение срочности. После осознания истинного смысла плана большевиков с их огромными долгами перед многочисленными корпорациями союзников и в связи с угрозой, что большевики договорятся с Германией и выйдут из войны, союзники начали консолидировать свои планы.

27 декабря 1917 года самые большие опасения союзников оправдались – Советская власть официально отказалась от всех иностранных долгов. Но к тому времени союзные государства уже начали предпринимать необходимые шаги, чтобы не потерпеть колоссальной финансовой катастрофы, вызванной потерей русского Восточного фронта.

Последние дни декабря Ч. Крейн неоднократно встречался с В. Вильсоном, обсуждая с ним, как усовершенствовать американскую стратегию по отношению к новой России. Развитие двойной политики продолжалось. Англия, как могла, инициировала свой проект спасения Царской Семьи, но для этого ей нужна была поддержка других западных правительств. А для успешной реализации такового необходимо было держать эти планы в секрете. На поверхности же предполагалась политика общения с большевиками через неофициальных агентов. Но эти действия британских дипломатов были всего лишь дипломатической ширмой, так как подобный ход был запланирован заранее, чтобы отвлечь большевиков от истинных намерений этой двойной политики. А, кроме того, Англия надеялась использовать в качестве своего дипломатического партнера САСШ, политический капитал которых, облачённый в мантию демократического идеализма, мог оказаться весьма полезным в этой двойной игре, затеянной для того, чтобы отвести подозрения большевиков, которым британцы объясняли любой свой контакт с Белыми армиями на Украине или казаками на Юге как «вынужденную необходимость».

Другой путь отражал истинные цели английской банковской схемы, которая должна была финансировать казаков и кавказцев, подкупить персов, преследуя лишь одно – сбросить большевиков. Но и Америка, не менее, чем Англия, была в этом заинтересована, в силу чего также оказывала им свою посильную финансовую помощь, выражавшуюся, как правило, в виде взяток их вождям. Вместе с тем, правительство Д. Ллойд Джорджа не хотело выступать против Советской власти, что называется, «с открытым забралом», стремясь избежать в глазах общественного мнения «…обвинений, насколько это будет возможно, что мы готовимся к войне с большевиками и таким образом надеемся повлиять на советский режим, заставить его сопротивляться Германии в Северной России».

Ознакомившись с планом англичан, В. Вильсон написал, что он считает их предложение разумным, но не хочет «подкупать персов»[21]. Но, вместе с тем, В. Вильсона постоянно терзали сомнения по поводу того, как строить свою политику в России с учётом публично объявленной политики невмешательства по отношению к этой стране. Ночью 11 декабря 1917 года он встретился с Государственным секретарём Робертом Лэнсингом, который похвалил русских генералов А. М. Каледина, М. В. Алексеева, А. А. Брусилова и Л. Г. Корнилова, а также «силу движения Каледина». Получив позитивную реакцию, Р. Лэнсинг уже на следующий день встретился с министром финансов и главой секретной службы САСШ Мак Аду[22].

Мак Аду согласился с необходимостью оказания финансовой помощи генералу А. М. Каледину, кандидатура которого была выбрана Ч. Крейном для свержения власти большевиков, после чего В. Вильсон собственноручно написал на полученной от Р. Лэнсинга телеграмме (в ней говорилось о поддержке генерала А. М. Каледина на Юге России): «Я полностью одобряю это».

На следующий день на имя представителя казначейства САСШ в Лондоне Оскара Кросби Р. Лэнсингом была отправлена телеграмма, текст которой явно указывает на тайное участие Америки в деле поддержки генералов А. М. Каледина и Л. Г. Корнилова и их войск:

«Было бы неблагоразумно для нашего правительства открыто поддержать Каледина и его партию вследствие той позиции, которая кажется правильной по отношению к властям в Петрограде. Без фактического признания этой группы в качестве правительства де-факто, что в настоящее время невозможно, поскольку оно не оформлено, наше правительство не может по закону давать деньги взаймы, чтобы способствовать этому движению. Единственный практический курс, который кажется возможным – британское и французское правительства будут финансировать предприятие Каледина в дальнейшем, поскольку это необходимо, а наше правительство, будет для этого давать им деньги взаймы».

А далее Государственный секретарь предлагает О. Кросби вступить в переговоры с послом САСШ и властями союзников для того, чтобы выяснить их отношение к «американскому предложению», а в случае положительного ответа интересуется, «в каком объёме требуется финансовая помощь?» В заключение же Р. Лэнсинг ещё раз напоминает, как «важно избежать огласки, что Соединённые Штаты проявляют симпатию по отношению к движению Каледина, а тем более что оказывают финансовую поддержку».

Информация о планируемых действиях в России была доступна очень небольшой группе людей, так как план скрытого финансирования антибольшевистских армий на Юге России был весьма деликатным, поскольку являлся совершенно незаконным. Но если бы в правительственных кругах САСШ стало известно, что В. Вильсон и Р. Лэнсинг не поставили в известность некоторых из своих самых близких помощников в Государственном департаменте, это было бы политической катастрофой. 17 декабря 1917 года В. Вильсон встретился с полковником Хаусом (его фактическим государственным секретарём) и Р. Лэнсингом (секретарём де-юре), с которыми обсудил сложившуюся в России ситуацию. После этой встречи Хаус, который был близким другом представителя британской разведки в САСШ Уильяма Уизмена, телеграфировал:

«Президент считает, что очень важно оказывать всю возможную помощь казакам, полякам и другим, которые хотят воевать с Германией. Поскольку у нас нет полномочий давать деньги напрямую таким неорганизованным движениям, он хочет предоставить Франции и Англии фонды для передачи, если они сочтут это разумным».

Но ни О. Кросби, ни посол САСШ Уолтер Хайнс Пейдж не хотели вовлекать свою страну в это дело, поскольку видели, что антибольшевистское движение не продемонстрировало своей силы. Не видели необходимости идти на такой риск и англичане. Так, сотрудник британского казначейства Джон Мейер Кейнс (позже он стал одним из наиболее влиятельных экономистов XX века), ознакомившись с американским предложением, сразу же поставил вопрос о заверении такового в официальном письменном виде, для чего снабдил особыми полномочиями члена британского Военного комитета и члена так называемого Российского комитета лорда Роберта Сесила.

21 декабря 1917 года была получена телеграмма от полковника Хауса, которая подтверждала желание В. Вильсона выполнить передачу денег через Францию и Англию[23].

Вскоре после этого лорд Р. Сесил вместе с другим членом Российского комитета, лордом Альфредом Минером, прибыли в Париж, где на одном из совместных совещаний с представителями французских финансовых кругов было решено, что Франция будет финансировать Украину, а Британия – изыскивать деньги для других регионов, памятуя при этом, что САСШ в данном случае обеспечат дополнительную финансовую помощь. Наряду с этим, французское правительство получило подтверждение на право выдать 100 000 000 франков на поддержку Добровольческой Армии генерала М. В. Алексеева, чтобы она могла продолжать свою борьбу против большевиков[24]. А так как оная в данный момент не приносила желаемого результата, некоторые из бывших противников финансирования такой двойной политики: Филипс, Кросби, Бейдж и Хаус, – всё же были вынуждены с ней согласиться. Так, к примеру, Филипс сделал такую запись в своём дневнике в первый день после Рождества 1918 года:

«Наша политика в России, кажется, наконец-то ясно определилась, мы тайно телеграфировали Кросби проинформировать британское и французское правительство, что наше правительство хочет предложить достаточный кредит этим правительствам, чтобы они могли послать необходимые суммы лидерам южной России, противостоящим большевистскому режиму. Считается неблагоразумным всем союзным правительствам вступить в одну лодку сразу, и Соединенные Штаты будут держаться полностью на заднем плане. Если предприятия в южной России будут безуспешны, один из союзников, по меньшей мере, не окажется в плохом положении».

Так что, как видно из текста этой записи, у американцев имелись свои серьёзные опасения, что у вождей Белого Движения всё пойдет гладко. Поэтому правительство САСШ изначально посчитало, что в случае катастрофического результата их политическое реноме должно быть надёжно защищено в глазах мировой общественности. И поэтому, когда к середине лета 1918 года наметились первые результаты развития событий, в силу чего стала очевидной дальнейшая намечающаяся катастрофа, САСШ, в отличие от Англии и Франции, сумели в этом случае избежать грубой критики, которой последние подверглись за своё фиаско в полной мере.

Упоминаемый ранее член Российского комитета лорд Р. Сесил не мог не предвидеть тех трудностей, с которыми может столкнуться разработанная финансовая схема. В одной из своих докладных записок он писал: «Мы должны быть готовы к отчаянному положению в южной России». Но большевики набирали силу и влияние, а единственные силы, на которые, как считала Британия, она может положиться, были добровольческие Белые силы на Юге.

22 января британский консул в Петрограде обнаружил, что с помощью разработанной банковской схемы можно обеспечить поступление денег на Юг России. Но к тому времени казачьи силы генерала А. М. Каледина фактически уже потерпели поражение, да и сама ситуация на Юге России резко ухудшилась. Результатом этого, вероятнее всего, и стало самоубийство генерала А. М. Каледина 11 февраля 1918 года, да, наверное, ещё и того, что он почувствовал, что окружён обманом.

Но как бы ни был хорош «метод перевода средств» с использованием банковской схемы, он всё же встречал определённые сложности при преобразовании западных валют в рубли.

Под пристальным взглядом британского майора Теренса Кейеса из Индийской армии (всего через месяц после назначения он стал полковником, а позже бригадным генералом и сэром Теренсом Кейесом), в чьих руках находился контроль банковской схемы, союзники начали интенсивную работу над созданием банковской инфраструктуры и облегчением конвертации валют. Но существовали огромные проблемы логистики. Банковская инфраструктура была незаконной с самого начала и до конца. Так что, когда документы приходили на место, все они оформлялись задним числом, что было необходимо для того, чтобы показать, что трансакции для различных владельцев в различных банках бывшей Российской Империи (включая и Сибирский торговый акционерный коммерческий банк) были выполнены до национализации таковых Советской властью. Быстрота же, с которой была внедрена эта схема, стала результатом героических усилий и постоянного внимания Т. Кейеса, поскольку в его секретной операции было много «несвязанных концов». И один из них – огромный платеж, который предстояло сделать в качестве «отступного» возглавляемому В. И. Лениным Советскому правительству.

Когда незаконная банковская схема всё же была построена, союзники действительно подверглись определённому риску, заключив секретное соглашение с В. И. Лениным, о котором говорил лорд Р. Сесил. Но именно с тех пор и началось строительство безопасного дома для Царской Семьи, за которым будут наблюдать люди, которые принимали активное участие и в банковской схеме. То есть «сцена» для предстоящих секретных операций была подготовлена.

В декабре 1917 года, когда большевики несколько упрочили свою власть, иностранные политические круги самого высокого уровня начали активизировать свою тайную деятельность. (К этому времени поступили новые сведения о том, что строительство дома в Мурманске завершено, а материальное обеспечение, необходимое для осуществления банковской программы, также готово.) В то же время из приведённой далее британской дипломатической телеграммы мы узнаём, что, помимо правительственных и военных организаций за границей, там имелись также и другие группы, которые вынашивали планы по отстранению от власти нового руководства России, так как повсеместные злоупотребления большевиков властью нарушали большинство основных правил, принятых в цивилизованном обществе. А их жестокое обращение с представителями чуждых классов не могло не действовать на нервы многим общественным и государственным деятелям Запада. Но пока высокопоставленные круги союзных государств, что называется, шлифовали свои планы, американские евреи начали действовать.

«Телеграмма 4006 от Спринг-Райса (британского посла в США. – Ю. Ж.), Вашингтон

В Военный кабинет и Его Величеству

Секретно.

Некоторые сионистские лидеры проинформировали меня в обстановке строжайшей секретности, что совместно с государственным департаментом США они подготовили агентов, чтобы послать их в Россию с целью свержения большевиков. Некоторые из этих еврейских активистов из Нью-Йорка. Миссия будет совершенно неофициальная».

И если телеграмма Спринг-Райса точна, то не исключена возможность, что к этому делу мог приложить свою руку и Якоб Шифф. (Ведь мы не забыли, какие недобрые чувства питал он по отношению к Царской России!) И, без сомнения, не без его, Шиффа, участия, японцы сумели одержать победу в войне против России в 1905 году. Ведь именно он, как никто другой, относился с особой ненавистью к Царской России, в которой, по его мнению, процветал геноцид по отношению к евреям. И поэтому он считал, что если японцы одержат победу, то это может привести к установлению в России более либерального правительства.

Но уже к концу 1917 года (даже несмотря на то, что немногим ранее он оказывал финансовую поддержку Л. Д. Троцкому) Шифф понял, что пришедшие к власти большевики во многом оказались хуже бывших царских сатрапов, а посему уже не питал былых надежд в отношении демократии и политики большевистского режима[25].

Изменение отношения Я. Шиффа к большевистской России совпало с подобным изменением и для многих его соратников. А примером сему – приведённая ранее телеграмма Спринг-Райса, которая наглядно показывает, как совершенно несопоставимые политические группы могли вдруг объединяться вокруг одной цели. Но если в первые дни прихода к власти большевики ещё могли убедить кого-то, что Советская власть не станет автократией, то теперь все поменялось. И все те, кто ранее верил в декларируемые большевиками идеалы, убедились в том, как на деле созданный ими режим подавляет свободу и инакомыслие. Но ещё больше их бывшие сторонники были ошеломлены безбожием и жестокостью, как самой революции, так и её лидеров.

Из телеграммы Спринг-Райса также становится ясно, как агент британской разведки Сидней Рейли смог вернуться в Россию[26].

Привлечение С. Рейли к банковской программе и план по свержению большевиков, как части двойной политики, находят подтверждение и в переписке секретаря У. Черчилля Арчибальда Синклера. Так, в одном из своих меморандумов он упоминает С. Рейли в качестве «правой руки» Кароля Ярошинского – русского миллионера и одной из ключевых фигур русской банковской программы, а также благодетеля Романовых в период их нахождения в Тобольске.

В то время, когда секретные агенты засылались в Россию в ноябре и декабре 1917 года, компания «Гудзонов залив» продолжала сборку дома, а секретные фонды начали перечислять средства в Россию для поддержки действий этих агентов. И именно поэтому согласованность их действий вовсе не является случайным совпадением, ведь фактически вся деятельность этой агентуры, связанной с домом, банковской программой и тайными операциями разведки, осуществлялась сообща сравнительно небольшой группой людей.

Свидетельством выполнения этими агентами порученных им заданий уже в 1917 году может служить и следующий факт – находящаяся в тобольской ссылке Государыня Императрица Александра Фёдоровна сумела тайно передать записку с планом первого этажа «Дома Свободы». Примечательно и то, что, предназначенная для Короля Георга V, сия записка была адресована экс-Императрицей на имя Своей бывшей гувернантки мисс Маргарет Джексон. А вот была ли эта записка ответом на послание от британской Королевской Семьи или была послана по инициативе самой Государыни, остаётся неизвестным.

Однако в свете новых фактов более предпочтительнее выглядит версия о том, что это был ответ на послание Короля Георга V, пытавшегося предпринять первые шаги по освобождению своих родственников. А то, что эта записка была передана, – факт, не подлежащий сомнению. Последовавший за Семьёй в Тобольск учитель английского языка Августейших Детей Чарльз Сидней Гиббс сохранил в своих личных бумагах копию этой записки с планом этажа. И если бы эта копия не сохранилась, мы так бы никогда и не узнали о существовании такой записки, поскольку местонахождение оригинала до сих пор неизвестно.

Другим связующим звеном между домом, банковской программой и Царской Семьёй был уже упомянутый ранее К. И. Ярошинский, избранный для действий в качестве представительской фигуры при осуществлении банковской программы в России[27].

Лояльность Ярошинского по отношению к союзникам и знание русской банковской системы были двумя его очень сильными и ценными качествами, но, кроме них, он обладал ещё и другим ценным качеством – личной взаимосвязью с Царской Семьёй. Ведь непосредственно сам К. И. Ярошинский был благородного происхождения, а поскольку он являлся одним из крупнейших благотворителей госпиталей и больниц, находившихся под патронажем Великих Княжон Марии и Анастасии Николаевны, его также хорошо знали и Их Августейшие Родители. И прямым подтверждением этому – письмо Государыни от 22 января 1918 года, которое Она написала А. А. Вырубовой, находясь в Тобольской ссылке, и в котором благодарит её за присланные деньги:

«Было так неожиданно для меня получить это письмо от первого числа и чек от десятого. Мы сердечно благодарим через вас Ярошинского. Это и в самом деле трогательно, что даже теперь кто-то помнит о нас. Слава Богу, что его имения пощадили. Господь да благословит его».

Из текста этого письма не ясно, от кого экс-Императрица получила послание «от первого числа»: от А. А. Вырубовой или К. Ярошинского. Однако из Её экспансивного ответа явствует, что Она была очень тронута, получив известие о К. Ярошинском. Тон же Её письма также не исключает возможности, что, помимо напоминания и участия в судьбе несчастной Семьи, К. Ярошинский также мог сообщить Ей и что-то другое, чему Она была весьма удивлена и за что сочла необходимым выразить ему тёплую благодарность. Впрочем, это всего лишь предположение…

Но нам также известно, что к тому моменту К. Ярошинский уже оказался вовлечён в банковскую программу и был связан со служащим компании «Гудзонов залив» Генри Армитстедом, который как раз в то время занимался строительством дома в Мурманске. И поэтому нельзя окончательно сбрасывать со счетов тот факт, что Императрица могла получить от него известие, что имеется план по Их освобождению и перевозке на Север России. И тогда Её фраза «…что даже теперь кто-то помнит о нас» явно говорит в пользу того, что какая-то информация на эту тему всё же доходила до Царской Семьи. И дополнительное свидетельство этому – показания, данные в 1920 году в Париже Н. А. Соколову Князем Г. Е. Львовым. Ибо последний, во время своего пребывания в Екатеринбургской тюрьме № 2 имел разговор с Князем В. А. Долгоруким, в ходе которого тот прямо заявил ему о том, что его отчим Граф П. К. Бенкендорф ведёт с англичанами переговоры об освобождении из плена Царской Семьи. Впрочем, и это всего лишь предположение…

Город Романов на Мурмане (Мурманск) был, действительно, самым идеальным местом для обеспечения безопасности Царской Семьи, поскольку городское население здесь было немногочисленным, а присутствие в нём союзников уже имело место. Поэтому в случае необходимости вывести отсюда Царскую Семью было бы гораздо легче, чем из какого-либо другого места России. А, кроме того, отправиться вместе с Семьёй в Романов на Мурмане было изначальным желанием Императора почти сразу же после отречения.

Кстати, не следует забывать, что после целого ряда событий, произошедших в России в 1918 году, деятельность различных людей, принимавших участие в банковской программе (к примеру таких, как Генри Армитстед, который не только принимал участие в этой программе, но занимался также и сборкой дома в Мурманске), была описана в ряде часто противоречащих друг другу источников. Причем, эти источники предоставляли на суд истории не только различные описания произошедших событий, но, зачастую, и изменяли таковые со временем по тем или иным причинам…

Вскоре после того как было принято решение о проведении двойной политики и сформулирована банковская программа, в группу бывших царских чиновников, возглавляемую В. М. Вонлярлярским (бывшим деловым партнёром Великого Князя Александра Михайловича, в своё время связанным с ним организацией коммерческих предприятий в Маньчжурии), был введён некто полковник Кейес[28].

В настоящее время, после тщательного сравнительного анализа и изучения огромного количества документов, сохраняемых в Лондонском архиве, представляется более чем очевидным, что официальный смысл банковской программы, то есть финансовая поддержка Юго-Восточной конфедерации, был только частичной причиной, обусловившей её существование. Позднее, в 1928 году, когда «заём» (так назывались деньги, проводимые через эту программу) и К. Ярошинский попали под обстрел лондонских политических чиновников самого высокого ранга, полковник Кейес зафиксировал своё отношение к этому делу в письменном показании. И начал он свой отчёт с довольно интересного утверждения, в котором имелось множество нюансов:

«Накопилось очень много недоразумений по поводу займов в русские банки, как стали называть это дело, и я решил, что мне следует изложить всё, что я помню относительно обстоятельств той политики, в которой так называемый заем (курсив мой. – Ю. Ж.) представлял собой лишь небольшую часть».

Таким образом, комментарии Кейеса, касающиеся «так называемого займа» К. Ярошинскому, более чем наглядно показывают, что это был вовсе не заём, а прикрытие для финансирования действий разведки союзников, связанных с планом проведения двойной политики их стран. Однако эта банковская программа со всеми её смысловыми подтекстами продолжает оставаться не до конца понятой, а трудности, с которыми приходится сталкиваться исследователям этого вопроса, чрезвычайно велики, поскольку все эти операции осуществлялись после захвата власти большевиками, то есть уже после того, как сделки такого рода были объявлены нелегальными. Поэтому все связанные с ними документы, как уже упоминалось ранее, необходимо было датировать задним числом. А для того, чтобы не допустить их попадания в руки большевиков или германцев, многие из таких документов, могущих в значительной степени пролить свет на сущность этого банковского дела, были уничтожены. Прорехи в сохранившейся документации, наличие документов, датированных задними числами (что, собственно, признают и сами авторы этих документов), а также отсутствие датировки на большинстве таковых, означают лишь, что та огромная работа, которая была проделана английским журналистом Майклом Кеттлом и другими исследователями, в конечном счёте, выявила по этому делу больше вопросов, чем ответов.

Но дальнейшие трудности в этом деле возрастают в связи с тем фактом, что в этом деле левая рука часто не имела представления о том, что делала правая. Или, как верно заметил банковский аудитор Р. X. Хор, которому спустя годы было поручено бухгалтерское исследование этой банковской программы: «в этом деле была “двойная нить”, за которой нужно было следовать». И, думается, нет нужды гадать, что это за «двойная нить», на которую он намекает. Ибо эта нить есть не что иное, как… двойная политика. А в качестве примера Р. Х. Хор утверждает, что ему «пришлось столкнуться с определёнными трудностями», поскольку банковская программа не могла рассматриваться с чисто экономической точки зрения, а также то, что «она была санкционирована Министерством иностранных дел Великобритании в основном по политическим мотивам». Смысл же этого замечания заключается в том, что эта банковская программа имела такие ответвления, сущность которых была больше связана с политикой, чем с экономикой.

Сейчас уже не представляет секрета, что одним из таких политических ответвлений была задача по освобождению Царской Семьи. Ведь в числе прочих секретных дел (так называемых Темплвудских документах, хранящихся в Кембриджском университете), имевших отношение к судьбе Царской Семьи и промышленно-финансовой деятельности в северной части России, имеется ряд материалов, переданных туда агентом МИ6 и главой британской разведки в Петрограде в 1916–1917 годах Самюэлем Хором. Доступ к этим делам был ограничен до 2005 года, в связи с чем возникает вопрос – зачем было засекречивать такие дела, если банковская программа и прочие действия не были связаны с возможной попыткой освобождения Царской Семьи?

На сегодняшний день вся доступная документация свидетельствует о том, что полковник Кейес изначально был связан с тремя лицами, которые обозначались инициалами «Y», «X» и «Z». «Y» – это К. Ярошинский, которому было необходимо 500 000 фунтов стерлингов для вступления во владение банком, для чего он получил заём под 3,5 %. (Этот заём был предоставлен под предлогом перекупки нескольких прогерманских директоров этих русских банков для того, чтобы вывести их из правления, о чём в телеграмме, посланной Кейесом 10 февраля 1918 года, имеется соответствующая ссылка.)

Однако на этом этапе обычная логика, по-видимому, уже не предопределяет дальнейший сценарий развития событий, поскольку ранее уже упоминалось о том, что В. И. Ленин национализировал банки ещё в прошлом месяце, в силу чего уже не было никакой необходимости в перекупке прогерманских акционеров. На деле же вовсе не осталось вообще никаких акционеров: ни германских, ни каких-либо других. Так, ранее уже говорилось о том, что по прошествии лет некоторые из участников этого дела открыто признались, что они датировали документы задним числом для того, чтобы таковые могли выглядеть, как имеющие отношение к банковским сделкам, осуществленным ещё до национализации. А, кроме того, некоторые документы подтверждают, что полковник «встречался с большевиками». А, значит, какая-то часть большевистского руководства знала об этой банковской программе и предполагаемом выкупе для прогерманских акционеров через В. И. Ленина. Но, с другой стороны, если деньги союзников действительно предназначались для этой цели, то почему тогда оные должны были быть кровно заинтересованы в защите интересов прогерманских акционеров?[29]

К февралю 1918 года некоторые из членов банковской программы столкнулись с серьёзными затруднениями, о чём свидетельствует следующая телеграмма:

(№ 411): 10/2/1918

«… Кейес (ref. 369) говорит, что в банковской программе задействованы Y (Ярошинский), X и Z (двое неизвестных), Поляков. Программа задержана, поскольку (1) X находился в тюрьме. (2) Поляков не может быть проинформирован о политических целях. Повидавшись с X, Р искренно вошел (в дело). Но продолжает осуществлять политику по приобретению Банка, но ему необходимо немедленно получить 500 000 фунтов стерлингов. Договорились о следующем: Мы выплачиваем Y в Лондоне 500 000 фунтов в качестве займа под 3,5%. Он передает (переводит) X акции стоимостью r 35 m. Правление, осуществляющее контроль над всеми банками и т.п., будет состоять из Y и X (или Z) плюс двое нас. Чтобы придать делу вид коммерческой сделки, процент будет составлять 5,25 вместо 3,5».

«X», о котором Кейес сообщает, что он находится в тюрьме – это председатель Сибирского акционерного коммерческого банка Н. Н. Покровский. Его банк входил в число принимавших участие в банковской программе, а сам Н. Н. Покровский был первым из тех, кто через К. И. Ярошинского смог приблизиться к полковнику Кейесу. (Теперь он содержался большевиками в заключении за отказ от передачи денежных средств для Русского Красного Креста.) А бывший Министр земледелия А. В. Кривошеин, который в телеграмме Кейеса был упомянут как «Z», находился неизвестно где, в силу чего Кейес и известил МИД Великобритании о том, что «программа задержана».

Следствием неучастия в деле Н. Н. Покровского и А. В. Кривошеина стало то, что МВД Англии предложило, чтобы г-н Поляков, который был связан с Сибирским акционерным коммерческим банком, был введён в договор. Британский командующий в северной России генерал Пул, познакомившись с Поляковым, настаивал на его введении в программу, но это предложение встретило сопротивление в лице Теренса Кейеса, который, как видно из приведенной телеграммы, заявил, что Полякова не следует информировать о её политических целях…

Политическая подоплёка и те цели, о которых, по мнению Кейеса, не должен был знать Поляков, могли быть на самом деле связаны с приближающимся свержением большевиков и возможным освобождением Царской Семьи, для чего Кейесу нельзя было привлекать внимание ко всем перемещениям финансовых средств настолько, насколько это было возможно. А в этом случае непредумышленная настойчивость Пула по введению Полякова в суть дела могла испортить всю операцию…

После своего включения в программу, Поляков почти сразу же сумел привлечь недружелюбное внимание к этому рискованному предприятию со стороны тех лондонских партий, которые ничего прежде не знали о нём, так как активно настаивал на более высоких процентных ставках, всерьёз полагая, что этот перевод денег и в самом деле был займом для К. Ярошинского. Это пристальное внимание повлекло за собой разрушительные последствия, свидетельствующие о том, что генерал Пул не имел полной информации о конечных политических целях этой банковской программы, в противном случае он, конечно же, не стал бы предлагать Полякова для участия в данном предприятии. И это утверждение в дальнейшем полностью подтвердилось, когда в конце весны 1918 года С. Рейли будет послан на смену Хью Личу – британскому агенту, который начал слишком много говорить об этой программе. И теперь становится окончательно ясно, что генерал Пул не входил в круг посвящённых, поскольку в апреле, то есть вскоре после прибытия С. Рейли, он получил телеграмму, в которой его впервые проинформировали, что С. Рейли прибыл с секретной миссией:

«Два следующих офицера заняты на специальной секретной службе и не должны упоминаться в официальной корреспонденции или перед другими офицерами, кроме тех случаев, когда этого совершенно не удастся избежать. Лейтенанты Митчелсон и Рейли».

Первоначальный план предусматривал приобретение К. Ярошинским Русского коммерческого и индустриального банка, Русского банка иностранной торговли, Киевского частного банка, Объединённого банка и Международного банка. Полковник Кейес с явного согласия британского поверенного в делах сэра Фрэнсиса Линдли (который был прикреплён к Английскому посольству в Петрограде и который с самого начала принимал участие в осуществлении двойной политики), координировал прохождение денег через банки «Лондон Сити» и «Мидлэнд» от имени Хью Лича. Так, в соответствии с телеграммой № 910 от 13 февраля 1918 года: «Линдли попросил нас перечислить на счёт г-на Лича 285 715 фунтов 5 шиллингов 8 пенсов в Лондон Сити и Мидлэнде».

Только за неделю до этих перечислений в Англию была направлена телеграмма, в которой говорилось, что «…Кейес вместе с Пулом и большевиками работает над банковской программой». Но на данном этапе Пул знал только о финансовом и военном аспектах этой программы, и, вместе с тем, он был одним из тех «посвящённых», кто ничего не знал о её политических целях. При данном раскладе сложившаяся ситуация выглядит более чем забавно: «большевики» и В. И. Ленин (что несомненно!) принимают участие в налаживании банковской структуры, главной целью которой служит их свержение, но только после того, как Царская Семья будет вывезена (Телеграмма № 522 от 19 февраля 1918 года):

«Кейес докладывает о германских попытках скупки (акций) Сибирского банка. Y (Ярошинский. – Ю. Ж.) с помощью нашего правления сохранил контроль. Y должен был выкупить некоего держателя [акций] в Московском банке, по просьбе Ленина [который говорит, что] 500 000 фунтов недостаточно для приобретения англо-русских (акций). Кейес обещал ему ещё 500 000 фунтов, если он выкупит Сибирские».

Отсюда следует, что Ленин ещё раз потребовал 500 000 фунтов после того, как уже получил 500 000 фунтов для выплат «прогерманским держателям акций». А ведь 3 марта (то есть через несколько дней после того, как В. И. Ленин получил деньги) большевики подписали с немцами Брест-Литовский мирный договор, выводящий Россию из Первой мировой войны, после чего приступили к формированию своей собственной Красной Армии.

В это же самое время на территории России находились в плену около 40 000 чешских солдат и офицеров. А поскольку Россия официально вышла из войны, близкий друг Ч. Крейна Томаш Масарик начал переговоры с большевиками, ставившие своей целью разрешение для этих военнопленных безопасно проследовать через Урал, Сибирь и Дальний Восток для дальнейшего соединения с армиями союзников во Франции. (Впоследствии это обстоятельство сыграет важную роль в судьбе Царской Семьи и других находящихся на Урале членов Дома Романовых.)

Вскоре после 3 марта 1918 года МИД Англии телеграфировало об отсрочке дополнительного финансирования до возвращения полковника Кейеса в Лондон. Через пять дней после этого Линдли сказал: «Те перечисления, которые уже были сделаны, делают необходимым, чтобы в выплатах не было задержек». Но уже к 6 марта 1918 года появилась телеграмма без номера, извещающая, что

«…в Англии открыта кампания против Русского Коммерческого и Индустриального банка, в которой HMG (Правительство Его Величества – Ю. Ж.) заинтересовано в программе К (Кейеса – Ю. Ж.)».

Но вот, что интересно. Программа, запущенная для финансового обеспечения свержения власти большевиков и освобождения Царской Семьи, попала теперь под пристальное внимание людей, которым ничего не было известно о её реальных целях. Ведь все они – непосвящённые – всерьез полагали, что К. Ярошинский с согласия полковника Кейеса совершенно не по делу расходует правительственные средства. (В то время проводилось множество дополнительных манипуляций, необходимых для приобретения русских банков, которые, так же как и Сибирский торговый акционерный коммерческий банк, были необходимы для завершения этой банковской инфраструктуры[30].)

В течение нескольких месяцев представитель британского казначейства Доминик Спринг-Райс будет пытаться понять, что на самом деле произошло с теми средствами, которые были перечислены. Но даже годы спустя британские власти так и не смогли разобраться с этими перечислениями.

Почти в то же самое время, когда банковская программа попала под пристальное внимание Лондона, 160 британских морских пехотинцев вместе с французским контингентом высадились в Романове на Мурмане, предположительно, для охраны военных складов. Поначалу считалось, что местные власти Мурманска заключили с союзниками соглашение по своей собственной инициативе. Но, учитывая те выплаты, которые получил В. И. Ленин от союзников, более чем странным выглядит тот факт, что он-де мог ничего не знать о событиях в Романове на Мурмане.

Трудно также поверить в то, что о возводимом иностранцами объекте в таком важном порту, как Романов на Мурмане, местные большевики не знали, как говорится, ни сном, ни духом, равно как и в то, что упоминание об этом строительстве не сохранилось ни в одном отосланном в Москву докладе.

Однако теперь из документов компании «Гудзонов залив» мы знаем, что иностранцы в самом деле привезли это здание для сборки его в Романове на Мурмане. А те люди, которые принимали участие в сборке этого дома, оплачиваемого британским Адмиралтейством, были связаны и с банковской программой. Поэтому 500 000 фунтов стерлингов, выплаченных В. И. Ленину, вполне могли служить выкупом (или его частью) за Царскую Семью, которая должна была быть перевезена из Сибири на Север. Ясно также и то, что после того, как В. И. Ленин получил от союзников 500 000 фунтов стерлингов, он ожидал получения ещё 500 000 фунтов. Так вот, не предназначались ли эти деньги для того, чтобы обеспечить взаимодействие большевиков с союзниками, а также на безопасное содержание Царской Семьи?

Удивительно также и то, что взятый курс двойной политики продолжал осуществляться даже после того, как банковская программа попала под пристальное внимание. Ведь до сих пор только несколько людей знали о том, что планируется на самом деле. И это хорошо видно из одной чрезвычайно интересной телеграммы, которая была послана 15 марта 1918 года американским консулом в Петрограде Роджером Тредвеллом послу САСШ Фрэнсису (получившему, как мы помним, это назначение от Ч. Крейна) и полковнику Рагглсу, находившимся в то время в Вологде, куда некоторые западные дипломаты стремились выехать, поскольку ходили слухи об оккупации Петрограда наступавшей германской армией. Так вот, консул Тредвелл утверждал, что видел «Л» (Роберта Брюса Локарта)[31], который хотел присоединиться к «Малиновке» (Раймонду Роббинсу)[32] в Москве, но задержался в Петрограде, поскольку «Т» (Л. Д. Троцкий) не уехал, и он надеется совершить поездку в Москву вместе с ним. Помимо этого, Тредвелл также говорил, что, по мнению Р. Б. Локарта, дела принимают «очень серьезный оборот». Далее в этой телеграмме говорится следующее:

«… “Л” советует из Лондона, чтобы мы согласовали план действий на востоке, (это означает, что Р. Локарт узнал от британцев, что САСШ договорились с японцами осуществить интервенцию в Сибирь для разгрома большевиков), но “Л” надеется, что это неправда».

Р. Локарт также информирует Тредвелла, что он получил достаточное количество уступок для того, чтобы наши друзья не возвращались к планам, о которых он «постоянно слышит в Петрограде» в течение последних двух недель, но говорит, что: «Наша помощь отсюда будет встречена с радостью, и британцы смогут войти в Северный порт». А далее в этой телеграмме идут слова, взятые в кавычки:

«Но все это может оказаться слишком запоздалым, если все посредники придут к соглашению, что следующая игра должна быть разыграна в кустах. “Л” надеется, что для предотвращения этого будет сделано все, по крайней мере, на данный момент, поскольку очень вероятно, что все мы окажемся “вне закона” и наше положение может стать очень серьезным».

На следующий день, 16 марта 1918 года, Тредвелл посылает другую телеграмму:

«Шестнадцатое. Это известие предназначено для посла. Сообщите послу, что Локарт выехал в Москву утром шестнадцатого числа, предположительно вместе с Троцким, который стал теперь военным министром. В Петрограде тихо, но, по общему мнению, которое разделяет и британский консул, германцы могут появиться в воскресенье».

Из телеграммы видно, что эти люди продолжают вести дипломатические переговоры, абсолютно ничего не зная о двойной политике, – именно так, как и было запланировано их правительствами. Двойная политика изначально была разработана с целью сокрытия именно этих людей, которые в то время вели переговоры с большевиками, обеспечивая, таким образом, чистоту их действий. Ясно, что эта уловка сработала эффективно. На первый взгляд, Соединённые Штаты и Англия сотрудничали с большевиками. При этом такие агенты, как Роберт Брюс Локарт, Раймонд Роббинс и Роджер Тредвелл, были простыми пешками. Они ничего не знали о реальных задачах союзников и были искренне обеспокоены угрозой надвигавшейся интервенции, например, одного из союзников вместе с японцами в Сибири. На самом деле эта ситуация не прояснялась ещё в течение нескольких месяцев, а к этому времени Локарт был уже хорошо осведомлён относительно истинных намерений союзников по свержению большевиков и стал сторонником интервенции.

В это же самое время Р. Тредвелл настаивал на том, чтобы САСШ не оказывали поддержку японцам, выступавшим на стороне атамана Г. М. Семёнова – военачальника, противостоявшего большевикам в Восточной Сибири. Ибо он, как и Р. Локарт, считал, что те уступки (концессии), которые последний получил от Троцкого, позволят союзникам войти в Северный порт, опередив тем самым немцев, которые осуществляли давление на севере России и, по слухам, даже имели в этом регионе свои подлодки. (Такие агенты, как Тредвелл, Роббинс и Локарт, продолжали в то время ещё надеяться, что большевики пригласят союзников вступить в Россию для разгрома германцев.) Но, вместе с тем, Р. Тредвелл предупреждал, что если союзники не будут действовать быстро, то «следующая игра будет разыграна в кустах [в Сибири]».

Вскоре после этой телеграммы Тредвелла, то есть когда Россия уже вышла из войны, 21 марта 1918 года германский генерал Эрик Людендорф осуществил первое из своих пяти «наступлений ударом молота» на Западном фронте. И, надо признаться, что мощь этих военных операций ошеломила союзников. (Только одно его первое наступление отбросило британскую 5-ю армию на 30 миль и унесло жизни 120 000 солдат!) Однако, несмотря на эти сокрушительные удары, германские победы только усилили решимость союзников осуществить их план по свержению большевиков и восстановлению власти Царя с тем, чтобы Россия смогла снова вступить в войну на их стороне.

26 марта 1918 года (то есть через несколько дней после начала германского наступления) В. И. Ленин и И. В. Сталин послали председателю Мурманского Совдепа А. М. Юрьеву телеграмму, в которой порицали его за его действия по отношению к союзникам, выразившиеся в том, что он позволил войти в Мурманск британскому кораблю. Но знал ли, в свою очередь, В. И. Ленин о тех переговорах, которые Р. Локарт вёл с Л. Д. Троцким? Наверное, нет. Ибо целью этого послания было, по всей вероятности, прикрытие действий центральной власти на тот случай, если их соучастие выплывет наружу. Поэтому В. И. Ленин и И. В. Сталин настаивали на том, что отчёты А. М. Юрьева «должны быть совершенно официальными, но секретными, поскольку это не тема для публикаций». Похоже также на то, что и В. М. Молотов не только знал о том, что затевалось, но и сам занимался разработкой действий в Мурманске, желая при этом скрыть более полную информацию.

А вот ещё один интересный документ – Телеграмма от 10 апреля 1918 года, из текста которой видно, что Москва располагала сведениями о присутствии союзников в Мурманске, что только лишний раз подтверждает готовность Ленина к двойной сделке:

«Товарищ Сталин говорит:

Полученный ответ:

Принять помощь.

Что касается минных тральщиков, запросите учреждения, о которых вы упоминали; с нашей стороны нет никаких препятствий. Программа должна быть совершенно неофициальной. Мы будем относиться к этому делу так, как будто это военная тайна; обеспечение безопасности ложится на вас так же, как и на нас. Здесь все ясно; если вы удовлетворены, я считаю разговор законченным.

Ленин, Сталин».

Р. Локарт, который содействовал получению уступок (концессий) в отношении Мурманска, мог не знать о реальных задачах двойной политики, пока он не был проинформирован о плане первого восстания против большевиков, намеченного на праздничный день Мая 1918 года. Но, как мы увидим в дальнейшем, обстоятельства сложились таким образом, что контрреволюционный переворот, запланированный на эту дату, не был осуществлён, потому что большевики каким-то образом узнали о намечающемся в ближайшее время выступлении. (Союзники планировали свергнуть большевиков, поддержав эсера Бориса Савинкова и его сторонников.) Но это выступление было отложено.

До недавнего времени была известна только одна причина задержки восстания. Однако это может быть и не совсем так, поскольку не исключено, что задержка эта связана напрямую с одной из первых попыток передачи Царской Семьи союзникам – ведь В. И. Ленин к тому времени уже получил деньги через банковскую программу. А если представить, что это так, приобретает совсем иную окраску миссия Чрезвычайного комиссара ВЦИК В. В. Яковлева (К. А. Мячина) – того самого уральского большевика, посланного В. И. Лениным и Я. М. Свердловым для перевода Царской Семьи в Москву или другое безопасное место. Однако по ряду обстоятельств этот план был безнадежно провален, в силу чего Царская Семья с 30 апреля 1918 года оказалась во власти Президиума Исполкома Уральского Облсовета, что, в свою очередь, вынудило союзников на время отложить попытку намеченного государственного переворота.

«Русская политическая ситуация» накануне июля 1918 года может быть охарактеризована как обманчивая, поскольку слишком уж часто все отражающие эту ситуацию документы и действия считаются либо «секретными», либо «неофициальными».

В последние месяцы 1917 и начала 1918 года, то есть в то время, пока Царская Семья содержалась в Тобольске, условия Её заключения при Полковнике Е. С. Кобылинском и Комиссаре Временного Правительства В. С. Панкратове могут быть названы вполне в общем-то цивилизованными. (Под надзор Полковника Е. С. Кобылинского Царская Семья попала ещё во время своего нахождения под арестом в Александровском дворце Царского Села.) В связи с этим находившийся в Тобольске наставник Наследника Цесаревича Пьер Жильяр отмечал в своём дневнике:

«Никогда еще ситуация не была столь благоприятной для побега, поскольку там в Тобольске не было еще представителя большевистского правительства. При помощи полковника Кобылинского, который был на нашей стороне, можно было бы легко обмануть наших наглых, но не слишком бдительных стражников».

И именно он же упоминал о том, что Государь настаивал на «готовности к любому повороту событий», в ответ на что Государыня придерживалась другого мнения, считая что: «Я не должна покидать Россию ни в коем случае, поскольку мне кажется, что уехать за границу означало бы разорвать нашу последнюю связь с прошлым, которое после этого умрет навсегда».

И в этом Она была права, так как понимала, что Их отъезд из России в дальнейшем сделает очень сложным, если не невозможным, обратное возвращение в качестве конституционных монархов. Более того, это могло лишь только усилить и без того циркулирующие слухи о том, что Она и якобы находящийся под Её пятой Государь интриговали с Германией. Поэтому, вопреки расхожему мнению, Императрица была настроена весьма патриотично, и Ей было трудно покинуть свою новую Родину, находившуюся теперь в состоянии Гражданской войны.

С целью освобождения Царской Семьи и Её перевозки в какое-нибудь безопасное место (что позволило бы Ей остаться в России) в Тобольске было образовано тайное сообщество. Возглавлял его помощник К. Ярошинского Б. Н. Соловьёв, который был старшим в тобольском Братстве Св. Иоанна Тобольского – организации, которая, как мы теперь знаем, была сформирована для того, чтобы вывезти оттуда Царскую Семью.

Находясь в этом городе, Б. Н. Соловьёв, как уже говорилось ранее, выполнял функции курьера Царской Семьи, передавая послания от родственников и друзей. (При этом он использовал секретный символ братства – совастику (свастику в зеркальном изображении), являющуюся одним из древневосточных символов счастья[33].) Главными помощниками Б. Н. Соловьёва по участию в этой тайной организации были близкие подруги царицы: бывшая Личная Фрейлина Е. И. В. Государыни Императрицы Александры Фёдоровны А. А. Вырубова («Аня») и Ю. А. Ден («Лили»), которые при посредстве сочувствующих Царской Семье лиц смогли собрать для них немалые денежные средства, часть которых была вручена Ей через оного. Другим курьером, передававшим деньги и послания от К. Ярошинского и других друзей Царской Семьи, был бывший Корнет Крымского Конного Е. И. В. Государыни Императрицы Александры Фёдоровны полка С. А. Марков[34].

А. А. Вырубова, через которую Императрица благодарила К. Ярошинского, получив от него несколькими неделями ранее известия, послала «Маленького Маркова» в Тобольск, по прибытии в который он связался с Б. Н. Соловьёвым и священником отцом Алексеем (Васильевым), посещавшим «Дом Свободы», где проводил богослужения для Царской Семьи[35]. (Большую помощь в укреплении духа Царской Семьи оказывал также и епископ Тобольский Гермоген (в миру Г. Е. Долганов).)

По свидетельству С. В. Маркова, Б. Н. Соловьёв и П. Жильяр утверждали, что полковник Кобылинский не пытался воспрепятствовать освобождению Царской Семьи, но считал, что Им для этого следовало бы подождать более благоприятного времени.

Однако в течение февраля и марта 1918 года, то есть по мере того, как режим содержания Царской Семьи в Тобольске стал ужесточаться, С. В. Марков и Б. Н. Соловьёв стали чаще поговаривать о плане освобождения Царской Семьи.

К марту 1918 года политическая атмосфера в Тобольске и в самом деле стала менее благоприятной для членов Императорской Фамилии, а за власть в Тобольске и контроль над Царской Семьёй началась борьба. В качестве противоборствующих сторон выступали находившийся в Омске и относительно умеренный Западно-Сибирский Совдеп и более радикально настроенные большевики Уральского Совдепа, расположенного в Екатеринбурге. Результатом всех этих манёвров стало то, что оба этих Совета послали в Тобольск своих комиссаров и попытались захватить контроль над Царской Семьёй. Екатеринбургский Совдеп и Исполком Уральского Облсовета были настроены воинственно и проявляли склонность к насильственным действиям, в то время как Омский Совет состоял из более умеренного контингента. Ситуация менялась стремительно.

24 марта новый комиссар из Омска по фамилии В. А. Дуцман захватил контроль над домом, в котором содержалась Царская Семья, и отстранил Полковника Е. С. Кобылинского и комиссара Временного Правительства В. С. Панкратова от выполнения их полномочий.

В это же самое время в Тобольск из Екатеринбурга прибыл ещё один красногвардейский отряд – под командованием А. Д. Авдеева. В результате этих несогласованных действий между ними произошла небольшая стычка, к счастью, закончившаяся миром. А вскоре прибывший накануне в Тобольск эмиссар Екатеринбурга бывший балтийский матрос П. Д. Хохряков при поддержке небольшой группы местных большевиков, а также дезертировавшего с фронта местного жителя И. Я. Коганицкого (выдававшего себя за Георгиевского Кавалера, чтобы тем самым снискать к себе уважение чинов Отряда особого назначения, полностью состоявшего из Георгиевских Кавалеров), сумел провести сфальсифицированные перевыборы в Тобольский Совдеп, в результате чего 9 апреля 1918 года был выбран его председателем и полностью подчинил его власти большевиков.

Все изменения, произошедшие в Тобольске в начале 1918 года, сильно ухудшили условия содержания Царской Семьи. После Октябрьского переворота Георгиевские кавалеры не получали регулярного жалованья, а соперничество за контроль над Царской Семьёй со стороны Омского и Уральского Советов не способствовало укреплению дисциплины и ставило всех в весьма затруднительное положение.

В то же самое время вынашивались планы по осуществлению международной попытки для спасения Царской Семьи. Так, из книги Энтони Саммерса и Томаса Мангольда «Дело царя» мы узнаем о норвежском бизнесмене по имени Йонас Лиед. (В годы царствования Государя Императора Николая II он получил почётное гражданство за открытие им новых торговых путей из Сибири в Западную Европу и Америку.) Теперь же по заданию британской разведки МИ6 он встречался в окрестностях Лондона со своим другом Генри Армитстедом для обсуждения своего собственного участия в плане по освобождению Царской Семьи.

В подтверждение этого авторы указанного сочинения цитируют дневник Й. Лиеда:

«26 февраля 1918 года: Телеграмма от Армитстеда в Криа (Осло) с вопросом, смогу ли я, в случае если он сделает нам визы, приехать в Лондон для обсуждения экспедиции из Англии в Сибирь. Я телеграфировал, что согласен…»

Э. Саммерс и Т. Мангольд отмечают также, что через четыре дня Й. Лиед уже спешил на пароходе через Северное море в Абердин. И снова они цитируют запись из его дневника от 3 марта 1918 года:

«Прибыл в Лондон. Полковник Браунинг организовал для нас номера в гостинице “Савойя”. Встретился с Армитстедом и обсудил экспедицию. Видел Саула (на самом деле Сэйла, босса Армитстеда. – Ю. Ж.), управляющего компании “Гудзонов залив”…»

Спустя ещё два дня в дневнике Й. Лиеда появляется следующая запись:

«5 марта: Виделся с Митчелл-Томпсоном, который оказался не слишком полезным. Беседовал с Артуром Бальфуром, министром иностранных дел. Завтра увижусь с лордом Робертом Сессилом».

А спустя ещё три дня читаем в дневнике:

«8 марта: Обедал у сэра Реджинальда Халла (Директор морской разведки. – Ю. Ж.) вместе с его женой, дочерью и Армитстедом. К чему бы все это?»

Через двенадцать дней он продолжает:

«20 марта. Виделся с сэром Фрэнсисом Баркером и великим князем Михаилом[36] в доме Уискерса по поводу освобождения Николая II с помощью скоростного моторного катера через Карское море…»

Сэр Баркер, видимо, всё выслушал, но мы не знаем, какие действия он мог предпринять, поскольку попросил, чтобы его имя не упоминалось в связи с этим делом. Но несколько лет спустя друг Й. Лиеда, бывший английский дипломат и специалист по Скандинавским странам Ральф Хэвинс, вспоминал о том, что рассказывал ему Лиед:

«Он сказал мне, что Метрополитен-Вискерс (компания “Вискерс” – Ю. Ж.) просили его поставить на якорь британский катер возле принадлежащего ему лесопильного склада, находившегося в устье реки Енисей, и перевезти императорскую семью из Тобольска вниз по реке на одном из его грузовых судов. Этот план был вполне осуществимым. Затем торпедный катер должен был взять курс на север к Северному Ледовитому океану через Новую Землю, для того чтобы обойти минные поля и уйти от вероятного преследования большевиков».

В начале войны представителем компании «Вискерс», в офисе которой, по словам Й. Лиеда, проходила встреча, был не кто иной, как Сидней Рейли – человек, которого британцы отправили в Россию как раз в конце марта 1918 года для того, чтобы уладить все дела по банковской программе. Кроме того, следует заметить, что Армитстед, который обхаживал Й. Лиеда в окрестностях Лондона, руководил в то время всеми операциями компании «Гудзонов залив» в Архангельске и Мурманске и отвечал за сборку дома, предназначенного для Царской Семьи. Поэтому весьма вероятна возможность того, что Й. Лиед, ставший первопроходцем сибирских торговых путей, ведущих в Карское море, действительно мог быть одним из тех немногих людей, которые действительно содействовали освобождению Царской Семьи из тобольской ссылки.

Сам же план состоял в следующем. При помощи одного из торговых судов Царскую Семью должны были перевезти сначала по реке Иртыш, а затем по реке Обь, которая впадает в Карское море. Здесь это торговое судно должен был встретить вышедший из устья реки Енисей британский торпедный катер. Как говорится, на удивление просто, а главное, с минимальным риском!

Но в 1920 году некоторые британские официальные лица пытались скомпрометировать Й. Лиеда, так как он, помимо собственного дневника, не располагал какими-либо доказательствами в пользу того, что действительно работал на британскую разведку. И такую точку зрения по сей день поддерживает большинство английских историков, когда-либо интересовавшихся этим вопросом.

Свет на этот вопрос проливают некоторые советские источники. Так, в позднее написанных воспоминаниях непосредственных участников этих событий И. Я. Коганицкого и Т. И. Наумовой-Теуминой упоминается о некой шхуне «Святая Мария», вставшей на зимнюю стоянку близ Тобольска. А вот случайно или нет оказалась там эта шхуна и кому она принадлежала, остается вопросом. Это обстоятельство не мог не заметить М. К. Касвинов – автор нашумевшей в своё время книги «Двадцать три ступени вниз». И хотя упомянутый автор написал эту книгу по специальному заказу (так сказать, в противовес «западным фальсификаторам советской исторической науки»), в ней, несмотря на абсолютно извращённую подачу фактов, имевших место в реальной действительности, по этому поводу было сказано следующее:

«Неподалёку от города, у безлюдного Иртыша, притаилась с потушенными огнями шхуна “Святая Мария”. Чья она и для чего здесь, с кем и куда собирается отплыть? Поговаривают в городе: при первом удобном случае ещё этой осенью (1917 г.), а если не удастся до морозов, то весной, едва пригреет солнце и начнут вскрываться реки, архиепископ Гермоген с помощью этой шхуны сделает великое историческое дело. То есть отправит отсюда кого надо прямым путём к океану – и невозможно будет ни найти, ни догнать, ни перехватить…»

Конечно, нельзя с абсолютной уверенностью утверждать, что упомянутая шхуна имела отношение к готовящемуся побегу Царской Семьи, но и полностью отрицать такое, по меньшей мере, неразумно....

И ещё. Не позднее февраля 1918 года Й. Лиед, которому принадлежала Сибирская торговая компания «Лтд», находился в контакте с Генри Армитстедом. А Армитстед, который привез Йонаса Лиеда в Лондон, определённо работал на британскую разведку, что подтверждает письмо от 21 мая 1918 года, подписанное Мансфелдом Каммингом, возглавлявшим отдел разведки Milc (позднее ставший отделом МИ6):

«Уважаемый сэр! (Сэйл, управляющий компанией “Гудзонов залив”. – Ю. Ж.)

В связи с тем, что представитель Вашей компании в России г-н Е. А. Армитстед с вашего любезного разрешения должен временно поступить в мое распоряжение для поездки через Россию, я хотел бы заключить официальный документ, в котором говорилось бы, что я компенсирую вам все расходы г-на Армитстеда во время его поездки, начиная со времени его выезда из Лондона и до его возвращения в этот город. Я согласен, учитывая характер его поездки и в соответствии с обычным соглашением между г-ном Армитстедом и вашей компанией по оплате путевых расходов, что его счета должны быть представлены в таком же виде, в каком вы и раньше получали их от него.

Позвольте мне воспользоваться этой возможностью, чтобы поблагодарить Вас за ту деликатность, которую Вы проявляете в этом деле, и которую я высоко ценю.

Искренне Ваш,

Мансфелд Камминг, капитан, РН

Копия: М. Йонасу».

Таким образом, Мансфелд Камминг не только зафиксировал «миссию» Генри Армитстеда на бумаге, но и подписал её своими знаменитыми зелёными чернилами. Позднее эта «миссия», участником которой был Г. Армитстед, получила интерпретацию как «торговая миссия». Однако трудно поверить, чтобы глава британской разведки мог привлекать и финансировать Г. Армитстеда для выполнения просто торговой миссии и чувствовать необходимость платить ему через третью сторону, если эта миссия носила чисто коммерческий характер.

А теперь давайте подведём некоторые предварительные итоги.

Ознакомившись с приведёнными здесь свидетельствами, представляется весьма убедительным, что дом в Романове на Мурмане финансировался через Британское Адмиралтейство компанией «Гудзонов залив», а все расходы Г. Армитстеда и Й. Лиеда оплачивались капитаном М. Каммингом через тот же «Гудзонов залив». (Позднее мы увидим, что миссия «С», в которой предполагалось участие Г. Армитстеда, совпадёт с попыткой освобождения Царской Семьи.)

Известно также, что за несколько недель до этого В. И. Ленин получил 500 000 фунтов через банковскую программу, а Г. Армитстед определённо был осведомлён о планах по освобождению Царской Семьи, поскольку он, по-видимому, обсуждал их с адмиралом Халлом и боссом Сиднея Рейли капитаном Мансфелдом Каммингом. Поэтому нас не должен удивлять тот факт, что С. Рейли прибыл в Россию через Романов на Мурмане как раз накануне 5 апреля и с помощью перешедшего на сторону большевиков бывшего царского генерала М. Д. Бонч-Бруевича (родного брата Управляющего делами СНК Р.С.Ф.С.Р. В. Д. Бонч-Бруевича и одного из ближайших соратников В. И. Ленина) принял на себя роль большевика по фамилии «Рейлинский». Но в связи с этим напрашивается вопрос – а не могло ли быть так, что С. Рейли получил свою роль «товарища Рейлинского» для того, чтобы осуществлять связь между В. И. Лениным и британцами для проведения намеченных операций?

А если это так, то не подлежит сомнению, что и Председатель ВЦИК Я. М. Свердлов должен был знать о роли С. Рейли, а, возможно, также и то, что «Рейлинский» был вовсе не тем, за кого он себя выдавал, поскольку брат Я. М. Свердлова Бенджамин ещё до войны был деловым партнёром С. Рейли в «Нью-Йорк Сити». После первой встречи с генералом М. Д. Бонч-Бруевичем, состоявшейся где-то в первых числах апреля, С. Рейли приступил к работе в качестве «товарища Рейлинского», а вскоре после этого завязал отношения с Ольгой Дмитриевной Старжевской – одной из сотрудниц ВЦИК, работавшей в секретариате Я. М. Свердлова. После провала С. Рейли она была арестована и допрошена относительно её с ним связей[37].

Между тем, борьба за власть на Урале достигла своего апогея. Прибывшему в Тобольск красногвардейскому отряду Западно-Сибирского Совдепа под командованием В. Дегтярёва противостоял такой же отряд Екатеринбургского Совдепа, находившийся под началом С. С. Заславского. «Маленький Марков» и Б. Н. Соловьёв были арестованы и содержались под стражей за пособничество Царской Семье. Но во время своего заключения они (по дороге в ванную комнату) нашли возможность обменяться записками и позднее сумели доказать свою непричастность. Так что, по сравнению с прежним, новый политический климат в Тобольске был для Царской Семьи и сочувствующим Им лицам гораздо менее благоприятным, нежели в прежнее время.

В целях недопущения ухудшения и без того сложной обстановки в Тобольске, а также предотвращения «несанкционированной расправы над бывшим царём», туда по личному распоряжению В. И. Ленина был направлен Чрезвычайный Комиссар ВЦИК В. В. Яковлев (К. А. Мячин), имеющий задачу увезти оттуда Царскую Семью в Москву, или, в силу возникших обстоятельств, – в другое надёжное место. (Мандат о чрезвычайных полномочиях В. В. Яковлева был подписан Председателем СНК Р.С.Ф.С.Р. В. И. Лениным и Председателем ВЧК Ф. Э. Дзержинским, а сам отряд состоял из 150 красногвардейцев и личного телеграфиста.)

Далее нет смысла пересказывать весь ход эпопеи вывоза В. В. Яковлевым части Царской Семьи, так как об этом подробно описывается во многих источниках. Но, несмотря на обилие таковых и полную сохранность телеграфных лент переговоров В. В. Яковлева с Я. М. Свердловым, одно всё же остаётся загадкой: В. В. Яковлев был марионеткой в руках В. И. Ленина и Я. М. Свердлова, или же всё случившееся было трагическим совпадением, о котором умолчали «в интересах революции»? А если это так, то тогда загадка миссии В. В. Яковлева по-прежнему остаётся неразрешённой. Или же всё-таки следует окончательно принять на веру известный всем сценарий «своевольных уральцев»?

В связи с этим можно сказать, что наиболее достоверно выглядит следующая версия: Москва хотела переместить Семью бывшего Императора в какое-нибудь безопасное место до того времени, когда станет возможным выслать их «куда-нибудь», поскольку на сегодняшний день имеются доказательства, что В. И. Ленин хотел использовать Её в качестве предмета сделки. (Ну, а уж там с кем, – неважно! С немцами ли, с англичанами…) Но Царская Семья не должна была быть обменяна до тех пор, пока В. И. Ленин не получит деньги и не будут выполнены те условия, которые он выдвигал. Вероятнее всего (из-за близости Я. М. Свердлова с уральскими большевиками), первоначально В. И. Ленин намеревался перевезти Семью в Екатеринбург, но так как Исполком Уральского Облсовета придерживался более радикальной точки зрения на этот вопрос, чем та, которую стремилась навязать Москва, была организована миссия В. В. Яковлева. Тем не менее, получив в конечном итоге урок сопротивления от уральцев, В. И. Ленин и Я. М Свердлов всё же рискнули перевезти Государя, Государыню и одну из Их Дочерей в Екатеринбург, считая, что они через Ф. И. Голощёкина смогут в целом контролировать ситуацию. Но случилось иначе…

Однако представленные ранее доказательства всё же с большой долей вероятности указывают на то, что на Яковлева была возложена ответственность за доставку Царской Семьи в Москву или «другое место» с тем, чтобы Она могла быть передана британцам в обмен на деньги, заплаченные В. И. Ленину союзниками в феврале через банковскую программу. Но Ленин, как будет доказано позднее, продолжал вести двойную игру, и если британцы полагали для себя возможным заполучить Романовых, то те же надежды были и у германцев.

Не менее интересно и то обстоятельство, что один из родных братьев Я. М. Свердлова служил в разведке Французской армии, а другой, как уже говорилось ранее, имел до войны в Нью-Йорке деловые отношения с Сиднеем Рейли.

Поэтому произошедшие в апреле события уже не кажутся нам такими уж необъяснимыми, поскольку мы теперь понимаем, что Й. Лиед и Г. Армитстед выполняли свою часть плана по вызволению Царской Семьи и доставке её в Романов на Мурмане, где компания «Гудзонов залив» возвела дом, рассчитанный на семь человек и оплаченный Британским Адмиралтейством.

И всё бы, как говорится, ничего, но банковская программа союзников едва начав функционировать, попала в сложное положение, что привело к появлению на сцене Сиднея Рейли в роли большевика «товарища Рейлинского».

А ещё, как уже неоднократно указывалось ранее, В. И. Ленин получил 500 000 фунтов и вынужден был направить на Урал своего эмиссара В. В. Яковлева. (Если, конечно, эта версия верна!) Но Президиум Исполкома Уральского Облсовета поставил всем ленинско-свердловским планам «шах» и «мат», что и явилось последним фактором, который, как говорится, поднял ставки и заставил В. И. Ленина, союзников, а с ними и немцев, работать в ускоренном режиме.

Успешный захват Уральским Облсоветом контроля над Царской Семьёй вынудил союзников разрабатывать дополнительные планы действий, которые способствовали появлению на сцене ряда новых персонажей.

Телеграмма, посланная из Вашингтона третьим заместителем министра (секретаря) страны Брекенриджем Лонгом в Сан-Франциско ближайшему помощнику президента Вильсона Гэвину Мак Набу, запрашивала о готовности калифорнийца Джерома Баркера Лэндфилда послужить в Государственном департаменте. За два года до 1918 года Лэндфилд несколько раз письменно обращался в Государственный департамент, предлагая использовать свой опыт для службы в России, однако тогда на него не обратили внимание – на все его запросы было отвечено небрежным отказом. Тем не менее 21 мая, когда не прошло ещё и месяца после эпизода с В. В. Яковлевым, а Царская Семья оказалась в чрезвычайно рискованном положении, попав в руки жесткого Уралсовета, все изменилось. И относительно использования Лэндфилда в телеграмме Лонга к Мак Набу указывалось, что «кажется, сейчас появилась такая возможность».

Человек, который обращался с запросом о возможности использования Лэндфилда, был описан полковником Хаусом как де-факто государственный секретарь Вильсона. В своих мемуарах он писал, что Брекенридж Лонг, по существу, руководил своим собственным Государственным департаментом, известным только президенту. Впоследствии, когда Лонг писал свои мемуары, он признавал, что президент Ф. Рузвельт отозвал его обратно во время Второй мировой войны для осуществления, помимо других важных задач, «эвакуации особо значимых беженцев»… Известно также, что Лонг в 1918 году служил у Вильсона в качестве курьера между полковником Хаусом, главой британской разведки в Северной Америке сэром Уильямом Уизмененом и британским секретарём иностранных дел Артуром Бальфуром.

Отношения между Лонгом и Бальфуром были такими тесными, что во время своих визитов в Соединённые Штаты Бальфур обычно останавливался в доме помощника секретаря. Из корреспонденции Лонга становится очевидным, что он пользовался огромным доверием Вильсона, Хауса и Бальфура в делах очень большой важности.

Гэвин Мак Наб, которому Лонг писал в Калифорнии по поводу Лэндфилда, также станет важным персонажем в деле Романовых. Он возглавлял предвыборную кампанию Вильсона, организованную на Западе, а также был представителем национального комитета Демократической партии и после выборов Вильсона присутствовал в качестве участника на важной лейбористской конференции. Даже Брекенридж Лонг в послании к Гэвину Мак Набу говорит о «ваших особых отношениях с президентом».

Однако особого внимания заслуживает прошлое Джерома Баркера Лэндфилда. Родившись в Нью-Йорке в 1871 году, Лэндфилд получил образование в Корнуэльском университете и в Санкт-Петербурге. Он свободно говорил по-русски и исследовал разные уголки Сибири, когда верхом на коне составлял карты Уральских гор. Лэндфилд был также хорошо знаком с местными обычаями. Занимаясь первой заявкой американцев на открытие одного из рудников на Урале, он был одним из немногих представителей Запада, которые могли похвастаться знанием этого региона.

В качестве такого представителя он обладал для союзников бесценными достоинствами, поскольку им был необходим человек, который знает Урал и, особенно, Екатеринбург с его окрестностями. (Впоследствии даже ходили слухи о том, что Лэндфилд «посещал горного инженера профессора Ипатьева, который был владельцем Ипатьевского дома». Но это всего лишь слухи, так как Н. Н. Ипатьев никогда не был горным инженером, а был Капитаном Инженерных войск в отставке и инженером-путейцем!)

А главное, что Лэндфилд был человеком, который полностью сочувствовал Царю.

Получив в России ещё одно образование (Лэндфилд обучался в Императорском Санкт-Петербургском Университете), он после защиты своей дипломной работы женился на Личной фрейлине Государыни Княжне Л. Н. Лобановой-Ростовской. (Хотя это, может быть, и не факт!) Однако её родная сестра – Ольга Николаевна – в 1895 году вышла замуж за сэра Эдвина Эгертона, служившего в качестве посла Британии в Риме. А одна из родственниц Эгертона была фрейлиной герцогини Коннаутской, то есть матерью человека, который по просьбе Короля Георга V, имевшего отношение к судьбе Государя и Государыни, в 1918 году предпримет путешествие в Соединённые Штаты. Так что, если эта женитьба действительно состоялась, то она связала Лэндфилда не только с русским двором, но и с двором Короля Георга V.

Но, несмотря на все очевидные преимущества Лэндфилда, его прошения о принятии в Государственный департамент не имели успеха. Только двоюродный брат Короля Георга принц Артур Коннаутский смог в конце концов протолкнуть его на службу через Брекенриджа Лонга.

21 мая, в тот же день, когда вечерняя телеграмма Лонга была отослана Мак Набу, принц Артур прибыл в Нью-Йорк, где Брекенридж Лонг встретился с ним. Это произошло в тот момент, когда война была в разгаре, и Король лично настоял на том, чтобы принц Артур оставил военную службу на поле боя и предпринял этот вояж. (Принц Коннаутский был в таких близких отношениях с королем, что часто выполнял его официальные обязанности, когда Король был занят другими делами.) И, конечно же, принц явным образом был тесно связан с Царской Семьёй, поскольку являлся внуком Королевы Виктории и в качестве такового приходился двоюродным братом Императрице Александре Фёдоровне. Естественно, что бедственное положение Государя и Государыни ему было не безразлично.

Принц прибыл на британском эсминце. Официально его поездка объяснялась тем, что он едет на Восток для вручения жезла японскому императору. Эта поездка, получившая известность как «Миссия жезла», выглядела на первый взгляд вполне законной, но при более пристальном рассмотрении это путешествие выглядело весьма странно. (Пытался ли принц Коннаутский, как это объясняют некоторые историки, просто облегчить возможность для японской интервенции в Сибирь, осуществляя политику, которая, по-видимому, была не очень-то по душе Вильсону? Или же здесь имелась какая-то дополнительная подоплёка, которая могла быть связана со всеми необычными обстоятельствами, произошедшими в то время, включая стремление ввести Лэндфилда в Государственный департамент?)

Сама поездка принца Артура в Америку была представлена как простая остановка по пути в Японию. Однако если в его задачу входило только вручение жезла, разве не мог какой-нибудь другой высший военный чин, увешанный наградами, сделать то же самое? Почему для этого понадобился близкий родственник Георга V? С другой стороны, принц Артур, связанный узами и с Королём, и с Царём, мог прекрасно осуществлять связь между Королём и президентом Вильсоном. Предмет обсуждения во время последовавших встреч принца Коннаутского с американскими официальными лицами остаётся неизвестным, и, хотя английская «Миссия жезла» продолжает оставаться объектом исследования, она, как и банковская программа, и чешское восстание в Сибири, не может быть понята до конца. Однако теперь представляется правдоподобным, что «Миссия жезла» была в действительности частью прикрытия для переговоров между Королём Георгом V, президентом Вильсоном и императором Японии Иосихито относительно освобождения Царской Семьи.

Таким образом, приезд Коннаута и принятие на службу Лэндфилда были частью нового плана по освобождению Царской Семьи, после того как за месяц до этих событий «миссия особой важности» Яковлева провалилась.

Первый ключ к разгадке того, что могли повлечь за собой эти планы, мы получаем из информации об одном очень интересном собрании, состоявшемся в Москве как раз через два дня после прибытия принца Артура в Америку. (Об этом будет подробно рассказано в главе 2. «Как происходила подготовка к убийству Царской Семьи, и санкционировал ли В. И. Ленин Её расстрел?»)

Такое стечение обстоятельств говорит о том, что чехи под руководством Томаша Масарика были наверняка более серьёзно вовлечены в попытки свержения большевиков и освобождение Царской Семьи, чем пытается доказать нам «условная история».

25 мая 1918 года, то есть на той же неделе, когда начался «мятеж» Отдельного Чехословацкого Корпуса, и в то время, когда принц Артур всё ещё находился в Соединённых Штатах, от Брекенриджа Лонга к Гэвину Мак Набу была повторно послана вторая телеграмма с запросом о Джероме Баркере Лэндфилде. Тон телеграммы выражал настоятельную необходимость: «…теперь мы нуждаемся в нём».

Также 25 мая, но за несколько часов до этого, на расстоянии в тысячи миль от Америки, в России, американцы ещё раз проявили активность.

Авторы недавно вышедшей в нашей стране книги «Михаил и Наталья» Розмари и Доналд Крауфорд утверждают, что 25 мая 1918 года, то есть в то время, когда Великий Князь Михаил Александрович находился в Перми под домашним арестом, ему нанесли визит два американца: м-р О'Брайен и м-р Гесс. (Авторы утверждают, что они «принадлежали к такому сорту людей, за которым Чека вело осторожное наблюдение как за вероятными посланниками к заговорщикам, намеревавшимся освободить Михаила».) Но если это принять на веру, то не имели ли указанные господа целью проинформировать Великого Князя о тех планax, которые «шлифовались» принцем Артуром в Америке?

«Возможность» использовать Лэндфилда, о которой Лонг упоминал в своей телеграмме к Мак Набу сразу после прибытия в Америку принца Артура Коннаутского, теперь, видимо, должна была срочно реализоваться, что было вызвано присутствием принца Артура. Лэндфилд немедленно свернул все свои дела в Калифорнии, а Государственный департамент также быстро нажал на тайные пружины, чтобы суметь оплатить расходы Лэндфилда, используя бюджет департамента. 31 мая Лэндфилд прибыл в Вашингтон. Но даже по сей день в документации Государственного департамента не обнаруживаются сколь-нибудь значительные материалы о его деятельности до 1919 года.

Однако в картотеке имеется одна примечательная карточка, сохранившая запись относительно связи Лэндфилда с генералом Алексеевым, который был одним из тех генералов, которых антибольшевистские силы поддерживали через банковскую программу. Несмотря на то, что оригинального документа больше не существует, из конспекта явствует, что генералу М. В. Алексееву необходимо было держаться до прибытия «доктора». Упоминание некоего «доктора» является намёком на определённые обстоятельства, поскольку, когда в 1933 году были опубликованы мемуары Сиднея Рейли, то в одной из записей там тоже можно прочитать: «Доктора начали операцию слишком рано, и состояние пациента серьёзное».

Одним из «докторов», которых имеет в виду С. Рейли, был его друг Борис Савинков, бывший террорист и бывший помощник Министра-Председателя А. Ф. Керенского, с которым теперь заигрывали союзники. Б. В. Савинков был военным руководителем другого тайно запланированного восстания против большевиков, намеченного на середину июля 1918 года. Однако вследствие предательства ему пришлось начать действовать преждевременно, что привело к провалу. К Б. В. Савинкову, если бы этот план не провалился, должны были присоединиться другие «доктора» (военные лидеры союзных войск).

Американский консул в Москве Де Витт Пул впоследствии, давая показания Конгрессу в 1920 году, «неоднократно и категорически отрицал, что имел информацию или был причастен к какому-либо заговору против Советского режима (1918)». Однако труд Дэвида Фоглсонга о «секретной войне» показывает, что на самом деле Пул посылал в Вашингтон телеграмму, в которой говорилось о запланированной дате восстания, намеченного на середину июля.

Так как Джером Баркер Лэндфилд совместно с Государственным департаментом были полностью осведомлены о деятельности Бориса Савинкова и той ситуации, которая сложилась в России в июле 1918 года, мы можем вполне допустить, что в критический период июня и июля 1918 года Лэндфилд также поддерживал связь с другими ключевыми деятелями в России. Даже Томаш Масарик благодарил Лэндфилда за то, что он проявлял «глубокую заинтересованность во всех русских делах» и «был предан нам».

О глубине его преданности и размахе его деятельности, скорее всего, мы уже не узнаем, поскольку все остальные дела из той серии, связанной с событиями лета 1918 года, и, особенно, июня и июля в России, были уничтожены в 1929 году по «приказу строевого офицера». Но теперь можно утверждать, что чехи были у него в долгу за его тайные действия в их пользу, а также в пользу их российских дублёров.

Тот факт, что Савинкова предали и, основываясь на ложной информации, он начал восстание в конце первой недели июля, поставило под угрозу всю согласованную последовательность событий. Об этих событиях Лэндфилд и другие были полностью осведомлены, что становится теперь ясным из того уничтоженного документа, в котором Алексееву советуют держаться до прибытия «доктора».

Таким образом, можно предположить, что в действительности стратегия союзников предусматривала, что чехи, войска Савинкова и Алексеева – с юга, японцы – с востока, а также британцы, которые под командованием генерала Пула вошли в Россию с севера, совместными усилиями осуществят попытку свержения большевиков весной и летом 1918 года. И лишним подтверждением этому является то, что британским операциям были присвоены кодовые названия «Сирена» и «Илоуп» (побег с возлюбленным).

А если это так, то с кем собирались «бежать» британцы? Взглянув на ситуацию с другой стороны, можно предположить, что единственным кандидатом на роль «беглеца» была Царская Семья, что, в свою очередь, кажется весьма логичным.

Приблизительно в середине мая в Нью-Йорке, почти в то же время, когда прибыл принц Артур, Чарльз Крейн написал письмо секретарю президента Вильсона Тумулти, в котором благодарил президента за его недавнее решение о поддержке усилий славянского народа. Доказательств того, что Крейн встречался с Лонгом или принцем Артуром во время его пребывания в Нью-Йорке для обсуждения происходящих в России событий не сохранилось, однако это вполне могло произойти, поскольку Крейн и Брекенридж Лонг были близкими друзьями и часто оказывали воздействие на Вильсона по той же повестке дня.

А, кроме того, Крейн имел в Англии такие связи, что получал свою почту в Вестминстерском дворце. В письме к секретарю Вильсона содержится намёк на то, что он встречался с Вильсоном в начале мая, в чём не было ничего удивительного, поскольку президент и его супруга были частыми гостями Крейнов, а Вильсон принял решение уделить больше внимания судьбе чешского легиона в России накануне его восстания в конце мая. Кажется, Крейн ещё раз приложил к этому делу свою умелую руку.

Усилия Чарльза Крейна, предпринятые в интересах Чехословакии, скорее всего, проистекали из характера его отношений с Масариком. Эти отношения были настолько близкими, что сын Масарика Ян жил в Америке вместе с семьёй Крейна и, в конце концов, женился на дочери Крейна Фрэнсис. И снова Крейн служил посредником в деле организации обмена сообщениями и встреч своего друга и доверенного лица Масарика с президентом. И, как уже упоминалось ранее и как утверждал Карл Радек в мае 1918 года, чехи под руководством Томаша Масарика в самом деле были более тесно связаны с судьбой Романовых, чем это описывается в условной советской историографической науке.

Так что, если рассмотреть доклад К. Б. Радека членам ВЦИК в той его части, в которой говорилось об обещании Томаша Масарика содействовать в деле освобождения бывшего царя, проанализировать новую информацию относительно Р. Лэндфилда и С. Рейли и принять во внимание такие операции, как строительство дома в Мурманске и банковскую программу, мы приходим к пониманию чего-то гораздо большего, чем может поведать нам традиционная летопись того периода.

А сотрудничал ли секретно Томаш Масарик с помощью своего старого друга Чарльза Крейна с союзниками, чтобы поднять восстание чешского легиона, и не выступал ли чешский агент по имени Эммануил Воска в качестве связного – это уже, как говорится, дело десятое…

Однако в свете этого нового понимания, соединённого с полученной К. Б. Радеком в мае в Стокгольме информацией относительно торговых операций компании «Ремингтон Армс» с винтовками для «марионеточного Николая», а также с учётом того факта, что С. Рейли был агентом этой компании, «случайный» характер восстания заслуживает более пристального внимания при всём уважении к заявлениям подпольных агентов и «тайных дипломатов», которые принимали участие в этих действиях.

К этому следует добавить, что финансовые и политические интересы союзников в России, включая интересы наиболее крупных финансовых институтов Америки, сильно пострадали. Так, «Нэйшнл Сити Банк», «Дж. П. Морган и Компания», «Кун и Лэб», а также «Гэрэнти Траст», находились под угрозой из-за крупных дефолтов акций вследствие того, что большевики отказались от выплаты всех иностранных долгов. Учитывая сказанное, комментарии Карла Радека по поводу Уолл-стрит и Томаша Масарика, которые стали причиной разногласий между В. И. Лениным и Л. Д. Троцким, теперь приобретают весьма важное значение.

Следует также напомнить, что И. В. Сталин участвовал в выработке условий по выходу чехов из России весной 1918 года, после того как большевики подписали Брест-Литовский договор, выведший Россию из состояния войны. То есть И. В. Сталин принимал участие в выработке соглашений по выводу чехов из России в ходе переговоров, которые Томаш Масарик и Эдуард Бенеш вели в интересах союзников. Таким образом, чешские солдаты, двигавшиеся через Россию с «подписанными Сталиным паспортами», должны были соединиться с войсками союзников на европейском фронте для того, чтобы продолжать сражаться против Германии.

А когда в мае чешские войска открыто выступили против большевиков, этот инцидент приписали столкновениям между чехами и бывшими венгерскими военнопленными, произошедшим в районе Челябинска. Но нет оснований сомневаться в том, что по настоянию Германии большевики пытались разоружить чехов и помешать их проходу через Сибирь. Также невозможным представляется, что действия множества чешских эшелонов, в которых насчитывалось свыше 40 000 солдат, растянувшихся от Пензы на Волге до Владивостока приблизительно на 7 тыс. километров, могли быть так хорошо скоординированы без предварительной подготовки. (Очевидно, что такая дерзкая военная операция требовала тщательной подготовки и едва ли могла бы произойти случайно!)

Как уже обсуждалось, любой план в пользу союзников или Америки, если разбирать ситуацию в России комплексно, скорее всего, основывался на использовании чешских войск для оказания поддержки при свержении большевиков с последующим восстановлением правления в виде конституционной монархии.

Таким образом, чрезвычайно короткая ссылка в мемуарах Масарика на то, что чешское восстание не включало в себя «плана по освобождению Николая», выглядит неубедительно. Ведь даже Карл Аккерман, который был первым американским журналистом, прибывшим в Екатеринбург осенью 1918 года под видом сотрудника «Сэтедэй Ивнинг Пост» и «Нью-Йорк таймс», не верил в это. Аккерман, который имел тесные связи с чехами, писал впоследствии:

«Чехословаки, несмотря на их революционный настрой, были склонны вырвать царя из рук большевиков. Имели место независимые русские и иностранные деловые интересы в Екатеринбурге, которые требовали его освобождения».

Таким образом, с мнением К. Аккермана перекликается и позиция Карла Радека, который на собрании 23 мая сообщил о том, что «Нэйшнл Сити Банк» финансировал операцию по освобождению царя, и что чехи под руководством Т. Масарика будут способствовать этому в обмен на оружие и золото. Конечно же, фактически «Нэйшнл Сити Банк» сильно рисковал из-за значительного падения курсов акций, и его Совет директоров, в который входили Чарльз Крейн и Якоб Шифф, должен был быть весьма этим озабочен. И в одной из статей, которая была опубликована в декабре 1918 года в «Нью-Йорк таймс» по поводу Царской Семьи и «Парфёна Домнина», К. Аккерман высказал некоторые из этих мнений. Но довольно странно, что те же самые мнения появились и в книге «Освобождение царя». Так какова же на самом деле была роль К. Аккермана во всём этом деле? (К. Аккерман рассказал со слов некоего мифического слуги Государя – Парфёна Домнина – что он расстрелян, а Его Семья вывезена из Екатеринбурга в неизвестном направлении.) Но, всё же, можно предположить, что К. Аккерман на деле был гораздо лучше информирован, чем пытался это представить, о чём свидетельствует следующая телеграмма:

«Получена из Берна 9 мая 1918 г.

Уважаемому Государственному Секретарю, Вашингтон

Сэр!

Имею честь переслать в отдельной упаковке кожаный кейс, принадлежащий м-ру Карлу В. Аккерману из “Сэтедэй Ивнинг Пост”. В этом кейсе находятся личные бумаги и материалы для публикаций м-ра Аккермана. Ввиду того, что м-р Аккерман совершил свою поездку в Швейцарию с согласия Департамента, я, если вы не возражаете, рискну передать в Департамент этот пакет для передачи м-ру Аккерману по его прибытии в Вашингтон.

Имею честь, сэр, быть Вашим покорным слугой,

В отдельной упаковке: кожаный портфель».

Как видно, К. Аккерман, подобно многим журналистам в то время, действовал в качестве шпиона и, путешествуя под прикрытием корреспондента «Сэтедей Ивнинг Пост», поддерживал тесные связи с Государственным департаментом. И хотя его не было в России в начале июля, то есть когда произошло восстание Савинкова, но к 7 сентября он уже въехал в Россию через Дальний Восток, чему подтверждением следующая телеграмма Государственного департамента:

«Мы уполномочены принимать по телеграфу или передавать в Департамент или полковнику Хаусу через Департамент послания от Карла Аккермана, который едет сейчас через Дальний Восток.

Лэнсинг (Государственный секретарь США)».

Напрашивается вывод, что К. Аккерман должен был быть хорошо проинструктирован, а, следовательно, его выводы нам следует, по крайней мере, учесть. А выводы эти заставляют думать, что чехословацкий корпус не представлял собой брошенное орудие, катавшееся по всей Сибири, а вполне мог действовать сообща с Сибирским правительством учредиловцев. И хотя традиционная советская история придерживается мнения, что различные Белые правительства независимо распространились в Сибири, но только после освобождения, которому способствовали чехи.

Нам из курса истории также хорошо известно, что эти правительства распались на два основных центра власти. Один находился в Самаре, где власть удерживало Социалистическое Революционное правительство (КОМУЧ), а другой – в Омске, где пыталось действовать самопровозглашённое Временное Сибирское правительство (ВСП). Однако утверждение, что КОМУЧ и ВСП, предположительно возникшие после освобождения Центральной Сибири чешскими легионами, были единственными правительственными структурами, действовавшими в 1918 году, представляется в настоящее время спорным.

Так, в телеграмме, посланной 24 июля 1918 года, Военный Атташе САСШ в Екатеринбурге майор Хоумер Слотер сделал следующее заявление:

«…Новое правительство состоит в основном из не имеющих опыта людей, которые честно признают, что им не хватает опыта, и выражают пожелание получить разумные советы. Америка может контролировать это правительство и его политику, если советники будут посланы незамедлительно. Правительство декларирует себя как временное. Эта Дума была собрана в прошлом январе (1918 г.) и была сразу же закрыта большевиками, после чего на тайном собрании было выбрано настоящее правительство, состав которого станет известен только после поражения большевиков…»

А раз это так, то вполне можно предположить тот факт, что это «теневое правительство» могло иметь контакты с лидерами чешского корпуса ещё до мая 1918 года. Однако если то правительство, на которое ссылается Хоумер Слотер, было КОМУЧем или ВСП, тогда оно действовало тайно и в более изысканной манере, чем мы могли до этого предполагать. Но в таком случае, мы снова можем задаться вопросом – каковы были общие причины чешского восстания?

Действия Слотера были очень подробно описаны в его отчётах, присылаемых из Сибири. На этом фоне любопытно выглядит отсутствие отчётов в период с 16 по 24 июля не только в отношении его деятельности в пользу чехов, но даже в отношении его местонахождения (он утверждал, что находился в Омске вместе с заболевшим консулом США Рэем, однако отчётов, подтверждающих это объяснение, нет). А это доказывает, что его «дело», подобно многим другим «делам», в которых был выпущен этот период, было подчищено, или же он сам не доверил описание своих действий бумаге. Но пробел в его записях не является единственным пробелом, относящимся к действиям агентов в Сибири. И в этом можно убедиться на примере личного дела Сиднея Рейли, в котором также имеется подобный пробел, относящийся к тому же временному периоду.

Присутствие в Сибири ещё одной персоны в июне 1918 года подтверждает, что чехи использовались союзниками для свержения большевиков и спасения Романовых.

Во время войны Эммануил Воска был направлен Томашем Масариком для переговоров с главой британской разведки в Соединённых Штатах сэром Уильямом Вайзмэном. (В то время Воска работал в австро-венгерском дипломатическом представительстве.) Через сэра Уильяма Вайзмэна он снабжал британцев ценнейшей информацией. Он организовал службу перехвата конфиденциальных телеграмм и официальной почты из Германии и Австрии и разоблачил одного из шпионов, работавших в русском посольстве в Вашингтоне. Он также прослушивал и телефонные разговоры на линии германского посольства. Но своей информацией он делился не только с Вайзмэном, но и с президентом Вильсоном, и полковником Хаусом.

Из книги «Последний меморандум», изданной под редакцией Ральфа И. Вебера, в которой описывается деятельность генерал-майора Ральфа Г. Ван Демана, мы узнаем, что 5 июня 1918 года он был послан с разведывательной миссией в Европу. Ван Деман ссылается на свою «специальную миссию» несколько раз, но так и не раскрывает её сущности. (Не исключено, что Ван Деман был послан за границу для координации запланированного на лето 1918 года восстания.) В течение того времени такие действующие сотрудники, как Воска и Хоумер Слотер в Екатеринбурге, отчитывались перед Ральфом Ван Деманом, которого часто называли «отцом американской разведки». В то время действиями Ван Демана «руководил» генерал Кун – компаньон принца Артура Коннаутского во время американского отрезка его майской миссии в Японию, имевшей место всего за несколько недель до этого.

Согласно Веберу, Ван Деман относился к Воске с большим уважением и использовал его во время войны.

Воска был редактором газеты в Австро-Венгрии, попал в неприятную политическую ситуацию и из-за этого был вынужден за двенадцать лет до начала войны 1914 года приехать в Соединённые Штаты. Он был настоящим организатором в США Богемского Национального Альянса. На британскую разведку он работал в 1914–1916 годах, и действия его были чрезвычайно искусными… Оплата всех расходов этих агентов осуществлялась Альянсом. Когда Соединённые Штаты вступили в войну, Воска остановил деятельность Альянса в США, сказав, что теперь он чувствует, что его деятельностью должны руководить США и что это означает военный контроль.

В 1918 году по указанию Ван Демана Соединённые Штаты официально признали Воску: «…мы затем уполномочили Воску и еще шесть человек и послали его вместе с пятью его сотрудниками во Францию…»

Хотя Воска отправился во Францию, имеются другие отчёты, свидетельствующие о том, что он также находился в России. И снова от Ван Демана мы узнаем о том пространстве, в которое был вовлечён Воска:

«… в этом разговоре с Воской было решено, что ему, как и прежде, следует продолжать свою работу, поддерживая тесные контакты с м-ром Бенешем и первым президентом Чехословакии м-ром Томашем Масариком».

Теперь можно предположить, что по указаниям Масарика Воска мог поддерживать контакты с чешским легионом в районе Екатеринбурга. А если мы считаем, что чешские войска должны были спешить к Екатеринбургу не просто по причинам военной тактики, то вполне возможно предположить, что они были вовлечены в попытку освобождения Царской Семьи.

Некоторые исторические труды говорят о том, что после спонтанно произошедшего восстания чешского корпуса Царская Семья была уничтожена главным образом потому, что чехи приближались к Екатеринбургу, и большевики впали в панику, опасаясь, что Романовы будут вырваны из их рук. Но Масарик впоследствии в своих мемуарах утверждал, что чехи не намеревались освобождать бывшего царя. Если вообще Масарик был так же активен в тайных делах, каким он предстаёт в своих отношениях с Воской, сэром Уильямом Вайзмэном и Чарльзом Крейном, тогда, само собой разумеется, он мог рассматривать информацию о деятельности, в которую он был вовлечён, в качестве государственной тайны. И тайну эту он должен был, как глава государства, хранить. А следовательно, это его утверждение, как и многие другие, сделанные в отношении рассматриваемого периода, представляются не соответствующими действительности.

Свидетельства, которые мы анализировали до сих пор, говорят о том, что британские, американские, чешские и французские тайные агенты совместно работали над свержением большевиков и освобождением Царской Семьи. Но для осуществления этого необходимо было, чтобы военные и дипломатические службы различных правительств действовали согласованно.

24 июля 1918 года Хоумер Слотер послал отчёт о ситуации со ссылкой на «larrabee» – шифр, который использовался в окрестностях Екатеринбурга. Этот особенный шифр был разработан в 1913 году и должен был применяться во время любых секретных переговоров между офицерами армии, флота и дипломатической и консульской службами, когда они совместно привлекались к выполнению миссии. В остальных случаях каждая из этих служб должна была использовать свой собственный шифр.

Кроме того, в свете новых доказательств теперь представляется бесспорным, что британский агент капитан Кенет Дигби-Джонс, который случайно (или по совпадению) был рекомендован для службы в Сибири сэром В. X. Кларком (тем же человеком, который сопровождал Армитстеда в «торговой миссии»), передал чехам приказы, что им необходимо взять Пермь и Вятку и соединиться с союзниками под Вологдой как можно скорее.

А в связи с этим весьма интересно привести текст телеграммы генерала Пула в Архангельск:

«Дешифровано. М-р Линдли (Архангельск) (британский поверенный в делах, связанный с банковской программой). 7 ч. 12 мин. вечера 27 августа 1918 г.

Моя телеграмма 101… польский офицер привез шифрованное сообщение от британского, американского и французского консулов в Екатеринбурге. Мы не можем расшифровать наши, но посол Соединенных Штатов дал мне свою копию, в которой содержалась дополнительная информация. В начале июля большевики расстреляли 73 человека, арестованных в городе и его окрестностях, среди которых были и три женщины. Капитан Дигби-Джонс, которого я послал из Вологды около 10 июля, доложил, что время наступило, и сообщил чехам, что им следует приложить все усилия для соединения с нашими войсками под Вяткой».

Но Дигби-Джонс никогда уже не поведает нам свою собственную историю, потому что в секретном сообщении удостоверялось, что он умер «25 сентября в Челябинске от менингита и остановки сердца» и «все подробности известны Элиоту». (Сэр Чарльз Элиот был британским Верховным комиссаром в Сибири, официально посланным в Екатеринбург для расследования обстоятельств исчезновения Царской Семьи.)

Британские летописи также обнаруживают, что генерал М. К. Дитерихс, командовавший другой чешской группировкой, наступавшей со стороны Владивостока, находился на содержании британцев. С выявлением этой дополнительной информации определение чешского восстания, как спонтанного, должно быть пересмотрено, а правильный ответ может быть обнаружен после того, как будет установлено тайное участие американцев в двойной политике.

Через несколько недель после начала восстания чешские легионы проложили себе путь вдоль Транссибирской железной дороги, захватив, таким образом, у большевиков большой кусок Урала и Сибири. Вполне возможно, что «спонтанное» восстание было на самом деле спланированной попыткой отделить Сибирь от основной части России и освободить Царскую Семью. Но при недостатке снабжения и без более серьёзной поддержки союзников оно не могло быть успешным.

Получается, что все разнообразные миссии, включая и миссию принца Артура, входили в скоординированные планы интервенции с последующей попыткой освобождения Царской Семьи. Во время поездки через Соединённые Штаты принца Артура сопровождал генерал-майор Кун, который в то время был командующим 79-й дивизией под Форт-Мэйдом, недалеко от Вашингтонского федерального округа.

К середине июня принц Артур, путешествовавший инкогнито, при посредстве Брекенриджа Лонга, который снова использовал Гэвина Мак Наба в Сан-Франциско, для того чтобы нейтрализовать активность прессы, находился на пути в Японию. Генерал Кун вернулся в Вашингтон, но военная летопись Куна не содержит информации о его местонахождении с начала июня до 28 июля 1918 года, когда он, наконец, объявился и присоединился к своей дивизии во Франции, выведенной туда за время его отсутствия.

Завеса секретности сохранялась, пока принц пересекал Тихий океан, и ещё больше усилилась во время его пребывания в Японии. Весьма интересно, что после того, как 24 июня принц Артур вручил жезл японскому императору, он взял несколько дней «для отдыха», продолжая притом оставаться окружённым непроницаемой стеной молчания в Японии, а позднее, и в Канаде, куда он был доставлен впоследствии на японском крейсере. (Принц не проявился вплоть до 27 июля.)

В то время даже британский посол в Японии сэр Канингхэм Грин не мог прорваться за эту непроницаемую завесу и сетовал, что для получения информации (о принце) ему приходится обращаться к коротким официальным программам и скудным отчётам прессы. Грин присутствовал на встрече принца с японским премьер-министром и сообщал:

«Его Превосходительство добавил, что, очевидно, посылая принца Артура в Японию, король имел в виду нечто большее, чем просто церемонию вручения фельдмаршальского жезла».

Чем бы это «нечто большее» ни было, для нас оно останется секретом. Принц не испытывал недостатка возможностей в осуществлении необходимых приготовлений для обеспечения безопасности Романовых и обсуждения всех связанных с этим подробностей с императором Японии. Официальный отчёт о его миссии, датированный 10 июля, был доставлен в Виндзорский замок полковником Клайвом Виграмом – дублёром, а впоследствии, и преемником личного секретаря короля Лорда Стэмфордхэма. Но как и в случае с большим количеством других необходимых документов, имеющих отношение к событиям, произошедшим в этот отрезок времени, мы, к сожалению, никогда не сможем узнать его содержание.

После провала миссии В. В. Яковлева союзники в течение мая ускоренными темпами работали над дополнительными планами по вызволению Романовых с территории Красного Урала. И в этом случае помощь чешского легиона была жизненно необходима для успеха восстания, запланированного для разгрома большевиков и освобождения Царской Семьи, поскольку к тому времени этот легион уже представлял собой армию союзников в Сибири, а Англия, Франция и Соединённые Штаты не могли отвлекать свои войска с Западного фронта.

Но для решения этих задач необходима была и поддержка Японии. Для обеспечения побега Царской Семьи, содержавшейся в Ипатьевском доме под неусыпным контролем Уралсовета, требовались знания и мастерство множества таких людей, как Генри Армитстед, Йонас Лиед и Джером Баркер Лэндфилд. Поэтому поездка принца Артура была необходима для того, чтобы заложить основы для последующих действий.

Интенсивная деятельность, осуществлявшаяся в России, Англии, Америке и Японии в мае 1918 года, носила не случайный характер. Это были безнадёжные времена, и опасное положение, в котором оказались Романовы в заключении, становилось всё более угрожающим день ото дня. Визит принца Артура в США и Японию по повелению Короля Георга V становится более понятным, когда мы поймём, что политическая ситуация постепенно выходила из-под контроля.

Разговоры о плане побега, после которого Царскую Семью можно было бы перевезти на север России, обретали форму.

Йонас Лиед записал в своём дневнике, что он встретился близ Лондона с Генри Армитстедом из компании «Гудзонов залив» для обсуждения возможности проведения операции по организации побега для Царской Семьи. То есть, фактически, есть основания утверждать, что Генри Армитстед вместе с Лесли Урквартом, близким другом Йонаса Лиеда и сэра Фрэнсиса Линдли (по банковской программе), могли в июне 1918 года принимать участие в попытке спасения Царской Семьи, поскольку под видом осуществления торговой коммерческой миссии они находились за пределами Мурманска.

Эта торговая миссия осуществлялась предположительно без ведома британского МИД. Теперь, однако, представляется маловероятным, чтобы так было на самом деле. Её заявленной целью была консультация по торговым отношениям и попытка поставить преграду экономическому проникновению Германии в Россию. Однако уже никогда не удастся понять, в чём заключались её истинные цели. Один из разработчиков плана британской интервенции, Ричард Улман, замечал:

«Обстоятельства, которыми сопровождалась эта экономическая миссия, до сих пор не вполне ясны… Кажется, министерство иностранных дел не имело к ней отношения».

25 июня 1918 года из Мурманска Армитстед написал письмо своему руководителю С. В. Сэйлу, возглавлявшему компанию «Гудзонов залив», и другому человеку, с которым Лиед встречался в Лондоне по поводу попытки освобождения. Сэйл вел крупные дела в Японии и служил в качестве агента в компании «Балдуин Локомотив компани», которую представлял также и Сидней Рейли. Не следует также забывать, что именно Сэйлу писал глава британской разведки Мансфилд Камминг, благодаря его за использование Генри Армитстеда в «Русской миссии». В своём письме Армитстед выражает большую озабоченность и разочарование:

«Как видите, мы все еще находимся в Мурманске, отчасти из-за того, что выход в Белое море все еще закрыт льдом, и отчасти из-за таких обстоятельств, о которых я не имею возможности написать… Насколько я могу судить, а Уркварт в целом придерживается такого же мнения, вся наша миссия в коммерческом смысле окончится неудачей по тем направлениям, которые вы предлагали. Кларк (сэр Уильям) очень любезен, но типичный бюрократ и, как большинство из них, ставит свою личную карьеру превыше всего.

…Приготовления к этому плану далеки от того, что намечалось, и мы с Урквартом достаточно говорили на эту тему. Третий член нашей миссии Ламберт является единственным штатным сотрудником и, следовательно, помалкивает… Боюсь, что Парис (позднее генерал Пэрис, в то время глава французских войск в Сибири. – Ю. Ж.) будет сильно расстроен, когда он обнаружит… и таким образом, наша миссия завершается ожиданием указаний продолжать их путешествие (курсив мой. – Ю. Ж.). Я напишу вам снова, как только смогу больше разузнать. Генри Армитстед, ответственный за дом в Мурманске, брал Йонаса Лиеда на встречу со знаменитым “С” – Мансфелдом Каммингом – директором морской разведки адмиралом (“Пузырем”) Халлом, чьи операции на море являлись частью попыток по спасению Царской Семьи и одного из великих князей Романовых. Теперь он находился в Мурманске из-за того, что выход в Белое море был “не по сезону” закрыт льдом. Он ожидал приказов продолжать не “наше путешествие”, но “их путешествие”. (…)

“Их путешествие” могло указывать на то, что он ожидал новостей о прибытии императорской семьи». (…)

Таким образом, подводя итог сказанному, можно смело говорить о том, что в «деле спасения Царской Семьи» союзниками, безусловно, был оставлен свой след, более детальные подробности которого ещё подлежат дальнейшему изучению.

Глава 2

Как происходила подготовка к убийству Царской Семьи, и санкционировал ли В. И. Ленин Её расстрел?

В своих работах, написанных с середины 1916 по 1919 годы, «вождь мирового пролетариата» В. И. Ульянов-Ленин упоминает Государя более ста раз! И при этом ни разу не подвергал Его личность хоть какому-либо серьёзному анализу.

Видимо, вторя мнению одного из своих кумиров – Ф. Энгельса, считавшего, что Николай II: «идиот, и морально, и физически расслабленный онанизмом»[38], В. И. Ленин снабжал Государя такими эпитетами, как: «Николай Кровавый», «коронованный разбойник» и пр. А весь набор ленинских обвинений в адрес Помазанника Божьего, предоставившего ему – ближайшему родственнику государственного преступника Александра Ульянова – возможность спокойно учиться в высшем учебном заведении, а также в курортных условиях отбывать ссылку в одном из самых прекрасных уголков России, сводился лишь к тому, что «коронованный разбойник» «заключал тайные договоры» и «развязал грабительскую войну»[39].

Упиваясь собственной безнаказанностью, В. И. Ленин при каждом удобном случае словесно пинал отрекшегося Государя, состязаясь в краснобайстве с самой радикальной прессой: «полоумный Николай», «слабоумный Николай Романов», «идиот Романов», «изверг-идиот Романов» и т. д.[40].

Готовность расправиться с Русским Царём – кто бы Он ни был – жила в В. И. Ленине чуть ли не с юности, так как он всегда видел в Самодержавии смертельного врага. И, видимо, именно поэтому он в своём кремлёвском кабинете повесил портреты С. Г. Нечаева и С. Н. Халтурина – этих доморощенных «пророков свободы» (кстати, по мнению Г. В. Плеханова, С. Н. Халтурин пришёл к выводу, что: «Падет царь, падет и царизм, наступит новая эра, эра свободы…»), открыто призывающих не только к свержению Самодержавия, но и к физическому уничтожению Русских Царей.

И наглядное подтверждение тому – выпущенная С. Г. Нечаевым листовка, в тексте которой он, отвечая на собственный вопрос: «Кого же надо уничтожить из царствующего дома?» – прямо отвечает: «Всю большую ектенью». (В церкви на большой ектенье всегда вспоминался весь Русский Императорский Дом Романовых.) А, между тем, это просто до гениальности! – любил повторять В. И. Ленин, как вспоминал впоследствии В. Д. Бонч-Бруевич[41].

Но «вполне естественное» физическое уничтожение правящего монарха В. И. Ленин считал возможным не только потому, что мировая история давала на этот счёт немало примеров. Таковой была и установка российских социал-демократов, озвученная ими на II съезде РСДРП, происходившем в 1903 году в Брюсселе и Лондоне. Ибо кое у кого из делегатов возникла мысль вставить в программу пункт об отмене смертной казни. Но эти предложения вызвали только насмешливые возгласы: «И для Николая II?», после чего даже меньшевики не посмели поддержать все дальнейшие предложения по отмене смертной казни для Царя…

В 1918 году подготовке к убийству Царской Семьи предшествовали многочисленные слухи, распространяемые при помощи московских газет. Этому может быть только три объяснения.

• Первое из них – это присущая любым газетчикам любовь ко всякого рода сенсациям.

• Второе – заранее спланированная большевистской верхушкой акция, имевшая целью выяснить общественное мнение, равно как и реакцию россиян, в случае опубликования в печати сообщения об убийстве Государя.

• А третье – тонкая политическая игра, затеянная немецкими дипломатами, имевшая своей конечной целью спасение «немецких принцесс» (Государыни и Её детей), в то время как дальнейшая судьба самого Государя их уже мало интересовала.

С самого начала хотелось бы заметить, что разъяснения по поводу первой версии вряд ли потребуют каких-либо дополнительных комментариев.

В отношении второй – можно, конечно же, строить различные предположения о том, как, дескать, коварные большевики, заранее всё предусмотрев, распространяли свою дезинформацию через местные газеты. Но тут, как говорится, есть одно маленькое «но»…

Первая информация о гибели Государя была опубликована в газете демократического толка «Новое Слово», которая выходила в Москве с января 1918 года и была закрыта 6 июля этого же года, то есть в первый день левоэсеровского мятежа. Так что, если даже постараться представить себе, что коварные большевики с целью сохранения реноме собственных газет насильно заставили редакцию этой газеты опубликовать предложенную ими ложную информацию, то и в таком случае её не следовало бы закрывать столь рано. Объяснение же этому может быть только одно – кому-то из сотрудников газеты, что называется, «по секрету» сообщили о «спонтанном убийстве Государя», о чём ещё не было сообщено в официальной большевистской прессе. Ну, а упоминаемая ранее страсть газетчиков к любого рода сенсациям сделала своё дело. Однако, всё по порядку.

Сначала в № 48 от 19 июня этой газеты под заголовком «Обвинения против Николая Романова» был опубликован следующий материал:

«В свое время сообщалось в печати, что в компетентных кругах был поднят вопрос о предании суду Николая Романова. В настоящее время определенно передают, что вопрос о предании Николая Романова суду отпал. (…) В настоящее время в компетентных кругах определенно передают, что по соображениям политического характера Николай Романов вряд ли предстанет перед судом революционного трибунала. Ни в одном из учреждений не ведется следствия о действиях Николая Романова, и, вероятнее всего, предстоящий Всероссийский съезд рабочих и солдатских депутатов вынесет постановление подвергнуть остракизму семью Романовых и выслать их из пределов Российской Федерации республики за границу».

На следующий день в № 49 от 20 июня 1918 года этой же газеты под заголовком «Слухи о Николае Романове» был опубликован материал уже другого толка:

«Как передают, слухи об убийстве Николая Романова возникли следующим образом: из Екатеринбурга в советских кругах была получена телеграмма, сообщавшая об убийстве Николая Романова. Телеграмма эта была никем не подписана и вызвала, естественно, сомнение. Однако слухи о телеграмме распространились по городу и стали сообщать об убийстве уже как о факте. Вчера из Екатеринбурга было получено несколько телеграмм, свидетельствующих, что в городе не произошло ничего удивительного».

А в следующем выпуске, т. е. в № 50 от 21 июня 1918 года этой газеты, под идентичным заголовком было сообщено:

«Несмотря на то, что слухи об убийстве Николая Романова не получили до сих нор официального подтверждения, они продолжают циркулировать в Москве. Вчера, со слов лица, прибывшего из Екатеринбурга, передавалась следующая версия о случившемся: когда Екатеринбургу стало угрожать движение чехословаков, по распоряжению местного Совдепа отряд красногвардейцев отправился в бывший губернаторский дом, где жили Романовы, и предложил царской семье одеться и собраться в путь. Был подан специальный поезд в составе трех вагонов. Красноармейцы усадили Романовых в вагон, а сами разместились на площадках. По дороге будто бы Николай Романов вступил в пререкание с красноармейцами и протестовал, что его увозят в неизвестном направлении, и в результате этой перебранки красноармейцы, якобы, закололи Николая Романова. Тот же источник передает, что великие княжны и бывшая императрица остались живы и увезены в безопасное место. Что же касается бывшего наследника, то он тоже увезен, отдельно от остальных членов семьи. Все эти сведения, однако, не находят подтверждения в советских кругах».

(Кстати, весьма любопытен тот факт, что в этой статье почти слово в слово была приведена та самая ложь, которую, начиная с 19 июля 1918 года, большевики станут уже «официально» распространять через свои газеты.)

О том, как эти слухи восприняло российское общество, автор расскажет немного позже, а сейчас следует сказать несколько слов о нашей третьей – «немецкой» версии.

Рассматривая этот аспект со всех сторон, здесь, в первую очередь, нужно отметить тот факт, что первыми, кто не только верил в эту «дезу», но и всячески её поддерживал, были немецкие дипломатические круги.

Так, будучи допрошенным следователем Н. А. Соколовым в Париже 5 февраля 1921 года, Генерал-Лейтенант Князь А. Н. Долгоруков показал:

«Летом 1918 года в Киеве проживал член Государственного Совета киевский Губернский предводитель Федор Николаевич Безак. Мы оба с ним входили в одну и ту же монархическую группу. Я хорошо помню, 5 или 6 июля по новому стилю Безак позвонил мне по телефону и сказал, что сейчас ему звонил граф Альвенслебен и сообщил ему, что сейчас он будет у Безака и передаст ему какое-то важное известие. Этот Альвенслебен – бывший дипломатический чиновник германского Министерства Иностранных Дел. В эпоху гетманства он, будучи призван по мобилизации, состоял при Главнокомандующем Эйхгорне, а затем – Кирбахе. Бабушка его была русская, как он сам говорил, кажется, графиня Киселева. Он был вхож в русские круги и считался монархистом и русофилом.

Я отправился к Безаку, куда вскоре приехал Альвенслебен. Разговор наш с ним происходил в присутствии четырех лиц, причем четвертым лицом была жена Безака Елена Николаевна. Альвенслебен сообщил нам, что император Вильгельм желает, во что бы ни стало, спасти Государя Императора Николая II и принимает к этому меры; что в целях спасения Государя ОН куда-то перевозится, но что в настоящий момент немцы потеряли ЕГО след. Альвенслебен предложил нам с Безаком прийти на помощь этому делу спасения Государя в следующей форме. Необходимо было, как он говорил, послать три пары офицеров для обнаружения места пребывания Государя, причем одна пара должна была отправиться в Москву, другая – в Котельнич, третья – в Екатеринбург. Офицеры должны были получить в немецкой комендатуре немецкие паспорта, а мы с Безаком должны были дать им 30 000 рублей. Альвенслебен указывал на Котельнич, как на наиболее вероятный пункт пребывания Государя, и говорил, что дальнейшее следование ЕГО требует денег. Подчеркивая, что деньги на такое дело должны быть исключительно русские, он указал сумму, которая, по его мнению, была необходима: 2 000 000 рублей. Мне чувствовалось что-то странное в словах Альсвенслебена: для чего нужно было посылать на розыски Государя русских офицеров во враждебную совдепию, когда немцы имели там свою громадную агентуру, свое официальное представительство в лице графа Мирбаха и свободно могли во всякую минуту иметь самые точные сведения о местопребывании Государя? Но Альвенслебен в разговоре с нами уверял нас, что нам следует вполне положиться на них, немцев, определенно давая нам понять, что император Вильгельм желает спасти Государя и что меры, которые он предлагает, необходимы именно в целях спасения Государя.

Во время этого разговора, Альвенслебен предупредил нас, что между 16 и 20 июля (по новому стилю) распространится слух или известие об убийстве Государя; что слух этот или известие не должен будет нас беспокоить: как и слух об убийстве Государя, имевший место в июне, он будет ложный, но что он необходим в каких-то целях именно ЕГО спасения. Я хорошо помню, что при нашем разговоре с ним, имевшем место, как я уже говорил, 5 или 6 июля по новому стилю, граф Альвенслебен указывал как предел, когда должно будет распространиться известие об убийстве Государя, 16–20 июля. В то же время он просил нас держать разговор с ним в секрете, делая наружно вид, что мы верим известию о смерти Государя»[42].

Однако немногим ранее, когда германский посланник граф В. фон Мирбах, принимал русских монархистов, он держал себя с ними весьма сухо и:

«… сказанное им в ответ на просьбу обратить внимание на необходимость принять меры для отражения безопасности царской семьи сводилось приблизительно к следующему: “Все происходящее с Россией есть вполне естественное и неизбежное последствие победы Германии. Повторяется обычная история: горе побежденным. Если бы победа была на стороне союзников, положение Германии, несомненно, стало бы гораздо худшим, чем положении России теперь. В частности, судьба Русского Царя зависит только от русского народа. Если о чем надо и подумать, это об ограждении безопасности находящихся в России немецких принцесс”»[43].

За жизнью Романовых в Екатеринбурге следили и бывшие союзники, ни коим образом не желавшие передачи немцам Царской Семьи. Так, в комментариях выходивших в то время советских газет отнюдь не случайно было помещено следующее сообщение:

«“Манчестер Гардиан”, касаясь захвата германцами вдовствующей императрицы и двух великих князей[44], говорит, что эти лица могут быть использованы для восстановления царского правительства».

И, надо сказать, что статья эта была опубликована не случайно, ибо главная её суть заключалась в том, чтобы лишний раз напомнить российскому обывателю о том, что «эти лица могут быть использованы для восстановления царского правительства»…

Из всего сказанного можно сделать вывод, что если слухи об убийстве Государя усиленно проверялись, значит к Его убийству, как к таковому, также относились вполне серьёзно. И, причем, не только представители бывших союзнических государств, но и сами большевистские вожди. Вот только в то, что данное злодеяние должно будет произойти в ближайшее время, им всем не особо верилось, поскольку на подготавливаемом к открытию V съезде Советов должен был обсуждаться вопрос суда над бывшим Самодержцем и Его дальнейшей судьбы.

Главным обвинителем на таковом себя видел Л. Д. Троцкий, который не раз спорил с В. И. Лениным, доказывая «вождю мирового пролетариата» необходимость этого «показательного суда».

На самом же деле, о готовящейся расправе над Царской Семьёй знал очень узкий круг лиц. Ибо В. И. Ленин прекрасно понимал, что при организации какого-либо судилища над Романовыми, «притянув за уши», можно будет добиться смертных приговоров в отношении Государя и Государыни. Приговорить же к смерти Детей вряд ли удастся, поскольку состряпать в отношении Их какие-либо вмешательства в политическую жизнь страны было просто невозможно. А В. И. Ленин издавна мечтал уничтожить, что называется, под корень «всю большую ектенью», то есть, попросту говоря, весь Русский Императорский Дом Романовых.

И надо сказать, что вера в правильности уничтожения всех членов Царской Семьи (как потенциального «знамени контрреволюции») настолько укрепилась в общественном сознании, что даже годы спустя цареубийца Г. П. Никулин рассказывал:

«Иногда, я выступал с такими воспоминаниями. (Воспоминаниями об убийстве Царской Семьи. – Ю. Ж.) Это обычно бывало в санаториях. Отдыхаешь…

– “Ну, слушай, – подходят ко мне, – давай, расскажи!”

Ну, я соглашался, при условии, если вы соберете надежный круг товарищей – членов партии… я расскажу.

Они [часто] задавали такой вопрос:

– “А почему всех? Зачем?”

Ну, я объяснял, зачем. Чтобы не было, во-первых, никаких претендентов ни на что.

Д. П. Морозов:

– Ну, да. [Ведь] любой из членов фамилии мог бы стать претендентом.

Г. П. Никулин:

– Ну, да. Если бы даже был [бы] обнаружен труп (кого-нибудь из членов Царской Семьи. – Ю. Ж.), то, очевидно, из него были [бы] созданы какие-то мощи. Понимаете, вокруг которых группировалась [бы] какая-то контрреволюция. А если бы в живых оставить, то это был бы готовый царь, потому что ведь, по существу, за рубежом, – на почве того, кому быть царем: Николаю Николаевичу или, как его еще [кому] … Произошла же грызня? А то был готовый, так сказать, царь и наследник»[45].

Таким образом, о пока ещё возможном плане уничтожения всей Царской Семьи знал лишь очень узкий круг лиц, во главе которого стояли В. И. Ленин и Я. М. Свердлов.

И примером тому – телеграмма Управляющего делами СНК Р.С.Ф.С.Р. В. Д. Бонч-Бруевича на имя Председателя Екатеринбургского Совдепа (на самом деле – Председателю Президиума Исполкома Уральского Облсовета) от 20 июня 1918 года[46], в которой он просил сообщить имеющиеся у них сведения по поводу распространяемых в Москве слухов об убийстве бывшего Государя. (Из-за неполадок со связью телеграмма эта была принята в Екатеринбурге только через три дня.)

Имеются также все основания для того, чтобы полагать, что уже в этот же день Председатель СНК Р.С.Ф.С.Р. В. И. Ленин вёл переговоры по прямому проводу с Екатеринбургом. (В пользу этого говорят свидетельские показания бывших работников Штаба Северо-Урало-Сибирского фронта.) Вызвав к аппарату Командующего фронтом Р. И. Берзина, он приказал ему взять под свою личную охрану всю Царскую Семью с целью недопущения над Ней какого-либо насилия. (Далее мы ещё вернемся к этому факту.)

И это справедливо, так как возможное «непослушание уральцев» сразу выбило бы из рук В. И. Ленина один из его главных козырей… Ибо в соответствии с его политическими прогнозами, Царская Семья должна была стать одной из главных ставок в затеянной им дьявольской игре с немцами, конечной целью которой было снижение размера контрибуции, оговорённой Брест-Литовскими соглашениями.

Точная дата разговора В. И. Ленина с Р. И. Берзиным неизвестна, но есть все основания полагать, что таковой состоялся никак не ранее 20 июня 1918 года, то есть уже после опубликования статьи в газете «Наше Слово».

Обеспокоенный долгим молчанием уральцев, вечером 21 июля Комиссар Почтово-Телеграфного Агентства Л. Н. Старк, уже от своего имени шлёт в Екатеринбург телеграмму, в которой также просит прояснить ему достоверность слухов об убийстве Николая Романова, а не получив на неё ответа днём 24 июня, – ещё одну, аналогичного содержания.

Выполняя распоряжение В. И. Ленина, Р. И. Берзин вместе с тремя членами Военной Инспекции Северо-Урало-Сибирского фронта, а также с Ф. И. Голощёкиным и представителем УОЧК (вероятнее всего, с Ф. И. Лукояновым), 22 июня 1918 года посетили ДОН. Об этом посещении Р. И. Берзин в декабре 1921 года упомянет в своих воспоминаниях[47], озаглавленных им «Дорожные заметки». В них он с большой долей всяческих вымыслов и приукрашиваний рассказывает о своём визите в ДОН и разговорах с Государем.

А тем временем, это газетное сообщение имело эффект разорвавшейся бомбы, взрыв которой был услышан в Германии.

24 июня Полномочный Представитель Р.С.Ф.С.Р. в Германии А. А. Йоффе написал В. И Ленину письмо, в котором сетовал вождю на своё незавидное положение в отношении отсутствия у него каких-либо сведений о дальнейшей судьбе Царской Семьи[48]. Так, в своей приватной беседе с главой МИД Германии Р. Кюльманом, последний прямо сказал ему, что почти не сомневается в том, что Государь рано или поздно будет убит из-за германофобских настроений уральцев, усилившихся ещё более с началом восстания чехословаков. Но более всего он опасался того, что вина за это преступление «падёт на немцев». А в заключение А. А. Йоффе, видимо, считая вполне логичным такой исход дела, давал В. И. Ленину совет «опубликовать вполне убедительный материал, доказывающий нашу непричастность»…

Так что же на самом деле замышлял В. И. Ленин?

В 1964 году Первый Секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущёв после целого ряда событий[49] отдал распоряжение Заведующему Отделом пропаганды и агитации ЦК СССР Л. Ф. Ильичёву выяснить роль «вождя мировой революции» в деле убийства Романовых. И после более чем года проверок его заместитель А. Н. Яковлев (фактически проводивший это расследование) пришёл к выводу о том, что обнаружить какие-либо документы, подтверждающие эту роль, вряд ли удастся.

А незадолго до отъезда Н. С. Хрущёва в отпуск и его дальнейшей отставки от обязанностей Первого Секретаря ЦК КПСС в октябре 1964 года, Л. Ф. Ильичёв имел с ним очередную встречу, на которой Н. С. Хрущёв, вдруг неожиданно спросил его о данном месяцами ранее поручении.

Вспоминает А. Н. Яковлев (со слов Л. Ф. Ильичёва):

Ну, меня (Л. Ф. Ильичёва. – Ю. Ж.) он (Н. С. Хрущёв. – Ю. Ж.) как-то спросил:

– Ну, как там? Удалось установить: причастен Ленин к расстрелу семьи или нет?

Я, говорит, ему сказал:

– Непричастен.

Он и потерял после этого интерес.

Вот, что после этого думать и как расшифровать вот эту вот реакцию Хрущева, я не знаю»[50].

И, надо полагать, что этот вопрос так бы и остался повисшим в воздухе, если бы не одно обстоятельство.

По сообщениям западных источников, в 60-е годы прошлого столетия один невозвращенец сумел вывезти из СССР весьма интересные документы, которые впоследствии были опубликованы в Париже.

Общеизвестно, что 19 мая 1918 года, то есть всего через несколько дней после того, как Президиум Исполкома Уральского Облсовета взял на себя контроль над всей Царской Семьёй, состоялось заседание ЦК РКП(б), на котором выступил Я. М. Свердлов с вопросом о дальнейшей судьбе бывшего Государя[51].

Но кроме этого, общеизвестного, факта, в них также указывалось, что 23 мая состоялось закрытое заседание ВЦИК, в ходе которого ещё раз обсуждалась судьба Романовых. А далее, вопреки существующему мнению, там говорилось, что далеко не все присутствующие на заседании члены ВЦИК были единодушны в своём желании истребить Царскую Семью. Ибо на самом деле в их рядах произошёл глубокий раскол.

Принимая же во внимание то давление, которое оказывали на страну германцы, вопрос об участи Царской Семьи вызвал самые жаркие споры. И, в первую очередь, конфликт возник по вопросу – стоит или не стоит везти Николая Романова обратно в Москву для показательного суда, на котором так настаивал Л. Д. Троцкий? Или пока что «придержать царя на Урале»?

По этому поводу В. И. Ленин говорил очень мало, ибо был почти на грани того, чтобы публично рассказать о своей политике двурушничества и вымогательства, в которой Романовы продолжали использоваться в качестве заложников. (Видимо, его стратегия заключалась в том, чтобы уговорить германцев не оккупировать центральную часть страны и получить отсрочки по выплате контрибуции в размере 300 миллионов золотых рублей, предусмотренной заключённым в марте Брест-Литовским мирным договором.)

Однако в то же время он стремился показать союзникам, что сотрудничает и с ними, обещая передать Романовых в их руки. И под предлогом выкупа прогерманскими акционерами банков (которые он уже успел национализировать) получил от них ещё 500 000 фунтов в дополнение к тем, что были переданы ему ещё в феврале.

Много споров разгорелось и по поводу иностранных долгов, принятых на себя царским правительством. Ибо Л. Д. Троцкий твёрдо отстаивал позицию, что эти долги не должны быть признаны, и посему в ходе означенных дебатов отчаянно боролся за показательный суд, на котором Николай должен быть осуждён, а затем казнён.

Дискуссия стала накаляться, но вмешательство Карла Радека – австрийского гражданина, вернувшегося прошлым летом в Россию вместе с В. И. Лениным и бывшего теперь одним из старейших членов Форин Офис (МИД Великобритании), сорвало все планы В. И. Ленина.

«Мои шведские информаторы, – говорил К. Б. Радек, – совсем недавно узнали, что глубокий интерес в палаче Николае был проявлен по ту сторону Атлантики. Если лондонское Сити заинтересовано в основном в сотнях золотых, спрятанных в подвалах Казани, то Уолл-стрит демонстрирует просто филантропический интерес к окончательно обесцененной личности главы Романовых. Эту операцию финансирует Национальный банк Сити; брокером является Томаш Масарик, профессор, который готовится представить себя в качестве освободителя в Храдшине (замке) в Праге. Он является тем человеком, который из-за границы осуществлял руководство чешскими легионами в Сибири, и тем, кто обещал свое содействие в деле освобождения бывшего царя. Все поставки (снабжение), сделанные в кредит белогвардейцам (компаниями) “Ремингтон Армс” и “Металлик Картридж Юнион”, зависят от скорости, с которой чехи достигнут Екатеринбурга и узников Ипатьевского дома. Три миллиона золотых долларов, а также пулеметы и винтовки в обмен на марионеточного Николашку – такую цену Масарик назначил за дело, предложенное ему американскими банкирами»[52].

Затем он также сообщил, что «Американское торговое судно «Томас» должно прибыть во Владивосток в середине июля и доставить 14 000 винтовок. Это судно, без сомнения, предназначено для вывоза семьи Романовых…»[53].

С высоты сегодняшнего дня, мы, конечно же, понимаем, насколько «хорошо» оказался осведомлённым К. Б. Радек в 1918 году. И насколько чехословаки «стремились» освободить бывшего Государя.

Но судно «Томас» с мая по июль 1918 года действительно должно было осуществить круиз, который предполагал остановки в Сан-Франциско, Гонолулу, Сиэтле, Вашингтоне, а затем возвращение снова в Сан-Франциско. Однако к 14 августа маршрут изменился, и в него, как и предсказал К. Б. Радек, была включена остановка во Владивостоке. Новый маршрут проходил из Сан-Франциско до Владивостока, откуда судно должно было проследовать в японский порт Нагасаки, а оттуда в филиппинскую Манилу, остров Гуам, Гонолулу и обратно в Сан-Франциско. И факт сей, по его мнению, заслуживал самого пристального внимания, так как именно это судно должно было доставить винтовки для чехословаков.

Постепенно обстановка заседания накалялась всё более. А К. Б. Радек, меж тем, успешно продолжал крушить все замыслы Ленина по передаче Царской Семьи германцам, и глубокой ночью В. И. Ленин был вынужден уступить. Но В. И. Ленин, которого мы знаем как опытного государственного деятеля и конспиратора, скорее всего, не принял это решение в качестве окончательного. До ночи 17 июля в Екатеринбурге у него было ещё два месяца для того, чтобы, работая вместе с избранными соратниками, предложить Царскую Семью более выгодным покупателям.

Этого же мнения придерживается и писатель Эдвард Радзинский, который считает, что «как всегда в большевистской истории… тайное было скрыто за явным», – косвенно подтверждая, тем самым, что именно так должен был действовать человек, которому принадлежал афоризм – «один шаг назад дает два шага вперед». Посему В. И. Ленин продолжал рассматривать Царскую Семью как предмет для сделки. И именно поэтому, ещё накануне, немецкая сторона получила заверения от советского полпреда в Берлине Адольфа Иоффе, что намерением большевиков является обеспечение безопасности Царской Семьи и Её перевозка в Москву. И сие – не подлежащий сомнению факт, так как Государственный Секретарь Германии фон Кухельман сам задавший этот вопрос Иоффе, вот что впоследствии написал об этой встрече:

«Русский представитель ответил, что он прекрасно осведомлен об этом и размножил телеграфные сообщения, относящиеся к этому делу. Он заверил, что для них очень важно обеспечить сохранность Царской семьи и доставить ее в подходящее место. Решение о доставке их в Москву также в основном готово, а подготовка к перевозке была прервана после того, как чехословаки преградили железнодорожные пути. Пока Советская республика ничего не может сделать в этом отношении»[54].

Другие заверения по этому же вопросу поступали из Москвы от Комиссара Иностранных Дел Г. В. Чичерина, вследствие чего план по перевозке Царской Семьи в Москву по указке немцев мог выглядеть в их глазах как дело решённое. И причём решенное настолько, насколько что-либо можно было решить в царившей тогда в России обстановке хаоса, двойственности и страха.

Однако время шло, а Государь и Его Семья так и не прибыли в Москву.

Казалось, что В. И. Ленин продолжает торговаться и оттачивать свои планы, одним из пунктов которого являлось командирование Л. Д. Троцкого в Царицын, в связи с чем есть все основания полагать, что назначение это было задумано В. И. Лениным лишь для того, чтобы устранить одно из главных препятствий для осуществления своего плана. А для «присмотра» за строптивцем Лейбой в качестве соглядатая в Царицын был послан и И. В. Сталин. И чтобы не быть голословным, следует упомянуть также и о том, что позднее, жалуясь на И. В. Сталина, Л. Д. Троцкий сообщал В. И. Ленину, что тот препятствует его намерению осуществлять наступление на Урал. (Ведь невозможно, чтобы Л. Д. Троцкий вынашивал собственные планы по перемещению Царской Семьи без согласия В. И. Ленина?)

Но теперь, когда Л. Д. Троцкий уехал, В. И. Ленин вместе с Я. М. Свердловым и лидером уральских большевиков Филиппом Голощёкиным могли работать над задачей освобождения Романовых в типично конспиративной манере. (Ведь Я. М. Свердлов, Ф. И. Голощёкин и И. В. Сталин, который более других принимал участие в переговорах с Т. Масариком по эвакуации чехословаков, были ещё старыми товарищами, прошедшими через совместную ссылку в Туруханске. И, к тому же, двое из них: Я. М. Свердлов и Ф. И. Голощёкин – уже принимали непосредственное участие в более ранней попытке В. В. Яковлева по перевозу Царской Семьи в Москву.) А в июле, пока И. В. Сталин отвлекал Л. Д. Троцкого, они включились в новый виток событий, центром которого стал теперь Екатеринбург.

Фактически в то самое время, когда К. Б. Радек распространял сведения, касавшиеся Т. Масарика, Отдельный Чехословацкий Корпус начал «мятеж». И нам, живущим сегодня, конечно же, ясно, что чехословаки никогда не строили каких-либо планов по освобождению Царской Семьи. Но тогда их планы для Советского правительства были, что называется, весьма туманны, в силу чего слова К. Б. Радека выглядели чуть ли не пророческими…

Не меньший интерес с высоты сегодняшнего дня представляют и дневниковые записи известного в то время публициста Михаила Осиповича Меньшикова (типичного представителя русской интеллигенции, придерживающейся в вопросах политики либерально-демократических взглядов), наглядно показывающие, как складывалось общественное мнение в обывательской среде. И хотя его оценки личности Государя не во всём верны, они всё же и сейчас представляют определённый исторический интерес.

Первое известие об «убийстве царя» Меньшиков получил… во сне. (В эту ночь ему приснился Государь, которого он хотел предупредить о предстоящей гибели.) Посему свою первую запись об этом, пока ещё неизвестном ему событии, он делает только 21 июня 1918 года:

«Мне показалось, что мне о чем-то нужно говорить с Государем, но сразу нашло очень много народа прикладываться к кресту, который будто бы вынес не священник, а тот же Николай II, и мне показалось, что когда я приложусь, тогда и поговорю с Ним. С этим проснулся. Но в связи ли этот сон со слухами, что Николай II убит?»

22 июня 1918 г.

«Пошел прогуливаться к вечерне. Птицын, В. В. Подчищалов, Прокопов, Копылов… Новость: будто Володарский убит, Государь убит, чехословаки уже в Рязани и т. д. Никто ничего определенного не знает, мифотворчество в полном ходу. Страшновато ехать в Москву и в то же время необходимо».

23 июня 1918 г.

«Троицын день и поворот солнца на зиму… А мы еще и лета не видали. Дожди, дожди…

Встревоженное настроение. В “Молве” настойчивые слухи об убийстве Николая II конвоировавшими красноармейцами. И наследник будто бы умер 2 недели тому назад. Все возможно в эти трагические времена. Жаль несчастного царя – Он пал жертвой двойной бездарности – и собственной, и своего народа. Будь Он или народ или, еще лучше, оба вместе поумнее, не было бы никакой трагедии».

24 июня 1918 г.

«4 утра. Неужели Николай II убит? Глубинам совести народной, если остались какие-нибудь глубины, будет нелегко пережить эту кровь. Тут уж трудно будет говорить, как об Александре II, что господа убили Царя. Впрочем, кто его знает, – мож.[ет] б.[ыть] по нынешней психологии народной, чего доброго, еще гордиться будут, бахвалиться! Вот, мол, мы какие-сякие, знай наших! Уж если царю башку свернули, – сторонись, мать вашу так! Всех переколотим, перепотрошим! И сделают. Чего не сделает хладнокровный душегуб, сбросивший лохмотья своей смердящей цивилизации и объявивший себя откровенным зверем!»

24 июня 1918 г.

«6 ч. вечера. Наш рассыльный Новожицкий читал подтверждение ужасного слуха: несчастный царь действительно убит. Второе цареубийство за 37 лет! Боже, какая бездарная у нас, какая злосчастная страна! Итак, родившись в день Иова многострадального, Николай претерпел столько бедствий, сколько едва ли кто из его современников – не только коронованных, но и простых пастухов. Точно чья-то грозная тень из-за гроба наклонялась над Ним и душила все блистательные возможности счастья. Тень ли замученного Алексея? Тень ли Иоанна Антоновича, или Петра III, или Павла? Поневоле начинаешь быть суеверным. Между тем, в самой реальности дело объясняется гораздо проще. Просто Николай II был слабый человек.

Свидетель моего времени, я твердо уверен, что на месте Николая II можно было избежать и японской войны, и теперешней, и тогдашней революции, и теперешней. Как? Да очень просто: глядеть во все глаза на опасность и уклониться от нее. Вот и все. Но для этого нужно иметь не те газельи глаза, не тот изнеженный декадентский мозг, не то размягченное воспитание, не то чутье и характер. Удивительное дело: простой кучер должен быть сильный мужчина, умеющий держать кнут и вожжи. А в кучера 180 миллионов народа попал изящный рамоли (человек, страдающий размягчением мозга, паралитик. – Ю. Ж.) от рожденья. И себя погубил, и нас, как деревянный вал, вставленный в стальную машину. (…) …кстати: несчастнейший царь был одним из громких поклонников моей книжки “Думы о счастье”, как мне передавал Ф. Ф. Веропонов со слов какого-то генерал-адъютанта с Кавказской фамилией. Не знаю, как я поступил бы, но следовало бы на троне сидеть громовержцу и полубогу, а не вырожденцу и слабаку.»

25 июня 1918 г.

«(…) Затяжной холодный дождь. Тупая тоска на сердце, так что приходится подбодрять себя философией. Говорю батюшке Коведяеву: убили Государя. Стало быть, молитвы не помогают: за него ли не молились тридцать лет и больше сотни миллионов народа, и он сам такой религиозный.

– Кощунственно молились, отвечает. Надо молиться, как следует!

Не хотелось обижать человека, но мог бы сказать: почему вы не помолились, как следует, чтобы не попасть из священника в рассыльные?»[55]

Безусловно, на эти откровения валдайского интеллигента-обывателя можно возразить, что июньские известия о гибели Государя были всего лишь слухами, и не более. Но в своих дневниковых записях это отмечает и сам М. О. Меньшиков, хотя постепенно и принимает их на веру. Посему, видимо, запамятовав о правиле «о мертвом или хорошо или ничего», слишком раздражён и резок в своих суждениях.

Но в том-то и дело, что первоначальные известия о гибели Государя были всего лишь только слухами, дошедшими даже до захолустного Валдая. Но в эпоху острых социальных конфликтов, к коим, в первую очередь, относятся революции, слухи вообще играли особую роль. Приобретая функции стихийного оружия массового и индивидуального поражения, они определяли не только сиюминутное действие или поведение, но и формировали мотивацию будущего поведения отдельных групп и индивидов.

Социальные психологи относят слухи, как таковые, к упрощённому образу настоящего и будущего, отброшенному в плоскость прошлого, отмечая их способность как бы «заговаривать будущее». И они же, классифицируя слухи, выделяют из них две основные группы: слух-мечта и слух-пугало.

Мне трудно судить, к какой из этих групп можно было бы отнести слухи о гибели Государя. Видимо, ни к одной из них они не подходят. Или же, наоборот, подходят и к той, и к другой группе, но только лишь в зависимости от среды их распространения. Однако в нашем случае данное явление заключается в том, что при передаче и обсуждении слухов, вероятнее всего, и происходит тот самый процесс адаптации к изменившейся реальности, который, в свою очередь, имеет особое, а порой, и наиглавнейшее значение. Россия, в лице её разномастного населения, ждала гибели Царя, как на осознанном, так и на подсознательном уровне, что позволило ей мысленно быть готовой к этой трагедии… Большевикам же в июле 1918 года оставалось только лишь превратить ожидаемое в реальное, уже нисколько не опасаясь грандиозного народного возмущения, которого, собственно говоря, и не последовало…

А чем же всё это время занимались имевшиеся ещё в достаточном количестве антибольшевистские силы? И почему не двинулись на выручку своего Государя казаки Атамана А. И. Дутова и бойцы сформированной в Сибири Западно-Сибирской Отдельной Армии под командованием Генерал-Майора А. Н. Гришина-Алмазова? Или же им, ещё столь недавно присягавшим на верность Государю и Отечеству, уже стало не до Него?

На этот вопрос даже сейчас не получить однозначного ответа. Однако о кое-каких, связанных напрямую с этим вопросом событиях, было бы всё же уместно рассказать читателю, освежив в его памяти некоторые, так сказать, эпизоды отечественной истории.

Ещё совсем недавно советская историографическая наука внушала отечественному читателю распространённую версию о том, что белогвардейцы яростно рвались к Екатеринбургу освобождать Царя. Посему у большевиков оставался один-единственный выход – расстрелять Государя и Его Семью, что в какой-то мере оправдывает их перед судом истории. (Если, конечно же, подобные действия можно оправдать в принципе.) Но забудем на время привычную для нас всех версию и постараемся взглянуть правде в глаза.

Гражданская война на Урале началась в ночь на 15 ноября 1917 года захватом Оренбурга казачьими отрядами Атамана А. И. Дутова. Сопротивление дутовцев было сломлено к середине апреля 1918 года, и никаких военных действий на территории Урала не велось вплоть до конца мая, то есть до так называемого «мятежа» Отдельного Чехословацкого Корпуса, начавшегося в Челябинске 24 мая 1918 года.

Как известно, центром дислокации чехословаков на Урале стал Челябинск, расположенный на юге этого огромного региона. 26 мая восставшие чехословаки захватили этот город, что, в свою очередь, стало сигналом к открытому выступлению всех антибольшевистских сил и открыло первую страницу в истории Гражданской войны на Урале.

Основной контингент восставших – опытные солдаты, прошедшие горнило Первой мировой войны в боях против германских и австро-венгерских войск. Так что в означенный период сборным красногвардейским отрядам (сформированным по большей части из числа рабочих, имевших весьма отдалённые навыки в военном деле) противостояли части чехов и русских белогвардейцев, состоявшие в основном из казаков и бывших офицеров. (Кстати, в одной из официальных инструкций, существовавших в годы войны, военнослужащим Австро-Венгерской Армии предписывалось вступать в бой с казаками только лишь в случаях пятикратного численного превосходства!) А что касается офицерских частей, то в этом случае было бы не лишним вспомнить о «психической атаке» каппелевцев, столь хорошо известной по хрестоматийному эпизоду фильма «Чапаев». (Правда, показанные в фильме братьев Васильевых каппелевцы почему-то были одеты в мундиры марковцев.)

А вот и ещё одна весьма характерная деталь. Частями, наступавшими на Екатеринбург, будет командовать Полковник С. Н. Войцеховский – один из талантливейших командиров Отдельного Чехословацкого Корпуса и Сибирской Армии белых. (Впоследствии – Генерал-Майор, заменивший умершего во время Сибирского Ледяного похода генерала В. О. Каппеля на посту Командующего Западным фронтом и совершивший в феврале 1920 года беспримерный прорыв от Иркутска к Чите для воссоединения с частями Атамана Г. И. Семёнова.) И вот тут, само собой, возникает вопрос – а кто, собственно говоря, противостоял этому опытному противнику?

К лету 1918 года Екатеринбургский гарнизон состоял из нескольких сотен красногвардейцев, а вместе с Первым батальоном Уральского Областного Комитета РКП(б) и силами «Летучего отряда» ОЧК не превышал 1000 человек. А если ещё принять во внимание тот факт, что большинство красногвардейцев было вооружено охотничьими ружьями и прочим оружием устаревших систем (однозарядными винтовками Бердана № 2 и Гра, револьверами Смит-Вессона и Лефоше), а также и то, что в их среде процветало беспробудное пьянство, картина видится, куда более чем откровенная.

Поэтому не случайно М. К. Дитерихс пишет в своей книге о том, что части Подполковника С. Н. Войцеховского «вошли в город, рассеяв Красную гвардию». Яснее не скажешь – не разбив, а именно рассеяв. А из этого, в свою очередь, следует лишь один вывод – проблем с взятием Екатеринбурга у белых не было…

И ещё. Центром антибольшевистских сил на Урале был в то время Челябинск, находящийся от Екатеринбурга всего в шести-семи часах езды по железной дороге со всеми остановками. А если без таковых, то расстояние до этого города можно было бы покрыть всего за три-четыре часа. Так кто же мог помешать белым совершить этот рывок на север и, что называется, с налёта захватить столицу «Красного Урала»? А главное, при этом было совсем не обязательно удерживать в дальнейшем этот город. Можно было просто ворваться в него на несколько часов, как, зачастую, и случалось в практике Гражданской войны. Так что в случае с Екатеринбургом это тоже было бы вполне возможным, если бы белое командование считало бы для себя спасение Царской Семьи «приоритетом номер один». А что произошло на самом деле?

Ранее уже говорилось, что Челябинск оказался в руках чехословаков уже 24 мая, а взятие Екатеринбурга случилось 25 июля. То есть, без дня, через два месяца! Но за это же самое время чехословаки сумели захватить такие города, как Кыштым, Миасс, Троицк, Верхнеуральск, Магнитогорск, Златоуст. Но все они – южнее и западнее Челябинска, то есть лежат в противоположном Екатеринбургу направлении. Были завоёваны и города, расположенные к юго-востоку от Челябинска: Шадринск, Курган и Петропавловск, а также Тюмень, захват которой вообще трудно прокомментировать, так как она находилась в самой непосредственной близости от Екатеринбурга. И, наконец, после ожесточённых боёв, белые овладевают Нижним Тагилом, после чего делают бросок к Верхотурью, Надеждинску[56] и в сторону Богословского Горного Округа, то есть к северу от Екатеринбурга.

Таким образом, к концу июля столица «Красного Урала» была окружена со всех сторон. Но кольцо окружения не замыкается – железная дорога на Кузино, Кунгур и Пермь свободна, вследствие чего большевики будут иметь возможность отступать в дальнейшем на Пермь именно по ней.

Следует также сказать, что, ведя бои с крупными по местным масштабам силами красных, сосредоточенными в районах Троицка и Нижнего Тагила, части белых несут большие потери. Ибо оба эти города были взяты лишь со второй попытки. И два полка чехословаков почти полностью полегли в боях под Нижним Тагилом, а в боях под Троицком был уничтожен чешский бронепоезд.

Не меньшие потери несли и красные части. Так, например, присланный из Перми на подмогу в район Нижнего Тагила 1-й Петроградский полк в этих боях был полностью уничтожен[57]. Но красногвардейские отряды, прибывшие из районов Егоршино и Алапаевска, всё же помогли удержать этот город во время его первого штурма чехословаками.

В общем, антибольшевистские силы тратят свою энергию на выполнение любых оперативно-тактических задач, кроме главной – решающего удара по фактически беззащитному Екатеринбургу, в котором, не теряя надежду, ждёт часа своего освобождения Царская Семья.

Но если командование белых, по какому-то только ему одному ведомому соображению все откладывало и откладывало взятие Екатеринбурга, то оно вполне могло бы заслать в этот город какое-нибудь диверсионное подразделение, чтобы с его помощью, что называется, без особого шума выкрасть Царскую Семью из дома Ипатьева[58]. Было бы, как говорится, желание…

Но желание, судя по всему, отсутствовало. И поэтому обложенный с трёх сторон и почти не охраняемый Екатеринбург, вплоть до конца июля 1918 года не подвергался нападению.

Вообще же, создаётся впечатление, будто бы белогвардейцы предлагали красным, своего рода, чудовищную игру «в поддавки». Весьма точную и меткую характеристику избранной белым командованием тактики дал Д. В. Суворов в своей книге «Неизвестная гражданская война»:

«…мы даем вам время и шанс сделать ответный ход в отношении Царской Семьи, то есть мы на вас наступаем, но не так, чтобы отрезать все концы, нет, мы вас обкладываем, как волка флажками, но при этом ниточку Транссибирской магистрали не перерезаем: пожалуйста, драпайте, как вашей душе угодно! И царя вывозите, куда хотите!»[59]

И действительно – ведь смог же практически в это же самое время Ф. И. Голощёкин съездить в Москву на V съезд Советов и вернуться назад не ранее 12 июля. И как в таком случае понимать «рвущихся спасать Царя» белых?

Но и в этом случае положение почти сразу же проясняется, если мы вспомним, кто находился у власти летом 1918 года в Поволжье и Сибири.

Ответ прост – Комитет членов Учредительного Собрания (КОМУЧ), главная штаб-квартира которого находилась в Самаре, а филиал – в Омске. Главенствующую же роль в этом правительстве играли меньшевики и эсеры, то есть, попросту говоря, социал-демократы и социал-революционеры, которые при любых раскладах российских политических сил всегда являлись одной из составных частей их левого крыла. То есть партиями, всегда стоявшими в оппозиции к Самодержавию. Да и само же название этого правительства, как нельзя лучше отражает его суть. КОМУЧ – представительный (по идее его создателей) орган разогнанного большевиками Учредительного Собрания, большинство которого было откровенно эсеровским. И, надо сказать, что такое положение вещей сохранялось вплоть до ноября 1918 года, то есть до того времени, пока Адмирал А. В. Колчак не взял власть в свои руки. Но по соображениям исключительно политическим и А. В. Колчак официально объявит себя не монархистом, а приверженцем всё того же Учредительного Собрания…

Так что прав оказался Э. С. Радзинский, когда писал в своей нашумевшей книге с ошибочным названием «Господи… спаси и усмири Россию»[60]:

«Свергая большевиков, чехи и Сибирская армия отнюдь не восстанавливали царскую власть… Если бы императора освободили – у освободителей наверняка возникли бы проблемы».

Да и, вступив в город, белые далеко не сразу взяли под охрану дом Ипатьева. Караул для его охраны был выставлен спустя почти что сутки, что позволило ещё задолго до посещения его представителями военных властей и официального следствия побывать там немалому количеству любознательных лиц, да и просто любителей сувениров…

* * *

4 июля 1918 года в помещении Большого театра в Москве открылся V Всероссийский съезд Советов, работа которого совпала с выступлением левых эсеров, позднее получившим название «мятеж левых эсеров». На этом съезде должна была обсуждаться дальнейшая судьба бывшего Самодержца, однако попав в стремительный водоворот событий, связанных с левоэсеровским мятежом, большевикам было уже не до того, чтобы рассматривать вопрос о Государе в оставшиеся дни этого съезда, равно как и время предполагаемого над Ним суда.

Присутствовавший на этом съезде в качестве делегата Ф. И. Голощёкин, останавливался на кремлёвской квартире Я. М. Свердлова, с которым был знаком долгие годы по совместной революционной работе. И, конечно же, просто нельзя представить себе того, чтобы между ними не происходили разговоры о дальнейшей судьбе Царской Семьи. Вероятнее всего, именно тогда Ф. И. Голощёкин сумел убедить Я. М. Свердлова в том, что перевоз Царской Семьи в Москву может иметь самые непредсказуемые последствия ввиду многочисленных контрреволюционных заговоров. (Коих, как показали дальнейшие события, и не было вовсе.) Думается также, что все эти разговоры Я. М. Свердлов доводил до В. И. Ленина, который также не желал того, чтобы отбитые по пути следования в Москву Романовы стали бы «живым знаменем в руках контрреволюционеров». А убийство немецкого посла графа В. фон Мирбаха в дни левоэсеровского мятежа и довольно вялая реакция на это Германии только лишний раз уверила большевиков в том, что она уже не является тем мощным противником, представляющим для их власти какую-либо серьёзную угрозу.

В день открытия съезда на имя Я. М. Свердлова (для Ф. И. Голощёкина) была получена телеграмма № 4558, первая часть которой сообщала об отъезде в Пермь Комиссара финансов Уральской области Ф. Ф. Сыромолотова в связи с вывозом из Екатеринбурга золота и прочих банковских ценностей. А вот вторая – непосредственно касалась судьбы Романовых. Она ставила Ф. И. Голощёкина в известность о смещении А. Д. Авдеева с должности Коменданта ДОН (Дома Особого Назначения. – Ю. Ж.) и назначении на его место Я. М. Юровского, об аресте помощника бывшего коменданта А. М. Мошкина, а также о замене лиц внутреннего караула.

Теперь почва для убийства Царской Семьи была, практически, полностью подготовлена. А упомянутая ранее вялость германской дипломатии только ускоряла движение запущенного и уже начинавшего набирать обороты механизма цареубийства. А раз так, то с арестованными Романовым теперь можно было больше не церемониться. Тем более, что обстановка для этого складывалась как нельзя более выгодная. Ибо перед лицом мировой общественности всегда можно было заявить, что в связи с «мятежом чехословаков» советские правительственные круги не имеют прямой телефонно-телеграфной связи с Уралом.

А для того, чтобы оградить себя лично и правительство В. И. Ленина от каких-либо возможных в дальнейшем нападок, Я. М. Свердлов рекомендует Ф. И. Голощёкину устроить в Екатеринбурге что-то типа суда над Николаем II, в свою очередь прекрасно понимая, что таковой никак не может состояться по целому ряду причин. Ну, а в случае, если так всё же не получится, предлагает уральцам действовать по обстоятельствам или по собственному сценарию, то есть, попросту говоря, даёт тем самым своё молчаливое согласие на уничтожение бывшего Государя.

И подтверждение сему – воспоминания бывшего Члена Коллегии Уральской Областной ЧК М. А. Медведева (Кудрина), который так излагал данную ситуацию, происходившую на заседании Коллегии УОЧК:

«Когда я вошел, присутствовавшие решали, что делать с бывшим царем Николаем II Романовым и его семьей. Сообщение о поездке в Москву к Я. М. Свердлову делал Филипп Голощекин. Санкции Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета на расстрел семьи Романовых Голощекину получить не удалось. Свердлов советовался с В. И. Лениным, который высказался за привоз царской семьи в Москву и открытый суд над Николаем II и его женой Александрой Федоровной, предательство которой в годы Первой Мировой войны дорого обошлось России.

– Именно всероссийский суд! – доказывал Ленин Свердлову. – С публикацией в газетах. Подсчитать, какой людской и материальный урон нанес самодержец стране за годы царствования. Сколько повешено революционеров, сколько погибло на каторге, на никому не нужной войне! Чтобы ответил перед всем народом! Вы думаете, только темный мужичок верит у нас в “доброго” батюшку-царя? Не только, дорогой мой Яков Михайлович! Давно ли передовой наш питерский рабочий шел к Зимнему с хоругвами (хоругвиями. – Ю. Ж.)? Всего каких-нибудь 13 лет назад! Вот эту-то непостижимую “рассейскую” доверчивость и должен развеять в дым открытый процесс над Николаем Кровавым…

Я. М. Свердлов пытался приводить доводы Голощекина об опасностях провоза поездом царской семьи через Россию, где то и дело вспыхивали контрреволюционные восстания в городах, о тяжелом положении на фронтах под Екатеринбургом, но Ленин стоял на своем:

– Ну и что же, что фронт отходит? Москва теперь – глубокий тыл, вот и эвакуируйте их в тыл! А мы уж тут устроим им суд на весь мир.

На прощанье Свердлов сказал Голощекину:

– Так и скажи, Филипп, товарищам: “ВЦИК официальной санкции на расстрел не дает”»[61].

В свою очередь, ничего не знавшие об этом уральцы разрабатывают собственный план ликвидации Романовых.

А планы сии зрели давно… Так, ещё в апреле 1918 года, во время перевода части Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург, готовилась Её ликвидация в пути следования, которую должна была совершить часть отряда С. С. Заславского, действующего под видом «белогвардейской банды», имевшей целью «отбить Романовых». А в ходе несомненно возникшей бы перестрелки, Государь, Государыни, Их Дочь Мария, а также следовавшие с Ними слуги должны были быть убиты. Ну, а далее, как говорится, в лучших большевистских традициях, – газетная шумиха о срыве очередного контрреволюционного заговора…

«Мы считали, – вспоминал впоследствии А. Г. Белобородов, – что, пожалуй, нет даже необходимости доставлять Николая II в Екатеринбург, что, если представятся благоприятные условия во время его перевоза, он должен быть расстрелян в дороге. Такой наказ имел Заславский и все время старался предпринимать шаги к его осуществлению, хотя и безрезультатно»[62].

Когда же эти планы были сорваны Чрезвычайным Комиссаром ВЦИК и СНК В. В. Яковлевым (К. А. Мячиным), уральцы с целью получения «неопровержимых улик контрреволюционного заговора» затевают новую «игру» с подмётными письмами от имени некоего «Офицера». Однако Царская Семья на провокацию не поддалась и наотрез отказалась содействовать «тайной офицерской организации» в деле Её похищения. Посему, потерпев фиаско и в этом деле, уральцы прекращают переписку, видя её дальнейшую бесполезность. И, тем не менее, в их руках всё же остаётся переписка «Романовы» – «Офицер», которая в дальнейшем будет представлена центральной власти в качестве основного подтверждения существовавшего «монархического заговора». (О переписке «Романовы» – «Офицер» более подробно будет рассказано в главе 5 «“Белогвардейский заговор”: а был ли он?»)

Но, вернёмся вновь к моменту приезда Ф. И. Голощёкина в Екатеринбург. Думается также, что, обсудив вопрос уничтожения Романовых во всех его аспектах, «товарищ Филипп» (партийная кличка Ф. И. Голощёкина) получил от Я. М. Свердлова устные инструкции, согласно которым он должен был действовать в том или ином случае по возвращении на Урал.

Ну, а то, что Я. М. Свердлов, следуя прямому указанию В. И. Ленина, рекомендовал «товарищу Филиппу» устроить, в первую очередь, публичный суд над Николаем II и провести его в столице «Красного Урала» (что, собственно говоря, косвенно подтверждается приведённым ранее отрывком из воспоминаний М. А. Медведева (Кудрина)), претворяя тем самым в жизнь Постановление СНК Р.С.Ф.С.Р. за № 59 от 29.01.1918 г. (на заседании СНК Р.С.Ф.С.Р., состоявшемся в этот день, рассматривался вопрос «О переводе Николая Романова в Петроград для предания его суду»[63]) и Постановление СНК Р.С.Ф.С.Р. за № 66 от 20.02.1918 г. (в котором предлагалось: «…Поручить Комиссариату Юстиции и двум представителям Крестьянского съезда (имелись в виду резолюции этого съезда, требующие суда над Николаем II. – Ю. Ж.) подготовить следственный материал по делу Николая Романова. Вопрос о переводе (имелся в виду перевоз всей Царской Семьи из Тобольска в Петроград. – Ю. Ж.) Николая Романова отложить до пересмотра этого вопроса в Совете Народных Комиссаров. Место суда не предуказывать (так!) пока»[64]), а также Постановление НКЮ Р.С.Ф.С.Р. от 4.06.1918 г. (На заседании Коллегии НКЮ Р.С.Ф.С.Р., состоявшемся в этот же день, было вынесено решение о делегировании в распоряжении СНК Р.С.Ф.С.Р. «в качестве следователя т. Богрова», главной задачей которого предопределялся сбор материалов следствия, необходимых к представлению на готовящемся процессе над Николаем Романовым[65]).

На роль главного обвинителя в этом процессе готовился Л. Д. Троцкий, в помощь которому в Перми и Екатеринбурге шла непрекращающаяся работа по сбору дополнительных компрометирующих материалов, освещающих связи Николая II с монархическими и иными организациями, готовящими «заговоры» с целью освобождения Царской Семьи.

Разумеется, как В. И. Ленин, так и Я. М. Свердлов прекрасно понимали всю абсурдность данного мероприятия, поскольку сложившаяся к тому времени обстановка на Урале (военное положение области, контрреволюционные выступления, сепаратизм на местах, общий антибольшевистский настрой большинства рабочего населения и т. д.), уже сама по себе требовала от местных властей самых решительных действий.

Для организации же подобного процесса требовались, как минимум, желание и время. И если второго, действительно, не было, то первое никогда не бралось в расчёт ввиду самых радикальных взглядов на данную проблему, решаемую, по мнению большинства уральских коммунистов, лишь однозначным способом, свойственным для любой революции. Используя это обстоятельство как более чем выгодное для центральной власти, увидевшей в нём редкую возможность практически в одночасье покончить сразу с тринадцатью представителями Дома Романовых, находящимися на Урале, и при этом полностью освободить себя от какой-либо ответственности! (Проживающий в Перми Великий Князь Михаил Александрович к тому времени был уже убит по инициативе группы местных большевиков, возглавляемых Г. И. Мясниковым.) И именно поэтому, прощаясь с Ф. И. Голощёкиным, Я. М. Свердлов прямо заявил ему, чтобы уральцы действовали в соответствии с обстановкой, подчёркивая при этом особо, что ВЦИК Советов не даёт своей официальной санкции на расстрел Николая II.

Не ранее 12 июля 1918 года Ф. И. Голощёкин возвратился из Москвы в Екатеринбург. А вечером этого же дня в помещении бывшего Екатеринбургского отделения Волжско-Камского банка (где в то время размещался Исполком Уральского Областного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов) состоялось закрытое заседание расширенного Президиума Исполкома Уральского Облсовета, проходившее под председательством А. Г. Белобородова. А расширенное потому, что помимо самих членов Президиума (А. Г. Белобородов – председатель, Б. В. Дидковский, Ф. И. Голощёкин, Г. И. Сафаров и Н. Г. Толмачёв – члены) на него также были приглашены и некоторые «посвящённые». То есть, состоящие в партии большевиков члены Исполкома (за исключением члена партии левых эсеров В. И. Хотимского) и другие руководящие работники, доверие к которым не вызывало у членов Президиума каких-либо сомнений, а также те лица, которые имели непосредственное отношение к охране и режиму содержания Царской Семьи в доме Ипатьева. На сегодняшний день доподлинно известно, что в числе «посвящённых», присутствующих на этом заседании, были Уральский Областной Комиссар финансов Ф. Ф. Сыромолотов, Уральский Областной Комиссар снабжения и продовольствия П. Л. Войков, член Исполкома В. И. Хотимский и Командующий Северо-Урало-Сибирским фронтом Р. И. Берзин. Однако автор не исключает возможности того, что на заседании также вполне могли присутствовать и следующие лица: Председатель Уральской Областной Чрезвычайной Комиссии Ф. Н. Лукоянов, Уральский Областной Комиссар Юстиции М. Х. Поляков, Уральский Областной Комиссар жилищ А. Н. Жилинский, член Исполкома П. М. Быков, Председатель Президиума Исполкома Екатеринбургского Городского Совета С. Е. Чуцкаев, Комендант Дома Особого Назначения Я. М. Юровский, Начальник 4-го Района Красной Гвардии Екатеринбурга П. З. Ермаков и др.

Заслушав доклад Ф. И. Голощёкина о его поездке в Москву (на V Всероссийском съезде Советов была принята Первая Советская Конституция Р.С.Ф.С.Р., а точнее – Конституционный Акт), а также обсудив создавшееся к 12 июля 1918 года положение на всех участках Северо-Урало-Сибирского фронта, грозящее неминуемой сдачей города в самые ближайшие дни, расширенный Президиум Исполкома Уральского Облсовета (по предложению А. Г. Белобородова и Ф. Ф. Сыромолотова) принимает решение о расстреле не только Государя, но и Его Семьи.

Спустя десятилетия, вдова П. Л. Войкова – Аделаида Абрамовна (урождённая Беленкина) – со слов мужа расскажет писателю Б. И. Бочкарёву о его выступлении на этом совещании:

«Мы в кольце интервенции и белогвардейских полчищ, – говорил П. Л. Войков, – которым нужен только символ, только единица царской фамилии, чтобы от имени ее объявить незаконной кровью добытую в резолюции власть народа и чтобы начать крестовый поход на только что освободившийся народ. Оставив царя Николая или кого-то из Романовых, мы выносим смертный приговор сотням тысяч, миллионам ни в чем не повинных человеческих жизней, выносим смертный приговор и рабочим и крестьянам и передовой интеллигенции, не говоря уж о тех лучших сынах Отечества, которые стали в ряды Коммунистической партии большевиков»[66].

И надо сказать, что эта выдержка из этой книги о жизни П. Л. Войкова весьма красноречиво передаёт общий настрой присутствующих на нём лиц, из которых вряд ли кто задумывался тогда о том, что среди приговорённых ими к смерти людей присутствовало пятеро ни в чём неповинных детей, самый младший из которых не достиг и 14-летнего возраста!

Но если уж речь вновь зашла об этом человеке, сыгравшем свою роковую роль в гибели Романовых, думается, будет весьма уместным рассказать ещё об одном, якобы произошедшем на рассматриваемом совещании разговоре, который вполне мог иметь место в ходе оного. Но прежде, чем рассказать об этом, следует дать некоторые пояснения.

В конце 1924 года на место Полномочного Представителя Р.С.Ф.С.Р. в Польше был назначен П. Л. Войков, который в канун нового 1925 года поведал секретарю Г. З. Беседовскому свой собственный пересказ событий, связанных с гибелью Царской Семьи, в котором, разумеется, отводил себе в этом деле главенствующую роль. Немногим позднее Г. З. Беседовский записал этот рассказ, который позднее стал одной из глав написанной им книги «На путях к термидору». Так вот, рассказывая ему о том, что предшествовало этой трагедии, П. Л. Войков, в частности, пояснил:

«Вопрос о расстреле Романовых был поставлен по настойчивому требованию Уральского областного Совета, в котором я работал в качестве областного комиссара по продовольствию. Уральский Совет категорическим образом настаивал перед Москвой на расстреле царя, указывая, что уральские рабочие чрезвычайно недовольны оттяжкой приговора и тем обстоятельством, что царская семья живет в Екатеринбурге «как на даче», в отдельном доме, со всеми удобствами. Центральные московские власти не хотели сначала расстреливать царя, имея в виду использовать его и семью для торга с Германией. В Москве думали, что уступив Романовых Германии, можно будет получить какую-нибудь компенсацию. Особенно надеялись на возможность выторговать уменьшение контрибуции в триста миллионов рублей золотом, наложенной на Россию по Брестскому договору. Эта контрибуция являлась одним из самых неприятных пунктов Брестского договора, и Москва очень желала бы этот пункт изменить. Некоторые из членов Центрального Комитета, в частности, Ленин, возражали также и по принципиальным соображениям против расстрела детей. Ленин указывал, что Великая французская революция казнила короля и королеву, но не тронула дофина. Высказывались соображения о том отрицательном впечатлении, которое может произвести за границей, даже в самых радикальных кругах, расстрел царских детей.

Но Уральский областной Совет и областной комитет коммунистической партии продолжали решительно требовать расстрела (Войков сделал при этом театральный жест) – я был одним из самых ярых сторонников этой меры. Революция должна быть жестокой к низверженным монархам, или она рискует потерять популярность в массах. Тем более в уральских массах, представлявших собой тогда сплошной революционный костер. Уральский областной комитет коммунистической партии поставил на обсуждение вопрос о расстреле и решил его окончательно в положительном духе еще с июля 1918 года. При этом ни один из членов областного комитета партии не голосовал против. Постановление было вынесено о расстреле всей семьи, и ряду ответственных уральских коммунистов было поручено провести утверждение в Москве, в Центральном Комитете коммунистической партии. В этом нам больше всего помогли в Москве два уральских товарища – Свердлов и Крестинский. Они оба сохраняли самые тесные связи с Уралом, и в них мы нашли горячую поддержку в проведении в Центральном Комитете партии постановления Уральского областного комитета. Провести это постановление оказалось делом не легким, так как часть членов ЦК продолжала держаться той точки зрения, что Романовы представляют чересчур большой козырь в наших руках для игры с Германией и что поэтому расстаться с таким козырем можно лишь в самом крайнем случае. Уральцам пришлось прибегнуть тогда к сильно действующему средству. Они заявили, что не ручаются за целость семьи Романовых и за то, что чехи не освободят их в случае дальнейшего своего продвижения на Урал. Последний аргумент подействовал сильнее всего. Все члены ЦК не желали, чтобы Романов попал в руки Антанты. Эта перспектива заставила уступить настояниям уральских товарищей. Судьба царя была решена. Была решена и судьба его семейства…

Когда решение Центрального Комитета партии сделалось известным в Екатеринбурге (его привез из Москвы Голощекин), Белобородов поставил на обсуждение вопрос о проведении расстрела. Дело в том, что ЦК партии, вынося постановление, предупредил Екатеринбург о необходимости скрывать факт расстрела членов семьи, так как германское правительство настойчиво добивалось освобождения и выезда в Германию бывшей царицы, наследника и великих княжон. Белобородов предложил следующий план: инсценировать похищение и увоз семьи, кроме царя, и увезенных тайно расстрелять в лесу близ Екатеринбурга. Бывшего царя расстрелять публично, прочитав приговор с мотивировкой расстрела. Однако Голощекин возражал против этого проекта, считая, что инсценировку будет очень трудно скрыть. Он предложил расстрелять всю семью за городом, в лесу, побросав трупы в одну из шахт, объявив о расстреле царя и о том, что «семья переведена в другое, более надежное место».

И далее Г. З. Беседовский пишет:

«Тут Войков начал мне рассказывать подробно ход прений в областном комитете партии по этому вопросу. Он лично выступал против обоих проектов, предлагая довезти царское семейство до ближайшей полноводной реки и, расстреляв, потопить в реке, привязав гири к телам. Он считал, что его проект был самым “чистым”: расстрел на берегу реки с прочтением приговора и затем “погребение тел с погружением их в воду”. Войков считал, что такой способ “погребения” явился бы вполне нормальным и не дискредитирующим проведенное в жизнь революционное мероприятие.

В результате прений областной комитет принял постановление о расстреле царской семьи в доме Ипатьева и о последующем уничтожении трупов. В этом постановлении указывалось также, что, состоящие при царской семье: доктор, повар, лакей, горничная и мальчик-поваренок – “обрекли себя на смерть и подлежат расстрелу вместе с семьей”»[67].

Ознакомившись с этим отрывком, читатель может возразить, что это всего лишь художественное произведение, где вполне могут быть допущены некоторые неточности, если не сказать более… Всё это так. Но если рассматривать его с точки зрения событий, имевших место в реальной действительности, то изложение этих прений по версии П. Л. Войкова – Г. З. Беседовского выглядит весьма убедительным.

Следует также отметить, что ситуация, сложившаяся к лету 1918 года вокруг перевезённых на Урал Романовых, была просто тупиковой. Ибо члены Исполкома Президиума Уральского Облсовета во главе со своим Президиумом никак не хотели выпускать их из своих рук. А так как большинство их составляли эсеры и левые коммунисты, то есть люди, выступавшие против подписанного большевиками «похабного Брестского мира», в их сознании окончательно утвердилось мнение о том, что центральная власть может в любой момент затребовать их Москву для дальнейшей передачи немцам. И если не Царя, то уж, как минимум, членов Его семьи.

Из воспоминаний А. Г. Белобородова:

«Тут необходимо указать на один прецедент, с которым нам пришлось столкнуться ранее в феврале месяце. В Екатеринбург была направлена группа заложников из Прибалтийского края: бароны, буржуа, офицеры, во главе со светлейшим князем Ливеном. Пробыли они в Ек[атеринбур]ге недели две, доставляя нам кучу хлопот с помещением, продовольствием и т. д. Неожиданно получается из Петрограда от Совнаркома телеграмма с предложением усадить их в вагоны и вернуть в Петроград. Нам совершенно ясно было, что возвращение их является актом нашей уступки немцам, с которыми мы вели тогда переговоры о мире.

Мы, т. е. Облсовет (так назывался тогда Ур.[альский] Обл.[астной] Исп.[олнительный] Комитет), “замитинговали”. На одном из заседаний Облсовета мы встали на такую точку зрения, предложенную Ф. Ф. Сыромолотовым (наш комиссар финансов): возвращение св.[етлейшего] кн.[язя] Ливена – это вынужденная со стороны Совнаркома уступка; под давлением событий наши питерские товарищи должны были эту уступку сделать. Не исключена возможность, что предложение о возвращении Ливена является <неразб.> на улучшение общего политического положения.

Эту историю с заложниками я привёл для того, чтобы пояснить нить наших умозаключений в вопросе о судьбе Николая»[68].

Поэтому выпускать Царскую Семью и всех остальных «баронов» за пределы «Красного Урала» было, с их точки зрения, неразумно: а вдруг центральная власть возьмёт, да и использует их в своей политической игре в качестве «отступного» немцам? Или, что того хуже, – помилует!

Из беседы с И. И. Родзинским:

И. И. РОДЗИНСКИЙ: Да, и вот мы так сидели, толковали, разговор шел о том, что надо кончать с этим делом (с Царской Семьёй. – Ю. Ж.), что другого выхода сейчас нету. Шел вопрос, деликатно спрашиваю, как с Москвой?

Д. П. МОРОЗОВ (Начальник секретной части Радиокомитета): Ага.

И. И. РОДЗИНСКИЙ: Ну, а как же, дело ведь серьезное. Ну, решили так. Может быть, это и было [центральной властью] предрешено [и там] сказали, что, значит, нельзя. [Но] если Москву запросить [и] согласие не разрешат, а мы [это] выполнить не сможем, [то] сможем [ли мы это их решение не] выполнить? Нет, не сможем при той обстановке, какая есть. [И] там [нас] могут не понять, что нельзя иначе. Учитывали всё. И решили поэтому привести всё в исполнение тут и поставить о факте в известность, ссылаясь на обстановку. Так и сделано было вот на месте»[69].

В соответствии с решением Исполкома Уральского Областного Совета, Комендант Дома Особого Назначения Я. М. Юровский почти сразу же запускает механизм подготовки к расстрелу.

Через три дня после этого совещания (т. е. 15 июля 1918 г.) Я. М. Юровский вместе с П. З. Ермаковым и ещё с одним «мадьяром» (вероятнее всего, со своим «денщиком» австрийцем Р. Лахером) выезжает в район одного из заброшенных рудников, находящегося в ближайшем пригороде Екатеринбурга. Цель поездки – предварительный осмотр данного места, а также выяснение наличия ведущих к нему подъездных путей на предмет возможного передвижения по ней грузового автомобиля, планируемого для перевозки трупов казнённых. (Впоследствии Я. М. Юровский будет категорически отрицать этот факт, сваливая всю ответственность за провал «первичного захоронения» на П. З. Ермакова и М. А. Медведева (Кудрина).)

Около 9–10 часов утра 16 июля 1918 года в дом Ипатьева прибыл Ф. И. Голощёкин, который, переговорив с Я. М. Юровским о предстоящем расстреле, распорядился ближе к вечеру удалить из дома поварёнка Леонида Седнева. Однако сделать это так, чтобы Романовы ничего не заподозрили. А, кроме того, он уведомил коменданта о совещании Коллегии УОЧК, назначенном на вторую половину этого же дня (приблизительно, на 16 часов по местному времени), которое будет проходить в комнате № 3 бывшей «Американской гостиницы».

В назначенное время в этой комнате собрались все члены Коллегии УОЧК: В. М. Горин, М. А. Медведев (Кудрин) и И. И. Родзинский (за исключением И. Я. Кайгородова) во главе с Председателем УОЧК Ф. Н. Лукояновым. Помимо них на этом же совещании присутствовали практически все члены постоянного Президиума Исполкома Уральского Облсовета: А. Г. Белобородов, Г. И. Сафаров, Ф. И. Голощёкин, а также комиссары П. Л. Войков и П. З. Ермаков.

Первым взял слово А. Г. Белобородов, который довёл до сведения собравшихся вынесенное накануне решение расширенного Президиума Исполкома Уральского Облсовета, постановившего расстрелять всю Царскую Семью на территории дома Ипатьева.

Поддержав мнение Президиума Исполкома Уральского Областного Совета, члены Коллегии УОЧК и Ф. Н. Лукоянов внесли встречное предложение о расстреле не только членов Царской Семьи, но и всех находящихся при Ней слуг, сделав исключение лишь для Поварского ученика Леонида Седнева – ввиду его «несознательного возраста».

Члены Президиума полностью поддерживают это решение своих товарищей, о чём А. Г. Белобородов делает соответствующую пометку в своей записной книжечке, после чего участники совещания переходят к обсуждению кандидатур непосредственных участников готовящейся акции. Причём, Ф. И. Голощёкин просит собравшихся чекистов не начинать «исторический акт возмездия» без его присутствия, так как он хочет сам лично принять в нём непосредственное участие[70].

Главными лицами, ответственными за проведение акции, назначаются Комендант ДОН Я. М. Юровский и его помощник Г. П. Никулин. А ответственными за вывоз и тайное захоронение трупов казнённых: М. А. Медведев (Кудрин) (как представитель УОЧК) и П. З. Ермаков (как представитель Красной Гвардии и человек, хорошо знающий городские окрестности).

К началу обсуждаемого совещания комендант Я. М. Юровский, казалось, предусмотрел всё. А к самому главному событию в своей жизни он стал готовиться с особой тщательностью ещё за несколько дней до предстоящего расстрела. То есть с того момента, когда на расширенном Президиуме Исполкома Уральского Областного Совета было принято решение о ликвидации всех Романовых. Однако в ходе подготовки к акции у него возникли серьёзные осложнения. Ведь поначалу он рассчитывал отобрать необходимое ему для этой цели количество людей из числа своих коллег – наиболее надёжных сотрудников УОЧК. Но, к его большому удивлению, поиски добровольцев не принесли желаемого результата, поскольку каждый сотрудник, к которому Я. М. Юровский обращался с подобным предложением, не проявлял на сей счёт должного энтузиазма и старался под любым предлогом отказаться от этой «почётной миссии».

Исключение составил лишь А. Я. Биркенфельд (настоящая фамилия – А. Т. Паруп), хорошо знакомый М. А. Медведеву (Кудрину) по совместной подпольной работе в нелегальном Профессиональном Союзе моряков Каспийского торгового флота и 1-й Бакинской Городской группы РСДРП. (Пребывание этого человека в компании цареубийц отнюдь не случайно и имеет свою историю, о которой нельзя не упомянуть.)

Август Тенисович Паруп (известный также под именем Арнольд Янов Биркенфельд) в мае 1918 года был членом Коллегии Продовольственно-Торгового Отдела Восточной Сибири и членом Исполкома Иркутского Совдепа. Выехав по служебной надобности в Москву в мае 1918 года и пробыв там некоторое время, он отправился назад, однако не смог возвратиться в Иркутск в связи со стихийно возникшим мятежом Отдельного Чехословацкого Корпуса.

Добравшись до Екатеринбурга, А. Я. Биркенфельд обращается за помощью к своему старому другу М. А. Медведеву (Кудрину), который, уже как член Коллегии УОЧК, рекомендует его для чекистской работы Я. М. Юровскому и Ф. Н. Лукоянову. С первых дней их знакомства между Я. М. Юровским и А. Т. Парупом завязываются дружеские отношения, укреплению которых в немалой степени способствует проживание последнего на квартире своего нового товарища.

Исходя из сказанного, не приходится удивляться тому, что А. Т. Паруп, конечно же, дал своё принципиальное согласие на предложение Я. М. Юровского принять личное участие в расстреле Царской Семьи или быть свидетелем такового в зависимости от обстоятельств. (Кандидатура А. Я. Биркенфельда первоначально не планировалась для участия в этой акции и поэтому не обсуждалась на совещании, состоявшемся 16 июля в помещении бывшей «Американской гостиницы».)

Таким образом, к моменту этого совещания в распоряжении Я. М. Юровского было только четыре человека, которые добровольно пожелали стать палачами. Вот их имена:

• Я. М. Юровский – Комендант ДОН;

• М. А. Медведев (Кудрин) – член Коллегии УОЧК;

• П. 3. Ермаков – Военный комиссар Верх-Исетского района;

• А. Я. Биркенфельд (А. Т. Паруп) – сотрудник УОЧК.

Еще двух человек (членов Коллегии УОЧК: В. М. Горина и И. И. Родзинского) Я. М. Юровский, вероятнее всего, рассчитывал привлечь прямо по ходу самого совещания, учитывая (несмотря на формальную добровольность участия в этой акции) практическую невозможность их отказа в подобной ситуации. Однако упомянутые товарищи всё же сумели отклонить столь «лестное» для них предложение коменданта, сославшись на мероприятия, связанные с арестами членов некой подпольной офицерской организации, намеченные ими заранее в целях предотвращения с их стороны возможных выступлений и провокаций в день проведения казни Царской Семьи.

В подобной ситуации у Я. М. Юровского не оставалось другого выхода, как предложить на этом совещании кандидатуру своего помощника Г. П. Никулина, а также Начальника караула П. С. Медведева. Но и такая ситуация, как ни странно, устраивала Я. М. Юровского, который и в этом случае всегда смог бы сказать о том, что ещё заранее намеревался привлечь к расстрелу Царской Семьи некоторых лиц, состоявших во внутреннем карауле или в так называемой Особой охране ДОН. Но данное положение вещей осложнялось всё же тем, что таковые пока ещё не были намечены, а имевшееся в его распоряжении количество «добровольцев» явно не соответствовало только что согласованному плану истребления Романовых.

Встречаясь с писателем Э. С. Радзинским в начале 90-х, сын М. А. Медведева (Кудрина) – историк-архивист М. М. Медведев рассказал:

«Отец говорил, что в “Американской гостинице” в эти дни было совещание. Его проводил Яков Юровский. Участие в расстреле было добровольным. И добровольцы собрались в его номере… Договорились стрелять в сердце, чтобы не страдали. И там же разобрали – кто кого. Царя взял себе Петр Ермаков. У него были люди, которые должны были помочь тайно захоронить трупы.

И главное, Ермаков был единственный среди исполнителей политкаторжанин. Отбывавший каторгу за революцию!

Царицу взял Юровский, Алексея – Никулин, отцу досталась Мария. Она была самая высоконькая»[71].

Распределив роли, члены Президиума разъехались, а намеченные исполнители задержались на некоторое время в комнате Я. М. Юровского, чтобы уточнить некоторые детали.

16 июля 1918 года в 17 час. 50 мин. по московскому времени (значит, в 19 час. 50 мин. по местному) на имя В. И. Ленина и Я. М. Свердлова полетела телеграмма, в тексте которой сообщалось, что условленный с «Филиппом» суд более нельзя откладывать по военным обстоятельствам, а также с просьбой телеграфировать, что если их мнение противоположно, незамедлительно сообщить об этом – вне всякой очереди. То есть, наиболее близкие к В. И. Ленину люди: Ф. И. Голощёкин и Г. И. Сафаров – которых он знал лично и которым доверял, подписав эту телеграмму, уведомляли Ленина и Свердлова, что для убийства Царской Семьи всё готово, и что требуется лишь их окончательное согласие[72]. Но из-за того, что не работала прямая связь с Москвой, телеграмма эта сначала поступила в Петроград на имя Председателя Петроградской Трудовой Коммуны Г. Е. Зиновьева (время принятия: 21 час. 22 мин.) и лишь оттуда была передана означенным адресатам в Москву.

Время, когда эта телеграмма была получена в Москве, до сих пор не установлено, однако, думается, что она попала на стол В. И. Ленину или Я. М. Свердлову не ранее 23 часов.

Ответ уральцам был составлен и отослан немедленно, однако текст его не сохранился. Зато сохранилось одно важное свидетельство, для чего автор ещё раз позволит себе обратиться к книге Э. С. Радзинского:

«11 августа 1957 года в “Строительной газете” был напечатан очерк под названием “По ленинскому совету”. Вряд ли много читателей было у статьи с подобным названием. И зря – очерк был самый что ни на есть прелюбопытнейший.

Героем его был некто Алексей Федорович Акимов – доцент Московского архитектурного института. У Акимова было заслуженное революционное прошлое, о котором и писал автор очерка. С апреля 1918 года по июль 1919-го Алексей Акимов служил в охране Кремля – вначале он охранял Я. М. Свердлова, а затем – В. И. Ленина.

И вот газета рассказывает случай, произошедший с Акимовым летом 1918 года…

«Чаще всего он стоял на посту у приемной В. И. Ленина или на лестнице, которая вела в его кабинет. Но иногда ему приходилось выполнять и другие поручения. Мчаться, например, на радиостанцию или телеграф и передавать особо важные ленинские телеграммы. В таких случаях он увозил обратно не только подлинник телеграммы, но и телеграфную ленту. И вот после передачи одной из таких телеграмм Ленина телеграфист сказал Акимову, что ленту он не отдаст, а будет хранить у себя. “Пришлось вынуть пистолет и настоять на своем”, – вспоминает Акимов. Но когда через полчаса Акимов вернулся в Кремль с подлинником телеграммы и телеграфной лентой, секретарь Ленина многозначительно сказала: “Пройдите к Владимиру Ильичу, он хочет вас видеть”.

Акимов вошел в кабинет бодрым военным шагом, но Владимир Ильич строго остановил: “Что ж вы там натворили, товарищ? Почему угрожали телеграфисту? Отправляйтесь на телеграф и публично извинитесь перед телеграфистом”».

В этом очерке, в который раз свидетельствовавшем о чуткости вождя нашей революции, была одна очень странная деталь: ни слова не говорилось, о чем была эта “особо важная телеграмма”, которую, угрожая револьвером, отнимал у телеграфиста Алексей Акимов.

Из письма Н. П. Лапика, директора музея завода «Прогресс» (Куйбышев):

«Есть у нас в музее машинописная запись беседы А. Ф. Акимова с А. Г. Смышляевым, ветераном нашего завода, занимавшимся поисками материалов по его истории.

В протокольной записи этой беседы, состоявшейся 19 ноября 1968 года, со слов А. Ф. Акимова записано следующее:

«Когда тульский (ошибка в записи. – уральский. – Авт.) губком решил расстрелять семью Николая, Совнарком и ВЦИК написали телеграмму с утверждением этого решения. Я. М. Свердлов послал меня отнести эту телеграмму на телеграф, который помещался тогда на Мясницкой улице. И сказал: “Поосторожней отправляй”. Это значило, что обратно надо было принести не только копию телеграммы, но и ленту.

Когда телеграфист передал телеграмму, я потребовал от него копию и ленту. Ленту он мне не отдавал. Тогда я вынул револьвер и стал угрожать телеграфисту. Получив от него ленту, я ушел. Пока шел до Кремля, Ленин уже узнал о моем поступке. Когда пришел, секретарь Ленина мне говорит: “Тебя вызывает Ильич, иди, он тебе сейчас намоет холку”…»[73].

Таким образом, мы знаем, что ответ В. И. Ленина и Я. М. Свердлова был послан в Екатеринбург в районе полуночи 16 июня 1918 года. То есть в то время, когда в Екатеринбурге было около двух часов ночи. (Этим и объясняется задержка с убийством Романовых, намеченным к выполнению ещё 16 июля.)

И, тем не менее, дав, что называется, легальную отмашку на убийство Царской Семьи, В. И. Ленин, получив всего несколькими часами ранее телеграмму из Копенгагена от редакции газеты «NationalTidende», в которой высказывалась обеспокоенность слухами об убийстве Государя, цинично ответил, что всё это ни на чём не основанная «…ложь капиталистической прессы»[74].

Получив из Перми телеграмму (телефонограмму) на условном языке, властители «Красного Урала» расправились с Романовыми, после чего в 12 часов дня 17 июля 1918 года отослали в центр телеграмму следующего содержания:

«ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СОВНАРКОМА ЛЕНИНУ. ПРЕДСЕДАТЕЛЮ ВЦИК ТОВ. СВЕРДЛОВУ.

У АППАРАТА ПРЕЗИДИУМ [УРАЛЬСКОГО] ОБЛАСТНОГО СОВЕТА РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА. ВВИДУ ПРИБЛИЖЕНИЯ НЕПРИЯТЕЛЯ К ЕКАТЕРИНБУРГУ И РАСКРЫТИЯ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИЕЙ БОЛЬШОГО БЕЛОГВАРДЕЙСКОГО ЗАГОВОРА (ДОКУМЕНТЫ В НАШИХ РУКАХ), ПО ПОСТАНОВЛЕНИЮ ПРЕЗИДИУМА ОБЛАСТНОГО СОВЕТА В НОЧЬ НА 16-Е ИЮЛЯ (так в документе. – Ю. Ж.) РАССТРЕЛЯН НИКОЛАЙ РОМАНОВ. СЕМЬЯ ЭВАКУИРОВАНА В НАДЁЖНОЕ МЕСТО.

ПО ЭТОМУ ПОВОДУ НАМИ ВЫПУСКАЕТСЯ СЛЕДУЮЩЕЕ СООБЩЕНИЕ:

“ВВИДУ ПРИБЛИЖЕНИЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИОННЫХ БАНД К КРАСНОЙ СТОЛИЦЕ УРАЛА И ВОЗМОЖНОСТИ ТОГО, ЧТО КОРОНОВАННЫЙ ПАЛАЧ ИЗБЕЖИТ НАРОДНОГО СУДА (РАСКРЫТ ЗАГОВОР БЕЛОГВАРДЕЙЦЕВ, ПЫТАВШИХСЯ ПОХИТИТЬ ЕГО, И НАЙДЕНЫ КОМПРОМЕТИРУЮЩИЕ ДОКУМЕНТЫ), ПРЕЗИДИУМ ОБЛАСТНОГО СОВЕТА ПОСТАНОВИЛ РАССТРЕЛЯТЬ БЫВШЕГО ЦАРЯ Н. РОМАНОВА, ВИНОВНОГО В БЕСЧИСЛЕННЫХ КРОВАВЫХ НАСИЛИЯХ ПРОТИВ РУССКОГО НАРОДА. В НОЧЬ НА 16 ИЮЛЯ 1918 годА ПРИГОВОР ПРИВЕДЁН В ИСПОЛНЕНИЕ. СЕМЬЯ РОМАНОВЫХ, СОДЕРЖАЩАЯСЯ ВМЕСТЕ С НИМ ПОД СТРАЖЕЙ, В ИНТЕРЕСАХ ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ, ЭВАКУИРОВАНА ИЗ ГОРОДА ЕКАТЕРИНБУРГА. ПРЕЗИДИУМ ОБЛАСТНОГО СОВЕТА”.

ДОКУМЕНТЫ О ЗАГОВОРЕ ВЫСЫЛАЮТСЯ СРОЧНО КУРЬЕРОМ СОВНАРКОМУ И ЦИК.

ПРОСИМ ОТВЕТ ЭКСТРЕННО. ЖДЁМ У АППАРАТА»[75].

Ответ Я. М. Свердлова не замедлил себя ждать и был весьма лаконичен:

«СЕГОДНЯ ЖЕ ДОЛОЖУ О ВАШЕМ РЕШЕНИИ ПРЕЗИДИУМУ ВЦИК. НЕТ СОМНЕНИЯ, ЧТО ОНО БУДЕТ ОДОБРЕНО»[76].

И, надо сказать, что он не ошибся: в своём Постановлении от 18.07.1918 г. «ВЦИК в лице своего Президиума признаёт решение Уральского областного Совета правильным»[77].

Однако была ещё одна шифрованная телеграмма, направленная на имя секретаря Совнаркома Н. П. Горбунова (понимай, для В. И. Ленина), текст которой следователь Н. А. Соколов смог узнать при помощи специалиста лишь в сентябре 1920 года:

«КРЕМЛЬ. СЕКРЕТАРЮ СОВНАРКОМА ГОРБУНОВУ [С] ОБРАТНОЙ ПРОВЕРКОЙ.

ПЕРЕДАЙТЕ СВЕРДЛОВУ, ЧТО ВСЁ СЕМЕЙСТВО ПОСТИГЛА ТА ЖЕ УЧАСТЬ, ЧТО И ГЛАВУ. ОФИЦИАЛЬНО СЕМЬЯ ПОГИБНЕТ ПРИ ЭВАКУАЦИИ. БЕЛОБОРОДОВ»[78][79].

Сообщить официально о расстреле всей Царской Семьи центральная власть тогда побоялась, видимо, опасаясь неадекватной реакции со стороны россиян. Но сообщение о расстреле Государя впервые было опубликовано в газете «Известия ВЦИК» 19 июля 1918 года.

В настоящее время исследователям неизвестны какие-либо документы, подтверждающие причастность В. И. Ленина к этому преступлению. А, между тем, таковая не подлежит сомнению. И, причём, в роли «первой скрипки»!

Ведь на этот счёт имеется не только свидетельство М. А. Медведева (Кудрина) и ещё одного Члена Коллегии Уральской ОблЧК – И. И. Родзинского, но и, по сути, второго человека в государстве – Л. Д. Троцкого, который в своём «Дневнике в изгнании» за 9 апреля 1935 года писал:

«Белая печать когда-то очень горячо дебатировала вопрос, по чьему решению была предана казни царская семья… Либералы склонялись как будто к тому, что уральский исполком, отрезанный от Москвы, действовал самостоятельно. Это неверно. Постановление вынесено было в Москве. Дело происходило в критический период гражданской войны, когда я почти всё время проводил на фронте, и мои воспоминания о деле царской семьи имеют отрывочный характер. Расскажу здесь, что помню.

В один из коротких наездов в Москву, – думаю, что за несколько недель до казни Романовых, – я мимоходом заметил в Политбюро, что ввиду плохого положения на Урале следовало бы ускорить процесс царя. Я предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования… по радио ход процесса должен был передаваться по всей стране; в волостях отчёты о процессе должны были читаться и комментироваться каждый день. Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если бы было осуществимо. Но… времени может не хватить… Прений никаких не вышло, так я на своём предложении не настаивал, поглощённый другими делами. Да и на Политбюро нас, помнится, было трое-четверо: Ленин, я, Свердлов… Каменева, как будто, не было… Ленин в тот период был настроен довольно сумрачно, не очень верил тому, что удастся построить армию… Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

– Да, а где царь?

– Кончено, – ответил он, – расстрелян.

– А семья где?

– И семья с ним.

– Все? – спросил я, по-видимому, с оттенком удивления.

– Все! – ответил Свердлов, – а что?

Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.

– А кто решал? – спросил я?

– Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставить нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях.

Больше я никаких вопросов не задавал, поставив на деле крест. По существу, решение было не только целесообразно, но и необходимо. Суровость расплаты показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтоб запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель. В интеллигентных кругах партии, вероятно, были сомнения и покачивания головами. Но массы рабочих и солдат не сомневались ни минуты: никакого другого решения они не поняли бы и не приняли бы. Это Ленин хорошо чувствовал: способность думать и чувствовать массу и с массой была ему в высшей мере свойственна, особенно на великих политических поворотах…»[80].

Когда Лейба Троцкий писал эти строки, то, безусловно, лукавил: ведь он, как говорится, спал и видел себя главным обвинителем на этом процессе. А тут такая незадача… К тому же, он говорит и явную неправду, так как накануне убийства Царской Семьи он из Москвы, практически, не выезжал и даже 18 июля 1918 года присутствовал на заседании Совнаркома, на котором Я. М. Свердлов сделал «внеочередное сообщение» о расстреле бывшего Царя и на котором было решено оное «принять к сведению»[81].

Но, как уже отмечалось ранее, В. И. Ленин также прекрасно понимал, что, допусти он сей процесс, то, «притянув за уши», можно будет вынести смертные приговоры лишь в отношении Государя и Государыни… А вот в отношении Детей, никак не замешанных в политической жизни страны, вынести таковые будет практически невозможно… А меж тем, «вождь мирового пролетариата» давно мечтал уничтожить всех Романовых, то есть свести «всю большую ектенью под корень»… А открытый процесс не давал ему такой возможности… Так как в этом случае должен был поступить В. И. Ленин? А очень просто – по-ленински! Сделать всё так, чтобы было скрытно, то есть – «архинадёжно»! Тем более, что сложившаяся на Урале военная обстановка после восстания чехословаков как нельзя этому потворствовала. Вот и затеял Ильич свою дьявольскую комбинацию, в которой не последнюю роль играл уральский левацкий сепаратизм. Но для того, чтобы всё, действительно, прошло бы «архинадёжно», о ней знали лишь трое посвящённых: непосредственно он сам, Свердлов и их уральский эмиссар – Голощёкин.

Мнение Л. Д. Троцкого полностью поддерживает и В. М. Молотов, который в 1918 году был членом ВЦИК и человеком из ближайшего окружения Г. Е. Зиновьева. В 2005 году московским издательством «Вагриус» была выпущена книга В. А. Никонова (внука В. М. Молотова), названная автором «Молотов. Молодость». Так вот, в ней он пишет как раз о том, что и его дед полностью подтверждает тот факт, что все действия, связанные с судьбой Царской Семьи, велись под неусыпным контролем В. И. Ленина:

«Деда часто спрашивали, зачем казнили царя, и знал ли об этом Ленин? Причину он всегда называл одну и ту же: нельзя было давать в руки белогвардейцев столь большое и привлекательное знамя, как император. Под это знамя могло собраться куда более многочисленное войско, чем под флаги Деникина или хозяйничавшего на Урале атамана Дутова. Я, кстати, в справедливости такого утверждения, не вполне уверен. Во всяком случае, лидеры Белого движения сами признавали, что им приходилось гасить монархические настроения одной части офицеров, чтобы не потерять другую часть – демократически и республикански настроенную. Присутствие царя в белом воинстве вряд ли бы заметно его усилило – в народе тяги к восстановлению императорских порядков не было. Однако, безусловно, сам факт освобождения Николая из большевистского плена, а это могло легко произойти в Екатеринбурге летом 1918 года, подчеркнул бы слабость большевистской власти, возможность реставрации. Этого Ленин допустить не мог.

Именно Ленин. При посторонних дед темнил с ролью вождя в принятии решения о расстреле царской семьи. Но людям, которым доверял, Молотов говорил открытым текстом, что решение принимал Ленин. Дед даже удивлялся. Как кто-то может в этом сомневаться, зная роль Ленина в правительстве и в стране. Ни один серьёзный вопрос не проходил мимо его внимания. Конечно, деда не было в Москве, когда решалась судьба императора. Но Молотов и мысли не мог допустить, чтобы кто-нибудь, кроме Ленина, был способен сказать последнее слово. Уж точно не Свердлов и не Белобородов.

Ленин искоренял саму идею реставрации Романовых. Не случайно, что в те же июльские дни в Алапаевске казнили великую княжну (Великую Княгиню. – Ю. Ж.) Елизавету Фёдоровну, великого князя Сергея Михайловича, князей Ивана Константиновича, Константина Константиновича. Ещё раньше в Перми был убит брат императора Михаил Александрович. А через полгода (в ответ на “злодейское убийство в Германии товарищей Розы Люксембург и Карла Либкнехта”) в Петропавловской крепости расстреляют великих князей Николая Михайловича, Дмитрия Константиновича, Павла Александровича и Георгия Михайловича. Ленин не собирался повторять “ошибки” Великой французской революции, уничтожившей не всех Бурбонов»[82].

А в качестве ещё одного, пусть и косвенного, но всё же доказательства, можно привести также отрывок из воспоминаний бывшего Председателя Президиума Исполкома Уральского Областного Совета А. Г. Белобородова, связанный с переводом Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург, то есть в той его части, когда В. В. Яковлев, видя угрозу жизни для своих подопечных, развернул свой поезд в сторону Омска:

«Дело, кажется, было улажено тем, что решено было весь этот вопрос с путешествиями поезда передать на разрешение Я. М. Свердлову. Яковлев имел по этому поводу разговор с Кремлём из Омска. После него поговорили с Кремлём мы. У аппарата были: я, Голощёкин, Сафаров, Толмачёв, Хотимский и Дидковский. Сначала с ними говорил один Я. М. Свердлов, потом подошёл к аппарату и т. Ленин. Мы выразили возмущение поступком Яковлева, характеризуя его как авантюру и прямое нарушение известных нам распоряжений ЦК о переводе Николая в Екатеринбург. Я. М. Свердлов сказал, что по сообщению Яковлева мы намерены “ликвидировать” Николая, что [В]ЦИК этого допустить не может, и что Николай может быть возвращён в Ек[атеринбу]рг только при условии гарантии с нашей стороны за его целость. Мы такие гарантии дали, и Я. М. [Свердлов] заявил, что Яковлев вернётся в Екатеринбург. Дня через два Яковлев с поездом был в Екатеринбурге»[83].

И надо сказать, что А. Г. Белобородов писал чистую правду, так как об этом свидетельствуют записи в биографической хронике жизни вождя за 28 апреля 1918 года: «Ленин ведёт переговоры (18 час. – 18 час. 50 мин.) по прямому проводу с Екатеринбургом (…) Ленин вместе с Я. М. Свердловым ведёт переговоры (21 час. 30 мин. – 23 час. 50 мин.) по прямому проводу с Екатеринбургом»[84].

А когда 30 апреля 1918 года Августейшие Узники были приняты в Екатеринбурге членами Президиума Исполкома Уральского Облсовета А. Г. Белобородовым и Б. В. Дидковским, в адрес всё тех же В. И. Ленина и Я. М. Свердлова полетела телеграмма за подписью А. Г. Белобородова, уведомляющая о том, что Уралсовет принял от комиссара Яковлева «…бывшего царя Николая Романова, бывшую царицу Александру и их дочь Марию Николаевну», которые ими «помещены в особняк, охраняемый караулом».

То есть, даже в таком случае, как перевод Царской Семьи в столицу «Красного Урала», В. И. Ленин, как говорится, «держал руку на пульсе»… Так что же тогда говорить о его, якобы, безучастии в решении вопроса жизни и смерти Августейших Узников?

Однако вопреки здравому смыслу находятся горячие головы, которые продолжают поддерживать родившуюся в 1964 году в недрах ЦК КПСС версию о непричастности «вождя мирового пролетариата» к убийству Венценосной Семьи.

Вспоминает бывший Зам. Заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС А. Н. Яковлев:

«Все говорили, что Ленин не знал, его поставили перед фактом, что он непричастен к этому. Вот: причастен или непричастен? Было решение его… Без него расстреляли или всё-таки с его разрешения расстреляли? Вот о чём речь шла»[85].

Ранее в этой главе уже говорилось о том, что Первый Секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущёв, желая докопаться до истины, поручил выяснение этого вопроса Л. Ф. Ильичёву (в то время Зав. Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС), а тот, в свою очередь, – своему заместителю А. Н. Яковлеву. Александр Николаевич взялся за дело: читал записи бесед с непосредственными участниками этих событий, делал запросы в различные архивы, но результат был явно не обнадёживающим… За исключением, правда, предположения бывшего чекиста И. И. Родзинского о том, что такие решения вряд ли могли быть приняты без согласования с вождём… Но слова, как известно, к делу не пришьёшь! В результате, Л. Ф. Ильичёву пришлось докладывать Н. С. Хрущёву о том, что установить причастность В. И. Ленина к расстрелу Семьи не удалось[86].

Первым исследователем, предположившим, что В. И. Ленин не имел никакого отношения к гибели Царской Семьи, стал А. Г. Латышев, который, начиная с 1992 года, начал доносить до читателя свою версию о непричастности В. И. Ленина. Сначала в «Демократической газете», затем – в «Московских новостях» и журнале «Родина», а затем и в своей книге «Рассекреченный Ленин».

Одним из главных аргументов упомянутого исследователя стали воспоминания бывшего члена Исполкома Уральского Облсовета и Главного редактора газеты «Уральский рабочий» В. А. Воробьёва «Конец Романовых (К десятилетию казни Николая II) Из воспоминаний», написанные им для журнала «Прожектор» в 1928 году.

Вспоминая о тех днях, В. А. Воробьёв писал:

«Помню, товарищам моим было очень не по себе, когда они подошли к аппарату: бывший царь был расстрелян постановлением президиума Областного Совета, и было неизвестно, как на это “самоуправство” будет реагировать центральная власть, Я. М. Свердлов, сам Ильич…

– Попадёт нам или не попадёт?

К аппарату сел сам комиссар телеграфа. Белобородов начал диктовать ему то, что надо было передать Москве.

Затаив дыхание, мы все нагнулись к выползавшей из аппарата телеграфной ленте, на которой точками и чёрточками замаскировались чеканные, почти металлические звуки свердловского голоса.

– Сегодня же я доложу о вашем решении президиуму ВЦИК. Нет сомнения, что оно будет одобрено, – говорил Свердлов, – Извещение о расстреле должно будет последовать от центральной власти. До получения его от публикации его воздержитесь…

Мы вздохнули свободнее: вопрос о “самоуправстве” можно было считать исчерпанным…»[87]

И что же из этого следует? А лишь то, что данный отрывок из воспоминаний В. А. Воробьёва ещё раз подтверждает тот факт, что уральские вожди (за исключением Ф. И. Голощёкина и, возможно, Г. И. Сафарова – старых партийцев, знавших В. И. Ленина ещё по периоду эмиграции) даже не подозревали о затеянной В. И. Лениным и Я. М. Свердловым игре в политические «поддавки». То есть, внешне всё выглядело так, как, видимо, задумывалось ими с самого начала: будто бы уральцы сами решились на этот шаг «самоуправства»…

Ещё одним аргументом А. Г. Латышев считает фотокопию «официального бланка» «протокола заседания Областного исполнительного комитета Коммунистической партии Урала и Военно-революционного комитета (ВРК) от 14 июля 1918 г.», опубликованного в книге составителя Е. Е. Алферьева «Письма Царской Семьи из заточения». Из содержания такового следует, что «По предложению Военного Комиссара, а также Председателя Военно-Революционного Комитета, собрание единогласно постановило ликвидировать бывшего царя Николая Романова и его семью, а также находящихся при нём служащих». Однако господин Латышев видимо не в курсе, что документ сей – подложный, в чём легко убедиться[88]. И первым доказательством сему – мифическая «Коммунистическая партия Урала», вместо существовавшей в то время РКП(б). Вторым – подпись «Голочёкин», не имеющая ничего общего не только с подлинной подписью Ф. И. Голощёкина, но и написанная, к тому же, с ошибкой. Ибо поверить в то, что «товарищ Филипп» не знал, как правильно пишется собственная фамилия, может только безумец! А третьим – «тов. Юровский», который на тот момент был одним из членов Коллегии Уральской Областной ЧК, а не простым, то есть рядовым «членом Чрезвычайной Комиссии».

И, наконец, ещё один аргумент, который А. Г. Латышев приводит в пользу своей версии, видится ему в ссылке на статью П. М. Быкова «Последние дни последнего царя» и его же книгу «Последние дни Романовых», которые были изданы на Урале в 1921 и в 1926 годах. Будучи в то время членом Екатеринбургского Облисполкома, он утверждал, что приказа о расстреле Романовых из центра не поступало, и что сей факт «пролетарской мести» был свершен, исключительно, по инициативе уральских большевиков:

«Исторические факты говорят, что наши Советы, и областной, и пермский, и алапаевский, действовали смело и определённо, решив уничтожить всех близких к самодержавному престолу. Кроме того, рассматривая теперь эти события уже как факты рабочей революции, следует признать, что Советы Урала, расстреливая царя и действуя в отношении всех остальных Романовых на свой страх и риск, естественно, пытались отнести на второй план расстрел семьи и бывших великих князей Романовых»[89].

А из этого А. Г. Латышев делает вывод о том, что «документальные источники свидетельствуют, что инициаторами расстрела царской семьи были уральские большевики, деяниям которых симпатизировал Свердлов. А Ленин, как Понтий Пилат, в этом случае “умыл руки”…»

Но это, как, наверное, понял читатель, всё было совсем не так. Ибо В. И. Ленин, как опытный политический интриган, лишь умело срежиссировал этот кровавый спектакль, роль статистов в котором сыграли одураченные уральские большевики…

Тем не менее, как ни странно, у А. Г. Латышева появились последователи. И, причём, не какие-то там рядовые исследователи, отличающиеся от своих коллег ортодоксальностью взглядов! Или же лица из числа бывших партийцев, а также им сочувствующих, которые в силу своего недомыслия до сих пор ностальгируют по кровавой советской диктатуре и расхваливают на все лады дело «вечно живого Ильича»! (Да, да! Те самые когорты наших престарелых соотечественников, так до сих пор и не уразумевших, что наш «вождь мирового пролетариата» был самым кровавым диктатором за всю мировую историю! Впрочем, сей факт ещё можно как-то объяснить тем, что большинству этих людей нелегко признать, что на протяжении всей своей жизни, они верили не в тех вождей и не в те идеалы…)

Но слышать заявления о «непричастности» В. И. Ульянова-Ленина к убийству Царской Семьи от наделённых властью прокурорских работников (не будем указывать на них пальцами из уважения к их прошлым заслугам!), льющих тем самым «воду на мельницу» коммунистов-обновленцев, – это уж, извините, нонсенс…

Однако, как говорится, это тема для отдельного разговора…

Глава 3

«Евреи» нееврейского происхождения в деле цареубийства: кто они?

Ещё в 1922 году главный куратор Предварительного Следствия по делу об убийстве Царской Семьи Генерал-Лейтенант М. К. Дитерихс выпустил в свет книгу «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале», в которой представил собственные характеристики на некоторых властителей «Красного Урала», большинство из которых, по его мнению, несомненно, были евреями…

«Во главе управления областью стоял Уральский областной совет рабочих, крестьянских и армейских депутатов, – писал М. К. Дитерихс, – возглавлявшийся “президиумом” с председателем рабочим Белобородовым и “исполнительный комитет” этого совета под председательством еврея Чуцкаева»[90].

Подобные предположения делал и помощник следователя Н. А. Соколова журналист Р. Вильтон, который на страницах своей книги «Последние дни Романовых» и вовсе развернул полемику по еврейскому вопросу, подсчитав с математической точностью количество находящихся у власти евреев, являвшихся членами Совнаркома, ВЦИК и МЧК (Московской Чрезвычайной Комиссии). А то, что приведённые данным автором фамилии далеко не всегда соответствовали таковым, состоящим при данных должностях в действительности, его нисколько не беспокоило.

Так, к примеру, он пишет, что:

«Власть большевицкого строя сосредоточена в Центральном исполнительном комитете партии; вот его состав в 1918 году:

[91]

На самом же деле в состав ЦК РКП(б) входили следующие лица, избранные туда в марте 1918 года на VII съезде РКП(б):

• Члены ЦК:

• Ленин В. И. (Ульянов);

• Бухарин Н. И.;

• Владимирский М. Ф.;

• Дзержинский Ф. Э.;

• Зиновьев Г. Е. (Радомысльский О-Г. А.);

• Крестинский Н. Н.;

• Лашевич М. М.;

• Свердлов Я. М.;

• Сергеев Ф. А. («Артём»);

• Смилга И. Т.;

• Сокольников Г. Я. (Бриллиант);

• Сталин И. В. (Джугашвили);

• Стасова Е. Д.;

• Троцкий Л. Д. (Бронштейн);

• Шмидт В. В.

• Кандидаты в члены ЦК:

• Берзин Я. А. (Берзинь);

• Иоффе А. А.;

• Киселёв А. С.;

• Ломов А. (Оппоков Г. И.);

• Петровский Г. И.;

• Стучка Г. И.;

• Урицкий М. С.;

• Шляпников А. Г.

Как смог убедиться читатель, численный состав членов ЦК партии и кандидатов в члены – 23 человека, а не 12, как пытался уверить нас Р. Вильтон.

Среди общего числа всех членов и кандидатов в члены ЦК РКП(б) представителей еврейской национальности девять человек: Ф. Э. Дзержинский, Г. Е. Зиновьев, Н. Н. Крестинский, М. М. Лашевич, Я. М. Свердлов, Г. Я. Сокольников, Л. Д. Троцкий, А. А. Иоффе, М. С. Урицкий. Но, опять же таки, не от 12-ти, а от 23-х человек! То есть, от цифры, почти в два раза таковую перекрывающей!

И, думается, что пример сей, более чем нагляден…

А ещё хотелось бы добавить, что Я. М. Свердлов, хотя и был евреем, но именовался как Яков Мовшев, но никак не Янкель! (Это знают все, кто хоть знакомился с документами МВД и Департамента Полиции!)

Точно такая же несуразная картина обстоит и со списочными составами членов Совнаркома, ВЦИК и МЧК, куда Р. Вильтон включил, наверное, всех известных ему лиц еврейской национальности, которые занимали ключевые посты комиссаров-управленцев в первые годы Советской власти.

Антисемитизм М. К. Дитерихса и Р. Вильтона понять можно, так как в то время подобные настроения были весьма популярны. Ибо, практически, не было в Советской России такого уголка – будь то уездный город или волостной центр, где евреи-комиссары не занимали бы хоть сколько-нибудь ключевых постов. Ибо сыны Израилевы, насидевшись в зонах оседлости, видели в революции своё новое великое и светлое будущее. Посему, наиболее активная часть их молодёжи, пережившая местечковые погромы и не сумевшая эмигрировать под крыло богатых родственников, что называется, с головой ушла в революцию…

Среди лиц, причастных к убийству Царской Семьи, безусловно, были и лица еврейской национальности. К числу таковых, в первую очередь, следует отнести Председателя ВЦИК Я. М. Свердлова и Председателя Совнаркома Петроградской Трудовой Коммуны Г. Е. Зиновьева, а далее – по убывающей должностной лестнице чрева власти: Ф. И. Голощёкина, Я. М. Юровского и И. И. Родзинского.

Вот, пожалуй, и все… Но ведь юдофобам всех мастей такое количество извергов-евреев, сведших в могилу Православного Царя, кажется слишком малым. И действительно: а где же в таком случае «заговор всемирного Сиона»?

При этом упомянутые здесь лица еврейской национальности были людьми из самых разных социальных слоёв. Людьми – с совершенно разными судьбами и биографиями. От сына гравёра – профессионального революционера Якова Свердлова до сына владельца молочной фермы – также профессионального революционера Григория Зиновьева (Овсея-Герша Радомысльского). И от сына мелкого торговца Якова Юровского, имевшего всего 2 класса образования еврейской школы «Талмуд-Тора», до сына известного земского врача Исайи Родзинского – студента Медицинского факультета Императорского Пермского Университета.

Говорить же о «уральских евреях» и вовсе бессмысленно, поскольку таковых на вершинах местной власти насчитывалось, что называется, «кот наплакал».

А чтобы не быть голословным, приведу полностью список членов Исполкома Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов:

• Президиум Исполкома Совета:

• Белобородов Александр Георгиевич – Председатель Президиума;

• Дидковский Борис Владимирович – Товарищ Председателя Президиума, Зам. Уральского областного Комиссара производства;

• Голощёкин Филипп Иванович – Секретарь Уральского Обкома РКП(б), Уральский областной Комиссар юстиции, Уральский Окружной Военный Комиссар;

• Сафаров (Сафарян) Георгий Иванович – Товарищ Председателя Президиума;

• Толмачёв Николай Гурьевич – член Президиума, ответственный за партийно-организационную работу.

• Члены Исполкома:

• Авдеев Александр Дмитриевич – член Совета, член Профсоюза металлистов, Начальник 3-го Района Красной Гвардии Екатеринбурга;

• Андреев Андрей Андреевич – Уральский Областной Комиссар труда;

• Андроников Владимир Николаевич – Уральский Областной Комиссар Производства;

• Анучин Сергей Андреевич – Помощник Уральского Окружного Военного Комиссара;

• Быков Павел Михайлович – член Совета;

• Вайнер Леонид Исаакович – Руководитель Екатеринбургской школы пропагандистов;

• Войков Петр Лазаревич – Уральский Областной Комиссар продовольствия;

• Воробьёв Владимир Александрович – Уральский Областной Комиссар печати, Главный редактор газеты «Уральский рабочий»;

• Горохов В. Л. – Екатеринбургский Уездный Комиссар здравоохранения;

• Ефремов Михаил Иванович – член Исполкома;

• Жилинский Александр Николаевич – Уральский Областной Комиссар жилищ;

• Загвозкин Роман Фёдорович – Тов. Председателя Исполкома Екатеринбургского Совдепа;

• Карякин – член Исполкома;

• Киселёв Дмитрий Александрович – Уральский Областной Комиссар Народного Образования;

• Краснов – Товарищ Уральского Областного Комиссара Здравоохранения;

• Кузьмин Александр Андреевич – Уральский Областной Комиссар производств;

• Медведев – Уральский Областной Комиссар телеграфа.

• Меньшиков – Уральский Областной Комиссар Транспорта;

• Поляков Иван Харитонович – Уральский Областной Комиссар просвещения, Тов. Уральского Областного Комиссара юстиции;

• Сокович Николай Арсеньевич – Уральский Областной Комиссар здравоохранения;

• Сахнович – Уральский Областной Комиссар народного хозяйства;

• Симашко Александр Петрович – член Исполкома;

• Сыромолотов Фёдор Фёдорович – Уральский Областной Комиссар финансов;

• Тунтул Иван Яковлевич – Уральский Областной Комиссар управления;

• Украинцев Константин Иванович – член Исполкома;

• Хотимский Валентин Иванович – Уральский Областной Комиссар земледелия;

• Чуфаров Николай Кузьмич – Екатеринбургский Городской Комиссар финансов;

• Чуцкаев Сергей Егорович – Председатель Исполкома Екатеринбургского Городского Совета;

• Юровский Яков Михайлович – Товарищ Уральского Областного Комиссара юстиции, Председатель Следственной Комиссии Ревтрибунала.

Но и здесь, как мы видим, лиц еврейской национальности тоже не густо! Из 34 перечисленных человек всего лишь четверо: Ф. И. Голощёкин, Л. И. Вайнер, Н. А. Сокович и Я. М. Юровский!

А если к тому же учесть и тот факт, что доктор Н. А. Сокович вряд ли принимал участие в заседании проходившего 12 июля 1918 года, так называемого, расширенного Президиума Исполкома Уральского Облсовета (на котором решалась судьба Царской Семьи и на котором, помимо членов его Президиума, присутствовали и некоторые пользовавшиеся их особым доверием состоявшие в РКП(б) члены Исполкома), то численность таковых и вовсе снижается до трёх человек!

Однако юдофобов это явно не устраивало. Ряды евреев-цареубийц надо было наращивать. Поэтому в трудах М. К. Дитерихса, Р. Вильтона и их последователей буквально из пальца высасываются образы «новых иудеев».

Так, к примеру, с лёгкой руки прославленного генерала «были записаны в евреи» А. Г. Белобородов, П. Л. Войков, Г. И. Сафаров и даже С. Е. Чуцкаев…

А данные им характеристики более чем красноречиво говорят сами за себя:

«Белобородов – рабочий, 30–40 лет, с Лысвенского завода. Перед этим он работал на Надеждинском заводе, где в 1906 году вместе с Исааком Голощекиным был участником какого-то политического движения, закончившегося, однако, по-видимому, для Белобородова без особых последствий. Производил он впечатление человека необразованного, даже малограмотного, но был самолюбив и очень большого о себе мнения. Жестокий, крикливый, он выдвинулся в определенной среде рабочих еще при керенщине, в период пресловутой работы политических партий по “углублению революции”. Среди слепой массы рабочих он пользовался большой популярностью, и ловкие, хитрые и умные евреи Голощекин, Сафаров и Войков умело пользовались этой его популярностью, льстя его грубому самолюбию и выдвигая его постоянно и всюду вперед. Он был типичный большевик из среды русского пролетариата, не столько по идее, сколько по форме проявления большевизма в грубых, зверских насилиях, не понимавшей пределы натуры, некультурного и недуховного существа.

Среднего роста, худощавый телом, но с лицом скорее полным, смуглым, светло-русые волосы, расчесанные косым пробором, без усов и бороды, светло-карие глаза, прямой, но толстый нос – таков был внешний облик этого революцией выброшенного на верхи человека – орудия в руках истинных заправил советской власти – евреев»[92].

«Войков, еврей, лет 28–30; высокого роста, тощий; лицо длинное, веснушчатое, бороду и усы брил; глаза голубые, нос большой и не тонкий; уши торчащие; волосы светлые, волнистые. По-русски называл себя Петром Лазаревичем. Отец его был фельдшером на Надеждинском заводе, но сынка еще мальчишкой отправил в Женеву, где тот и получил образование. В Швейцарии, подобно еврею Сафарову, еврей Войков вошел в круг Бронштейна, Нахамкеса и прочих, и с ними же прибыл в Россию в запломбированном вагоне. В Екатеринбурге еврей Войков занимал должность областного комиссара снабжения и члена президиума»[93].

«Сафаров, еврей, лет 27–30, среднего роста, тощий, лицо маленькое, веснушчатое. Родом он был из Киева, где, кажется, у его отца на Фундуклеевской улице был собственный дом. Как и многие из сынов горестного для России племени, уклоняясь от выполнения перед своей родиной гражданского долга, воинской повинности, Сафаров вовремя был отправлен родителями в Швейцарию, где и получил своё образование. Там же он вступил в компанию Бронштейна, Апфельбаума, Нахамкеса и прочих специфических деятелей Ленинской группы большевиков и пользовался среди них большим значением и влиянием. В Россию Сафаров прибыл в запломбированном вагоне в числе 30 главарей советской власти, которых германцы наняли и привезли для проведения своего гнусного политического замысла легкомысленных генералов и еврействующих банкиров.

Сафаров, иногда ставивший на своих подписях перед фамилией букву Г., как начальную его неизвестного имени, занимал в Екатеринбурге должность товарища председателя президиума областного совета, то есть товарища Белобородова. Видимо, он и был душой, мыслью и вдохновителем советских мероприятий в Екатеринбурге, искусно прикрываясь всегда именем председателя из русских рабочих и выдвигая его, как официальную главу власти, ответственным за все творившееся президиумом в области политики, развала и зверства, каковыми ознаменовалась деятельность власти в период лета 1918 года на Урале. С другой стороны, несомненно, что в рядах советской власти на Урале он являлся представителем и проводником идей той центральной, специфической группы большевистских главарей, которая работала в Москве, прикрываясь именем Ленина и якобы демократическими лозунгами для укрепления исключительно своей деспотической, самодержавной и антихристианской власти.

Он имел право непосредственных сношений с главарями власти в Москве, и можно думать, что Белобородов иногда и не знал о распоряжениях, исходивших от имени президиума и даже за его, Белобородова, подписью, а потом представлявшихся ему в той окраске и толковании, какие были будто бы желательны пролетарской массе как акты и деяния, необходимые с точки зрения демократичности советской народной власти. (…)

При исследовании дела об Алапаевском убийстве выясняется, что председатель Алапаевского исполкома Абрамов получил распоряжение об уничтожении содержавшихся там Великой Княгини, Великого Князя и Князей телеграммой из Екатеринбурга за подписью Сафарова. Есть основание думать, что Белобородов не подозревал о существовании и такого распоряжения своего товарища, о чем будет говориться дальше, и только позже узнал истину об исчезновении Алапаевских Узников и Их действительной судьбе. (…)

Вдохновителей и руководителей убийства Царской Семьи вел на совершение этого исключительного злодеяния вовсе не “народный приговор” – “уничтожить коронованного палача, героя расстрела 9 января 1905 года и Ленской бойни 1912 года”. Это сильно бьющие, но лживые выкрики еврея Сафарова для ограниченного Белобородова, для черни. Исчадиям же еврейского народа, вдохновителям и руководителям нужно было этим убийством создать действительно какую-то пустоту, пропасть в сердце, в основе идеологии русского народа, которая могла бы обеспечить этим временным властелинам народной физической массы полную победу в будущем. (…) В понятии изувера еврейского племени убийство им было совершено не над бывшим Российским Правителем, а над религиозной идеологией русского народа, видевшего в своих Правителях Царя “Божьей Милостью”.

Сафаров ныне находится в Москве и играет видную роль в центральном комитете партии коммунистов»[94].

«Чуцкаев – еврей; откуда родом, каково его прошлое – неизвестно. Женат он тоже на еврейке, урождённой Поляковой. Человек характера типичного конспиратора; пользуется большим влиянием; участвовал во всех заседаниях по Царскому делу, но сам активным деятелем не выступил. Были некоторые данные, указывающие, что он будто тоже был замешан вместе с Исааком Голощёкиным и Белобородовым в политическом движении 1906 года, откуда будто бы и создалась связь между этими тремя мрачными личностями. Однако положительных сведений о Чуцкаеве, ко времени оставления нами Екатеринбурга, собрать не удалось»[95].

Постепенно у М. К. Дитерихса и Р. Вильтона стали появляться последователи.

Так, к примеру, «очевидец» И. Мейер (правильно – И. Майер), написавший скандально известные и полные лжи «воспоминания» «Как погибла Царской Семья», так представлял своим читателям А. Г. Белобородова:

«Председательствовал Александр Георгиевич Белобородов, который раньше назывался Вайсбарт. Он сам перевел свою фамилию на русский язык.

Он родился в 1880 году. Его отец Исидор Вайсбарт торговал мехами. Сам он получил коммерческое образование и долгое время служил бухгалтером на сибирских лесопильных заводах графа Шувалова. Он тайно состоял в течение многих лет в коммунистической партии и предоставил убежище Троцкому во время его бегства. Это дало ему теперь пост политического шефа на всю Уральскую область. В общем, он был неповоротливый человек с характером, привыкшим подчиняться; он во всех своих решениях ссылался на приказания из Москвы»[96].

Ну, а далее, как говорится, пошла плясать губерния…

Х. Верный в своей статье «Цареубийцы» уже так характеризовал некоторых из поименованных ранее лиц:

«Янкель Мовшевич Свердлов-Розефельдт, председатель ЦИК съезда Советов. (…)

Янкель Изидорович Вайсбард, обычно называвший себя русским рабочим Александром Белобородовым, председатель исполкома Уральского областного Совета. (…)

Пинхус Лазаревич Вайнер, именовавший себя ПЕТРОМ ЛАЗАРЕВИЧЕМ ВОЙКОВЫМ, комиссар снабжения Уральской области, ближайший помощник Юровского, а также второй его помощник Юровского, а также второй его помощник – некий САФАРОВ»[97].

Вот видишь, читатель, уже Я. М. Свердлов под умелым пером этого борзописца чуть не стал «председателем ЦИК съезда», родственником Л. Б. Каменева, настоящая фамилия которого была Розенфельд. И непременно стал бы таковым, если бы оная, к тому же, была бы ещё правильно написана. Называть «Вайсбардом» А. Г. Белобородова не было в новинку (на страницах эмигрантских изданий его уже давно «нарекли» этой фамилией!). А вот «Пинхус Лазаревич Вайнер» (вместо Войков) было нечто новым, поскольку до этого ещё никому не удавалось «скрестить» Леонида Вайнера с Петром Войковым…

Но, как говорится, шутки в сторону, и попробуем, наконец, разобраться, кем же были эти «псевдоевреи» на самом деле.

Белобородов Александр Георгиевич (1891–1938)

Александр Георгиевич Белобородов родился 26 октября 1891 года в посёлке Александровского завода Соликамского уезда Пермской губернии. По национальности – русский. По своей сословной принадлежности – мещанин.

Отец – Егор Васильевич Белобородов был потомственным рабочим. Мать – Татьяна Фёдоровна была тоже выходцем из рабочей семьи и, находясь замужем, занималась ведением домашнего хозяйства.

Своё первое образование Саша Белобородов получил в церковно-приходской школе и по свидетельству её руководителя – местного священника – «выделялся из числа остальных по своему кругозору».

В 1905 году семья Белобородовых переезжает в Надеждинск, где Александр Белобородов в качестве ученика поступает на работу в мастерскую газоэлектрического цеха местного металлургического завода, на котором в то время работал его отец. Из мастерской он был переведён в цеховую контору, в которой сначала работает рассыльным, а затем помощником цехового конторщика.

События Первой Русской революции и последующая за ней реакция оказали большое влияние на неокрепшие умы многих молодых людей, к числу которых относился и Александр Белобородов.

«Многие из нас, – писал впоследствии А.Г. Белобородов в своей автобиографии, – только что начавшие сознательную жизнь и расширившие свои умственные горизонты на полулегальной и нелегальной литературе, с головой окунулись в ту мелкую практическую революционную работу, которая нам отводилась старшими. Первое “крещение” получил, распространяя революционную литературу и исполняя другие технические поручения работавших в цехе товарищей»[98].

Зарекомендовав себя в этом деле с самой «положительной стороны», он в начале 1907 года (тогда ему ещё не было и 16-ти лет) вступает в Надеждинскую организацию РСДРП(б) и уже к лету становится членом её подпольного комитета.

Первым наставником и учителем А. Г. Белобородова в деле приобретения опыта революционной борьбы стал Антон Яковлевич Валек, скрывавшийся в то время под фамилией Якова Черняка.

Но состоять в рядах этой нелегальной организации Александру Белобородову долго не пришлось. 26 августа 1907 года бандой известного на Урале боевика А. М. Лбова были убиты Управляющий Богословским Горным Округом инженер Прахов и Заведующий материальной частью этого Округа инженер Оципис. Это обстоятельство послужило причиной для массового увольнения рабочих, посему семья Белобородовых вынуждена была возвратиться вновь в посёлок Александровского завода.

Прибыв в родные места, Александр Белобородов устраивается электромонтёром на принадлежавшие Уральскому Горнозаводскому Обществу Луньевские каменноугольные копи, расположенные в 10-ти верстах от посёлка. А так как ежедневные «пешие прогулки» до работы и обратно стали зимой особо затруднительными (мороз, метель и появлявшиеся на дороге голодные волки), на семейном совете было решено, что Александр снимет себе квартиру непосредственно в самой Луньевке.

Обосновавшись на новом месте, А. Г. Белобородов почти сразу же взялся за создание социал-демократической группы, в которую привлекал наиболее неустойчивых рабочих. Вскоре его ближайшими помощниками в деле всякого рода нелегальщины становятся Петр Красильников, Николай Ильяных и Александр Выльдеров, при помощи которых он начинает распространять написанную и отпечатанную на самодельном гектографе листовку, призывающую рабочих объединяться в рабочую партию. «Причиной всех беззаконий и несправедливостей, – писалось в ней, – является бесправие народа и экономический кризис», для успешной борьбы с которым следует «организоваться в рабочую партию и выступить на борьбу с произволом начальства и правительства». Но, пожалуй, самым интересным местом во всём пафосном тексте этой прокламации была подпись, отражавшая уже тогда стремление молодого Александра Белобородова к вершинам власти: «Соединённая группа Александровского завода и Луньевских копий РСДРП»[99].

8 февраля 1908 года (кстати, ровно через 30 лет после этого события бывший Нарком Внутренних Дел РСФСР А. Г. Белобородов будет расстрелян!) эта прокламация была разбросана на территории Луньевских копий, и почти сразу же Александр Белобородов и его подельники были арестованы.

Николая Ильяных и Александра Выльдерова, пожелавших сотрудничать со следствием, почти сразу освободили. Петра же Красильникова, отказавшегося давать какие-либо показания против своих товарищей, приговорили к тюремному заключению. А главный виновник – Александр Белобородов – по Приговору Выездной Сессии Казанской Судебной Палаты от 29 сентября 1908 был осуждён по ст. 129 Уложения о Наказаниях Уголовных и Исправительных «как несовершеннолетний, к отдаче до совершеннолетия в исправительный приют для малолетних преступников с заключением в тюрьму, если в приюте не окажется помещения»[100].

Помещения не оказалось, и А. Г. Белобородов был посажен в камеру для малолетних преступников при Пермской Губернском Тюремном Замке. Оказавшись в близкой по духу социальной среде, Александр Белобородов быстро нашёл общий язык со своими сокамерниками, от лица которых стал добиваться их перевода в Исправительный дом, так как порядок содержания арестантов «детской камеры» мало чем отличался от такового, осуществляемого в камерах для совершеннолетних преступников. Постоянно конфликтуя с тюремной администрацией, Александр Белобородов несколько раз наказывался «светлой камерой», – помещением, где даже по ночам не выключался яркий верхний свет, – проводя в ней всякий раз по 7 дней.

Завоевав среди сокамерников должный авторитет посредством своего более высокого интеллектуального развития и убедив их в том, что выдвигать какие-либо, пусть даже и «законные требования» – дело бесполезное, он предложил им устроить побег, организовать который можно было при помощи подкопа. Однако из-за находящегося в камере осведомителя идея эта вскоре провалилась, и Александр Белобородов со своими подельниками предстал перед Судом присяжных. Но подельники Александра, верившие в него как в своего идейного вождя, ни единым словом его не выдали, взяв всю вину на себя. Посему он, в отличие от них всех, получивших различные дополнительные сроки, был оправдан и не понёс никакого дополнительного наказания.

Пребывание в тюрьме Александр Белобородов старается использовать и для своего самообразования. Записавшись в тюремную библиотеку, он много читал, причём круг его интересов в этом деле оказался весьма широк: от научных трактатов древних философов до произведений авторов современной художественной литературы. А кроме этого он и сам предпринимает свои первые литературные опыты на… философском поприще.

В марте 1912 года А. Г. Белобородов выходит из тюрьмы, пробыв общей сложностью 8 месяцев предварительного и 3 года 2 месяца тюремного заключения.

Освободившись, он возвращается на Надеждинский металлургический завод и поступает электромонтёром в рельсопрокатный цех, где вновь погружается в революционную работу по подрыву устоев государственности.

После событий на Ленских золотопромышленных приисках в апреле 1912 года и начала поступления из Петрограда номеров социал-демократической нелегальной «Правды» большевистское подполье в Надеждинске несколько оживилось. Под видом организации пикников его члены часто встречались за рекой Каквой, где обсуждали последние события и устраивали совместную читку этой газеты, в которую А. Г. Белобородов иногда посылал свои статьи под псевдонимом «Игорь». Наряду с этим, он также принимает активное участие в организации рабочего культурно-просветительного общества «Образование», которое на деле стало нелегальной партийной школой, где до рабочих доносились программные тезисы РСДРП(б).

С 15 марта по июнь 1914 года на Лысьвенском заводе происходила забастовка рабочих, причиной которой стали регулярные снижения расценок по оплате труда, а также чрезмерные штрафы. По заданию Надеждинской группы РСДРП(б), А. Г. Белобородов участвует в сборе средств для бастующих, в результате чего для стачечного комитета лысьвенцев было собрано 46 рублей – деньги по тем временам не такие уж маленькие!

Однако вся революционная деятельность А. Г. Белобородова постоянно находится под неусыпным оком Пермского Губернского Жандармского Управления (ПГЖУ), где он уже давно состоит под гласным наблюдением. Так, в секретном докладе Верхотурского Уездного Исправника Начальнику ПГЖУ отмечалось, что «…важное значение в рабочем движении Надеждинского завода имеют Белобородов, Седов, Гусев, Шипицын, как интеллигентные, много читающие и интересующиеся рабочим движением»[101].

10 мая 1914 года А. Г. Белобородова и Седова по повестке Надеждинского уездного Воинского Начальника вызвали в Соликамск на Ратнический сбор. Сразу же после отъезда на их квартирах были произведены обыски, в ходе которых у А. Г. Белобородова чинами полиции и жандармерии изъято более 20 запрещённых книг, в числе которых оказались труды К. Маркса и Ф. Энгельса.

Посему уже 20 мая находящиеся на сборах А. Г. Белобородов и Седов были арестованы по обвинению в принадлежности к РСДРП(б), распространении «Правды» (номера которых приходили на их имя в обыкновенных почтовых отправлениях) и подготовке забастовки на Надеждинском заводе.

С мая по сентябрь 1914 года А. Г. Белобородов вновь проводит в тюрьме, а затем по предъявлении «57 пунктов» приговаривается к высылке в Административном порядке за пределы Пермской губернии.

Местом таковой он выбирает южно-уральский город Златоуст, но Уфимский Вице-Губернатор А. Г. Толстой запрещает А. Г. Белобородову проживание на территории подконтрольной ему губернии, справедливо считая, что это означало бы «пустить козла в огород», в силу чего он был вынужден выехать на жительство в Белебей.

В Белебее А. Г. Белобородов некоторое время работает на телефонной станции линейным мастером, а затем добивается своего перевода в губернский город Тюмень, где поступает электромонтёром на частный заводик Мошорова. Однако, имея «волчий билет», то есть паспорт с отметкой о политической неблагонадёжности, закрывавший допуск для устройства на государственную службу и в учебные учреждения, он уже через некоторое время вынужден оттуда уйти и устроиться по этой же специальности на городскую электрическую станцию.

Назначенные два года ссылки пролетели довольно быстро, и уже в октябре 1916 года А. Г. Белобородов возвращается в Лысьву вместе со своим новым товарищем С. А. Немцовым, с которым они ещё в Тюмени организовали рабочий кооператив «Пчела», служивший прикрытием для подпольной деятельности местных революционеров.

Быстро наладив утраченные связи с местным большевистским подпольем, состоящим на тот момент из 11 человек, А. Г. Белобородов и С. А. Новосёлов, используя свой тюменский опыт, организовывают в Лысьве Общество потребителей «Рабочий», тайной целью которого стала пропаганда идей марксизма в местной рабочей среде. Внешняя деятельность этого рабочего кооператива, выполнявшего функцию своеобразного профсоюза, выглядела вполне пристойно: поддержка рабочих и членов их семей в трудное военное время. На деле же через членов его правления и ревизионной комиссии местные большевики имели связь со всеми цехами завода.

О произошедших в Петрограде событиях Февральской Смуты лысьвенцы узнали уже вечером 2 марта 1917 года. После короткого совещания большевистского актива, членов правления и ревизионной комиссии решено было приступить к разоружению чинов полиции и организации местного Совета.

На следующий день А. Г. Белобородов вместе с Подойницыным, Студитовым и другими членами большевистской организации участвует в этой акции, а изъятое в результате её оружие они передают сотрудникам организованной днями позднее рабочей милиции, начальником 1-го Района которой становится наш герой.

3 и 4 марта в Лысьве проходили выборы в Лысьвенский Совет рабочих депутатов, куда был выбран и А. Г. Белобородов. А ещё через некоторое время он входит в состав Лысьвенского Комитета РСДРП(б), во главе которого стоит А. А. Кузьмин – бывший главный механик Лысьвенского механического завода, получивший прозвище «уральский Маркс», как за свою внешнюю схожесть с этим историческим персонажем, так и за марксистские взгляды.

Вместе с А. А. Кузьминым (который помог А. Г. Белобородову, что называется, теоретически «подковаться» в вопросах марксизма и текущего политического момента) он делегируется на I Уральскую («Свободную») Областную Конференцию РСДРП(б), проходившую в Екатеринбурге с 14 по 15 апреля 1917 года, где, как посланец Лысьвы, делает доклад о работе местной организации РСДРП(б) и там же впервые встречается с одним из её организаторов – Я. М. Свердловым. А в последний день работы избирается членом Уральского Областного Комитета РСДРП(б).

Возвратившись в Лысьву, А. Г. Белобородов с головой окунается в политическую деятельность, поскольку обязанности секретаря партийного комитета вынуждали его заниматься самыми разнообразными организационными вопросами. Так, по поручению Лысьвенского и Уральского комитетов РСДРП(б) ему часто приходится выезжать на другие уральские заводы, – особенно на Чусовской, – где вести острые политические дебаты с меньшевиками, имевшими в той рабочей среде довольно прочные позиции.

Издалека наблюдая за его деятельностью, Я. М. Свердлов в одном из писем к А. Г. Белобородову писал:

«Вам сидеть все время в Лысьве не стоит. Там достаточно Новоселова, Кузьмина и других товарищей. Не мешало бы Вам почаще наведываться в Пермь, например, помогать т. Спундэ вести там работу»[102].

18 июля 1917 года на II Уральской Областной Конференции РСДРП(б) А. Г. Белобородов избирается делегатом на VI съезд РСДРП, а в начале октября этого же года избирается членом Пермского Окружного Комитета РСДРП(б).

Известие об Октябрьском перевороте застало А. Г. Белобородова в Лысьве 27 октября, и уже на следующий день он выступил на заседании Лысьвенского Совдепа с докладом о победе вооружённого восстания в Петрограде и образовании Советского правительства во главе с В. И. Лениным.

В конце января 1918 года А. Г. Белобородов избирается Зам. Председателя Уральского Облсовета, а в феврале – его Председателем, став с этого времени полновластным хозяином этого огромного края.

А теперь, чтобы понять роль А. Г. Белобородова в уничтожении тринадцати Членов бывшей Царствующей Династии, необходимо сделать некоторые пояснения.

О том, как происходил перевод Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург, и о том, какое живейшее участие принимал в этой акции непосредственно А. Г. Белобородов, написаны чуть ли не тома. Не подлежит также сомнению и его роль как одного из главных инициаторов убийства Царской Семьи. (О говорящих в пользу этого обстоятельства фактах будет ещё не раз упомянуто в соответствующих главах настоящей работы, рассказывающих о подготовке и совершении этого злодейского преступления.) Однако мало что известно о его «кипучей деятельности» в отношении высланных на Урал других представителей бывшей Царствующей Династии.

Читатель, интересующийся гибелью Членов Российского Императорского Дома Романовых, наверняка знает о том, что ещё 26 марта 1918 года, выходившая в Петрограде «Красная газета», поместила на своих страницах текст декрета Совета Комиссаров Петроградской Трудовой Коммуны о высылке «членов бывшей династии Романовых» из Северной столицы.

Так, Великие Князья: Николай Михайлович, Дмитрий Константинович и Павел Александрович – впредь до особого распоряжения высылались за пределы Петрограда и его окрестностей с правом свободного проживания в пределах Вологодской, Вятской и Пермской губерний. (Благодаря активному вмешательству Княгини О. В. Палей, сумевшей убедить М. С. Урицкого в серьёзности болезни её супруга Великого Князя Павла Александровича, последнему удалось избежать ссылки и оставаться под домашним арестом.)

Великий Князь Сергей Михайлович и Князья Императорской Крови: братья Иоанн Константинович, Константин Константинович, Игорь Константинович и Князь В. П. Палей (сын от морганатического брака Великого Князя Павла Александровича) также высылались из города «с правом свободного выбора места в пределах Вятской и Пермской губ.». (Вместе с ними должен был быть выслан и Князь Императорской Крови Гавриил Константинович. Однако его изгнание также не состоялось благодаря неимоверным усилиям, приложенным его женой А. Н. Нестеровской, которая также сумела убедить всё того же М. С. Урицкого в невозможности его перевоза в связи с тяжёлой формой туберкулёза.)

Несколько дней спустя был выпущен новый декрет, в соответствии с которым все перечисленные здесь члены бывшей династии в течение 13, 14 и 15 апреля должны были явиться в Петроградскую ЧК, где получить соответствующие инструкции по поводу их высылки из города. Порядок же высылки был установлен следующий.

Великие Князья Николай Михайлович, Дмитрий Константинович и Павел Александрович должны были выехать в Вологду. Великий Князь Сергей Михайлович, а также «князья Константиновичи» и Князь В. П. Палей – в Вятку или Пермь.

Другой «член бывшей династии» – Великий Князь Георгий Михайлович через три месяца после падения монархии получил от Временного Правительства разрешение на выезд в Финляндию, откуда он намеревался выехать к семье, проживавшей в Великобритании. Но Финляндия к тому времени обрела независимость, и Георгий Михайлович оказался за пределами России. Конечно, он мог спокойно переждать там «окаянные дни», чтобы потом спокойно уехать в Европу. Но его желание воссоединиться с семьёй оказалось сильнее инстинкта самосохранения в такой сложной и противоречивой обстановке. В апреле 1918 года он был схвачен в Гельсингфорсе (ныне – Хельсинки) красным патрулём. (В то время в Финляндии чуть было не установилась Советская власть, и только решительность Генерала Маннергейма сорвала далеко идущие планы Советского правительства по советизации этой бывшей территории Российской Империи.) Финские «товарищи» передали Великого Князя петроградским властям, и вскоре тот отправился в вологодскую ссылку, в которой уже находились его старший брат Николай и кузен Дмитрий.

На третий день Св. Пасхи (24 апреля/7 мая 1918 г.) в Москве в 7 часов вечера отрядом чекистов была арестована родная сестра Государыни Настоятельница Марфо-Мариинской обители милосердия Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна. Вместе с ней в добровольное изгнание отправились две крестовых сестры: Варвара Яковлева и Екатерина Янышева. Сначала трёх узниц привезли в Пермь, где они немногим более суток прожили на территории одного из монастырей.

Постепенное продвижение Романовых вглубь страны было не случайным, так как их путь на Уральскую Голгофу происходил по инициативе вождей «Красного Урала» и под контролем властей, сначала Петрограда, а затем и Москвы.

Так, уже 3 апреля 1918 года Товарищ Председателя Президиума Исполкома Уральского Областного Совета Б. В. Дидковский, ссылаясь на распоряжение В. И. Ленина и И. В. Сталина, шлёт в Пермский Губсовет телеграмму с просьбой «…оказать содействие скорейшей отправке сегодня баронов под охраной [в] Вятку»[103]. При этом указывая на то, что данное распоряжение исходит непосредственно от Ленина и Сталина. (Под «баронами», разумеется, подразумевались, высылаемые из Петрограда представители низвергнутой революцией Династии Романовых.)

В этом же месяце в Вятке проходил 2-й Губернский съезд Советов, на который в качестве руководителя уральского пролетариата прибыл А. Г. Белобородов. Выступая на этом съезде, он, не обошёл стороной пребывание в Вятке «бывших князей Романовых», ратуя за их перевод вглубь территории Урала. Поддержав это предложение, съезд уже 19 апреля 1918 года вынес резолюцию «О выселении находящихся в г. Вятке представителей дома Романовых», в которой, в частности, говорилось: «Считаясь со слаборазвитым революционным движением в городе Вятке, общегубернский съезд Советов во избежание всякого рода контрреволюционных эксцессов, постановляет: выслать бывших великих князей, живущих в г. Вятке, из пределов губернии в недельный срок. Место высылки определяется по соглашению с Областным Советом – Пермь или Екатеринбург. Резолюция принята большинством, против 1 и двух воздержавшихся»[104].

В дальнейшем всех высланных из Петрограда князей решили перевести в Екатеринбург, куда они и были доставлены 8 мая 1918 года.

11 мая 1918 года из Перми в Екатеринбург под охраной и в сопровождении представителя ВЧК Соловьёва прибывает Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна. И тотчас же в Москву в адрес ВЧК (понимай, на имя Ф. Э. Дзержинского!) летит телеграмма за подписью А. Г. Белобородова, докладывающая о её принятии.

К этому времени в Екатеринбурге оказались почти все сосланные на Урал Романовы. Посему по предварительной договорённости А. Г. Белобородова с Председателем Алапаевского Совдепа Г. П. Абрамовым было решено отправить их всех в Алапаевск. В этот же день Президиум Исполкома Уральского Облсовета выносит постановление о переводе «бывших великих князей» (так уральские большевики стали называть всех высланных из Петрограда Членов Дома Романовых) в этот маленький городок Верхтурского уезда Пермской губернии.

Узнав об этом, Великий Князь Сергей Михайлович посылает на имя В. И. Ленина и Я. М. Свердлова телеграмму, в которой, ссылаясь на плохие климатические условия (ранее ему уже приходилось бывать в этом городе) и плохое самочувствие, просил перевести его обратно в Вятку и Вологду[105].

Вслед этой телеграмме А. Г. Белобородов тут же посылает заведомо лживую, в которой информирует центральную власть о том, что уже все «бывшие великие князья» хлопочут об «оставлении их в Екатеринбурге»[106].

17 мая 1918 года из Москвы на имя Сергея Михайловича Романова была получена телеграмма за подписью Я. М. Свердлова, в которой тот сообщал, что его ходатайство о переводе отклонено[107].

Уже на следующий день «бывшим великим князьям» была предъявлена бумага с текстом Постановления Уральского Облсовета об их высылке в Алапаевск, на котором каждый из них расписался лично.

Что было дальше – хорошо известно.

19 мая 1918 года все проживающие в Екатеринбурге Романовы были посажены на поезд и доставлены в Алапаевск. Размещённые в помещении бывшей Напольной школы, первое время они жили в условиях относительной личной свободы передвижения по Алапаевску и его окрестностям, а также имели возможность регулярного посещения церковных служб. (Воспользовавшись этим обстоятельством, Князь В. П. Палей даже записался в местную библиотеку, так как начинал в то время работать над трудом, посвящённым жизни и творчеству М. Ю. Лермонтова.) А затем, начиная с 20 июня 1918 года (после похищения и убийства группой местных большевиков сосланного в Пермь Великого Князя Михаила Александровича, исчезновение которого было преподнесено общественности как его побег), переведены на тюремный режим.

Протестуя против произвола местных властей, Великий Князь Сергей Михайлович 21 июня 1918 года шлёт на имя А. Г. Белобородова телеграмму, в которой от имени всех узников ходатайствует «о снятии с нас тюремного режима»[108].

В этот же день Алапаевский Совдеп телеграфирует в Уральский Областной Совет запрос о том, как им следует поступить в отношении прислуги Романовых: считать таковую на положении арестованных или же разрешить выезд?[109] (Под прислугой подразумевались крестовые сёстры В. Яковлева и Е. П. Янышева, а также Управляющий делами Великого Князя Сергея Михайловича Ф. М. Ремез и слуга Князя В. П. Палея – Ч. Круковский.) В своём ответном послании от 22 июня 1918 года А. Г. Белобородов разрешил поступить с прислугой на усмотрение алапаевских товарищей, приказав никому из Романовых выезда не позволять: в Москву – без разрешения Ф. Э. Дзержинского, в Петроград – Урицкого и в Екатеринбург – Облсовета. Сергею Михайловичу он велел объявить, что их заключение «является предупредительной мерой против побега [в] виду исчезновения Михаила [из] Перми»[110].

В тот же день А. Г. Белобородов посылает телеграммы по трём адресам: ВЧК – Ф. Э. Дзержинскому, Совнарком – Управделами В. Д. Бонч-Бруевичу (понимай, В. И. Ленину!) и ВЦИК – Я. М. Свердлову, в которых сообщал, что из «Екатеринбурга Елизавета Фёдоровна переведена [в] Алапаевск» и что в связи с побегом Михаила Романова в «Алапаевске нами [по] отношению всех содержащихся лиц Романовского дома введён тюремный режим»[111]. (В этот же день телеграмма аналогичного содержания ушла в Петроград на имя М. С. Урицкого.)

Финал этой истории всем также хорошо известен. В ночь с 17 на 18 июля 1918 года все алапаевские узники (за исключением Княгини Елены Петровны и Е. Янышевой) были убиты самым безжалостным способом – после нанесения несовместимых с жизнью травм посредством удара тупым предметом в височную область, все они были сброшены в шахту.

По одной из весьма распространённых среди исследователей версий, куратором этого убийства был Г. И. Сафаров, который, якобы, накануне приезжал в Алапаевск, чтобы «проинструктировать» на сей предмет членов местного Совдепа. Бытует также и версия, что поначалу А. Г. Белобородов будто бы был в полной уверенности, что «бывшие великие князья», действительно, сбежали. И, как свидетельствовали «очевидцы», сев в аэроплан, улетели…

Но это было совсем не так… Г. И. Сафаров действительно приезжал в Алапаевск и, причём, дважды. Но не один, как это было принято считать ранее, а вкупе с А. Г. Белобородовым и Н. Г. Толмачёвым. Так, по свидетельству бывшего Алапаевского Комиссара юстиции Е. А. Соловьёва, первый раз эта троица посетила Верхотурский уезд в первых числах июня 1918 года. Однако их приезд был связан вовсе не с содержанием в Алапаевске знатных арестантов, а с агитационной работой среди рабочих местных заводов (Алапаевского, Верхне-Синячихинского и Нейво-Шайтанского) по привлечению их в красногвардейские отряды в связи с началом, так называемого, мятежа Отдельного Чехословацкого Корпуса.

Второй раз Г. И. Сафаров и Н. Г. Толмачёв посетили Алапаевск в начале июля, но, по свидетельству Председателя Верхне-Синячихинского Совдепа Е. Л. Серёдкина: «…товарищи приехали, поговорили на митинге и уехали»[112].

На самом деле, – я просто в этом уверен! – алапаевские узники были уничтожены по секретному указанию А. Г. Белобородова, который принял таковое решение самостоятельно, не посвящая в него даже своё ближайшее окружение: Ф. И. Голощёкина и Г. И. Сафарова, отомстив им тем самым за «спектакль», устроенный ими в день расстрела Романовых 17 июля 1918 года. (Об этом будет рассказано в главе 9 «Как происходило убийство Царской Семьи, и кто, всё-таки, произвёл тот самый “исторический” выстрел?»)

После убийства Царской Семьи и Её верных слуг многие их личные вещи, а также вещи прибывших из Тобольска в Екатеринбург царских слуг, арестованных по постановлению Президиума Уральского Облсовета, оказались в руках А. Г. Белобородова и Ф. И. Голощёкина, после чего были ими просто присвоены. Это имущество хранилось в корзинах и чемоданах в бывшей золотосплавочной комнате Волжско-Камского Банка, в помещениях которого во время нахождения большевиков у власти разместился Уральский Областной Совет. Большинство имущества составляли вещи, ранее принадлежавшие Царской Семье, которые ими под видом всякого рода «сувениров» охотно раздавались либо особо доверенным лицам, либо, по протекции последних, их жёнам или любовницам. Так, арестованный по делу об убийстве Царской Семьи и содержащийся в Верх-Исетской волостной тюрьме П. И. Лылов, служивший при большевиках в Уралсовете сторожем, будучи допрошенным 4 сентября 1918 года Инспектором 1 Отдела Екатеринбургского Уголовного Розыска Смоленским, в частности показал, что: «… много вещей было в комиссарских столах. В то время, когда большевики убегали, то из чемоданов было всё опорожнено и таковые были заполнены деньгами. Сделали это председатель Совета Белобородов, товарищ его еврей Сафаров и члены – двое братьев Толмачёвых, и секретарь прапорщик Мутных. Эти же лица увезли много тогда ценного и из тех вещей»[113].

Накануне падения Екатеринбурга весь аппарат военной, политической и исполнительной власти эвакуируется сначала в Пермь, а затем в Вятку. После сдачи Перми в декабре 1918 года А. Г. Белобородов, как член Уральского Обкома партии, принимает участие в составлении доклада в ЦК РКП(б), в заключении которого говорилось, что: «Уральский областной комитет партии категорически настаивает перед ЦК о назначении немедленного партийного следствия над всеми ответственными коммунистами из Военного Совета 3-й армии, командирами, ответственными работниками всех военных учреждений и Уральским областным комитетом для выяснения всех обстоятельств поражения»[114].

С лёгкой руки А. Г. Белобородова такая комиссия была назначена, и в качестве таковой в Вятку 5 января 1919 года прибыли Ф. Э. Дзержинский и И. В. Сталин. 19 января 1919 года по инициативе означенной комиссии состоялось объединённое заседание членов Исполкома Уральского Областного Совета, Уральского Обкома РКП(б), а также исполнительной и партийной власти Вятской губернии. Председательствующий А. Г. Белобородов предложил создать в Вятке «твёрдую власть», так как главная причина всех военных неудач, приведших к пермской катастрофе, виделась ему в предательстве военспецов и прочих ответственных работников из числа, так называемых, «бывших».

В соответствии с этим был избран Военно-Революционный Комитет, главной задачей которого стала борьба с контрреволюцией и организация обороны. Не трудно догадаться, что во главе этого нового органа власти встал А. Г. Белобородов, с молчаливого согласия и под покровительством которого в Вятке стали твориться страшные беззакония. (Достаточно вспомнить рассматриваемое в Верховном Суде Р.С.Ф.С.Р. «Дело о незаконных действиях Вятской Губернской Чрезвычайной Комиссии по ответственности Медведева и других в расстрелах и истязаниях арестантов».) Не забывал Александр Георгиевич и своих старых товарищей, выдвижению которых всячески способствовал, а в случае преследования их властями за незаконные действия, всячески помогал уйти от ответственности. Так, благодаря его покровительству, сумели избежать ареста и наказания за свои преступления, совершённые в ходе Красного Террора, многие бывшие сотрудники Уральской ОблЧК (Г. Айзенберг, М. А. Медведев (Кудрин), И. И. Родзинский, В. М. Горин и др.).

В марте 1919 года в Москве проходил VIII съезд РКП(б), на который А. Г. Белобородов делегируется от Вятской организации РКП(б) и на котором же избирается членом ЦК РКП(б), в котором с марта 1919 по апрель 1920 года выполняет обязанности члена Оргбюро.

В апреле 1919 года по постановлению ЦК РКП(б) А. Г. Белобородов в качестве Уполномоченного Совета Рабочей и Крестьянской Обороны Р.С.Ф.С.Р. с самыми широкими полномочиями и мандатом за подписями В. И. Ленина и Э. М. Склянского командируется на Дон, в район Вёшинского восстания. (Кстати сказать, будущая «жертва сталинских репрессий» А. Г. Белобородов в годы Красного Террора был одним из ярых проводников геноцида и клеветы в отношении Донского Казачества.) А его деятельность по усмирению «контрреволюционного казачества» запомнилась выжившим станичникам, прежде всего, массовыми расстрелами, а также неоправданной жестокостью по отношению не только к восставшим казакам, но и к членам их семей и прочим родственникам. А зачастую и просто к мирным казакам, пострадавшим лишь за то, что по своей сословной принадлежности они относились к казачеству.

Успешно справившись с заданием по подавлению и ликвидации «казацко-кулацкого элемента», А. Г. Белобородов в июле 1919 года назначается Зам. Начальника Политуправления РВС Республики. А в октябре – он член РВС 9-й Армии Юго-Восточного фронта. После вступления войск этой армии на территорию Кубани А. Г. Белобородов – член Кубанского Ревкома. Но уже в августе он назначается на должность Председателя Революционного Совета Кавказской Трудовой Армии, а затем Председателем Краевого Экономического Совета Юго-Востока. В 1920 году по ходатайству РВС 9-й Армии А. Г. Белобородов был награждён Орденом Красного Знамени Р.С.Ф.С.Р. (Приказ РВСР за № 458.)

В октябре 1921 года А. Г. Белобородова отзывают в Москву и по инициативе В. И. Ленина уже 21 ноября назначают на должность Заместителя Народного Комиссара Внутренних Дел Р.С.Ф.С.Р.

После преобразования Р.С.Ф.С.Р. в СССР, Постановлением СНК РСФСР от 30 августа 1923 года (уже не как государства, а как новой союзной республики) была утверждена Коллегия НКВД в составе четырёх человек, во главе которой встал А. Г. Белобородов, назначенный к тому времени на должность Народного Комиссара Внутренних Дел РСФСР. В системе НКВД А. Г. Белобородов проработал больше всего времени: с 1921 по 1927 годы.

Обладая высокими личными амбициями, новый нарком А. Г. Белобородов уже в начале 20-х годов окончательно примыкает к троцкистской оппозиции. А со временем и вовсе становится одним из самых близких к Л. Д. Троцкому людей. (Достаточно вспомнить о том, что когда Лейба Давидович был исключён из партии, смещён со всех постов и лишён кремлёвского жилья, он длительное время проживал на квартире своего друга А. Г. Белобородова, в то время как её хозяин находился в уральской ссылке.)

В то же самое время его стиль работы и «бескомпромиссность» в решении любых вопросов только лишь углубляют межведомственную пропасть, возникшую между ОГПУ и НКВД. А отсюда его постоянные конфликты с Ф. Э. Дзержинским, В. Р. Менжинским и Г. Г. Ягодой.

Состоя членом ВЦИК, А. Г. Белобородов в должности председателя возглавляет ещё государственный орган – так называемую, Деткомиссию ВЦИК (по борьбе с беспризорностью), финансовая деятельность которой в некоторой степени затрагивала интересы ОГПУ. А это, в свою очередь, лишь ещё больше усилило и без того имевшийся межведомственный конфликт, в котором его ведомство заняло позицию «революционной непримиримости» по отношению к ОГПУ, сумев к тому же втянуть в него и ЦК ВЛКСМ.

Не придя к всеобщему соглашению и устав от постоянных пикировок с А. Г. Белобородовым, глава всесильного ОГПУ Ф. Э. Дзержинский был вынужден обратиться с официальным заявлением в ЦКК ВКП(б), после вмешательства которой, видимо, с трудом удалось погасить это противоречие. (Каких-либо письменных свидетельств на этот счёт не имеется.)

Как и большинство партийно-советских функционеров того времени, А. Г. Белобородов был весьма падок на лесть, вследствие чего ему постоянно присваивались какие-либо почётные звания. Так, 25 марта 1925 года был опубликован приказ Начальника Милиции Республики, в соответствии с которым Александр Георгиевич был зачислен Почётным Милиционером в списки работников милиции Канского округа Сибирского края. А 28 апреля 1926 года во время торжественного заседания членов клуба при Административном Отделе Пензенского Губернского Исполкома было решено: «…именовать открываемый клуб “Красный страж” именем нашего Наркома А. Г. Белобородова. Избрать тов. Белобородова почётным членом нашего клуба»[115].

В 1924 году приказом № 18 по НКВД РСФСР 1-й курсантской роте 3-й Школы среднего начсостава милиции НКВД РСФСР было присвоено имя А. Г. Белобородова. (Кстати говоря, после снятия А. Г. Белобородова с поста наркома начальник этой же самой школы выступит с ходатайством перед новым наркомом В. Н. Толмачёвым об отмене этого «почётного» наименования.)

Но это будет немногим позже. А тогда, пребывая на вершинах власти, А. Г. Белобородов упивался собственным положением и благополучием. Будучи человеком весьма тщеславным, он до поры до времени воспринимал все эти дифирамбы, как некую «дань уважения» к его прошлым революционным заслугам. А привыкая всё более и более к этим потокам лести, он уже вскоре и сам окончательно уверовал в собственную непогрешимость, наглядным примером которой ему служила «всенародная любовь» его подчинённых… Но вскоре ему и этого оказалось мало.

Пресытившись всякого рода званиями «почётных милиционеров» и «почётных красногвардейцев» (коими, кстати говоря, не брезговали даже Ильич и Давидович), ему этого уже казалось мало, посему он решил увековечить собственную персону в художественном отображении. Приближавшаяся годовщина расстрела Царской Семьи и открытие в приснопамятном А. Г. Белобородову Свердловске Уральского Музея Революции побудили в нём мысль о создании монументального полотна. То есть – картины, на которой он сам был бы изображён на фоне одного из самых главных исторических событий в его жизни – момента передачи Романовых комиссаром В. В. Яковлевым членам Уралсовета. Саму же картину решили заказать у известного в то время «придворного мастера» – Заслуженного Художника Республики В. Н. Пчелина.

Наступал 1927 год, и А. Г. Белобородов полагал, что хорошо было бы отметить первые десять лет «без ига самодержавия» чем-то особенным. А картина художника, отображавшая преддверие главного события его жизни – уничтожения Царской Семьи, как нельзя лучше подходила для этой цели. Начинания наркома поддержали бывшие члены Президиума Исполкома Уральского Облсовета: Ф. И. Голощёкин (к тому времени уже 1-й Секретарь Казахского Краевого Комитета ВКП(б)) и Б. В. Дидковский (на тот момент – ректор Уральского Государственного Университета), которые также были причастны к этому событию. Встретившись с художником, А. Г. Белобородов заказывает ему картину, в дальнейшем получившую название «Передача Романовых Уралсовету». Местом же её последующего нахождения предполагалась экспозиция УРМ, посвящённая пребыванию Романовых в Екатеринбурге.

Работая над картиной, В. Н. Пчелин постоянно советовался с главным заказчиком А. Г. Белобородовым по поводу прорисовки тех или иных деталей. Но даже при одном беглом взгляде на неё будет видно, что главным героем сюжета выступает «уральский Бонапарт» А. Г. Белобородов, хотя на деле вся ответственность за пребывание Романовых на Урале лежала на Ф. И. Голощёкине.

В этом же 1927 году полотно размером 3,6´2,4 метра было готово. Однако прежде чем занять своё «законное место» в бывшем доме Ипатьева, оно представлялось на творческих выставках художника, проходивших в Москве и Баку. Но случилось так, что в октябре 1927 года Л. Д. Троцкий был исключён из партии, а вслед за ним исключён и его друг А. Г. Белобородов. (Кстати сказать, всего несколькими годами позднее оказались репрессированными и ещё несколько изображённых на картине лиц: Ф. И. Голощёкин, Б. В. Дидковский и В. В. Яковлев (К. А. Мячин).) Понятно, что в такой ситуации планируемую в экспозицию картину уже нельзя было вывешивать на всеобщее обозрение…

Назначение А. Г. Белобородова на должность наркома практически совпадает с его окончательным переходом к сторонникам Л. Д. Троцкого, чему в немалой степени способствовали его левацкие наклонности: в октябре 1923 года он подписывает так называемое «Заявление 46», направленное против «режима фракционной диктатуры внутри партии», то есть, попросту говоря, диктатуры сторонников В. И. Ленина, И. В. Сталина, Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева.

В 1927 году А. Г. Белобородов также подписывает две троцкистских платформы: летом – «83» и в декабре – «Заявление 121», которые также выражали своё несогласие с позицией И. В. Сталина по важнейшим партийным и государственным вопросам.

В ноябре этого же года А. Г. Белобородов исключается из партии за участие в троцкистской оппозиции, а в декабре лишается поста Наркома, после чего арестовывается и решением Особого Совещания при Коллегии ОГПУ высылается на три года в пос. Усть-Кулом Коми АССР, где, со слов Л. Д. Троцкого, он «…в борьбе с аппаратом пытался найти путь к рабочим».

Лишённый ставших привычными почёта и привилегий, он не выдерживает и через два года подаёт заявление в ЦК ВКП(б) с признанием своих ошибок. В мае 1930 года его восстанавливают в партии и направляют на работу Уполномоченным в Комитет заготовок в ВСНХ СССР.

В 1931 году А. Г. Белобородов понижается до должности Уполномоченного Комитета заготовок по Азово-Черноморскому краю, подведомственного Наркомату внутренней торговли СССР, а затем и вовсе спускается вниз по иерархической лестнице, получив назначение на должность Начальника Ростовской конторы «Заготскот». (Да, товарищ Сталин любил пошутить над когда-то видными партийцами – из наркома, да в начальники скотников!)

Однако топор репрессий уже оказался занесённым над его головой – 15 августа 1936 года А. Г. Белобородов был вновь исключён из партии за связь с троцкистами, после чего арестован. А ещё через несколько дней была арестована его жена – Яблонская Франя Викторовна, в браке с которой он имел дочь Александру.

В ходе бесконечных допросов и многочисленных очных ставок, которые продолжались в течение шести месяцев, А. Г. Белобородов виновным себя не признал. И лишь после применения к нему в 1937 году мер физического воздействия от него были получены интересующие следствие показания. Как правило, допросы бывшего наркома проводили Помощник Начальника УНКВД по Азово-Черноморскому краю Коган и Начальник 4-го Отдела Осинин. (В 1940 году оба они были осуждены и приговорены к расстрелу постановлением Военной Коллегии Верховного Суда СССР за контрреволюционную вредительскую деятельность и фальсификацию следственных дел в период их работы в органах НКВД!)

26 мая 1937 года Нарком Внутренних Дел СССР Н. И. Ежов направил И. В. Сталину копию заявления А. Г. Белобородова, в котором тот указал известных ему лиц, разделявших троцкистские взгляды. Тем самым, даже содержась в тюрьме в качестве подследственного, он старался, как мог, обелить себя в глазах вождя, для чего, в свою очередь, клеймил позором своих бывших товарищей. И. В. Сталин был взбешён и на сопроводительной записке к его заявлению собственноручно начертал:

«Ежову. Можно подумать, что тюрьма для Белобородова – трибуна для произнесения речей – заявления, касающиеся деятельности всякого рода лиц, но не его самого. Не пора ли нажать на этого господина и заставить его рассказать о своих грязных делах? Где он сидит: в тюрьме или гостинице? И. Ст.» [116].

Исполнительный Н. И. Ежов «нажал», и нужные показания были получены…

8 февраля 1938 года на судебном заседании Военной Коллегии Верховного суда СССР продолжительностью всего 15 минут бывший «красный царь Урала» Александр Георгиевич Белобородов был приговорён к высшей мере социальной защиты – расстрелу.

9 февраля 1938 года приговор был приведён в исполнение. Труп А. Г. Белобородова был кремирован в Донском крематории, а его прах захоронен в безымянной могиле. Точно такая же судьба ждала и его жену Ф. В. Яблонскую – 15 апреля 1938 года она была расстреляна.

11 марта 1958 года Военная Коллегия Верховного Суда СССР реабилитировала А. Г. Белобородова, а в 1962 году Ростовским Обкомом КПСС он был восстановлен в рядах партии.

До недавнего времени в Екатеринбурге проживала дочь А. Г. Белобородова – Александра Александровна, которую после смерти родителей приютили и воспитали родственники. По профессии она врач, и в течение 20 лет заведовала Отделом Здравоохранения Железнодорожного района Свердловска.

Возвращаясь же к вопросу о том, был ли А. Г. Белобородов евреем или же нет, хочу специально привести ещё несколько аргументов, которые, как мне думается, всерьёз пошатнут позиции всякого рода «вайсбардистов», до сих пор не желающих признать очевидное.

• Как уже было сказано ранее, родителями братьев Белобородовых (у Александра имелся младший брат Константин) были выходцы из рабочей среды: Е. В. Белобородов и его супруга Татьяна Фёдоровна.

• В настоящий момент в РГАСПИ хранится документ – свидетельство об окончании начальной церковно-приходской школы, в котором его фамилия значится как «Белобородов», а никак иначе.

• В хранящихся документах ГА РФ, относящихся к Департаменту Полиции и Пермского ГЖУ, неизменно указывается одна и та же фамилия «Белобородов».

• Ни в книге курирующего следствие Генерал-Лейтенанта М. К. Дитерихса, ни в материалах Предварительного Следствия А. П. Намёткина – И. А. Сергеева – Н. А. Соколова, фамилия А. Г. Белобородова никогда не отождествлялась с фамилией «Вайсбард».

• В фондах Свердловского государственного историко-краеведческого музея хранится партийный билет члена РКП(б) А. Г. Белобородова за № 1055, выданный 22 ноября 1918 года.

• По существующей в то время практике, большевики-подпольщики имели клички, позднее называемые ими псевдонимами. Но А. Г. Белобородов никогда таковой не имел, за исключением псевдонима «Игорь», которым он подписывал свои статьи для «Правды».

• Во всех сохранившихся архивных документах национальность А. Г. Белобородова указывается как «русский».

В 1928 году В. А. Воробьёв, бывший членом Исполкома Уральского Облсовета, по поручению которого он несколько раз дежурил в Доме Особого Назначения, написал для журнала «Прожектор» (№ 29, 1928) статью «Конец Романовых. (Из воспоминаний)», в которой, в частности, рассказал о весьма интересном эпизоде. Так, во время одной из прогулок бывший Государь задал ему вопрос:

« – Скажите, пожалуйста, Белобородов – еврей?

Поражённый неожиданностью и нелепостью вопроса, я не сразу нашёлся, что ответить.

– Он на меня производит впечатление русского, – продолжал Николай.

– Он русский и есть.

– Как же тогда он состоит членом Областного Совета? – недоумевающее протянул бывший царь.

Оказывается, он был убеждён, что во главе советских органов стоят только большевики-евреи, что русские при советской власти совсем лишены возможности занимать выборные должности…»[117]

Так, может, отсюда «растут ноги» версии о еврейском происхождении Александра Белобородова?

Войков Пётр Лазаревич (1888–1927)

Ещё одним человеком, которому приписывают еврейское происхождение, стал П. Л. Войков, личное участие которого в убийстве Царской Семьи до сих пор продолжает вызывать самые горячие споры среди историков и исследователей.

Следует также отметить, что не меньшее количество разговоров вокруг персоны П. Л. Войкова продолжают вызывать его национальность и имя. Первая (с легкой руки генерала М. К. Дитерихса) стала «бескомпромиссно» считаться иудейской, а уже значительно позднее, опираясь на его «исключительно еврейское» отчество «Лазаревич», ретивые русофилы притянули к нему, что называется, «за уши» и соответствующие имя с фамилией: Пинхус Вайнер. И хотя известный уральский большевик Леонид Исаакович Вайнер бесспорно был евреем (хотя и совершенно другим человеком), некоторые современные исследователи, как, например, доктор исторических наук И. Ф. Плотников и доктор экономических наук О. А. Платонов, по инерции что ли, продолжают считать П. Л. Войкова «лицом иудейской национальности». Но как бы упомянутым господам и сочувствующим им ни хотелось бы признавать П. Л. Войкова за такового, он, тем не менее, был урождённым малороссом!

Дед П. И. Войкова – Петро Войко, происходил из бывших крепостных крестьян Таврической губернии. Скопив деньги и получив от помещика вольную, он вскоре женился. Родившегося сына назвали Лазарем, так как обряд Святого Крещения он принял в день этого святого. А поскольку Петро Войков был очень беден, как и когда-то сам Святой Лазарь, батюшка нарёк его новорождённого сына этим именем.

Однако родители нашего «героя»: Пётр Лазаревич и Александра Филипповна были уже причислены к мещанскому сословию. (Несколько слов о них будет сказано немногим далее.)

А чтобы окончательно убедиться в том, что П. Л. Войков никогда не был лицом еврейской национальности, достаточно лишь бегло ознакомиться с некоторыми из его автобиографических документов, а также с документами Севастопольского Жандармского Управления в Ялтинском уезде, чего до сих пор почему-то не удосужился сделать почти никто из исследователей!

Однако сам факт того, что П. Л. Войков был малороссом, а не евреем, нисколько не умаляет его роли в убийстве Царской Семьи, которая сделала его же одной из самых зловещих фигур в истории XX столетия!

И если Генерал-Лейтенанта М. К. Дитерихса ещё можно как-то было понять из-за превалирующих тогда в общественном сознании большинства россиян антисемитских настроений, то идти на поводу этих сплетен спустя многие десятилетия – дело пустое и безнадёжное.

Следует также отметить, что характеристика, данная П. Л. Войкову М. К. Дитерихсом, ни в какой мере не соответствует подлинной биографии этого человека, которая на деле складывалась следующим образом.

Пётр Лазаревич Войков родился 1 (12) августа 1888 года в городе Керчи.

Его отец – Лазарь Петрович происходил из украинских крестьян-малороссов, сумевших получить гимназическое образование и поступить в Санкт-Петербургский Горный Институт, откуда он за участие в студенческих забастовках был исключён.

Из Санкт-Петербурга Л. П. Войков переехал в Тифлис, где после окончания Тифлисской Учительской Семинарии получил место учителя математики в Ремесленном Училище города Керчи.

Мать – Александра Филипповна была женщиной образованной. Окончив Керченский Кушниковский женский институт, она много читала и любила музыку.

В семье Войковых было четверо детей. Старший – Пётр, названный так в часть деда (или Петрусь, как чаще звали его в семье), его брат Павел и сестры: Валентина и Милица.

В 1898 году Пётр Войков поступает во второй класс Керченской Классической Мужской Александровской Гимназии. Учился он на «отлично». Но особо любимыми его предметами были история, математика, литература и география.

«До VI класса гимназии, – вспоминал школьный товарищ П. Л. Войкова Н. З. Кириаш, – мы читали Жюль Верна, Майна Рида, Фенимора Купера, Марка Твена, Вальтера Скотта, Гарриет Бичер-Стоу. С VI мы перешли к чтению Добролюбова, Писарева, Чернышевского, Герцена, Войнич, Степняка-Кравчинского. Это был период зарождения нашего революционного мировоззрения. В гимназии были созданы нелегальные кружки, в которых мы впервые познакомились с учением Карла Маркса»[118].

Кстати, именно эти многочисленные керченские молодёжные кружки социал-демократического толка оказывали немаловажную помощь различным представителям организаций РСДРП, изредка навещавшим этот город, выражавшуюся в их укрывательстве, а также в распространении привозимой ими нелегальной литературы. А вскоре «игры в революцию» дали и первые результаты – дом Войковых посетила полиция, которая произвела поверхностный обыск. Но это обстоятельство нисколько не смутило Петра Войкова, продолжавшего посещать нелегальные социал-демократические собрания, происходившие в расположенных в пригороде Керчи Аджимушкайских катакомбах. Бывал он и в литейном цехе Керченского Металлургического Завода, где после увольнения из Ремесленного Училища (по причине революционной деятельности своего сына) работал его отец, и где он также встречался с работающими там товарищами по подпольной работе, от которых получал различные поручения.

В 1903 году, 15 лет от роду, Пётр Войков вступает в РСДРП и входит в её меньшевистскую организацию.

Обучаясь в Александровской Гимназии, Пётр Войков, – уже как член РСДРП, – создаёт социал-демократический кружок учащихся, выпускающий свой нелегальный рукописный журнал, который помогает поддерживать связи между революционно-настроенной учащейся молодежью Мариуполя, Бердичева, Ростова-на-Дону, Таганрога и других городов Юга России.

Уже в 1904 году по инициативе Петра Войкова и под его руководством была проведена забастовка керченских гимназистов, продолжавшаяся несколько дней. Установив за «высоким белокурым гимназистом» негласное наблюдение, полиции вскоре удалось выяснить, кто такой на деле был этот человек, о чём сразу же было сообщено директору Александровской Гимназии.

Последний же, не желая придавать этому факту ненужную политическую окраску (дабы не бросать тень на лучшее в городе учебное заведение), решил «не раздувать дело», а по возможности решить его миром, исключив гимназиста Войкова … за пропуски занятий.

Но и это обстоятельство нисколько не испугало Петруся. Уже через два дня после своего исключения он решает готовиться к сдаче экзаменов экстерном, которые успешно сдаёт 5 мая 1905 года и получает Свидетельство об окончании семи классов Керченской Мужской Классической Александровской Гимназии.

И всё же, несмотря на то, что за свою бурную деятельность юный революционер Пётр Войков отделался, что называется, легким испугом, обыски на квартире Войковых не прекращались.

Прекрасно понимая, что за сыном установлен негласный полицейский надзор, Лазарь Петрович принимает решение уехать подальше из Керчи в небольшой посёлок Кекенеиз, где ему предлагают место дорожного мастера в имении помещика Алчевского.

Новым местом жительства семьи Войковых становится небольшой каменный дом на Верхнем шоссе, где все они, благодаря хорошим заработкам главы и зримому отсутствию полицейского надзора, снова на некоторое время почувствовали себя в полной безопасности.

Одновременно с этим Александра Филипповна, подключив свои личные связи, принялась хлопотать о зачислении сына в VIII класс Ялтинской Александровской гимназии, что ей, в конце концов, удалось сделать, после чего Пётр Войков вновь становится гимназистом, принятым в означенный класс «в качестве своекоштного пансионера».

По прошествии чуть менее четверти века, находясь в эмиграции, бывший одноклассник Петра Войкова Михаил Первухин вспоминал:

«Войков тех далёких дней называл себя социал-демократом и принципиально высказывался против террора и против экспроприаций, но когда другие организовывали террористические акты или экспроприации, Войков весьма охотно оказывал им всяческое содействие и помощь. Его попытки агитации среди ялтинских рабочих оказались мало удачными. Рабочие эти, на три четверти из неисправимых бродяг и хулиганов, из всей марксистской доктрины воспринимали только требование “распределения ценностей”, и всю революцию понимали как дело ограбления имущих и дележа награбленного.

Между прочим, Войков оказался причастным к одному глубоко трагическому эпизоду, сведения о котором в печать не попали.

Он распропагандировал одну совсем юную ялтинскую гимназистку Рахиль Р., круглую сироту, жившую у стариков – деда и бабки, мирных трудолюбивых и богобоязненных ялтинских торговцев средней руки. Старики души не чаяли во внучке, обещавшей вырасти красавицей. Всё шло благополучно, покуда девочка не попала под влияние бесноватого Войкова. Тот приспособил её вести социалистическую пропаганду среди рабочих на табачных плантациях. Рахиль увлеклась этим делом, и как-то раз, отправившись “с литературою”, пропала. Старики подняли тревогу. Пришлось обратиться к полиции. Розыски обнаружили следующее: неосторожная юная пропагандистка, – ей было всего 15 лет, – сделалась жертвою целого табуна хулиганов из рабочих-босяков. Насильники продержали её почти трое суток в каком-то погребе. Пользовались её телом сами, но, не удовольствуясь этим, “угощали” ею рабочих с других плантаций за скромную плату в 15–20 копеек с человека. Когда полицейские вырвали девочку из рук этих сладострастных павианов, она находилась уже в бессознательном состоянии? и врачи сомневались, чтобы её можно было спасти. Против ожиданий, Рахиль Р. выжила, но не на радость – потрясение разрушило её нервную систему, а, кроме того, она оказалась заражённою, да не одною, а сразу двумя страшными болезнями. Её увезли заграницу и я потерял её из виду»[119].

С началом революционных событий 1905 года в Ялте происходили массовые забастовки, во время которых демонстранты ходили по городу с красными флагами и распевали революционные песни. Был среди них и гимназист Пётр Войков.

И снова на квартире Войковых был произведён обыск. А Петра, с таким трудом принятого, вновь исключают из гимназии.

Но на этот раз терпение окончательно лопается и у Лазаря Петровича. Сделавший соответствующие выводы из ошибок своей студенческой молодости и ставший к тому времени вполне законопослушным человеком, он просто устал от бесконечных проблем, связанных с антиправительственной деятельностью своего сына. Ибо та сначала повлияла на его карьеру (увольнение с хорошей работы), затем – на перемену места жительства и, наконец, стала проявляться в виде бесконечных обысков. Между отцом и сыном произошёл бурный разговор, после которого Петрусь (это семейное прозвище впоследствии надолго закрепится за ним как революционная кличка) оставляет родительский дом. Но денег не было, и Пётр Войков некоторое время болтался по городу, ночуя у случайных знакомых и питаясь, чем придётся.

Наконец, он находит работу в порту и снимает комнату, где сразу же начинает готовиться к сдаче экзаменов за полный курс классической гимназии.

Но в это же самое время семью Войковых постигает ещё одно несчастье – 2 марта 1906 года из-за несчастной и неразделённой любви выстрелом из пистолета в висок сводит свои счёты с жизнью их младший сын Павел…

Сдав экстерном экзамены за полный курс Ялтинской Классической Мужской Гимназии в мае 1906 года, Пётр Войков получает Аттестат Зрелости, но вместо того, чтобы продолжить далее свою учёбу, он начинает ещё теснее сотрудничать с местными большевиками.

В начале июня 1906 года молодёжный отряд местной боевой дружины анархистов-коммунистов получил задание тайно вывезти из города и обезвредить бомбы (самодельные взрывные устройства), изготовленные для применения в уличных боях. Но поскольку эти бои, к счастью, не состоялись, бомбы следовало частью разрядить и спрятать в надёжном месте, а частью просто уничтожить методом подрыва ввиду невозможности разрядить таковые из-за их конструктивных особенностей.

Вечером 20 июля пять боевиков: Васюков, Войков, Корень, Нашанбургский и Рутенко – встретились на окраине Ялты, во дворе одного из старых домов, огороженном деревянным забором. Поговорив между собой, они разделились на две группы, первая из которых: Васюков и Рутенко – вышли на улицу, чтобы остановить извозчика, а другие: Войков, Корень и Нашанбургский – разобрав кучу хвороста, спустились в погреб и вынесли оттуда мешок, в котором находились две тяжелые бомбы, упакованные в две большие коробки из-под монпансье. Уложив на мягкое сиденье фаэтона свой смертоносный груз, Васюков и Рутенко приказали извозчику медленно ехать по улице, а их товарищи, как было условлено, пошли за город пешком. Разговорившись с извозчиком, они узнали, что в это же самое время по Пушкинскому бульвару должен будет проехать Полицмейстер М. М. Гвоздевич. Решение пришло почти мгновенно – юные террористы решили совершить покушение на Полицмейстера, бросив бомбу в его экипаж, когда тот поравняется с ними. Однако этот террористический акт для покушавшихся закончился неудачей – полицмейстер остался жив, а оба злодея были сильно контужены взрывной волной и получили многочисленные осколочные ранения, вследствие которых, будучи доставленными с места происшествия в городскую больницу, Васюков и Рутенко ближе к полуночи скончались, не приходя в сознание.

Узнав о неудачном покушении, Войков, Корень и Нашанбургский в ту же ночь решили покинуть Ялту. Добравшись до Кекенеиза к рассвету и заглянув ненадолго в отчий дом, Пётр сообщил отцу о взрыве на Пушкинском бульваре, а также о своём намерении немедленно бежать из города во избежание неминуемого ареста. Получив «отцовское благословение» в виде необходимой на первое время финансовой помощи и забрав необходимые документы, он уже днём добирается до Севастополя, где покупает железнодорожный билет до Санкт-Петербурга.

Прибыв в столицу, он первое время проживает на квартире своего бывшего гимназического товарища Н. З. Кириаша (в то время студента Императорского Санкт-Петербургского Университета), а затем снимает угол в комнате на Петербургской стороне, где начинает готовиться к экзаменам в это же учебное заведение.

Успешно выдержав вступительный экзамен, П. Л. Войков становится студентом Физико-Математического Факультета, однако учиться ему долго не пришлось, так как власти Ялты не собирались закрывать дело о покушении на Пушкинском бульваре. Тем более, что расположенная рядом с Ялтой Ливадия была излюбленным местом отдыха Царской Семьи. А терпеть, что называется, под носом у Августейшей Семьи свитое террористами гнездо не позволял не только долг службы ялтинских жандармов, но и их личный престиж. Тем паче, что это дело по Высочайшему Повелению было передано на контроль Министерства Юстиции. А значит, арест П. Л. Войкова был лишь вопросом времени.

По делу «О покушении на Ялтинского Полицмейстера» было допрошено много свидетелей: рабочих, студентов, учащихся гимназий, матросов, местных извозчиков и пр. Выйдя на след преступников, полиции удалось арестовать Кореня и Нашанбургского, которых к тому же опознал и тот самый, чудом оставшийся в живых, извозчик. И хотя товарищи «Петруся» не выдали своего подельника, по поступающей в полицию информации ей всё же удалось напасть на его след.

Первоначальные сведения, которыми располагали должностные лица, занятые розыском причастных к взрыву лиц, в число коих входил и Пётр Войков, были весьма скромны. Так, в частности, Канцелярия Ялтинского Генерал-Губернатора располагала о нём следующими сведениями:

«Войков Пётр, 1888 года рождения, сын Лазаря Войкова, учителя математики, малороссиянин (выделено мной. – Ю. Ж.), прилежанием к познанию наук отмечен был.

За непослушание, бунт и крамольное поношение ныне определённых Его Императорским Величеством порядков исключен из 6-го класса гимназии и окончил оную экстерном.

Член РСДРП.

К покушению на высокопоставленных особ причастен.

Вести сыск в городах, волостях и уездах Российской Империи»[120].

Понимая, что его вот-вот могут арестовать, П. Л. Войков по предложению своего товарища Н. З. Кириаша решает воспользоваться его заграничным паспортом и выехать в Париж. И, как оказалось, вовремя – когда ордер на арест П. Л. Войкова был получен в Санкт-Петербурге, сам он уже находился в Харькове.

Доктор А. А. Николаев, в доме которого он скрывался в 1907 году, впоследствии вспоминал:

«Петрусь (…) сразу пришел ко мне. (…) Войков знал, что у меня часто останавливались политические нелегальные, и рассказал мне о своем бегстве из Петербурга. (…) У меня скрываться было невозможно: за моей квартирой также следили. Было решено, что Петрусь поселится на Москалевке. Впрочем, это не мешало ему бывать у нас чуть ли не каждый день. Жили мы тогда на Пушкинской, и двор наш выходил, кроме того, и на Садовую. Это давало возможность ускользать от шпиков. Петрусь не имел никаких средств и жил на деньги, получаемые им за уроки. (…)

Зная, какая опасность грозит Войкову, я посоветовал ему уехать за границу»[121].

Однако Пётр Войков решается на этот отъезд ещё и потому, что к тому времени покушение на нового Полицмейстера Ялты Полковника И. А. Думбадзе (совершённое одним их боевиков «летучего отряда» партии эсеров 26 февраля (12 марта) 1907 года в дачном местечке Чукурлара близ Ялты) дало дополнительный импульс расследованию дела «О взрыве бомбы на Пушкинском бульваре».

Выездная Сессия Севастопольского Военно-Окружного Суда вынесла приговор: главным обвиняемым – каторжные работы. Но П. Л. Войков, – один из главных фигурантов этого дела, по-прежнему, оставался на свободе. Поэтому ориентировки с его приметами и кличками («Петрусь», «Интеллигент» и «Белокурый») рассылаются во все концы Российской Империи, приписывая ему организацию в подготовке покушения и на ялтинского полицмейстера.

Помощник Начальника Севастопольского ГЖУ в Ялтинском уезде Ротмистр Попов, получив через свою агентуру сведения о местонахождении Войкова, 14 июня 1908 года направил в Департамент Полиции секретное письмо:

«Ввиду состоявшегося нового закона в Швейцарии о выдаче иностранным правительствам всех преступников, изобличенных в злоупотреблениях взрывчатыми веществами и снарядами, доношу на распоряжение, что привлеченные мною по делу группы анархистов-коммунистов, образовавшейся в Ялте в 1906 году, хранившие разрывные снаряды и затем бежавшие из Севастопольской тюрьмы в 1907 году посредством взрыва стены разрывным снарядом: мещанин Александр Андрианов Мудров, крестьянин Тит Леповский, а также привлеченный судебным следователем по особо важным делам бывший студент С.-Петербургского университета Петр Лазаревич Войков по делу о взрыве бомбы на Пушкинском бульваре в г. Ялте 20 июля 1906 года, по самым достоверным сведениям проживают в г. Женеве, в Швейцарии»[122].

Из Делопроизводства Департамента Полиции это письмо было передано в Особый Отдел этого учреждения с резолюцией:

«Запросить Гартинга о правильности сведений Ротмистра Попова (для исполнения передать в Особый Отдел). 19. VI» [123].

А, кроме того, лицо, возглавляющее этот отдел, просило заведующего иностранной агентурой проверить указанные сведения.

Не дремали и местные жандармы, вплотную занявшись поисками фотографической карточки Петра Войкова. И, надо сказать, преуспели в этом деле. Так, Начальник Севастопольского ЖУ в Ялтинском и Евпаторийском уездах Полковник Зейдлиц в секретном письме от 23 июля 1908 года, адресованном Отделу по особым делам Департамента Полиции, сообщал:

«В дополнение к донесению моему от 30 июня сего года за № 6711 при сем представляю одну фотографическую карточку Петра Лазарева Войкова»[124].

Выйдя на след Петра Войкова, Департамент Полиции дал указание своей агентуре за границей выяснить возможность предъявления через дипломатические каналы официального требования о выдаче его Царскому Правительству. И хотя сегодня, конечно же, трудно установить, кто именно открыл жандармам местопребывание Войкова, однако доподлинно известно, что директор Ялтинской Александровской Гимназии Готлиб долгое время отказывался выдать Л. П. Войкову Аттестат зрелости на имя его сына, свидетельствующий, что тот окончил это учебное заведение. А согласившись, наконец-то, удовлетворить его просьбу, поставил непременное условие: указать в прошении о выдаче, для какой цели оное требуется.

Долго не решаясь пойти на этот шаг, Лазарь Петрович в конечном итоге был всё же вынужден уступить, результатом чего на свет появилось прошение, дословно гласившее:

«Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство выдать Удостоверение сыну моему Петру Войкову о том, что он действительно выдержал испытание и получил аттестат зрелости. Такое Удостоверение необходимо ему для представления в Бернский университет (Швейцария) до представления подлинных документов, находящихся в С-Петербургском Университете».

Удостоверение прошу выслать на мое имя в Кекенеиз: Почтово-телеграфная контора Кекенеиз, Лазарю Войкову. 3-го октября 1907 г.

Лазарь Войков»[125].

Таким образом, 9 октября 1907 года Л. П. Войков, наконец-то, получил долгожданный документ, в котором говорилось:

«Дано сие удостоверение сыну Коллежского Асессора Петру Лазаревичу Войкову в том, что он весною 1906 г. окончил курс учения в Ялтинской Александровской Гимназии, в чем был выдан ему Аттестат зрелости 3 июня 1906 г. за № 810…»[126].

Выехав за пределы Российской Империи, П. Л. Войков первое время проживает в Париже и даже посещает лекции в Парижском университете, но уже в марте 1908 года перебирается в Швейцарию.

Прибыв в Женеву, он снимает небольшую комнату на улице де Каруж, где в то время проживало немало эмигрантов из России.

Его заработки в то время были весьма скромны – денег, получаемых за частные уроки математики, едва хватало на оплату съёмного жилища, поэтому П. Л. Войков решает вступить в Швейцарскую социалистическую партию, членам которой полагались всяческие льготы в трудоустройстве на работу и учёбу.

В сентябре 1909 года Пётр Войков с успехом сдает вступительные экзамены на Физико-математический факультет Женевского университета. А во время экзамена по математике решает одну из особо трудных задач наиболее ясным и рациональным путём, чем сразу же обращает на себя внимание профессора.

Будучи студентом, П. Л. Войков много работает в университетской библиотеке, где знакомится с ещё одним эмигрантом из России – Б. В. Дидковским (будущим Товарищем Председателя Президиума Исполкома Уральского Областного Совета).

Занятия в университете увлекают П. Л. Войкова настолько, что со временем он, выйдя за рамки учебной программы, напишет несколько работ по истории Франции, впоследствии опубликованных в этой стране и в России.

Учёбу в университете П. Л. Войков совмещает с занятиями спортом. Так, во время студенческих каникул он часто путешествует по Швейцарии, а увлекшись альпинизмом, даже совершает восхождение на Монблан, на вершину которого, расположенную в 4807 метрах над уровнем моря, даже в то время можно было подняться без особого труда. Полюбовавшись открывающимися оттуда красотами и расписавшись в книге покорителей этой горы (хранящейся в украшавшем вершину небольшом белом домике, служившем обсерваторией), он уже к вечеру возвращается назад в Шамони, откуда начинал свой путь наверх.

Весной 1914 года П. Л. Войков женится на польской еврейке, дочери богатого варшавского купца Аделаиде Абрамовне Беленкиной, – студентке Женевского медицинского института, брак с которой весьма благотворно сказался на его финансовом положении. А уже немногим более чем через год, 24 апреля 1915 года, в семье Войковых рождается первенец – сын Павел, названный так в память его погибшего брата.

Несмотря на то, что П. Л. Войков примыкал к фракции меньшевиков Русского Бюро РСДРП, прожитые в Швейцарии годы не прошли даром. При помощи своего сокурсника Б. В. Дидковского и других знакомых ему членов партии большевиков он сводит довольно близкие знакомства с некоторыми из них, наиболее приближёнными к В. И. Ленину. А поскольку большинство русских эмигрантов жило, мягко говоря, довольно скромно, то такие люди, как П. Л. Войков, были в их квартирах всегда желанными гостями, что только лишь способствовало его дополнительному «авторитету» в эмигрантской среде.

С началом Февральской Смуты и перехода политической власти в стране к Временному Правительству, многие русские эмигранты стали возвращаться в Россию. В качестве пассажиров так называемого первого списка «пломбированного вагона», а на деле – агентов влияния Германского Генерального штаба, 27 марта 1917 года из Цюриха в Россию выехала и группа эмигрантов-большевиков во главе с В. И. Лениным. А вскоре в Россию был отправлен ещё один поезд с русскими эмигрантами второго списка «пломбированного вагона», в числе которых были и П. Л. Войков с женой.

Прибыв в Петроград 9 мая 1917 года, П. Л. Войков посещает Министерство Труда, имея целью выяснение вопроса о своём дальнейшем трудоустройстве. Возглавлявший это учреждение меньшевик М. И. Скобелев, назначенный на этот пост, буквально, всего как несколько дней, предложил ему должность Комиссара Министерства по вопросам труда, то есть, фактически, своего заместителя. Ибо, по его мнению, П. Л. Войков, столь хорошо знакомый с опытом работы политических организаций в Европе, мог бы в дальнейшем занять видное место в партии меньшевиков.

Однако П. Л. Войков не спешил сразу же давать своё согласие, а решил для начала съездить в Кекенеиз, чтобы навестить своих родителей, которых не видел со дня бегства из Ялты.

Встретившись с родными, он из рассказов отца узнал о том, что после бегства сына ему вновь пришлось сменить работу и, покинув тёплый Крым, на какое-то время перебраться в Томскую губернию для работы на Анжеро-Судженских копях. А затем, в поисках лучшего заработка, переехать на Урал, в Богословский Горный Округ, где он, в результате несчастного случая, получил увечье, из-за которого был вынужден вернуться назад в Кекенеиз.

Возвратившись в Петроград, П. Л. Войков принимает предложение М. И. Скобелева и начинает заниматься в его министерстве рассмотрением конфликтных дел между рабочими и предпринимателями – владельцами предприятий, то есть, в какой-то мере выполняет функцию третейского суда.

К июлю 1917 года особо сложная обстановка сложилась на Урале, где большевистские организации чуть ли не с самых первых дней Февральской революции повели активную агитацию, направленную на приход к власти не посредством равных и прямых выборов в Учредительное Собрание, а насильственным путем. В связи с этим многие заводы и фабрики Урала подолгу простаивали из-за постоянных забастовок и всевозможных внутренних конфликтов. Не лучшим образом выглядела картина и в большинстве горнопромышленных округов Урала, шахты которых также, по большей части, прекратили свою работу. А это, в свою очередь, могло вылиться в ещё одну проблему – национализацию предприятий, угроза которой стала вполне реальной после июльского кризиса власти.

Для решения этих вопросов М. И. Скобелев предлагает П. Л. Войкову выехать на Урал в качестве представителя Министерства Труда, на что тот даёт своё согласие и, приблизительно, в середине июля 1917 года выезжает в Екатеринбург вместе с женой и малолетним сыном.

Прибыв в неофициальную столицу Урала, П. Л. Войков почти сразу же встречается с представителями Екатеринбургского Совета, заявив им, что, как представитель власти, намерен поддерживать деловые отношения с профессиональными союзами и рассматривать все конфликты только в присутствии представителей таковых.

Практически с самого первого дня развиваемая П. Л. Войковым посредническая деятельность была успешной, поскольку его позиция выражалась в приоритетном отношении к позиции лишь одной стороны – уральского пролетариата, из-за чего на его личную принадлежность к партии меньшевиков Екатеринбургский Городской Комитет РСДРП(б) смотрел, что называется, сквозь пальцы. Немалое значение в укреплении его авторитета имела и его «старейшая революционная деятельность», но главное – его неоднократные встречи с В. И. Лениным, имевшие место в годы швейцарской эмиграции.

Посещая по роду своей деятельности фабрики, заводы, больницы и учебные заведения, где он беседовал с рабочими, служащими, персоналом и учащимися, П. Л. Войков прекрасно представлял себе сложившийся к тому времени в Екатеринбурге расклад политических сил, главная роль в котором отводилась большевикам. А, будучи по своей сути авантюристом и политическим приспособленцем, П. Л. Войков уже тогда понял, что будущее России будет напрямую связано с их партией. Партией, которая с самого начала не признавала никаких политических оппонентов. Партией, далёкой от рыцарства и каких-либо компромиссов в борьбе. И поэтому он уже в августе 1917 года предаёт своих прежних товарищей по партии меньшевиков и открыто переходит на сторону большевиков, сделав об этом письменное заявление в местной газете.

Объясняя же мотивы своего вступления в РСДРП(б), он даже пишет открытое письмо, которое также было опубликовано в местной печати:

«Последний съезд меньшевиков и объединенцев закончился не разрывом с оборонцами, как ожидали наиболее последовательные товарищи в рядах меньшевиков-интернационалистов, но, напротив, соглашением между двумя крылами меньшевизма. Соглашение это является, по моему мнению, непростительной политической ошибкой и серьезным ударом по интернационалистской работе в России…

В момент, когда каждый день, каждый час требуют величайшего напряжения сил и наиболее ясного выявления классовой пролетарской позиции социал-демократической партии, мне казались жалкими эти безнадежные попытки найти среднюю линию с полуоткровенными оборонцами и совсем откровенными потресо-плехановцами. Не дождавшись конца съезда, я покинул и съезд, и партию, как только увидел, что меньшевики-интернационалисты находят возможным организационное единство с «социал-демократами» от обороны и коалиции.

Но как организованному социал-демократу мне невыносимо политическое одиночество и социал-демократическая работа вне рамок товарищеской среды. Партия большевиков остается единственной, стоящей на классовой пролетарской позиции, и я, не колеблясь, вступил в ее ряды. Я не был первым на этом пути, наиболее последовательные меньшевики-интернационалисты сделали то же самое…»[127].

Выбор П. Л. Войкова освободил его от каких-либо обязательств перед Министерством Труда, но зато ещё больше сблизил с екатеринбургскими большевиками. Так, по рекомендации Екатеринбургского Городского Комитета РСДРП(б) он вводится в состав Екатеринбургского Городского Совета, который направляет его на профсоюзную работу в качестве Секретаря Уральского Областного Бюро Профессиональных Союзов.

10 августа 1917 года в Екатеринбурге открылась I Конференция Профессиональных Союзов, на третий день работы которой П. Л. Войков выступил с докладом «Профессиональные Союзы и революция», в котором заявил, что российское профессиональное движение «должно освободиться от всяких иллюзий о возможности перемирия с буржуазией».

После совершённого в Петрограде Октябрьского переворота, в столице теперь уже «Красного Урала» П. Л. Войков входит в состав Временного Революционного Комитета и на состоявшихся выборах в Екатеринбургскую Городскую Думу он, как представитель РСДРП(б), избирается в число её депутатов. А в день первого заседания, состоявшегося 19 ноября 1917 года, П. Л. Войков, опять-таки по предложению фракции РСДРП(б), избирается председателем Думы.

Поднявшись на сцену и заняв председательское место за столом президиума, он первым делом поблагодарил собравшихся за оказанное ему доверие. А затем, в ответ на предложение надеть на себя лежавший перед ним в сафьяновом футляре знак Председателя Екатеринбургской Городской Думы, приняв позёрскую позу, произнес:

«Я слуга пролетариата, а пролетариат за свою историю имел и так достаточно цепей…»[128].

Однако в этой, новой для него, должности П. Л. Войков пробыл недолго, так как протестовавшие против произвола большевиков думские представители других фракций, зачастую, демонстративно покидали это общественное собрание. А после разгона большевиками Учредительного Собрания Екатеринбургская Городская Дума, как и прочие органы старой власти, попросту прекратила своё существование, как «отживший» институт таковой.

Но это отнюдь не означало того, что вместе с ней сошел с политической арены Урала и П. Л. Войков. На состоявшемся в январе Уральском Областном Съезде Советов он избирается Комиссаром Снабжения Уральской Области, сосредоточив в своих руках колоссальную власть над судьбами жителей всего уральского региона. А ещё, что немаловажно, он получает неожиданную поддержку в лице своего старого товарища по эмиграции Б. В. Дидковского, избранного на этом же съезде Товарищем Председателя Президиума Уральского Областного Совета.

Сосредоточив в своих руках снабжение и продовольствие всего Уральского региона, П. Л. Войков, что называется, «зажил на широкую ногу». Теперь он уже не проживал, как ранее, в «Американской гостинице», куда в июне 1918 года переехала Уральская Областная ЧК. (Хотя и оставил там за собой, в качестве рабочей комнаты, один из бывших номеров.) Получив под свой комиссариат роскошное здание с колоннами в центральной части города – бывший дом-особняк Главного Начальника Горных Заводов Хребта Уральского, располагавшийся на Гимназической набережной (сейчас – Набережная Рабочей Молодёжи), он часто устраивал в нём для «товарищей по партии» валтасаровы пиры, которые продолжались до глубокой ночи. Столы ломились от яств, где ананасы, шампанское и икра были далеко не самыми изысканными деликатесами… А при желании можно было угоститься и марафетом (кокаином), к которому Пётр Лазаревич пристрастился ещё во времена студенчества. Как правило, всех гостей встречала его жена Адель, состоявшая в то время на службе в областном комиссариате здравоохранения, которая в занимаемом её семьёй доме устроила нечто вроде модного салона, посещаемого в вечернее время жёнами и любовницами новой уральской «элиты».

В то же самое время обладающий самыми широкими полномочиями П. Л. Войков установил такие цены на продукты питания и топливо, что какая-либо частная торговля на Урале стала невозможной. А это, в свою очередь, привело к товарному дефициту и серьёзному понижению уровня жизни. В ходе же проводимой П. Л. Войковым политики национализации уральской промышленности прежние владельцы предприятий, как правило, были репрессированы не без его прямого участия. Не менее жестокие меры принимались и к крестьянам, которые отказывались выполнять непосильные планы по поставкам продовольствия.

Вспоминая об этих днях годы спустя, П. Л. Войков с грустью вспоминал о них как об эпохе «дававшей простор энергии, решительности, инициативе»…

Во время «яковлевской эпопеи», закончившейся перевозкой Царской Семьи в Екатеринбург, П. Л. Войков входит в состав «чрезвычайной тройки» (Ф. И. Голощёкин, Б. В. Дидковский и П. Л. Войков). А затем, в числе всё тех же лиц, назначается в «Комиссию из трёх лиц для организации наблюдения и охраны бывшего царя Романова и его семьи».

О том, что П. Л. Войков нёс дежурство в Доме Особого Назначения в качестве члена этой комиссии, история, как говорится, умалчивает, так как никаких упоминаний на этот счёт не сохранилось. Но то, что он неоднократно бывал в этом доме – не подлежит сомнению, свидетельством чему являются документы, ныне хранящиеся в ГАРФ. А именно: подписанные А. Г. Белобородовым удостоверение от 6 мая 1918 года, выданное П. Л. Войкову в том, что он является членом вышеупомянутой комиссии, и пропуск, датированный этим же числом, на право входа «в дом Ипатова (так в документе!) по Вознесенской улице (проспекту. – Ю. Ж.), где помещается бывший царь Н. Романов и часть его семьи»[129].

11 мая 1918 года Товарищ Председателя Президиума Исполкома Екатеринбургского Городского Совета Р. Ф. Загвозкин, отвечавший за питание и бытовые условия арестованных, написал на имя П. Л. Войкова отношение за № 2157[130], в котором просил выдать продовольственные карточки на семь человек «жильцов дома Ипатьева», которые тот «милостиво» разрешил оформить…

Следует также отметить, что П. Л. Войков был одним из самых посвящённых лиц в деле замышлявшегося властями преступления против Царственных Мучеников. Так, к примеру, он лично принимал живейшее участие в затеянной чекистами провокации, ставящей конечной целью спровоцировать Царскую Семью на побег. Для чего от имени некоего «Офицера» в присутствии А. Г. Белобородова чекист И. И. Родзинский под диктовку П. Л. Войкова писал письма на французском языке, которые затем через внедрённого в состав внутренней охраны чекиста передавались по назначению.

О выступлении П. Л. Войкова на расширенном заседании Президиума Исполкома Уральского Облсовета уже говорилось в предыдущей главе, рассказывающей о подготовке к убийству Царской Семьи, поэтому пересказывать его ещё раз не имеет смысла.

До сего дня существует также версия и о том, что П. Л. Войков не только принимал личное участие в расстреле Царской Семьи, но и присутствовал при уничтожении трупов, которое велось непосредственно под его руководством. И в качестве подтверждения своих слов показывал кольцо с красным, как кровь, рубином, которое, якобы, принадлежало кому-то из членов Царской Семьи. Но, как ни странно, эти сведения исходили только лишь от самого П. Л. Войкова и ни от кого более. Рассказаны же они были Петром Лазаревичем (в то время Полпреда СССР в Польше) под Новый 1925 год своему ближайшему помощнику Г. З. Беседовскому. А тот, в свою очередь, под заголовком «Убийство Царской Семьи (Рассказ Войкова)» описал их впоследствии в своей книге «На путях к Термидору» (1931).

Из всего этого «рассказа Войкова» (фрагмент которого также был приведён в предыдущей главе) относительно верной остаётся та его часть, в которой повествуется о прениях, возникших по вопросу: как следует уничтожить Царскую Семью? И не более. Но из этого, отнюдь, не следует, что П. Л. Войков и вовсе не имел к этому преступлению дальнейшего касательства. Читатель, знакомый с книгой Н. А. Соколова «Убийство Царской Семьи», наверняка помнит, что одним из вещественных доказательств по этому делу послужили две записки П. Л. Войкова с требованием о выдаче японской серной кислоты, с помощью которой, поначалу, предполагалось уничтожить тела. И с помощью которой происходило обезличивание тел в месте их общего «погребения».

После падения столицы «Красного Урала» П. Л. Войков эвакуируется в Пермь. Теперь его главная работа состоит в формировании и рассылке продотрядов, изымающих хлеб у крестьян, проживающих в близлежащих уездах этого бывшего губернского центра.

В декабре 1918 года Советское правительство, укрепляя государственный аппарат новыми кадрами, по рекомендации хорошо знавшего П. Л. Войкова Наркома финансов Р.С.Ф.С.Р. Н. Н. Крестинского, переводит его в Москву. Несколько месяцев он работает в аппарате возглавляемого им наркомата, выполняя отдельные поручения, а начиная с марта 1919 года, назначается на должность Зам. Председателя Правления Центросоюза.

26 октября 1920 года СНК Р.С.Ф.С.Р. назначает П. Л. Войкова членом Коллегии Наркомата Внешней Торговли Р.С.Ф.С.Р., в котором ему было поручено руководство нижеследующими управлениями: экспортным, транспортным, экспедиционным, таможенно-материальным и пограничной охраны. Находясь на этой должности, Пётр Войков стал одним из организаторов продажи за рубеж многих сокровищ Оружейной палаты и Алмазного фонда, в том числе и бесценной коллекции яиц К. Г. Фаберже.

В 1921 году П. Л. Войков неоднократно выступает на заседаниях Совнаркома, на которых председательствует В. И. Ленин, с сообщениями по различным вопросам внешней торговли.

17 августа 1921 года Совет Труда и Обороны Р.С.Ф.С.Р. под председательством всё того же В. И. Ленина рассматривает проект о вновь создаваемой организации «Северолес». В подготовке этого проекта участвует и П. Л. Войков, после чего Президиум ВСНХ СССР на своём заседании утвердил его членом Правления «Северолес», как представителя Народного Комиссариата Внешней Торговли СССР. (К тому времени П. Л. Войков, уличённый в систематическом разворовывании особо ценных мехов, которые он дарил своим многочисленным любовницам, получил строгий выговор по партийной линии и был снят с должности члена коллегии этого наркомата.)

18 марта 1921 года между Р.С.Ф.С.Р. и УССР, с одной стороны, и Польшей, с другой, был подписан Рижский мирный договор, юридически завершивший развязанную большевиками советско-польскую войну. Но проведение в жизнь основных положений этого договора затягивалось.

В октябре 1921 года Народный Комиссар Иностранных Дел Г. В. Чичерин сообщил П. Л. Войкову о назначении его главой делегации Р.С.Ф.С.Р. и Украины на Смешанных советско-польских реэвакуационной и специальной комиссиях. Главная же работа этого новоявленного органа заключалась в продолжении эвакуации государственного, общественного и частного имущества из губерний бывшего Царства Польского, начатого ещё в конце 1914 года и прерванного весной 1915, когда положение на фронте сильно осложнилось. То есть, Советское правительство, не признавая никаких обязательств бывшей Российской Империи, вдруг решило самым беспардонным образом претендовать на, якобы, принадлежащее ему имущество. (Впрочем, этому не приходится удивляться, так как во всех учебных пособиях постсоветского времени Золотой запас Российской Империи цинично называется Золотым запасом Р.С.Ф.С.Р.!)

8 октября 1921 года состоялось первое заседание этой Смешанной комиссии, к работе которой были привлечены известные учёные, инженеры, литераторы и художники, представляющие обе стороны. Но уже на втором, происходившем 2 ноября 1921 года, возглавлявший делегацию Р.С.Ф.С.Р. и Украины известный учёный О. Ю. Шмидт сообщил, что намерен целиком посвятить себя научной деятельности, и Советским правительством на его место был назначен П. Л. Войков. Надо сказать, что и на этом месте П. Л. Войков показал себя далеко не с лучшей стороны. Имея конечной целью установление с Польшей дипломатических отношений, он передаёт её правительству русские архивы, библиотеки, а также бессчётное количество прочих материальных ценностей и произведений искусства.

Одновременно с работой в Смешанной реэвакуационной комиссии П. Л. Войков выполняет ряд заданий правительства, принимая участие в переговорах о заключении торгового договора между Р.С.Ф.С.Р. и Польшей, а также между Р.С.Ф.С.Р. и Швецией.

В августе 1922 года на заседании Коллегии НКИД Р.С.Ф.С.Р. рассматривался вопрос о назначении П. Л. Войкова на должность Полномочного Представителя Р.С.Ф.С.Р. в Канаде. Но правительство этой страны категорически отказало в этом Советскому правительству из-за причастности П. Л. Войкова к убийству Царской Семьи.

8 августа 1924 года на заседании Коллегии НКИД СССР обсуждался вопрос о назначении нового Полномочного Представителя СССР в Польше. По предложению Г. В. Чичерина коллегия рекомендовала на этот пост Петра Лазаревича Войкова. Агреман на его назначение был запрошен у Правительства Польши 10 августа. Но, памятуя скандальный отказ канадского правительства, Польша молчала… 22 августа долгожданный ответ был получен. Но в нём МИД Польши в лице Министра Иностранных Дел Польши А. Ю. Скшиньского выражал осторожное опасение, что так как с личностью Войкова связывается история или легенда об участии его в расстреле семьи Романовых, то польское правительство хотело бы получить по этому поводу разъяснения.

В своём ответном письме Г. В. Чичерин сообщал, что:

«Правительство Союза считает Петра Лазаревича Войкова подходящим лицом для намеченной цели, т.е. для устранения цели существующих недоразумений между нашими Правительствами…»[131]

И пояснял, что П. Л. Войков занимал на Урале должность областного комиссара снабжения и, как невоенный, не имел отношения к исполнению приговора над бывшим царём и его семьёй.

А далее Г. В. Чичерин писал:

«Я не помню момента в истории борьбы польского народа против угнетения царизмом, когда борьба против последнего не выдвигалась бы как общее дело освободительного движения в Польше и России. Нет, конечно, польского гражданина, который бы не помнил о тех ярких и глубоко прочувствованных стихах, в которых Адам Мицкевич вспоминает о своём близком общении с Пушкиным и, между прочим, о том, как он, покрываясь с ним одним плащом, стоял перед статуей Петра Великого. Я не сомневаюсь, что Адам Мицкевич был вполне солидарен с известными стихами Пушкина:

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

При том громадном распространении, которое получила повсюду в Польше драма Юлиуса Словацкого “Кордиан”, всякому польскому гражданину, несомненно, памятна та сцена из этой драмы, где голосами из народа осуждаются на смерть не только царь, но и его семья»[132].

В заключение своих слов Г. В. Чичерин выразил уверенность в том,

«…что сотни и тысячи борцов за свободу польского народа, погибшие в течение столетия на царских виселицах и в сибирских тюрьмах, иначе отнеслись бы к факту уничтожения династии Романовых, чем это можно было бы заключить из Ваших сообщений»[133].

Письмо Г. В. Чичерина вызвало в Польше большой общественный резонанс. «Прогрессивно» настроенная молодёжь, рабочие и отдельные представители интеллигенции нелегально распространяли его по всей стране. А на страницах газет наиболее демократической ориентации завязались оживлённые диспуты…

Вскоре от А. Ю. Скшиньского был получен ответ, что польское правительство решило дать агреман на назначение П. Л. Войкова в качестве Полномочного Представителя СССР в Польше.

2 ноября 1924 года П. Л. Войков с женой и сыном прибыл в Варшаву, а 8 ноября вручил свои верительные грамоты Президенту Польской Республики Станиславу Войцеховскому.

Характеристика советского полпреда во время его пребывания в Польше сохранилась в мемуарах, уже упомянутого Г. З. Беседовского:

«Высокого роста, с подчеркнуто выпрямленной фигурой, как у отставного капрала, с неприятными, вечно мутными глазами (как потом оказалось, от пьянства и наркотиков), с жеманным тоном, а, главное, беспокойно-похотливыми взглядами, которые он бросал на всех встречавшихся ему женщин, он производил впечатление провинциального льва. Печать театральности лежала на всей его фигуре. Говорил он всегда искусственным баритоном, с длительными паузами, с пышными эффектными фразами, непременно оглядываясь вокруг, как бы проверяя, произвел ли он должный эффект на слушателей. Глагол “расстрелять” был его любимым словом. Он пускал его в ход кстати и некстати, по любому поводу»[134].

12 января 1925 года П. Л. Войков посещает А. Ю. Скшиньского, которому сообщает мнение Советского правительства о возможности заключения соглашения между СССР и Польшей о ненападении и взаимных обязательств о невступлении в какие-либо комбинации, враждебные одной из сторон, а также соблюдении нейтралитета в случае войны с третьей стороной.

Но дипломатический статус советского полпреда в Польше был лишь своеобразной ширмой, за которой скрывалось его истинное назначение в эту страну – экспорт революции. Так, по свидетельству современников, П. Л. Войков вёл себя в Варшаве как активный авантюрист, додумавшийся до того, чтобы при посредстве польских коммунистов совершить террористический акт в отношении бывшего главы Польши Ю. Пилсудского. И только категорический запрет Ф. Э. Дзержинского на проведение этой акции охладил его пыл. Одновременно П. Л. Войков постоянно проводил тайные встречи с польскими коммунистами, которых часто перевозил в места тайных сборищ на приобретённой им моторной лодке. А одного из них, – видного польского коммуниста Лещиньского, после его побега из кабинета следователя, лично вывез на своей лодке в Данциг, поскольку моторка под советским флагом не подлежала досмотру польских властей. (Хотя в этом не было никакой необходимости, так как польские власти к тому времени уже дали своё согласие на передачу этого товарища в обмен на арестованных в СССР поляков.) И поэтому нет ничего удивительного в том, что при подобной «политике невмешательства» несгораемые шкафы в секретных комнатах варшавского полпредства в бытность там П. Л. Войкова «…были переполнены взрывчатыми веществами, оболочками от бомб и ручными гранатами»… И теперь даже страшно себе представить, какие имелись бы последствия для дальнейших отношений между СССР и Польшей, если бы мечты о развёрнутой террористической и диверсионной деятельности, вынашиваемые советским полпредом, оказались бы претворены в жизнь!

Помимо своей главной нелегальной задачи – «раздувания мирового пожара» – Пётр Лазаревич имел за собой ещё несколько слабостей, главными из которых были пьянство и слабость в отношении лиц противоположного пола.

Всё тот же невозвращенец Г. З. Беседовский вспоминал:

«Основным недостатком Войкова была его повышенная чувствительность к дамскому полу. Трудно предположить, чтоб это была нормальная черта. Скорей всего, это было несомненное извращение полового чувства. Войков не стеснялся запираться в своем кабинете во время занятий с нравившимися ему сотрудницами посольства. Вскоре он не ограничился похождениями в стенах посольства и “вышел на улицу”. Однажды один из высших чиновников министерства иностранных дел в очень деликатной, но весьма настойчивой форме заявил мне, что Войков шатается по ночам по глухим улицам Пражского предместья и часто занимает скамейки парка с какими-то дамами. Чиновник прибавил, что министерство не имеет намерения “вторгаться в личную жизнь господина посланника”, но желает нас предупредить, что в этих глухих улицах часто подкалывают и увечат прохожих и что поэтому жизни Войкова грозит опасность. Аналогичное заявление о Войкове было сделано и первому секретарю посольства Аркадьеву. Пришлось нам иметь на эту тему с Войковым очень неприятный разговор, который закончился тем, что Войков перестал разгуливать по ночам в парке, но снял себе комнату в одном из варшавских отелей. Вскоре пришлось иметь с Войковым новый разговор, на аналогичную тему. Заместитель Сосновского, отозванный в Москву, новый эмиссар Коминтерна, Иван Гончаров, носивший скромное звание делопроизводителя консульского отдела, принес жалобу на Войкова также по “дамской” линии. Оказывается, Войков каким-то образом пронюхал о нелегальном пребывании в Варшаве одной крупной партийной работницы (она жила под псевдонимом Семеновой), очень красивой женщины. Он узнал ее конспиративный адрес у помощника Гончарова и начал буквально преследовать ее своими ухаживаниями. Делалось все это с ухватками типичного провинциального льва, с подношением громадных букетов, и бедная Семенова не на шутку испугалась, как бы влюбленный посланник не “провалил” ее квартиры и не навел бы на ее след полицию. Она долго упрашивала лично Войкова оставить ее в покое, но уговоры не помогали, и пришлось обратиться по линии Коминтерна с просьбой об укрощении темперамента посланника.

На следующий же день после приезда Войкова вспыхнул конфликт с министерством иностранных дел. Помощник начальника восточного отдела Яниковский вызвал меня в министерство и сообщил, что в распоряжении министерства имеются сведения о возбуждении в монархических кругах эмиграции, вызванном приездом Войкова, вследствие чего он просит посланника соблюдать некоторую осторожность в передвижениях по городу. Когда я сообщил Войкову об этом разговоре, он пришел в бешенство и сказал, что немедленно же едет обратно в Москву. С большим трудом удалось отговорить его от приведения в исполнение этой мысли. Тогда он набросал длиннейший меморандум с возложением на польское правительство всей ответственности за свою безопасность, и мне пришлось, как поверенному в делах, вручить этот меморандум министерству иностранных дел»[135].

К сказанному остаётся также прибавить и растрату П. Л. Войковым весьма крупной суммы денег в долларах США, которые он, якобы, случайно сжёг в камине личного кабинета вместе с прочими бумагами секретного характера.

Надо сказать, что на дипломатическом поприще П. Л. Войков не проявил себя сильным политиком, а действовал как обычный партийный функционер, доводящий до МИД Польши лишь те директивы, которые он получал от своего непосредственного шефа М. М. Литвинова по каналам НКИД СССР.

26 мая 1926 года П. Л. Войков встретился с новым Министром Иностранных Дел А. Залесским (к тому времени польское правительство во главе с Премьер-министром А. Ю. Скшиньским подало в отставку) и заявил ему, что Cоветское правительство выражает надежду, что отношения между их странами, по-прежнему, останутся дружественными.

1 июня 1926 года новым Президентом Польши стал И. Мосьцицкий. А уже на следующий день А. Залесский принял П. Л. Войкова, которому выразил своё удовлетворение озвученным им накануне заявлением Советского правительства, а также проинформировал последнего о желании польского правительства закрепить добрососедские отношения с СССР посредством многостороннего договора, участниками которого стали бы представители Польши, СССР, Латвии, Литвы и Эстонии.

7 июня 1926 года перед началом спектакля в Национальном театре А. Залесский представил П. Л. Войкова Маршалу Польши Ю. Пилсудскому. А уже 12 июня все трое встретились в доме Ю. Пилсудского, где в неофициальной обстановке обсудили ряд интересующих стороны вопросов, главным из которых по-прежнему оставался вопрос о мирном сосуществовании двух государств.

24 августа П. Л. Войков посетил А. Залесского, которому вручил проект договора о ненападении между СССР и Польшей, поскольку правительства прибалтийских стран весьма отрицательно отнеслись к предложению Польши об общем гарантийном договоре под её эгидой. И, надо сказать, опасения прибалтийских республик были небезосновательны. Ибо, как только Литва «дерзнула» подписать в Москве договор о ненападении (28.09.1926 г.), как Великобритания сразу же закрыла ей все кредиты, а Польша подняла на конференции послов вопрос о Вильно. (Подписывая в 1920 году Мирный договор между Литвой и Р.С.Ф.С.Р., советское правительство посчитало этот город исконно литовским.)

2 октября 1926 года Президент Польши И. Мосьцицкий подписал указ о назначении Ю. Пилсудского Премьер-Министром. Следующая встреча П. Л. Войкова и Ю. Пилсудского состоялась 14 декабря в присутствии А. Залесского, Вице-министра иностранных дел Р. Кноля и бывшего главы МИД Польши С. Патека. В отношении условий обсуждаемого договора Ю. Пилсудский к тому времени занял позицию «ни ссоры, ни войны», так как Польша к тому времени стала членом Лиги наций. В свою очередь, П. Л. Войков, подгоняемый директивами НКИД СССР, не желал более затягивать и без того сложную ситуацию, сложившуюся с подписанием договора. И какие бы доводы он ни приводил в своих докладных записках и телеграммах своему московскому руководству, ситуация оставалась прежней – почти за два года его дипломатической деятельности вопрос о подписании данного соглашения крепко «стоял на якоре». (Сторонний договор о соблюдении нейтралитета и невмешательства между СССР, Польшей, Румынией, Латвией и Эстонией был подписан в Москве 9 февраля 1929 года.) Привыкший действовать «по-кавалерийски», с наскока, П. Л. Войков весьма плохо разбирался в истории политических взаимоотношений между Россией и Польшей и, не сумев разобраться в главном, волей-неволей заводил любые переговоры в тупик. А благодаря его эксцентричным выходкам, слухи о которых давно уже стали всеобщим достоянием, «политический вес» советского полпреда был в глазах польского правительства весьма невысоким. Посему и терпели его, что называется, из-за сильного соседа – СССР, с которым просто не имело смысла лишний раз обострять отношения…

Советская историографическая наука приписывает П. Л. Войкову заслуги в области налаживания советско-польских отношений. Так, к началу 1926 года прекратились приграничные инциденты (по большей части, провоцируемые ОГПУ), расширились экономические связи. В таких крупных городах, как Ленинград, Киев и Тифлис, были открыты Консульства Польши; Консульство СССР – во Львове, Генеральное консульство – в Гданьске.

В январе 1926 года при участии П. Л. Войкова была организована поездка делегации польского Сейма в СССР, посетившая Москву, Ленинград, Минск, Харьков, Одессу и Киев. В феврале 1926 года Польшу посетила советская торговая делегация, побывавшая в Варшаве, Люблине, Катовицах, Сосновцах, Лодзи и Кракове.

На польский язык были переведены многие произведения русской и советской художественной литературы, а произведения польских авторов стали издаваться в СССР на русском языке. В польских кинотеатрах стали демонстрироваться советские фильмы: «Броненосец Потёмкин», «Мать», «Дворец и крепость» и др.

Помимо контактов в области духовной, стали налаживаться и деловые. Так, при встрече П. Л. Войкова с известным польским предпринимателем А. Вежбицким, последний выразил пожелание развивать торговые отношения на взаимовыгодных условиях. И в этом опять же нет ничего удивительного, поскольку Польша весьма остро нуждалась в русской пшенице, железной руде и угле. Кстати говоря, именно в доме А. Вежбицкого В. Л. Войков был представлен известному певцу А. Н. Вертинскому, которому впоследствии оказал помощь в возвращении на родину.

Однако считать все эти достижения исключительно заслугами П. Л. Войкова было бы неверно. Он, как, собственно, и любой чиновник, находившийся бы на его месте, просто чётко следовал полученным из Москвы инструкциям. И не более того. Да и 1927 год в СССР был годом знаковым, заставившим многих пересмотреть взгляды на своё политическое прошлое…

15 апреля 1927 года П. Л. Войков встречал на вокзале В. В. Маяковского, в доверительной беседе с которым посоветовал ему сначала посетить страны Западной Европы, а в Варшаве остановиться на обратном пути, если будет получено официальное предложение. В. В. Маяковский совету внял и на следующий день выехал в Прагу.

Закончив своё турне по странам Европы, В. В. Маяковский 12 мая вновь прибыл в польскую столицу, где некоторое время проживал в Советском полпредстве, так как из-за наплыва посетителей, желающих с ним встретиться, он не мог нормально работать, разместившись, поначалу, в одной из обычных гостиниц. Прощаясь с поэтом, любивший позёрские жесты Пётр Лазаревич, подарил Владимиру Владимировичу часы, чтобы тот мог отсчитывать «бег времени по его – Войкова часам»!

И вот настало время на сцене событий появиться персонажу, сыгравшему в жизни П. Л. Войкова роковую роль.

2 июня 1927 года в Консульский Отдел Полпредства СССР в Польше пришёл молодой человек, назвавшийся Борисом Софроновичем Ковердой, польским гражданином, изъявившим желание вернуться в Советскую Россию, где он проживал со своими родными до 1920 года. По его словам, он так и не смог получить в Польше должного образования и достойной работы, для чего попросил работников консульства ознакомить его с условиями предоставления гражданства СССР. 2 июня Б. С. Коверда явился снова, обратившись с просьбой о выдаче ему визы на временный въезд в СССР «с целью ознакомления с жизнью в России». Получив для заполнения соответствующие анкеты, Б. С. Коверда ушёл.

Но ехать в Советский Союз этот молодой человек не собирался. Ему нужна была встреча именно с П. Л. Войковым, которого он намеревался убить за его участие в гибели Царской Семьи. Как претворить в жизнь свои планы, он пока что не знал, поэтому в советское полпредство пришёл, что называется, на разведку.

Борис Софронович Коверда родился 21 августа 1907 года в Вильновском уезде, в семье польских подданных Софрона и Анны Коверда.

С началом революционного движения 1904–1905 гг. Софрон Коверда, считавший себя по национальности русским, примкнул к партии эсеров, работая в то время в Вильненском Отделении «Крестьянского Банка», в котором занимал весьма скромную должность чиновника. С началом Первой мировой войны он отправился добровольцем на фронт, был ранен и некоторое время находился в Москве, где его застал Октябрьский переворот.

После всякого рода выпавших на его долю перипетий ему удалось вернуться на родину только лишь в 1921 году, да и то посредством нелегального перехода границы.

Первое время С. Коверда работает народным учителем в одной из школ города Брянска Белостокского воеводства. А вступив в организованный Б. В. Савинковым «Союз защиты Родины и свободы», он довольно скоро становится одним из её активнейших членов, которому в качестве редактора поручается издание в Варшаве газеты «Крестьянская Русь».

Мать Бориса – Анна была по национальности белоруска и преподавала в одной из женских гимназий Вильно.

В 1915 году Борис вместе с матерью был эвакуирован в Самару, где их застала революция, а затем и события Гражданской войны. Став свидетелем разгула «Красного Террора», осуществляемого сотрудниками Самарской ГубЧК и, в частности, гибели своего двоюродного брата и расстрела друга семьи отца Лебедева, на деле осознал, что такое Советская власть.

В 1920 году семья возвратилась в Вильно, который к тому времени стал относиться к территории сопредельной Польши. До 4-го класса Борис учился в белорусской гимназии, а затем и в русской. По отзывам учителей этой гимназии, был скромен, учтив и никогда не замечен даже в каких-либо ученических провинностях. Учился хорошо и, по мнению педагогов гимназии, вполне мог быть среди первых учеников. Однако тяжёлое материальное положение семьи заставляло его часто пропускать уроки, что, в конечном итоге, и послужило поводом для его отчисления после окончания 8-го класса.

В бытность учеником, и хорошо зная белорусский и польский языки, Борис Коверда одновременно служил в издаваемой доктором А. В. Павлюкевичем еженедельной газете антикоммунистической направленности «Белорусское Слово». В обязанности Бориса входило заведывание конторой, корректура каждого выпуска, а также перевод статей на белорусский язык, которым он владел в совершенстве. Вполне понятно, что при работе в таком небольшом редакционном коллективе его отношения с А. В. Павлюкевичем уже довольно скоро из деловых перерастают в дружеские. Да, к тому же, Коверда, как, собственно, любой истинно православный человек, полностью разделял его антикоммунистические взгляды.

Постепенно у него возникают связи с представителями русских эмигрантских кругов в Вильно. И, в частности, с бывшим есаулом М. И. Яковлевым, являвшимся в годы Гражданской войны командиром так называемого «Волчанского отряда», сначала действовавшего на Юге России, а 1920 году – на Польском фронте. К тому же, М. И. Яковлев также издавал в Вильно русскую газету «Новая Россия».

Надо сказать, что в то время некоторые представители различных кругов русской эмиграции ещё продолжали верить в скорейшее падение большевистского режима. А для того, чтобы достичь в этом деле скорейшего успеха, хороши были любые средства. И главное из них – тотальный террор, то есть физическое устранение видных деятелей партии и государства.

В своих разговорах не обходила стороной эту тему и упомянутая троица: Б. С. Коверда, А. В. Павлюкевич и М. И. Яковлев. И, вполне возможно, что дело так бы и закончилось разговорами, если бы на должность Полпреда СССР в Польше не был бы назначен П. Л. Войков – известный большевик, проехавший со второй партией большевиков-ленинцев через всю Германию в пломбированном вагоне. А из вышедшей в Германии книги Н. А. Соколова и других источников его роль в убийстве Царской Семьи была хорошо известна русским эмигрантам.

В ходе этих разговоров Борис Коверда постепенно приходит к мысли о возможности покушения на П. Л. Войкова и, наконец, выражает своё открытое желание участвовать в этой акции. Но перед тем как совершить покушение на советского полпреда, заговорщики всерьёз обсуждают вариант устранения в Варшаве писателя М. П. Арцыбашева. Но, взвесив все «за» и «против», они решили, что проведение этого теракта может лишь усложнить дело дальнейшего устранения П. Л. Войкова. Тем более, что в первой половине 1927 года М. П. Арцыбашев умер, и намеченное потеряло всякий смысл.

Поскольку А. В. Павлюкевич обладал ограниченными финансовыми средствами, то на какую-либо серьёзную помощь Борис рассчитывать не мог. О соответствующей же подготовке этого покушения, как-то: организации слежки за П. Л. Войковым, определении времени его выездов, маршрутов передвижения и т. п., и вовсе не приходилось мечтать, так как всё это требовало ввода новых людей и увеличения материальных затрат. Поэтому решили сделать проще – предварительной разведкой должен был заняться бывший сослуживец М. И. Яковлева по «Волочанскому отряду» К. Шипчинский, который вскоре выехал в Варшаву, получив от А. В. Павлюкевича на дорогу 200 злотых.

Для проведения предстоящей акции М. И. Яковлев снабдил Бориса оружием – пистолетом Маузера кал. 7,65 мм мод. 1910/14 года с 12-ю патронами. На случай же возможного провала было заранее оговорено, что Коверда должен показать, что приобрёл его не у М. И. Яковлева, а у служащего вильновской типографии Юдницкого – бывшего члена польской организации допризывной молодёжи.

22 мая 1927 года, имея в кармане немного собственных денег и 200 злотых, которые ему также дал А. В. Павлюкевич, Борис Коверда выехал в Варшаву…

При этом накануне своего отъезда Борис посещает хироманта, который предсказал ему, что он «скоро прославится». (Как позднее признавался сам Б. С. Коверда, в случае удачного покушения он надеялся выехать в Москву, чтобы расправиться подобным образом со Сталиным или Рыковым.)

Прибыв на место, Борис встретился с приехавшим туда накануне К. Шипчинским. Из разговора выяснилось, что он так ничего и не узнал. А вся его «помощь» свелась к тому, что он провёл Бориса к зданию советского полпредства, располагавшемуся в то время на Познанской улице. Да и то, следовали они к нему в целях конспирации на расстоянии в 40–50 шагов между собой. Таким образом, Борису не оставалось ничего другого, как положиться лишь на себя самого.

Первые сутки пребывания в Варшаве Коверда провёл в отеле «Астория», а затем, встретившись в условленном месте с К. Шипчинским, вместе с ним проследовал на улицу Бугай, где последний устроил его на частную квартиру Суры Фенигштейн, находящуюся в доме № 26.

На третий день своего пребывания в столице Борис Коверда решил посетить Консульский Отдел Полпредства СССР. Без труда войдя в здание под предлогом «получения там образования» или «устройства на работу», он стал заполнять необходимые документы. Но из разговора с чиновником понял, что шансов на этот вид деятельности в СССР у него, практически, нет.

Во время своего второго визита Борис выдвинул новую «версию»: он-де хочет ознакомиться с жизнью в СССР, для чего вновь получил соответствующие бланки, необходимые для оформления визы. Но так уж было угодно судьбе, что в одно из этих посещений ему удаётся увидеть П. Л. Войкова, зашедшего в Консульский Отдел. Но, растерявшийся от неожиданности его появления, Борис не смог выстрелить…

Осознав, что столь частые его появления могут вызвать подозрение у сотрудников полпредства, он решает более там не показываться, а значит, фактически, отказаться от задуманного. В то же время, он ежедневно просматривает по нескольку польских газет и русскую «За Свободу!». И вот, когда Борис уже осознал, что дело его с треском провалилось, в вечерней газете «Курьер Червони» за 3 июня 1927 года на глаза ему попадается краткое сообщение о том, что «советский посол П. Л. Войков» на днях собирается отбыть в Москву. (Как потом выяснилось, эти сведения оказались ложными!) Поняв, что само провиденье пришло к нему на помощь, Борис вновь укрепляется в своей мысли осуществить задуманный акт возмездия. Но уже не в здании полпредства, как предполагалось ранее, а непосредственно на Главном вокзале. Однако, не зная точно, когда советский полпред намерен убыть в Москву, он решает каждый день подкарауливать его на вокзале.

Утром 4 июня он отправляется на Главный вокзал, где узнаёт, что поезда на Москву отправляются ежедневно в 9 час. 55 мин. Начиная со следующего дня, Борис приходит на вокзал ко времени отправления московского поезда. Но ожидаемый им П. Л. Войков так и не появляется…

Утром 7 июня Коверда решил, что посетит вокзал в последний раз, так как все имевшиеся у него деньги вышли, а других средств к существованию он не имел. Поэтому, купив перронный билет на последние 20 грошей, он вышел на платформу…

По сложившемуся стечению обстоятельств именно в этот день П. Л. Войков должен был встречать Берлинский экспресс, в котором через Варшаву в Москву после разрыва дипломатических отношений между СССР и Великобританией следовал бывший Полномочный Представитель СССР в Великобритании А. П. Розенгольц. (Разрыв дипломатических отношений во многом произошёл из-за его шпионской деятельности!)

Прибыв на вокзал в сопровождении Заведующего хозчастью полпредства Ю. Григоровича, он, заметив в вагоне подошедшего к перрону поезда знакомые лица, отпустил Ю. Григоровича по служебным делам в город. Ю. Григорович ушёл, а П. Л. Войков вместе А. П. Розенгольцем, воспользовавшись стоянкой поезда, проследовали в привокзальный буфет. Выпив по чашке кофе, они вновь вышли на перрон. Было 9 час. 40 мин. утра.

Прогуливаясь под руку с А. П. Розенгольцем, П. Л. Войков назидательно говорил: «Чтобы узнать страну, надо прожить в ней несколько лет…»[136]. Но не успел он произнести последних слов, как раздался выстрел. Войков оглянулся, увидев, как человек в серой шляпе, низко надвинутой на глаза, движется в его сторону с оружием в руках. Следом за первым, последовал второй выстрел, а за ним и – третий! Розенгольца, как ветром сдуло – спрыгнув с перрона между двумя вагонами, он остался за спиной Бориса. Войков же резко бросился назад. Продолжая стрелять на ходу, Борис пробежал вслед за ним всего несколько метров, пока не израсходовал все патроны, имевшиеся в магазине пистолета. (Со слов самого Коверды, он произвёл 6 выстрелов, хотя ёмкость магазина его пистолета была рассчитана на 8 патронов.) В то же самое время П. Л. Войков, прислонившись спиной к вагону, открыл ответную стрельбу из своего Браунинга (судя по зав. № 80481 – мод. 1910 г.) именно тогда, когда Борис пытался перезарядить свой пистолет, в котором кончились патроны. Но, сделав в сторону Коверды всего два выстрела, П. Л. Войков стал медленно оседать, и без сомнения бы упал, если бы не был подхвачен проводником этого вагона – невольным свидетелем происходившего.

Звуки выстрелов были услышаны полицейскими, которые быстро прибежали к месту происшествия. Подчинившись их команде сложить оружие, Коверда положил свой пистолет на землю, после чего, не оказывая какого-либо сопротивления, добровольно подчинился их требованию последовать за ними. Когда на Бориса надевали наручники, захлопывавший их полицейский спросил, в кого он стрелял. Борис ответил: «В советского посла». «Жаль, что не в Троцкого», – последовал его ответ.

В то время как арестованного Бориса вели по перрону, из окна вагона А. П. Розенгольца доносились в его адрес крики проклятия от лиц, сопровождавших бывшего советского дипломата.

После того как Коверду доставили в привокзальный полицейский участок, туда почти сразу же принесли и положили на пол раненного П. Л. Войкова. Когда с него сняли окровавленную рубашку, Борис услышал, что из шести выпущенных в него пуль, две достигли цели. После оказания П. Л. Войкову первой медицинской помощи, его увезли в госпиталь Младенца Иисуса, где он умер в сознании в 10 час. 40 мин. утра…

По заключению судебно-медицинской экспертизы, произведённой профессором В. Грживо-Домбровским, было установлено, что:

«Посланник Войков скончался от огнестрельной раны левого лёгкого. Лёгкое было прострелено, и произошло внутреннее кровоизлияние в размере 3600 кубических сантиметров. Выстрел был дан из короткого огнестрельного оружия среднего калибра. Являющийся вещественным доказательством Маузер мог быть этим оружием. Кроме этой раны, Войков был ранен спереди в правый бок. Рана эта не нарушила кровеносных сосудов и была лёгкой раной. Первая рана была, безусловно, смертельной. Пуля попала сзади, слегка сверху вниз. Порядка выстрелов установить невозможно, они произошли один за другим в короткий промежуток времени, и даже расстояния, на котором были произведены выстрелы, установить нельзя. Смерть наступила не сразу. Направление смертельного выстрела, данного сзади, говорит о том, что раненый был либо более высокого роста, чем стрелявший, либо что раненный после первого не смертельного выстрела отвернулся и наклонился, и вторично был ранен сзади. Защита и борьба могли иметь место. Признаков выстрелов, данных в упор, не установлено. Патроны маузера начинены бездымным порохом и на расстоянии 20 сантиметров не оставляют следов ожога. Ввиду того, что в данном случае выстрелы ранили сквозь одежду, даже в случае борьбы в упор – следы пороха были бы на одежде, а не на коже» [137].

Таким образом всё то, что впоследствии Коверда скажет на суде или же напишет в своих воспоминаниях, соответствовало истине.

После судебно-медицинского освидетельствования и проведённой бальзамации тело П. Л. Войкова было положено в гроб и доставлено в здание Полномочного Представительства СССР вечером 7 июня.

Убийство П. Л. Войкова руководство СССР хотело преподнести мировой общественности как очередной террористический акт «распоясавшейся оголтелой белогвардейщины», пригревшейся под крылышком либеральных кругов панской Польши. И через НКИД СССР даже потребовало от польского правительства немедленной выдачи СССР всех русских эмигрантов, чтобы раз и навсегда разорить это «гнездо контрреволюции». Но в своём ответном послании А. Залесский пояснил, что в таком случае СССР следовало бы сначала распустить Коминтерн…

Продолжая нагнетать обстановку, советская сторона приблизительно так преподнесла мировой общественности весть об убийстве П. Л. Войкова:

«Выстрел белогвардейца Бориса Коверды раздался в тот момент, когда ярко обрисовалась провокационная работа английского империализма по окружению Союза Советских Республик. Международная обстановка, складывавшаяся под угрозой непосредственного нападения на СССР, расшевелила все тёмные силы реакции во всём мире. Выстрел на варшавском вокзале должен был, по замыслу Чемберленов и Болдуинов, сыграть роль Сараевского убийства в 1914 г. – должен был вовлечь СССР в военную авантюру и тем самым облегчить польской буржуазии мобилизацию рабочих и крестьян Польши на войну за интересы английского капитала. Русская эмиграция, живущая только надеждой на интервенцию капиталистических держав в СССР, – учла сразу все выгоды момента. Уже с начала 1927 г. в кругах белогвардейской эмиграции стало заметно небывалое оживление. “Сам” генерал Врангель приехал “инкогнито” в Венгрию для того, чтобы отсюда удобнее руководить военными действиями против СССР. Центры активной белогвардейской работы приблизились к нашей западной границе… Почуяв, что в воздухе “пахнет жареным”, зашевелилась белогвардейская эмиграция в Польше. Со времени польско-советской войны 1919–1920 годов в Польше образовалось гнездо золотопогонного сброда…» и т.д.

И всё же, доказать причастность Б. С. Коверды к какой-либо контрреволюционной организации советской стороне так и не удалось. Дело вскоре решили замять, свалив всю ответственность на польскую сторону и превратив главного обвиняемого по делу тов. Войкова в неуравновешенного убийцу-одиночку, возможно страдающего психическим расстройством…

Три дня над парадным входом советского полпредства в Варшаве был приспущен Государственный флаг СССР, а желающих проститься с покойным допускали в Белый зал, в котором ещё так недавно В. В. Маяковский читал свои стихи.

10 июня в 8 часов утра началась траурная церемония. Орудийный лафет, на котором был установлен гроб с телом П. Л. Войкова, за которым в сопровождении Почётного караула из представителей родов войск шли жена П. Л. Войкова, его сын, а также ответственные работники советского полпредства и польского МИД и другие официальные лица, был доставлен на вокзал и погружен в специальный поезд. Ровно в 8 час. 45 мин., под звуки траурного марша этот поезд отошёл от варшавского вокзала и отправился на Восток по пути, которым полпред П. Л. Войков когда-то прибыл в Варшаву.

Советское правительство, как и следовало ожидать, решило сделать из похорон П. Л. Войкова очередной политический спектакль, для чего их обставили с особой помпой. 11 июня 1927 года на площади перед Белорусским вокзалом были собраны тысячи трудящихся с транспарантами, содержащими весьма однообразные тексты. На одних были выведены слова с клятвами вечной памяти тов. Войкову, а другие в самых грозных выражениях требовали призвать убийц к ответу. Помимо трудящихся, на площади также присутствовали руководители партии и правительства, представители дипломатического корпуса, а также представители советской и иностранной прессы. Встретив гроб с телом П. Л. Войкова, траурная процессия двинулась по Тверской улице и в 6 час. 30 мин. прибыла на Красную площадь, где члены правительственной комиссии сняли гроб и установили его на постамент около ещё деревянного тогда Мавзолея В. И. Ленина. После траурного митинга, на котором были произнесены слова прощания, прах П. Л. Войкова был захоронен у Кремлёвской стены рядом с могилой В. В. Воровского.

Спланированная политическая кампания, вызванная убийством П. Л. Войкова, вызвала в СССР огромный подъём среди оболваненных трудящихся масс. Пожалуй, за всю историю Советского государства не сыскалось такого политического деятеля среднего звена (автор не берёт в расчёт имена вождей, стоявших на вершинах власти: В. И. Ленина, Я. М. Свердлова, М. И. Калинина, С. С. Орджоникидзе и др.), именем которого было бы названо столько улиц, проездов, предприятий и пр. В настоящее время именем цареубийцы Войкова названы:

• Станция метро «Войковская», Москва.

• Московский химический завод им. П. Л. Войкова (сейчас – ОАО «Аурат»).

• Первый, Второй, Третий, Четвёртый и Пятый Войковские проезды (названы в связи с близостью к заводу), Москва.

• ЗАО «Запорожский инструментальный завод им. П. Л. Войкова».

• Керченский металлургический завод им. Войкова.

• Кондитерская фабрика им. П. Л. Войкова, Херсон.

• Шахта им. П. Л. Войкова, Свердловская область.

• Железнодорожная платформа им. Войкова, Владимирская обл., Вязниковское напр.

• Колхозов им. П. Л. Войкова (без счёта).

Кроме того, посёлки Войково (прежнее название Айбар) в Первомайском районе Крыма и Войково (прежнее название Катерлез в Ленинском районе Крыма, а также улицы в следующих городах: Воронеже, Екатеринбурге, Житомире, Иркутске, Керчи, Кургане, Мелитополе, Михайловске (Краснодарский край, Крым), Муроме, Мытищах (Московская область), Новосибирске, Омске, Перми, Ростове-на-Дону, Самаре, Санкт-Петербурге, Серпухове (Московская область), Сочи, Старом Петергофе (Санкт-Петербург), Таганроге, Тобольске, Томске, Тюмени, Хабаровске и пр.

А на родине П. Л. Войкова – в городе Керчи до сих пор красуется памятник, установленный в его честь.

Так не слишком ли много ли чести для одного человека, замешанного в цареубийстве и прославленного не по заслугам, чуть ли не во вселенском масштабе? А ведь случись Петру Лазаревичу дожить до 1937 года, ещё неизвестно, как повернулась бы его судьба… И готов поспорить, что кончил бы он свою жизнь не столь эффектно, а где-нибудь в подвалах Лубянки… И тогда могила его красовалась бы не на Красной площади, а лежал бы он в какой-нибудь безымянной могиле, наподобие той, в которой нашли своё последнее пристанище его бывшие товарищи – А. Г. Белобородов и Ф. И. Голощёкин…

А как же в дальнейшем сложилась судьба Бориса Коверды, может спросить читатель?

Со дня своего ареста Б. С. Коверда содержался в тюрьме, откуда 13 мая был доставлен в суд для ознакомления с обвинительным заключением. Председатель суда И. Гуминский также объявил ему, что его дело будет рассмотрено в чрезвычайно ускоренном порядке.

15 июня 1927 года в 10 час. 45 мин. утра открылось заседание Чрезвычайного Суда под председательством И. Гуминского, членов суда: И. Козаковского и А. Скавинского, секретаря суда М. Маевской, в присутствии прокурора Апелляционного Суда К. Рудницкого, заслушавшее уголовное дело по обвинению Бориса Софроновича Коверды в преступлении по ст. 453 УК. После выступления сторон обвинения и защиты, а также допроса многочисленных свидетелей, суд удалился на совещание для вынесения приговора, продлившееся всего 50 минут. Зачитав приговор, И. Гуминский объявил заседание суда закрытым в 00 час. 45 мин. ночи.

Постановлением суда Борис Коверда был приговорён к лишению прав, бессрочным каторжным работам и возмещению судебных издержек. Однако в том же самом постановлении предлагалось на основании 775 Установления Уголовного Судопроизводства:

«…обратиться через г. Министра юстиции к г. Президенту Речи Посполитой с ходатайством о замене Коверде бессрочных каторжных работ теми же работами на пятнадцатилетний срок».

После того, как в 1931 году было отвергнуто его прошение о помиловании, Борис Коверда предпринял попытку самоубийства. Освобождён он был по амнистии в 1937 году, отбыв общей сложностью 10 лет наказания.

По выходу на свободу Б. С. Коверда уехал в Югославию, где в 1938 году сдал экстерном экзамен на аттестат зрелости при Первом Русском Великого Князя Константина Константиновича Кадетском Корпусе, базирующемся в городе Белая Церковь. С 1939 по 1945 годы Борис Софронович проживал вместе с женой Ниной Алексеевной и дочерью Натальей в нацистской Германии. (По другим сведениям, он, оставив жену в Германии, с 1941 года был в Югославском сопротивлении.) После войны, также с женой и дочерью, поочерёдно проживал в Швейцарии, Франции и ФРГ, откуда в 1952 году вместе с семьёй переехал в США. До 1963 года работал в издательстве газеты «Россия» (Нью-Йорк), а затем в типографии газеты «Новое Русское Слово».

Умер в Вашингтоне 18 февраля 1987 года. Похоронен на кладбище Православного монастыря РПЦЗ Новое Дивеево.

А вот бывшим идейным вдохновителям П. Л. Войкова повезло менее. Арестованные немцами как участники сопротивления, они оба не дожили до победы: М. И. Яковлев окончил свои дни в Освенциме (Аушвице), а А. В. Павлюкевич был расстрелян.

Столь пространный экскурс в биографию П. Л. Войкова можно было бы, конечно, изложить и в более краткой форме, если бы не одно «но». А именно – автор сделал сие преднамеренно, показав на многочисленных примерах, что таковая имеет мало чего общего с биографией этого человека, описанной в книгах М. К. Дитерихса и Р. Вильтона, на которые, зачастую, ссылалось немало авторов, и каковую до сих пор используют в своих работах некоторые современные исследователи.

Сафаров Георгий Иванович (1891–1942)

Следующим лицом «еврейской национальности» с лёгкой руки М. К. Дитерихса стал Г. И. Сафаров.

Но если хотя бы на время постараться отбросить все выдвинутые против него обвинения в превышении им власти и его связях с первыми лицами государства еврейской национальности, каких-либо биографических сведений о Г. И. Сафарове просто не остаётся. Попросту говоря, имеющиеся биографические сведения о нём весьма отрывочны… А между тем, этот человек был весьма значимой фигурой среди вождей «Красного Урала».

Георгий Иванович Сафаров (настоящая фамилия Сафарян) родился 23 октября (3 ноября) 1891 года в Санкт-Петербурге, в семье инженера-архитектора. Семья эта по своей сословной принадлежности относилась к мещанскому сословию. Его отец по национальности был армянином, а мать – полькой. Но во всех анкетах, заполненных рукой Г. И. Сафарова в разные годы, он в графе национальность всегда писал – «русский».

К революционному движению Георгий Сафаров примкнул в 14-летнем возрасте, будучи ещё учащимся гимназии.

С 1905 года – он активный член социал-демократических кружков и Социал-демократического Союза Молодёжи при Санкт-Петербургском Комитете РСДРП, который являлся неким прообразом созданного впоследствии Коммунистического Интернационала Молодёжи.

В марте 1908 года Г. И. Сафаров вступает в РСДРП, а в 1910 году подвергается первому аресту и высылается в Архангельскую губернию сроком на три года.

Через некоторое время он скрывается с места ссылки и под чужой фамилией (Вольдин) выезжает за границу, где знакомится с проживавшим в Цюрихе В. И. Лениным, который одним ему ведомым чутьём почти сразу же разглядел в нём будущего незаурядного политика, после чего причислил его к кругу своих ближайших соратников.

В мае 1912 года будущий «вождь мирового пролетариата» от лица Заграничного Бюро РСДРП посылает в Россию двух своих самых доверенных лиц: любимую женщину Инессу Арманд и 21-летнего Георгия Сафарова с целью оказания помощи в деле организации кампании по проведении выборов в IV Государственную Думу.

Пребывание на родине длилось недолго, так как уже довольно скоро Г. И. Сафаров был выслежен агентами полиции и в сентябре 1912 года снова арестован и приговорён к одному году крепости.

Летом 1913 года в связи с амнистией, объявленной по поводу 300-летия Российского Императорского Дома Романовых, Г. И. Сафаров получает свободу и освобождается под гласный надзор полиции.

Не желая оставаться в России, он при помощи социал-демократического подполья Санкт-Петербурга нелегально переправляется во Францию, откуда перебирается в Бельгию. Но пребывание в этой стране оказалось недолгим, поскольку уже в январе 1915 года он высылается из неё за антивоенную пропаганду.

Новым местом своего пребывания Г. И. Сафаров выбирает Швейцарию, где в то время находится его покровитель В. И. Ленин, который поручил ему ответственнейшую работу Секретаря Заграничного Бюро РСДРП, а фактически, своего личного секретаря.

С 4 по 6 апреля 1915 года в Берне, где проходила 12-я Международная социалистическая конференция молодёжи, собирается международная конференция членов РСДРП(б), на которую Г. И. Сафаров, как представитель примыкающих к ЦК молодёжных организаций, направляется по личной рекомендации В. И. Ленина, имея в кармане соответствующий мандат за его подписью.

Такая близость к В. И. Ленину на протяжении нескольких лет ещё больше поднимает авторитет Г. И. Сафарова не только в среде цюрихских большевиков, но и среди прочих партийных организаций, стоявших на ленинской платформе.

В апреле 1917 года Г. И. Сафаров в составе группы большевиков, возглавляемой В. И. Лениным и Г. Е. Зиновьевым, – пассажиров «пломбированного вагона», на деле являвшихся агентами влияния Германского Генерального штаба, вместе с женой В. С. Морточкиной возвращается в Петроград, где избирается в Петроградский Комитет РСДРП(б). Наряду с этим, он также вместе с Г. Е. Зиновьевым, И. В. Сталиным и В. М. Молотовым входит в состав редакционной коллегии «Правды».

После Октябрьского переворота Г. И. Сафаров направляется в Поволжье, где избирается членом Самарского Губернского Комитета РСДРП(б), откуда переводится на Урал и вводится в состав Екатеринбургского Городского Комитета РСДРП(б), а затем становится Товарищем Председателя Президиума Уральского Областного Совета.

В июле 1918 года Г. И. Сафаров выступает одним из ярых сторонников бессудного убийства Царской Семьи, по свершении которого пишет передовицу, фрагмент которой содержит следующие пассажи:

«Пусть при этом были нарушены многие формальные стороны буржуазного судопроизводства, и не был соблюден традиционно-исторический церемониал казни коронованных особ. Но рабоче-крестьянская власть проявила при этом крайний демократизм. Она не сделала исключения для всероссийского убийцы и расстреляла его наравне с обыкновенным разбойником. (…) Нет больше Николая Кровавого… И рабочие и крестьяне с полным правом могут сказать врагам: “Вы поставили ставку на императорскую корону? Она бита. Получите сдачи одну пустую коронованную голову…”»[138]

(Кстати, не исключена возможность того, что именно после этой, неудачно сформулированной Г. И. Сафаровым фразы, и появилась версия об отрубленных «царских головах», которые Шая Голощёкин вывез в Москву в заспиртованном виде.)

Некоторые исследователи также приписывают Г. И. Сафарову участие в руководстве убийством Алапаевских узников. И что для этого он, якобы, специально приезжал в Алапаевск. Но, поскольку об этом уже говорилось ранее, повторяться, думается, не стоит.

После сдачи столицы «Красного Урала» в июле 1918 года Г. И. Сафаров вместе с Ф. И. Голощёкиным руководит политической работой в 3-й Армии Восточного фронта.

С марта 1919-го – он, как один из самых активных участников «Военной оппозиции», вместе с К. Е. Ворошиловым и др. выступает против сторонников В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого, придерживающихся мнения о необходимости преобразования Красной Армии на принципах регулярности и единоначалия.

25 сентября 1919 года Г. И. Сафаров принимает участие в заседании Московского Комитета РКП(б), расположенного в Леонтьевском переулке. Присутствовавшие на этом форуме около 200 человек ответственных партийных и советских работников с нетерпением ждали приезда В. И. Ленина, который намеревался принять участие в его работе. В 9 часов утра в одно из открытых окон зала заседания была брошена бомба, в результате взрыва которой погибло 12 и было ранено 55 человек. Главной жертвой теракта стал Секретарь МГК РКП(б) В. М. Загорский (настоящая фамилия Лубоцкий), попытавшийся выкинуть брошенную в зал заседаний бомбу назад в окно. В числе лиц, получивших тяжёлые ранения, оказался и Г. И. Сафаров. (Позднее ВЧК установила, что этот террористический акт был попыткой покушения на В. И. Ленина по постановлению «Всероссийского Повстанческого Комитета революционных партизан» партии анархистов, в виде ответной меры за расстрел в Харькове видных махновцев.)

Весной 1920 года ЦК РКП(б) направляет Г. И. Сафарова в Среднюю Азию в качестве члена Туркестанской Комиссии ВЦИК и СНК Р.С.Ф.С.Р., где его на первом же заседании вводят в состав Туркестанского Бюро ЦК РКП(б). (По всей видимости, именно с этого времени он всерьёз начинает интересоваться Азией и историей населяющих её народов.)

С 8 по 16 марта 1921 года Г. И. Сафаров в качестве делегата принимает участие в работе проходившего в Москве X съезда РКП(б), на котором выступает содокладчиком И. В. Сталина по национальному вопросу. А это как раз был тот самый съезд, на котором было принято решение о начале НЭП’а и делегаты которого приняли участия в подавлении Кронштадского мятежа.

В апреле 1921 года Туркбюро ЦК РКП(б) начинает претворять в жизнь так называемую «земельно-водную реформу», имевшую целью возврат трудящимся казахам их исконных земель, «переданных царизмом уральскому и сибирскому казачеству», вследствие чего выносит решение о выселении с территории Семиречья (юго-восток современного Казахстана и частично Киргизии в районе озера Иссык-Куль) «кулацко-казачьего» элемента. Активным проводником этой «реформы» был Г. И. Сафаров, который здесь настолько «перегнул палку», что против проводимой им политики выступил даже Я. Х. Петерс, бывший в то время также членом Туркбюро ЦК РКП(б) и Уполномоченным ВЧК в Туркестане.

В начале 1922 года Г. И. Сафарова отзывают в Москву и назначают Секретарём Исполкома Коммунистического Интернационала, должность которого он – уже как специалист по Азии – совмещает с должностью Заведующего Восточным Отделом Коминтерна. Будучи «человеком» Г. Е. Зиновьева, он вскоре переезжает в Петроград, где последний назначает его Секретарём Смольнинского Районного Комитета РКП(б) Петрограда, которая автоматически вводит его в состав Петроградского Обкома РКП(б).

После этих назначений политическая карьера Г. И. Сафарова резко поползла вверх – на XI (март 1922 года) и XII (апрель 1923 года) съездах партии он избирается кандидатом в члены ЦК РКП(б).

После смерти В. И. Ленина проживающий в Ленинграде Г. И. Сафаров одновременно ведёт как непрерывную политическую дискуссию со «сменовеховцами» (представителями русской эмиграции Н. В. Устряловым и И. Г. Лежнёвым, считавшими, что Советская Россия уже «переродилась» и действует в национальных интересах), так и борьбу с «демоном революции» Л. Д. Троцким. Причём, в адрес последнего его выпады наиболее агрессивны. Так, в одной из своих «пикировок» Г. И. Сафаров заявил, что «Партия давно хочет набить морду Троцкому». Впрочем, и товарищ Троцкий не оставался в долгу, отпуская на счёт товарища Сафарова колкие цитаты из М. Е. Салтыкова-Щедрина, относя его к «игрушечного дела людишкам»…

Однако уже в 1925 году политическая ориентация Г. И. Сафарова резко меняется. Кажется, только вчера он клеймил позором Л. Д. Троцкого, а теперь уже вместе с ним и своим шефом – пока ещё всесильным Зиновьевым – вступает в так называемую «Объединённую оппозицию», от лица которой совершает нападки на И. В. Сталина. Пользуясь покровительством Г. Е. Зиновьева, он предпринимает попытку созыва в Ленинграде съезда комсомола и издания оппозиционного «линии Сталина» журнала «Большевик», как обособленного от московского теоретического партийного издания с одноимённым названием.

Расплата за подобное своеволие пришла в декабре 1925 года: на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) по инициативе И. В. Сталина Г. И. Сафаров был снят со всех занимаемых постов…

Однако, в отличие от притихших на время Л. Д. Троцкого и Г. Е. Зиновьева, урок Г. И. Сафарову на пользу не пошёл. Оставаясь одним из самых активных лидеров «Объединённой оппозиции», он продолжает выступать в качестве идеологического противника сторонников И. В. Сталина, поскольку считает, что при проведении в жизнь его линии в СССР будет построен не социализм, а государственный капитализм. Сам же Георгий Иванович, видимо, в параллели с воинствующими безбожниками, всегда относил себя к воинствующим интернационалистам!

В мае 1926 года приносящего партии столько беспокойства Г. И. Сафарова отправляют «в партийную ссылку», назначив его 1-м Секретарём Полпредства СССР в Китае. При этом, вынося такое решение, в первую очередь учитывали то обстоятельство, что сам он является специалистом не только по Азии, но и, в частности, по Китаю, современной политической истории которого им к тому времени было посвящено уже несколько монографий. В Китай Г. И. Сафаров попадает в самый разгар проходивших там бурных военных и революционных событий – Северного похода гоминьдановской Национально-революционной армии под командованием Чан Кайши, который в сотрудничестве с коммунистами предпринял попытку объединения страны военным путём.

В 1927 году Г. И. Сафарова пытаются «перекинуть» на работу в Торгпредство СССР, находившееся в Константинополе. Но он категорически отказывается, так как именно этот год был ознаменован крупными политическими событиями в жизни страны – борьбой со сталинской оппозицией. Поэтому после окончательного разгрома «троцкистско-зиновьевского блока» в жизни Г. И. Сафарова наступают серьёзные перемены.

18 декабря 1927 года постановлением Политбро ЦК ВКП(б) он исключён из партии, после чего арестован и Особым Совещанием при Коллегии ОГПУ осуждён к четырём годам высылки в Ачинск.

В отличие от «троцкистов», продолжавших занимать по отношению к «линии Сталина» открыто враждебную позицию, «зиновьевцы» уже через 11 месяцев, что называется, капитулировали, став к ней вполне лояльными. Такая «раскаявшаяся оппозиция» как нельзя лучше устраивала И. В. Сталина, посему многие бывшие политические противники были прощены и восстановлены в партии. 9 ноября 1928 года был восстановлен в партии и Георгий Сафаров, который после своего перерождения вновь был поставлен во главе Восточного Отдела Коминтерна.

Крепко запомнив «сталинский урок», Г. И. Сафаров уже более не примыкал к какой-либо политической оппозиции, вёл себя смирно и все последующие годы работал, не сколько как партийный функционер, а, скорее, как востоковед. И, надо сказать, что и на этом поприще он также смог добиться определённого успеха – став, фактически, историком-политологом, он разработал собственную теорию «аграризации» восточных стран. Однако работа есть работа, и теперь ему, помимо восточного направления, приходилось курировать в Коминтерне и африканское. (Ведь задуманная Мировая революция должна была «освободить от ига капитализма» не только рабочий класс Европы и Азии, но и порабощённые народы Африки, над которым также должно было быть водружено Красное Знамя труда!)

В 1933 году в Москве издаётся весьма фундаментальный по объёму труд Г. И. Сафарова «Очерки по истории Китая», в котором он проводит классический марксистский анализ истории этой страны. Развёртывая таковой на основе работ И. В. Сталина по национальному вопросу, он, тем не менее, допускает весьма серьёзную ошибку, приводя в этой работе выдержки из книги Л. Д. Троцкого «Перманентная революция», – книги, вышедшей в Берлине в 1930 году, то есть после выдворения «демона революции» за пределы СССР. (Это ему потом припомнят!)

В декабре 1934 года почти сразу же после убийства С. М. Кирова Г. И. Сафаров арестовывается по делу так называемого «Ленинградского центра».

28 декабря 1934 года на состоявшемся судебном процессе по этому делу, материалы в отношении ряда арестованных были выделены в отдельное производство, получившее название «Ленинградская контрреволюционная зиновьевская группа Сафарова, Залуцкого и др.». (Этому в немалой степени способствовал и сам Г. И. Сафаров, согласившийся сотрудничать со следствием и добровольно взявший на себя роль провокатора-осведомителя. Поэтому и назначенное ему наказание было достаточно мягким…) 16 января 1935 года Особое Совещание при НКВД СССР осудило Г. И. Сафарова на 2 года высылки.

Находясь в ссылке, Г. И. Сафаров продолжал строчить доносы на своих бывших товарищей, но это ему не помогло. Когда в 1936 году пошла вторая волна процесса над «зиновьевской оппозицией», Г. И. Сафаров был приговорён уже к пяти годам лагерей. В 1937 году он содержался в ВоркутЛаге, откуда был этапирован в Москву, где сначала находился в печально знаменитой Сухановской особорежимной тюрьме, а затем был переведён в Саратов, где содержался в бывшем Саратовском централе.

В 1942 году, когда фронт стал приближаться к Поволжью, Особое Совещание при НКВД СССР 27 июня 1942 года приговорило Г. И. Сафарова к высшей мере социальной защиты – расстрелу.

Приговор был приведён в исполнение 16 июля 1942 года. То есть, непосредственно, в канун 24-й годовщины со дня убийства Царской Семьи… И как в таком случае не согласиться с тем, что угол падения равен углу отражения! «Рабоче-крестьянская власть» и в отношении Г. И. Сафарова проявила «крайний демократизм». Она тоже не сделала для него «исключения» – расстреляла вместе с бандитами и уголовниками…

С началом реабилитации жертв сталинских репрессий, пришедшейся на конец 1950-х – начало 1960-х годов, дело «Ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы Сафарова, Залуцкого и др.» было пересмотрено Военной Коллегией Верховного Суда СССР и прекращено в связи с отсутствием состава преступления в действиях всех его участников, за исключением… Г. И. Сафарова. Аналогичная ситуация сложилась и с восстановлением его в партии. В то время, как все участники «группы Сафарова» были посмертно восстановлены в партии в 1990 году, сам он восстановлен не был, поскольку доподлинно была установлена его роль провокатора в этом «громком деле»…

Чуцкаев Сергей Егорович (1876–1944)

И, наконец, последним в списке лиц «еврейской национальности», причисленных к таковым М. К. Дитерихсом, оказался С. Е. Чуцкаев, о котором генералу, тем не менее, сведений «собрать не удалось»…

Сергей Егорович Чуцкаев родился 22 марта 1876 года в деревне Сугат Камышловского уезда Пермской губернии в семье станционного смотрителя. Сын небогатых родителей, он стремился получить хорошее образование и сумел поступить в Екатеринбургскую мужскую гимназию.

Учился Сергей Чуцкаев, судя по всему, отменно, так как в полученном им аттестате было отмечено, что он имел «отличное поведение», «отличное прилежание» и «весьма хорошую любознательность». На выпускных экзаменах Сергей Чуцкаев по большинству предметов получил оценку «отлично», сдав лишь три предмета на «хорошо».

Как он сам позднее писал в своей биографии: «жизнь на старом Сибирском тракте (знаменитая Владимирка) оставила след с детства».

«1881–1883 гг. – продолжал С. Е. Чуцкаев, – были полны разговорами о политических ссыльных. Ярко помню одну большую партию политиков – беззаботную и веселую, которую мы издали, из-за цепи солдат, наблюдали на сугатском этапе. Сочувствие к этим людям было, понимания – никакого.

В 1884 г. переехали в гор. Камышлов. Там учился в приходском училище и уездном. Среда была мещанская. Интересов к общественной жизни не существовало.

В 1887 г. поступил в Екатеринбургскую гимназию. Камышловское воспитание и толстовско-деляновская дисциплина делали из меня смирного и аккуратного гимназиста, усердно занимавшегося классическими языками и математикой. В пятом классе прочитал Писарева. Он перевернул все мировоззрение. Из религиозного мальчика, любившего помечтать над Пушкиным, Тургеневым, графом Монте-Кристо (Дюма), превратился в ярого нигилиста. Купленный ранее на заработанные деньги Пушкин пошел на толкучку. Выписал «Научное Обозрение» Филиппова, когда оно выходило еженедельными тетрадками, и усердно изучал их. Потом появились К. Фохт, Бюхнер, Молешотт, Сеченов. Возникло желание заниматься естествознанием. Последние годы гимназии были годами моральной каторги, так хотелось бросить Т. Ливия, оды Горация, “Антигону”, “Илиаду”, чтобы скорее заняться вопросами синтеза белковых веществ. Переход от писаревского индивидуализма, замыкавшегося на впитывании естествознания, возне с астрономической трубой, резании трупов птиц и кошек, – к общественным настроениям происходил в седьмом классе гимназии (1893–1894 гг.). Принял участие в кружке учащихся. Читали “Исторические письма” Мартова, писали рефераты, спорили, поправляли друг друга. Дома в одиночку читали нелегальную литературу “Народной Воли”. Здесь впервые сложились общественные симпатии и желание работать “на благо народа” и “оплатить ему свой долг критически мыслящей личности”. Тогда же делались первые попытки поработать для революции. Занимался с кружком учениц акушерской школы, печатал на гектографе систематический указатель для чтения легальной прогрессивной литературы и проч. Чтение Добролюбова, Чернышевского, романов “Кто виноват”, “Что делать”, “Знамения времени” – ещё более содействовало закреплению радикального настроения[139].

То есть, как следует из сказанного, свой первый нелегальный ученический кружок «с известным нигилистическим нестроением», Сергей Чуцкаев начинает посещать, будучи учеником 7-го класса. И именно к этому времени относятся его первые шаги на ниве нелегальной деятельности: занятия с кружком курсисток акушерских курсов и «участие в издании на гектографе “Систематического указателя по чтению народнической литературы”».

Но именно эта самая кружковая деятельность не обошлась без последствий. Будучи учащимся 8-го класса, он впервые знакомится с полицией или, по его собственному выражению, получает «первое жандармское крещение». Кружок разогнали, а его участники не пострадали лишь в силу своего малолетства, а также потому, что юные революционеры заранее были предупреждены «одним осведомлённым обывателем».

Окончив гимназию в 1895 году, Сергей Чуцкаев мечтает двигать науку в области химии и физиологии, для чего поступает в Императорский Казанский Университет.

В первые месяцы учёбы он «с величайшим благоговением» слушает лекции профессоров по естественным наукам, а также работает в анатомическом, ботаническом и зоологическом кабинетах.

«Однако сплетни и вообще полная осведомлённость о грызне и склоках между профессорами, – писал он далее, – скоро так оттолкнули от желания ученой карьеры, что университет был заброшен, и всё время отдавалось чтению “Коммунистического манифеста”, исторических статей К. Маркса, “Критических заметок” Струве, Бельтова, Волгина, “Эрфуртской программы” Каутского и происходившей тогда полемики между марксистами и народниками»[140].

После ознакомления с марксистской литературой «налёт народничества» и вера в идеалы народовольцев отпали навсегда. И теперь студент Чуцкаев, по его же собственному признанию, примыкает к наиболее радикальной части марксистской среды студенчества.

В 1896 году он переводится на учёбу в Императорский Санкт-Петербургский Университет. Но в стенах этого старейшего учебного заведения Сергей уже не мечтает о карьере учёного – все его мысли направлены на активную революционную работу. Продолжая своё марксистско-революционное воспитание, он всерьёз поглощён изучением «Капитала» К. Маркса, работ В. И. Ленина, а также различной литературы по политэкономии.

Во время учёбы в университете он близко сходится с разделяющими его взгляды студентами, подобно ему вставшими на скользкий путь революционной борьбы. Теперь он уже почти не посещает лекции (за исключением лекций профессора Исаева по политической экономии), а для того, чтобы хоть как-то прокормить себя, работает в университетской химической лаборатории, занимаясь качественным анализом химических веществ. У него теперь другие интересы: печатание на гектографе прокламаций и брошюр для «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», их распространение, кружковая работа среди рабочих.

4 марта 1897 года, за участие в Ветровской демонстрации (организованной около Казанского собора представителями Совета объединённых землячеств и студенчеством в знак протеста против самосожжения узницы тюрьмы Трубецкого бастиона народоволицы М. Ф. Ветровой) Сергей Чуцкаев был арестован и впервые отбывал наказание в печально известных «Крестах».

Выйдя на свободу, С. Е. Чуцкаев попал под негласный надзор полиции, поэтому, когда в мае этого же года он намеревался отправиться на родину, к нему в дом нагрянула полиция. И, как выяснилось, не зря. Ибо в ходе обыска у него на квартире было обнаружено большое количество запрещённой литературы, пишущая машинка и много прочих компрометирующих его улик.

Будучи вновь арестованным по делу «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», он пробыл в заключении год, после чего был выслан в административную ссылку сроком на 2 года. Оную отбывал у себя на родине – в Камышлове и по специальному приглашению Председателя Земской Управы смог поступить туда на службу в должности секретаря.

С этого времени, как он вспоминает, вся его последующая жизнь «протекает между земством и революцией, за исключением 1902–1904 г.г., когда выезжал в Германию, пытаясь в университете закончить химическое образование. Бросил. Не хватило денег»[141].

И всё же, главная причина, заставившая Сергея Чуцкаева прервать учёбу в одном из лучших учебных заведений Германии, крылась не только в одном лишь недостатке материальных средств. А, думается, ещё и в том, что в августе 1903 года студент Чуцкаев становится членом РСДРП и записывается в её большевистскую фракцию. И теперь его, – когда-то одарённого и любознательного юношу, – занимает, не сколько учёба, сколько собственная политическая деятельность.

Следуя из-за границы домой, Сергей Чуцкаев выполняет поручение Н. К. Крупской – завозит в Гомель, Тулу и Москву экземпляры одного из так называемых «первомайских листков» В. И. Ленина. Но по дороге подхватывает рожистое воспаление головы, на лечение которого уходит полгода. Поэтому к подпольной революционной работе он смог вернуться лишь весной 1905 года.

Обосновавшись в Екатеринбурге, С. Е. Чуцкаев некоторое время работает хроникёром газеты «Уральская жизнь», в которой нередко публикует заметки, повествующие об эксплуатации рабочих капиталистами. Но случалось и так, что в некоторых случаях эти заметки становились поводом для его судебного преследования. Работая в газете, С. Е. Чуцкаеву довольно быстро удаётся наладить связи с большевистским подпольем. В сентябре этого же года он знакомится с Я. М. Свердловым, по рекомендации которого избирается членом Екатеринбургского Комитета РСДРП.

1 мая 1906 года С. Е. Чуцкаев арестовывается по подозрению в принадлежности к РСДРП и почти полгода содержится в Екатеринбургском Тюремном Замке.

После своего освобождения за недостаточностью улик в сентябре 1906 года С. Е. Чуцкаев застаёт Екатеринбургскую организацию РСДРП в состоянии практически полного разгрома.

Некоторое время он проживает в Екатеринбурге, а затем, опасаясь нового ареста, выезжает в Уфу, где продолжает вести подпольную работу, а также участвует в избирательной кампании по выборам во Вторую Государственную Думу. Проживая в Уфе, С. Е. Чуцкаев изредка наведывается в Екатеринбург. Так, в частности, 8 февраля 1906 года он участвует в работе II Уральской Областной Конференции РСДРП, проходившей под руководством Я. М. Свердлова. По окончании конференции С. Е. Чуцкаев уезжает в родной Камышлов, откуда продолжает наведываться в Екатеринбург, где ведёт агитационную работу среди рабочих, крестьян и солдат местного гарнизона.

В течение всего 1909 года С. Е. Чуцкаев неоднократно подвергается многочисленным обыскам, а также допросам в Камышловском уездном Жандармском Управлении.

Во второй половине 1910 года С. Е. Чуцкаев переезжает в Челябинск, где работает в редакции газеты социал-демократического направления «Голос Приуралья». Но уже в марте 1911 года он вновь переезжает в Екатеринбург, где опять поступает на службу в местное земство. Однако рассчитывать на быстрый карьерный рост в земстве не приходилось, так как полиция не выпускала его из поля зрения.

Вспоминая позднее об этом времени, С. Е. Чуцкаев назовёт период с 1909 по 1911 годы «организационным безвременьем», в котором ему, по большей части, приходится состоять лишь «на газетной службе», что для него было, «хуже всякой тюрьмы».

В 1912 году он снова участвует в избирательной кампании по выборам в Четвёртую Государственную Думу от социал-демократической партии.

Начиная с февраля 1913 года С. Е. Чуцкаев вместе в членом ЦК РСДРП Ф. И. Голощёкиным предпринимает попытку восстановления партийной работы на Урале, прерванную в связи с последним арестом Голощёкина.

В августе этого же года он снова переезжает в Челябинск, где поступает на службу в органы земского самоуправления.

В июне 1915 года С. Е. Чуцкаев вновь меняет место жительства и перебирается в Оренбург, где продолжает свою трудовую деятельность в качестве Секретаря Оренбургской губернской Земской Управы.

С началом Февральской смуты С. Е. Чуцкаев и его наиболее близкие товарищи по партии участвуют в организации уже легального Оренбургского Комитета РСДРП, а также местного Совдепа. Ореол пламенного борца с Самодержавием помогает С. Е. Чуцкаеву уже в апреле 1917 года занять пост Помощника Оренбургского Губернского Комиссара Временного Правительства (на котором он находится до 23 июня 1917 года, то есть до окончания так называемого «периода двоевластия») и одновременно быть избранным в состав Оренбургского Совдепа.

В начале ноября 1917 года Екатеринбургский Комитет РСДРП приглашает С. Е. Чуцкаева для работы в Екатеринбург, куда он сразу же выезжает. А месяцем позднее, его избирают депутатом Учредительного собрания от Оренбургской губернии и одновременно делегируют в состав Оренбургской Городской Думы. Однако к моменту его избрания Сергея Егоровича в Оренбуржье уже не было. Он окончательно перебрался в столицу «Красного Урала», где его по скандальной репортёрской работе в «Уральской жизни» хорошо знали не только местные большевики, но и обычные горожане. Поэтому, умело используя авторитет С. Е. Чуцкаева, екатеринбургские большевики сначала провели его в состав Екатеринбургской Городской Думы, а затем содействовали его избранию Городским Головой, должность которого он занял с 19 ноября 1919 года.

Встав во главе города, Сергей Егорович Чуцкаев с головой окунулся не столько в хозяйственную, сколько в политическую работу, поскольку к этому времени в Екатеринбурге уже действовал Исполком Уральского Областного Совета рабочих и солдатских депутатов, который целенаправленно перехватывал инициативу у старых органов власти. Встав у кормила власти, С. Е. Чуцкаев начал активно содействовать тому, чтобы Екатеринбургская Городская Дума быстро превратилась в дублёра Совдепа. Говорить же о нормальной работе Думы в этот период просто не приходится, так как часть думских гласных, особенно из числа кадетов, была объявлена вне закона и находилась в розыске. Поэтому в марте 1918 года С. Е. Чуцкаев, выполняя решение Екатеринбургского Горкома РКП(б), объявил о роспуске Екатеринбургской Городской Думы.

После ликвидации этого старого органа власти С. Е. Чуцкаев в этом же месяце был избран (а, фактически, назначен) Председателем Президиума Исполкома Екатеринбургского Городского Совета.

С образованием в январе 1918 года Екатеринбургской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией под председательством известного уральского боевика М. И. Ефремова, С. Е. Чуцкаев входит в состав членов её коллегии (хотя он никогда не указывал в анкетах своё непосредственное отношение к этой организации). Поэтому на чекистской деятельности С. Е. Чуцкаева хотелось бы остановиться несколько подробнее, так как его дебютом на этом поприще стало «дело Князя Г. Е. Львова», о личности которого хотелось бы сказать несколько слов.

После своей отставки бывший Председатель Совета Министров Временного Правительства Князь Г. Е. Львов уехал в Оптину пустынь, а после Октябрьского переворота, опасаясь расправы со стороны новой власти как тяготеющего к кадетам бывшего их лидера (ВЦИК издал декрет, в котором вожди кадетской партии были объявлены врагами народа, подлежащими аресту), он выехал в Тюмень. (В Сибири Князя Г. Е. Львова ещё хорошо помнили по участию в деле столыпинской переселенческой реформы.) Поэтому, поселившись в Тюмени, он надеялся продолжить свою работу по изучению этого края. (В своё время Князь Г. Е. Львов в качестве депутата Государственной Думы и Председателя Врачебно-продовольственного Комитета, в компетенцию которого входили проблемы переселенцев и беженцев, некоторое время проживал в Иркутске, занимаясь также и вопросами исследования сибирских земель с точки зрения их пригодности для хлебопашества и возможности извлечения прочих экономических выгод.)

Однако в Тюмени к весне 1918 года Советская власть резко изменила его планы. 28 марта он был арестован сотрудниками так называемого «Летучего отряда» Екатеринбургского ЧК под командованием М. А. Зайпкуса, командированного из столицы «Красного Урала» в Тюмень для изъятия ценностей у местной буржуазии и наиболее зажиточных граждан. Аресту Князя Г. Е. Львова предшествовало задержание Поручика Н. В. Заболотского, который, собственно говоря, и сообщил чекистам о его месте пребывания в Тюмени. (Позднее Н. В. Заболотский был выпущен на свободу в качестве «приманки», но сумел скрыться.) Вместе с Князем Г. Е. Львовым были арестованы и его московские друзья: бывший Земский Врач Князь А. В. Голицын и бывший Мировой Судья Н. С. Лопухин.

После ареста Князя Г. Е. Львова мнения о его дальнейшей судьбе разделились. Находящиеся в отряде бывшие балтийские матросы (прибывшие в Екатеринбург вместе с П. Д. Хохряковым) предлагали отправить его в Кронштадт, а уральские красногвардейцы – передать в распоряжение Уральского Областного Совдепа. В конце концов уральцам удалось одержать верх, и Князь Г. Е. Львов был доставлен в столицу «Красного Урала», где на положении арестованного около недели жил в привезшем его и всех остальных арестованных в железнодорожном вагоне, а затем был помещён в местную тюрьму. (Дело в том, что охрана начала проявлять симпатии к своим узникам – проводить в беседах совместные чаепития, предоставлять право неограниченных прогулок и встреч с родными, прибывшими к ним из Тюмени, снабжать арестованных газетами и т. д. Но как только слухи об этом дошли до Исполкома Уральского Облсовета, от последнего последовало распоряжение о переводе всех арестованных в помещение городской тюрьмы.)

Поначалу уральские властители (Ф. И. Голощёкин, М. Х. Поляков и др.) инкриминировали Князю Г. Е. Львову абсолютно беспочвенное обвинение в организации контрреволюционного «Правительства береговой полосы» во Владивостоке. А затем, когда оно было отброшено за сугубой его нелепостью, Князя стали обвинять в никогда не существовавшем заговоре, якобы имевшем своей целью осуществить «побег Царской Семьи». (На самом же деле, Князь Г. Е. Львов вместе с упомянутыми ранее лицами, ещё находясь в Москве, организовал «Общество Содействия торгово-промышленному развитию России», целью создания которого являлось сохранение природных богатств Сибири и Дальнего Востока.) Проявить самоуправство и расстрелять собственной властью Князя Г. Е. Львова без ведома на то центральных властей уральские власти так и не решились. Тем более, что это был не какой-то там «рядовой князь», а бывший Премьер-Министр, имя которого было известно во всём мире.

Слух о незаконном аресте Князя Г. Е. Львова быстро долетел до Москвы, следствием чего стала телеграмма Заместителя Народного Комиссара Юстиции П. А. Красикова, направленная на имя руководства Уральской области с копией, адресованной лично Уральскому Областному Комиссару Юстиции М. Х. Полякову[142].

В своём ответном послании на имя Народного Комиссара Юстиции П. И. Стучки М. Х. Поляков пояснил, что:

«Задержанные Львов и другие числятся за Следственной Комиссией Областного Совета. Производятся [в] срочном порядке дознания»[143].

А так как дело с дознанием умышленно затягивалось, потребовалось вмешательство всемогущего Председателя Президиума ВЦИК Я. М. Свердлова, пользовавшегося на Урале непререкаемым авторитетом. В своей депеше он тоном, не терпящим возражения, приказывал:

«Сообщите немедленно [о] судьбе арестованных Львова, Лопухина, Голицына»[144].

Миновало три месяца, а каких-либо обвинений ни Князю Г. Е. Львову, ни арестованным вместе с ним лицам, предъявлено не было. При этом следствием было установлено, что, выехав из Москвы осенью 1917 года, Князь Г. Е. Львов проживал в Тюмени, где вместе с группой близких ему людей (Лопухиным, Голицыным и др.) пытался организовать в Сибири Акционерное Общество «Рынок», которое свой основной капитал планировало построить на торговле пушным товаром. С этой целью, а также с целью установления контактов с американскими предпринимателями, изучались экономические возможности различных сибирских регионов. (Арест Князя Г. Е. Львова происходил у дома Н. С. Лопухина, позднее также арестованного в качестве соучастника.)

В ходке обыска, произведённого на квартире князя, в числе прочих бумаг делового и личного характера, были изъяты черновые и дневниковые записи его тётки Писаревой, свидетельствующие о посещении упомянутого жилища неким Ладыжинским, объезжающим сибирские города с целью формирования «добровольческих белогвардейских дружин». И хотя из этих документов также было видно и то, что позиция Князя Г. Е. Львова по этому вопросу была скорее нейтральной, нежели контрреволюционной, он, тем не менее, продолжал оставаться под следствием, которое во что бы то ни стало пыталось доказать его сопричастность к организации тайного сообщества, ставившего перед собой задачу освобождения находящейся в Тобольске Царской Семьи. А для достижения этой цели лучшего прикрытия, чем поездки по Сибири и налаживание всевозможных связей с иностранцами, и нельзя было придумать. (Так, по крайней мере, считало следствие, проводимое Екатеринбургской ЧК при самом деятельном участии её Председателя М. И. Ефремова, а также члена её коллегии С. Е. Чуцкаева и Заместителя Уральского Областного Комиссара Юстиции Я. М. Юровского.)

Кстати сказать, делу, которое в самом прямом смысле, что называется, «шили» против Князя Г. Е. Львова, было присвоено весьма помпезное даже по тем временам наименование. Не имея какой-либо доказательной базы, оно уже заранее значилось как «Следственное дело по обвинению бывшего князя Львова Г. Е. и др. в совершении контрреволюционных выступлений, направленных против основ советского строя, установленного в России волею рабочих и крестьян».

Предъявляя же подследственному различные обвинения, уральские вожди, прежде всего, строили свои обвинения на личных домыслах, ключевым из которых был тот, что лучшей кандидатуры на роль главного организатора этого дела, чем Князь Г. Е. Львов – просто не найти. Поскольку по сравнению с ним ни бывший Поручик Б. Н. Соловьёв, ни «маленький Марков», ни даже епископ Гермоген не подходили на эту роль, ни по авторитету, ни по значимости своего политического веса.

А ещё Князю Г. Е. Львову вменялась в вину встреча с его однофамильцем – бывшим Обер-Прокурором Святейшего Синода В. Н. Львовым, которая происходила на его квартире в ночь на 12 марта 1918 года.

И как ни пытался Князь Г. Е. Львов доказать, что вся его предыдущая политическая деятельность носила по отношению к Николаю II явно враждебный характер, следствие по-прежнему гнуло свою линию – контрреволюционный заговор налицо. А отсутствие улик – есть не что иное, как работа опытного конспиратора и затаившегося врага Советской власти. Но главное, чего больше всего опасался Князь Г. Е. Львов, это царившей в то время обстановки полнейшего беззакония.

«Ни законов, ни границ власти этих людей над населением не существовало», – вспоминал он впоследствии, – “Закон”, которым они руководствовались, на их языке назывался “революционной совестью”»[145].

Помогли же Князю Г. Е. Львову, в чём он нисколько не сомневался, его друзья, которые через близких к В. И. Ленину людей убедили последнего принять, наконец, какое-то решение в отношении «дела Львова»: либо предъявить ему конкретное обвинение, либо отпустить на свободу. И хотя какого-либо письменного подтверждения этому не сохранилось, однако факт остаётся фактом – 4 июня 1918 года Князь Г. Е. Львов был отпущен на свободу.

Но и на этом его муки не закончились. Не желая далее искушать свою судьбу, он сразу же отбыл в Тюмень, где по недоразумению вновь был задержан, но теперь уже сотрудниками Тюменского ЧК, которые доставили его назад в Екатеринбург. И только лишь по выяснению всех «новых обстоятельств» его задержания, Князь Г. Е. Львов был окончательно отпущен, после чего немедленно отбыл на территорию, находившуюся к тому времени под юрисдикцией Комуча.

Читатель должен помнить, что на момент приезда первой части Царской Семьи в Екатеринбург 17/30 апреля 1918 года С. Е. Чуцкаев занимал должность Председателя Президиума Исполкома Екатеринбургского Городского Совета. Однако мало кто из читателей знает, что он был ещё и членом «чрезвычайной тройки» (Б. В. Дидковский, П. Л. Войков и С. Е. Чуцкаев), ответственной за перевозку Царской Семьи из Тобольска в Екатеринбург. А также и то, что он вместе с А. Г. Белобородовым и Б. В. Дидковским встречал Августейших Узников у порога дома Ипатьева. И свидетельством сему – отрывок из стенограммы выступления бывшего Уральского Областного Комиссара Жилищ А. Н. Жилинского на «Совещании Старых Большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале», которое происходило в том самом доме Ипатьева 1 февраля 1934 года:

«Начался момент их привоза. Приехали и осмотрели дом: Филипп (Ф. И. Голощекин. – Ю. Ж.), Белобородов, Дидковский, Чуцкаев».

Утверждая, что принимать Царскую Семью от В. В. Яковлева поехали А. Г. Голощёкин, Б. В. Дидковский и С. Е. Чуцкаев, А. Н. Жилинский, вероятнее всего, был ближе к истине. Но тогда не совсем понятно, почему в своих воспоминаниях А. Г. Белобородов «заменяет» С. Е. Чуцкаева на Ф. И. Голощёкина. А ведь С. Е. Чуцкаев в то время был не только Председателем Президиума Исполкома Екатеринбургского Городского Совета (на ответственности которого лежало как питание, так и всё материально-техническое обеспечение арестованных), но и членом «чрезвычайной тройки», ответственной за перевод Царской Семьи в Екатеринбург.

А, может быть, в этом сказалось личное отношение А. Г. Белобородова к С. Е. Чуцкаеву?

После того, как Царская Семья и часть находящихся при Ней лиц были расселены в доме Ипатьева, приехавший с ними Князь В. А. Долгоруков был доставлен в Екатеринбургскую городскую тюрьму № 2 (Арестный дом), где был обыскан лично С. Е. Чуцкаевым и Б. В. Дидковским. Причём, первый изъял имевшиеся среди личных вещей Князя «револьверы», из наличия которых Уралсоветом впоследствии была раздута целая история. И которые на деле оказались всего лишь дуэльной парой капсюльных пистолетов, которые С. Е. Чуцкаев впоследствии сдал в музей Уральского общества любителей естествознания. А второй, изъяв у князя принадлежавшие Царской Семье деньги в сумме 80 000 руб., выдал ему в этом расписку. (После освобождения Екатеринбурга от большевиков обнаруженный труп Князя В. А. Долгорукова был опознан именно по этой расписке.)

Весь период содержания Царской Семьи и Её слуг в Доме Особого Назначения, – с апреля по июль 1918 года, – в ведении Екатеринбургского Горсовета находилось обеспечение арестованных всем необходимым. А именно: трёхразовым питанием, доставкой в дом продуктов, закупкой предметов первой необходимости (самовар, кувшины, тазы и пр.), стиркой белья, ремонтом канализационной системы, установкой системы сигнализации, ремонтом и устранением неполадок в электрическом оборудовании, очисткой выгребных ям и пр. Непосредственно все эти хлопоты были возложены на Товарища Председателя Президиума Екатеринбургского Горсовета Р. Ф. Загвозкина, у которого хранилось специальное дело под названием «О жильцах Дома Ипатьева», куда подшивалась вся связанная с этим документация.

Через несколько дней после заселения в ДОН Царственных Узников, все ключи от принадлежащего им багажа, запертого в каретном сарае, были переданы С. Е. Чуцкаеву, который вернул их в комендантскую комнату уже после совершённого преступления.

После падения Екатеринбурга С. Е. Чуцкаев эвакуируется в Пермь, а затем в Вятку. Но уже в августе месяце Сергея Егоровича переводят в Москву, где по рекомендации старого уральского товарища Н. Н. Крестинского – в то время Наркома финансов Р.С.Ф.С.Р. – назначают его заместителем.

С 18 по 23 марта 1919 года С. Е. Чуцкаев в качестве делегата от Екатеринбургской партийной организации участвует в работе проходившего в Москве VIII съезда РКП(б).

В должности замнаркома он начинает заниматься ликвидацией всех финансовых институтов прежней власти (департаментов бывшего Министерства Финансов, банков, сберегательных касс, имущественного страхования, страхования жизни, государственных займов, налоговой системы и пр.), а также руководит подготовкой аннулирования денежной системы и превращения государственного бюджета в бюджет народного хозяйства.

Приблизительно в это же самое время С. Е. Чуцкаев на некоторое время входит в состав Малого Совнаркома (изначально – Комиссия при Совнаркоме). С конца 1919 года по «архисекретному» поручению В. И. Ленина через Московский Союз Потребительских Обществ (МСПО) он ведает распределением продовольственных пайков, выдаваемых двумстам наиболее ответственным специалистам всех ведомств (так называемых «чуцкаевских пайков»). То есть тех самых пайков, которые к концу 20-х годов превратились в пайки «совнаркомовские», «академические» и др.

В январе 1921 года ЦК РКП(б) направляет С. Е. Чуцкаева в Омск в качестве Заместителя Председателя Сибирского Революционного Комитета – высшего органа государственной власти Р.С.Ф.С.Р. в восточных районах Сибири. Почти сразу же с этим назначением С. Е. Чуцкаева вводят в состав Сибирского Бюро РКП(б).

Описываемый период приходился на то время, когда на территории Сибири ещё весьма актуальными оставались разного рода мятежи и мелкие восстания. Так, С. Е. Чуцкаев в своей телеграмме от 29 марта 1921 года, отправленной на имя Председателя Тюменского Губисполкома С. А. Новосёлова, сообщал:

«Военное командование доносит Сибревкому, что [в] полосе, очищенной войсками от банд, весьма слабо ведется работа по восстановлению советских организаций, результатом чего является неуверенность [в] частях [в] отношении обеспечения тыла. Прошу сообщить действительное положение вещей, что предпринимается [Вами. Это] важно для нашего согласованного ходатайства перед центром [о] присылке работников, если у Вас в них недостаток. № 267/а.

Зампредсибревкома Чуцкаев»[146].

Ответом на любые выступления против новой власти был Красный Террор, который в то время ещё широко практиковался на территории Советской России. И, конечно же, на территории Сибири, которая в тот год «только лишь очистилась от колчаковских банд». Во главе такового стоял Полномочный Представитель ВЧК по Сибири И. П. Павлуновский, единоличным решением которого и подвластной ему коллегии выносились все смертные приговоры. И один из наглядных примеров этому – решение Сибирского Чрезвычайного Революционного Трибунала при Сибревкоме от 30 мая 1920 года в отношении судеб бывших «колчаковских министров».

Посему, в сентябре 1921 года Сибирское Бюро РКП(б) выделило из своего состава С. Е. Чуцкаева в качестве своего представителя в Полпредстве ВЧК по Сибири с целью совместного с чекистами санкционирования смертных приговоров.

После откомандирования Председателя Сибирского Ревкома И. Н. Смирнова в Петроград по ходатайству Г. Е. Зиновьева на его место назначается С. Е. Чуцкаев, который выполняет обязанности председателя до мая 1922 года, после чего вновь отзывается в Москву в распоряжение ЦК РКП(б).

До мая 1923 года он работает в системе Наркомфина СССР под непосредственным руководством Г. Я. Сокольникова (настоящая фамилия Бриллиант), который сменил прежнего наркома Н. Н. Крестинского. (Помимо должности наркома, Н. Н. Крестинский с 1921 года был ещё назначен и Полпредом СССР в Германии, посему большую часть времени находился в Берлине.) Но теперь С. Е. Чуцкаеву приходится выполнять задачи, прямо противоположные тем, которые он выполнял прежде. Как член Коллегии Наркомфина СССР, он участвует в восстановлении денежной системы СССР, государственных займов, государственной системы страхования, системы налогообложения, а также вопросов, связанных с формированием государственного бюджета.

С 17 по 23 апреля 1923 года С. Е. Чуцкаев участвует в работе XII съезда РКП(б), на котором избирается членом Центральной Контрольной Комиссии ЦК РКП(б). После избрания членом Президиума ЦКК РКП(б) Сергей Егорович, продолжая сохранять за собой членство в Коллегии Наркомфина СССР, переходит на работу в это учреждение.

С 1924 по 1927 год С. Е. Чуцкаев работает в системе Рабкрина, занимая должность Заместителя Наркома Рабоче-Крестьянской Инспекции СССР.

Несмотря на то, что вся трудовая деятельность С. Е. Чуцкаева связана с Москвой, он не прерывает своих связей с Уралом, и с 1925 по 1928 годы является сотрудником издававшегося в Свердловске журнала «Хозяйство Урала».

В марте 1927 года ЦК ВКП(б) командирует С. Е. Чуцкаева в Хабаровск, где тот избирается Председателем Дальневосточного Краевого Исполнительного Комитета Советов и членом Дальневосточного Крайкома ВКП(б).

С 1929 года С. Е. Чуцкаев снова в Москве, где возглавляет Бюджетную Комиссию ЦИК СССР.

В 1933 году С. Е. Чуцкаева «перебрасывают» на дипломатическую работу, назначив Полномочным Представителем СССР в Монгольской Народной Республике.

В 1935 году С. Е. Чуцкаев опять отзывается в Москву, где снова возглавляет Бюджетную Комиссию ЦИК СССР. Пост председателя этой комиссии был последней крупной должностью, занимаемой Сергеем Егоровичем. Ибо к тому времени уже давно определились как внутрипартийные враги И. В. Сталина, так и его ярые сторонники. С. Е. Чуцкаев же не относился ни к тем, ни к другим… Посему и сменил этот пост на должность Главы Комитета по землеустройству трудящихся евреев.

Конечно же, это назначение было, в известной мере, политическим низложением. Ведь И. В. Сталин, как мы помним, любил пошутить! Однако это было всё же лучше, чем арест с вытекающими из него последствиями… Тем не менее, вскоре на голову Сергея Егоровича свалились-таки и другие напасти – он был снят со всех постов и исключён из партии. После этого он некоторое время ожидал ареста, но такового не последовало.

По семейному преданию от ареста и неминуемого в дальнейшем расстрела Сергея Егоровича спас не кто иной, как Иосиф Виссарионович, сказавший как-то, что «для Чуцкаева хватит и исключения из партии»… Мотивы подобной сталинской «милости» точно неизвестны. Ибо причина таковой может быть двоякой: либо И. В. Сталин не без симпатии относился к Чуцкаеву, либо не видел в нём самостоятельного политика, представляющего собой какую-нибудь угрозу. А, скорее всего, – и то, и другое.

Не желая более испытывать свою судьбу, С. Е. Чуцкаев, оставив в Москве семью, переехал на Урал. Первое время жил в Камышине, а затем в Свердловске.

Умер 1 марта 1944 года. Похоронен в Свердловске.

* * *

Вот, собственно говоря, и всё, что хотел сказать автор о тех самых «евреях» нееврейского происхождения, оставивших свой след в деле цареубийства. Ведь, в конечном итоге, совсем не важно – были они этническими евреями или же нет! А главное – что все они (к какой бы национальности не принадлежали) были людьми, как минимум, безнравственными и, к тому же, ещё излишне самонадеянными. Закономерным же итогом всего их жизненного пути стали: либо – стенка, либо – пуля, либо – выселки. И, конечно же, объединяющее всех троих всеобщее дальнейшее забвение. То есть, итог, которому вряд ли кто из нас, живущих сегодня, может позавидовать…

И, тем не менее, автор искренне надеется, что изложенные в этой главе биографические сведения об А. Г. Белобородове, П. Л. Войкове, Г. И. Сафарове и С. Е. Чуцкаеве всё же помогут некоторым исследователям «царской темы» впредь быть осторожнее в своих умозаключениях, связанных с необдуманным развешиванием «еврейских ярлыков» на упомянутых лиц, каковые на деле не имели к еврейству никакого отношения…

Глава 4

Большая ложь маленького человека, или как комиссар Я. М. Свикке стал «комиссаром Родионовым»?

До сегодняшнего дня личность комиссара Родионова, перевозившего Царских Детей и слуг из Тобольска в Екатеринбург, ассоциируется с Я. М. Свикке – персонажем, впервые представленным на суд читателя благодаря проживающим в Риге писателю-исследователю А. Н. Гряннику и журналистке С. В. Ильичёвой. Анатолий Грянник упомянул о нём во 2-й части своей книги-дилогии «Завещание Николая II», а Светлана Ильичёва опубликовала статью об этом человеке на страницах «Новой Балтийской Газеты», под заголовком «Сенсационный список: Юровский не был главным цареубийцей!».

С лёгкой руки Светланы Владимировны большинство исследователей стали отождествлять комиссара Родионова с Я. М. Свикке. И примеров тому – масса. Так, в частности, известный уральский историк, доктор исторических наук И. Ф. Плотников сообщает читателю, что «Родионов» – конспиративная фамилия Я. М. Свикке на Урале.

Поэтому, чему уж тут удивляться, если О. В. Чернова в своей книге «Верные. О тех, кто не предал Царственных Мучеников» даёт Я. М. Свикке следующую, просто умопомрачительную характеристику:

«Родионов (Ян Мартынович Свикке) (1883–1976) – большевик с 1904 года, профессиональный революционер, сумел внедриться в тайную полицию. Кровожадный, жестокий и наглый. Скончался в Риге в полном одиночестве. Перед смертью впал в маразм, ходил по улицам, нацепив на себя разные значки, которые считал орденами»[147].

Однако намного ранее, в сборнике Н. Г. Росса «Гибель Царской Семьи» был опубликован протокол допроса Полковника Е. С. Кобылинского от 6–10 апреля 1919 года, в котором тот дал Родионову такую характеристику:

«Также не знаю, откуда был Родионов. Ему было лет 28–30, роста ниже среднего, светлый шатен, не представляю хорошо его причёски. Усы подстригал, бороду брил. Глаза, кажется, голубые. Носа, рта и лба не представляю. Человек он неинтеллигентный и производил отталкивающее впечатление. Морда у него какая-то “бабская”, с ехидной улыбочкой. В нём чувствовался жестокий зверь, но зверь хитрый. Буксгевден уверяла, что во время одной своей заграничной поездки она видела его на одной из пограничных станций в форме русского жандарма. Я бы сказал, что в нём действительно чувствовался “жандарм”, но не хороший, дисциплинированный солдат-жандарм, а кровожадный, жестокий человек с некоторыми приёмами и манерами жандармского сыщика»[148].

Мы постараемся запомнить эту характеристику Е. С. Кобылинского, чтобы вернуться к ней немногим позднее. А сейчас попробуем рассказать, кем же на самом деле был этот самый Ян Свикке.

Ян Мартынович Свикке (Свикис), 1885 года рождения был уроженцем хутора Свикиса (местечко Вецумниеки), расположенного в Баусском уезде Курляндской губернии.

Свою трудовую деятельность Я. М. Свикке начал в 8 лет. С 1898 года он проживал в Риге, где работал в качестве рассыльного сначала в одной из колониальных лавок, а затем в магазине А. Фогта.

В 1900 году Я. М. Свикке, сдавший к тому времени экзамены на подмастерье кулинара, был командирован в Германию, где он совершенствовал свои знания в этой области.

Еще до своей поездки за рубеж Я. М. Свикке посещает Воскресную школу Императрицы Екатерины II при Рижском Городском Училище. Там он впервые приобщается к революционной деятельности благодаря преподавательскому составу, большая часть которого была носителем социал-демократических идей. По окончании этого учебного заведения Я. М. Свикке получает звание и диплом Народного учителя.

В 1904 году Я. М. Свикке возвращается в Ригу и вступает в ряды партии социал-демократов Латвии (СДЛ).

С 1905 года Я. М. Свикке работает народным учителем, с должности которого он неоднократно увольнялся за политическую агитацию среди молодёжи.

Активное участие Я. М. Свикке в событиях 1905 года на территории Прибалтики заставляет его покинуть Ригу и выехать в Германию, где он продолжает свою учёбу, окончив в Митвейде заводской техникум, где получил квалификацию специалиста по центральному отоплению.

В 1908 году Я. М. Свикке возвращается в Ригу, где устраивается на работу в качестве Управделами Коммерческого училища Р. Р. Мурмана.

С 1910 по 1912 год он работает в должности старшего писаря Расчетной Конторы на заводах Товарищества «Проводник».

С 1912 по 1915 год Я. М. Свикке работает в Техническом бюро инженера А. И. Банкина в качестве техника по центральному отоплению.

В 1916 году Я. М. Свикке поступает в Московский Народный Университет им. А. Л. Шанявского, где учится на Общественно-юридическом факультете, совмещая свою учёбу с работой старшим бухгалтером Автомобильного отдела Всероссийского Земского Союза.

Впоследствии в своей автобиографии Я. М. Свикке напишет, что 15 декабря 1916 года он был арестован Московским Охранным Отделением за политическую деятельность и выслан в Административном порядке в Иркутскую губернию за принадлежность к СДЛ, а также за активную агитацию против войны и по подозрению в организации предполагаемой к выпуску рабочей газеты антиправительственного содержания.

Так это было или нет, но в Центральном архиве Нижегородской области и по сей день хранится «Дело о крестьянине Курляндской губ., Бауского уезда, Нейгутской волости Яне Мартыновиче Свикке, высланном из Москвы за пропаганду войны».

Во время Февральской смуты Я. М. Свикке возвращается в Ригу, где продолжает заниматься активной политической деятельностью.

В июле 1917 года он избирается членом Президиума Исполнительного Комитета Курляндского Временного Земского Совета, а в августе этого же года назначается на должность Комиссара Рижской Народной Милиции.

Приведённые здесь сведения Я. М. Свикке изложил в своей автобиографии, написанной им в ноябре 1928 года при вступлении в Общество Старых Большевиков. Но вот что интересно. Рассказывая о пройденном им жизненном пути спустя годы, он несколько «корректирует» свою биографию, «обогащая» её новыми эпизодами.

Так, например, он пишет о том, что в 1907 году он, якобы, делегируется на Штутгартский Конгресс II Интернационала, в работе которого принимает самое деятельное участие как представитель СДЛ, и что именно там он впервые встречается с В. И. Лениным! (Скорее всего, это было сделано для того, чтобы лишний раз подчеркнуть свою близость к «вождю мирового пролетариата» с незапамятных времён.)

Ну, а далее (если исходить из фактов, изложенных в упомянутой нами биографии, которая, на взгляд автора, наиболее точна) жизненный путь этого человека складывался следующим образом.

20 мая 1918 года Я. М. Свикке назначается на должность Заведующего Осведомительным Отделом Средне-Сибирского Окружного Комиссариата по Военным делам. Одновременно с этой должностью, начиная с 9 июня 1918 года, Я. М. Свикке назначается на должность Члена Высшей Военной Инспекции, обязанности которого он исполняет до 20 июля 1918 года. Но в то же самое время, начиная с 10 июля 1918 года, Я. М. Свикке совмещает обязанности Члена Высшей Военной инспекции с должностью Комиссара Типографии Штаба Уральского Военного Округа. (Подлинник этого удостоверения хранится в фондах Военного музея Латвии.) Это факты.

А дальше начинаются мифы, созданные спустя годы самим Я. М. Свикке, с целью максимального превознесения собственной роли в истории Октябрьского переворота и Гражданской войны. Большая их часть отражена в его неизданной рукописи «Ясные дали великого пути», а также в ряде других статей.

Так, в частности, Я. М. Свикке пишет, что 17 апреля 1918 года, во время одной из своих служебных поездок в Москву, он был приглашён в Кремль для беседы с Председателем ВЦИК Советов Я. М. Свердловым. В ходе этого разговора он узнаёт, что командируется на Урал во главе Особого отряда латышских стрелков (ранее входивших в состав 6-го Тукумского Латышского стрелкового полка) с целью оказания помощи в организации создаваемых там регулярных частей Красной Армии.

В этот же день Я. М. Свикке, якобы, встречается с В. И. Лениным, который, в свою очередь, напомнив о важности стоящих перед его отрядом задач, вручил ему Удостоверение ЦК РКП(б), заверенное своей личной подписью.

Из статьи Я. М. Свикке «Латышские стрелки – надёжный отряд революции»:

«Он (Я. М. Свердлов. – Ю. Ж.) вызвал меня для беседы относительно ответственных поручений в Средне-Сибирском военном округе и на Урале по борьбе с чехословацкими мятежниками. Яков Михайлович подчеркнуто указывал: под вашим руководством особый отряд латышских товарищей должен быть образцом создаваемой Красной Армии»[149].

А далее Я. М. Свикке в своей статье прямо указывает на тот факт, что В. И. Ленин, вручая ему Удостоверение ЦК РКП(б), сказал:

«…я вручаю его вам как военному комиссару и надеюсь, что направляя вас на чехословацкий фронт с отрядом особого назначения из латышских товарищей, вы сумеете с ним оправдать то доверие, которое латышские товарищи завоевали в роковые октябрьские дни в Питере.

(…) Вы назначены, – говорил Ильич, – военным комиссаром и начальником Осведомительного отдела при командующем 3А, которому поручено вести борьбу на чехословацком фронте при помощи самого надежного отряда латышей в лице 6 полка»[150].

Однако приведённые здесь выдержки из статьи Я. М. Свикке нельзя воспринимать в качестве хоть сколько-нибудь достоверного источника, поскольку, во-первых, нужно учесть тот факт, что Я. М. Свикке писал эту статью по прошествии немногим менее 40 лет с момента описываемых в ней событий. А во-вторых, мы уже знаем о его просто феноменальном желании везде и во всём преувеличивать свою роль. И это, к сожалению, весьма характерно для всех воспоминаний Я. М. Свикке, в которых правда легко уживается с его буйными фантазиями.

Возвращаясь же к приведённым ранее выдержкам о «кремлёвских встречах» нашего героя, следует также обратить внимание вот на что. Я. М. Свикке называет себя «начальником Осведомительного отдела при командующем 3 А, которому поручено вести борьбу…» Однако, как бывший Заведующий Осведомительным отделом при Средне-Сибирском Комиссариате по Военным делам (именно так называлась тогда его должность. – Ю. Ж.) он должен был быть, по меньшей мере, «осведомлён» о том, что на момент означенных встреч 3-й Армии Восточного фронта попросту не существовало, так как она была образована значительно позднее. А совмещение должности начальника и комиссара в одном лице – это вообще что-то новое! (Такое, да и то впоследствии, было разрешено только В. К. Блюхеру.)

А кроме того, у автора есть все основания полагать, что указанная Я. М. Свикке дата 17 мая 1918 года неверна, поскольку она ни по старому, ни по новому стилю не могла соответствовать хронике происходивших событий.

Не лишним было бы также напомнить о том, что так называемый «чехословацкий фронт» (на самом деле он назывался Северо-Урало-Сибирским фронтом. – Ю. Ж.) был образован только лишь 14 июня 1918 года Приказом Наркома по военным делам в связи с вооруженным выступлением чехословаков, начавшимся мятежом 25 мая 1918 года.

Однако вернёмся к «подправленной» биографии Я. М. Свикке.

«28 апреля, – пишет он в своих неизданных воспоминаниях, – на заседании Всероссийской Чрезвычайной Комиссии обсуждался вопрос моими товарищами о посылке вверенного мне отряда стрелков в составе 72 человек. Царя надо было перевести через Тюмень из Тобольска в Екатеринбург. ВЧК порекомендовала мне тогда условную фамилию Родионова, которую я должен был сохранить и впредь. Во время перевозки царской семьи, выделенный мне отряд должен был следить, чтобы не допустить каких-либо провокаций или попыток освобождения заключённых, так как белогвардейцы стремились любой ценой освободить царя, объединив вокруг него все контрреволюционные силы.»[151]

По прочтении этих «воспоминаний» невольно возникает вопрос – с каких это пор Я. М. Свикке стал членом Коллегии ВЧК, чтобы принимать участие в его заседаниях? Не менее интересно также и то, каким это образом «28 апреля» ему поручалось «перевезти Царя», если Царская Семья была доставлена в Екатеринбург Чрезвычайным Комиссаром ВЦИК 17/30 апреля 1918 года.

А если эта дата указана по старому стилю, то есть соответствует 15 апреля 1918 года, то в таком случае его фамилия не «Родионов», а Яковлев-Мячин!

Далее Я. М. Свикке пишет:

«2 июня 1918 года в Уфе Подвойский вручил мне Удостоверение: Свикке Я. М. уполномочивается собирать точные данные по продовольственному вопросу и по организации Красной Армии. Всем Совдепам и организациям предлагается оказывать ему всяческое содействие.

Подвойский был Председателем Высшей Военной Инспекции. 9 июня я был назначен временным Членом Высшей Военной Инспекции, а с 19 июня 1918 года – Членом Высшей Военной Инспекции.

Командующим Северо-Урало-Сибирским революционным фронтом по борьбе с контрреволюцией мне был разрешён пропуск в любое время в Екатеринбург и его окрестности»[152].

И этот «факт» не менее интересен, тут возникает масса вопросов: чем всё-таки занимался Я. М. Свикке на самом деле? Выполнял личное задание В. И. Ленина «по ликвидации Уфимского правительства» (как он однажды написал в одном из своих многочисленных «воспоминаний») или же «уполномачивался» собирать сведения? Но «громить» Уфимское правительство, пусть даже вместе с геройскими братьями И. С. и М. С. Кадомцевыми, в указанную им дату 2 июня 1918 года было всё-таки невозможно, поскольку Уфимское правительство (Директория) было образовано Уфимским государственным совещанием не ранее 23 сентября 1918 года.

А если Я. М. Свикке имел в виду свою деятельность в Самаре, объявленной с 29 мая 1918 года на осадном положении в связи с возникшей активизацией эсеровских организаций, открыто выступивших против Советов, то, как он там оказался? И причём тогда здесь В. И. Ленин и Н. И. Подвойский.?..

А теперь – стоп. То, что Я. М. Свикке никогда не был «Родионовым», а присвоил себе этот псевдоним годы спустя, равно как и то, что он никогда не командовал упомянутым отрядом, доказать нетрудно.

Так в первичном варианте расшифровки стенограммы «Совещания Старых Большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале», состоявшегося 1 февраля 1934 года, имеются пояснения бывшего члена Исполкома Уральского Облсовета и Комиссара жилищ Уральской области А. Н. Жилинского. Так вот, не лишним будет напомнить, что рассказывая о «заселении» Царской Семьи в дом Ипатьева, им упоминается комиссар Родионов в следующем контексте:

«Начался момент их привоза. Приехали и осмотрели дом: Филипп (Ф. И. Голощекин. – Ю. Ж.), Белобородов, Дидковский, Чуцкаев. Все нашли подходящим, сдали под охрану Родионову, который убит при Невьянском восстании»[153].

А непосредственный участник подавления этого восстания Е. М. Дрягилев так вспоминал о смерти этого человека:

«17 июня 1918 г. отряд красных в 400 человек с артиллерией прибыл на станцию Верх-Нейвинск и завязал бой с повстанцами, оборонявшими завод. Во время перестрелки, на помощь верх-нейвинцам прибыли невьянские повстанцы на самодельном бронепоезде. (…)

С запада (правильно: с севера. – Ю. Ж.) от Рудянки появился паровоз с угольным вагоном, приспособленным белыми для укрытия от огня. Белые открыли по нам огонь. На сопке, что западнее станции, в ½ км находились наши пулеметы во главе с командиром отряда т. Родионовым, рассматривавшим в бинокль появление паровоза. Пулеметная пуля сразила командира. Его тело было отправлено в Свердловск»[154].

О личности и жизненном пути самого Родионова (или Радионова!) практически ничего неизвестно. Мы знаем лишь то, что на момент своей гибели он командовал 4-м Уральским стрелковым полком, состоявшим в резерве Уральского Военного Округа, в большинстве своём укомплектованным из интернациональных формирований. Известно также и то, что в неопубликованных воспоминаниях уральской большевички Т. И. Наумовой-Теуминой упомянуто его имя: Николай.

После смерти тело Н. Родионова было перевезено в Екатеринбург, где захоронено вместе с ещё одним погибшим красноармейцем-интернационалистом на «Кладбище Павших Борцов за Свободу», расположенном в конце Главного проспекта. (В настоящее время могилы этого кладбища не сохранились, но на части занимаемого им когда-то места остались зелёные насаждения, окружающие обелиск с Вечным огнём, установленный в конце нынешней ул. Ленина.)

А вот как в 1918 году описала эти похороны газета «Известия Уральского Областного Совета рабочих и солдатских депутатов»:

«20 июня на вновь отведенном кладбище павших борцов за свободу состоялись похороны красноармейца из отряда интернационалистов и командира 4-го Уральского резервного полка Радионова. Похороны носили скромный характер, в них принимали участие дружина коммунистов, отряд интернационалистов и делегации профсоюза»[155].

Гибель и дальнейшее забвение Н. Родионова со временем оказались как нельзя более выгодными для Я. М. Свикке, который годы спустя стал выдавать себя за этого человека. И хотя, в отличие от настоящего Родионова, Я. М. Свикке не обладал «бабским лицом», брил усы и носил очки, последнее его нисколько не смутило, поскольку, во-первых, за давностью прошедших лет о Родионове мало кто помнил. (Ведь свои «воспоминания» Я. М. Свикке писал в Латвии много лет спустя!) А, во-вторых, его национальность и действительное пребывание на Урале в июне–июле 1918 года также давали немалый шанс примерить на себя не свойственную ему роль.

По моему глубокому убеждению окончательная идея выдать себя за давно погибшего Родионова могла созреть у Я. М. Свикке лишь после того, как он ознакомился с книгами Н. А. Соколова или М. К. Дитерихса, в которых рассказывалось о роли Родионова при перевозе Августейших Детей и Их слуг из Тобольска в Екатеринбург. Не менее существенным было и то, что отряд этот состоял «почти сплошь из латышей», равно также как и то, что «…Во главе этого отряда (…) был человек по фамилии Родионов». А ещё, что также немаловажно, в той их части, где рассказывалось о переезде Августейших Детей, никак не прозвучала истинная фамилия командира этого отряда Шидтеня. (В материалах Н. А. Соколова он фигурирует как «Шиндер».)

И ещё. Так как в означенных книгах приведён список этого отряда общим количеством в 72 человека, то и Я. М. Свикке впоследствии упоминает о «вверенном ему отряде стрелков в составе 72 человек». (Общее количество этих людей было взято Я. М. Свикке из книги М. К. Дитерихса.)

На самом же деле подобный отряд действительно существовал, но посылался из Екатеринбурга в Тобольск значительно ранее – 10 апреля 1918 года, и даже не под командой Родионова (который прибыл в Тобольск немногим позднее), а под командой уже упомянутого ранее Шидтеня.

Таким образом, рассматривая автобиографические «откровения» Я. М. Свикке, следует помнить, что воспринимать их на веру даже в самой малой части следует с особой осторожностью, ибо этот «латышский Ермаков» приписывает себе участие чуть ли не во всех важнейших событиях, происходивших в Поволжье и на Урале в 1918 году.

И, вообще, при углублённом анализе воспоминаний Я. М. Свикке лишь самая малая их часть оказывается соответствующей реальным фактам.

Так, к примеру, не выдерживает никакой критики тот факт, что во время пребывания в Екатеринбурге летом 1918 года Я. М. Свикке якобы имел личного шифровальщика.

«Книжка “Демон”, – пишет в своих воспоминаниях Я. М. Свикке, – служила между мною и В. И. Лениным для обмена зашифрованными заданиями и соответствующими донесениями Ильичу»[156].

Но, несмотря на массу «несоответствий» и нагромождений всевозможного вранья в «воспоминаниях» Я. М. Свикке, его биография, всё же, заслуживает более пристального рассмотрения в связи с вот какими фактами.

В начале июня 1918 года Председатель Высшей Военной Инспекции РККА Н. И. Подвойский выезжает в район Поволжья и Южного Урала. Причиной этой поездки стал мятеж Отдельного Чехословацкого Корпуса, начавшийся 25 мая 1918 года, так как Национальный Совет этого полувоенного формирования больше не пожелал мириться с создавшимся положением, поставившим его и без того в унизительную зависимость от большевистского правительства. Растянувшиеся на тысячи километров воинские эшелоны с 45 тысячами чехословаков, несмотря на их практически полное разоружение, всё же являли собой грозную военную силу, представляющую серьёзную угрозу для Советской власти на огромной территории. (Поезда с чехословаками растянулись от Пензы до Владивостока.)

В связи с этим обстоятельством РВСР в самом срочном порядке предпринял ряд мер, главнейшей из которых становится создание Северо-Урало-Сибирского фронта, образованного 14 июня 1918 года. Командующим этим фронтом назначается Р. И. Берзин (Берзиньш), ранее занимавший пост Председателя Высшей Военной Инспекции РККА в Сибири. А Я. М. Свикке становится Комиссаром по особым поручениям при штабе этого фронта, и в случаях выполнения различных поручений пребывает в статусе члена Высшей Военной Инспекции РККА Сибири (теперь уже практически на Урале!), который в связи со сложившейся обстановкой даёт ему более расширенные полномочия.

20 июня 1918 года в помещении Почтово-Телеграфной Конторы Екатеринбурга состоялся разговор по прямому проводу между В. И. Лениным и Р. И. Берзиным, о котором уже рассказывалось ранее. Поводом же к нему послужили многочисленные слухи о якобы совершённом без суда убийстве бывшего Государя Императора уральскими большевиками.

С целью пресечения таковых В. И. Ленин вызвал к аппарату Р. И. Берзина и, со слов бывших чиновников этой конторы (Сибирева, Бородина и Ленковского), приказал последнему:

«…взять под свою охрану всю Царскую Семью, и не допустить каких бы-то ни было насилий над ней, отвечая в данном случае, своей (т. е. Берзина) собственной жизнью»[157].

21 июня 1918 года Р. И. Берзин при участии членов Высшей Военной Инспекции РККА в Сибири (в составе которых, с некоторой долей вероятности, мог находиться и Я. М. Свикке), Военного Комиссара Уральского Военного Округа (Ф. И. Голощекина) и члена Всероссийской Следственной Комиссии (Ф. Н. Лукоянова?) посетил дом Ипатьева, после чего, убедившись в ложности распространяемых слухов, телеграфировал об этом факте 27 июня 1918 года в СНК и ВЦИК Р.С.Ф.С.Р., а также в Бюро печати Наркомата по военным делам.

Посетив ДОН вместе с Р. И. Берзиным (или же просто зная об этом факте), Я. М. Свикке в дальнейшем вот что напишет об этом в своих воспоминаниях:

«Нас с командующим армией т. Берзинем встретил начальник внутренней охраны т. Цельмс, отрапортовавший о состоянии и наличии заключенных. (…) После рапорта т. Цельмс повел нас на осмотр помещений заключенных. Первым, что бросилось в глаза при входе в помещение, был наведенный через открытые двери пулемет, у которого спокойно сидел пулеметчик»[158].

Не трудно догадаться, что эпизоды с рапортом начальника охраны и с «сидевшим пулемётчиком» Я. М. Свикке явно позаимствовал из воспоминаний Р. И. Берзина, опубликованных уже после реабилитации последнего, в которых тот писал следующее:

«Нас встретил начальник охраны, отрапортовавший о наличии и состоянии заключенных. (…) После рапорта начальник охраны повел нас на осмотр помещения заключенных. Первое, что бросилось в глаза при входе, это наведенный от двери в коридор пулемет, у которого сидел пулеметчик. (…) И здесь в дверях – наведенный внутрь пулемет»[159].

А теперь, думается, следует сделать некоторые пояснения.

Видимо, не до конца надеясь на «человека Свердлова» Ф. И. Голощёкина, а также зная сепаратистские настроения «леваков» А. Г. Белобородова, Б. В. Дидковского, Г. И. Сафарова и др., В. И. Ленин выражал крайние опасения в отношении преждевременной расправы над Царской Семьёй, имея в своих дальнейших планах «выставить» оную в качестве весомого аргумента для смягчения кабальных для Советской России условий, предусмотренных Брест-Литовским мирным соглашением.

А исходя из этой гипотезы, сразу становится понятным, почему В. И. Ленин решил сделать Р. И. Берзина ответственным за судьбу Царской Семьи впредь до дальнейших указаний. Ведь на тот момент самыми испытанными бойцами партии были отряды латышских стрелков, небольшая часть которых находилась в непосредственном подчинении Р. И. Берзина. Но самое главное заключалось в том, что в то время Р. И. Берзин был, пожалуй, единственным на Урале человеком с самыми широкими полномочиями, способным выполнить любой приказ кремлёвского вождя.

Вот этим-то обстоятельством и воспользовался впоследствии Я. М. Свикке, перетянув, что называется, одеяло в свою сторону и приписав все заслуги в деле охраны и расстрела Царской Семьи латышским товарищам.

Но продолжим разбор приведённого ранее отрывка из «воспоминаний» Я. М. Свикке.

По логике вещей, рапорт члену Высшей Военной Инспекции в Сибири и Командующему Северо-Урало-Сибирским фронтом Р. И. Берзину должно было отдать главное должностное лицо в ДОН, а именно – комендант А. Д. Авдеев, состоявший в то время в этой должности. А в его отсутствие (что вряд ли могло иметь место, поскольку столь важные визиты, как правило, всегда были известны заранее) – его помощник А. М. Мошкин.

Но почему вдруг этот рапорт отдал Начальник внутренней охраны Я. М. Цельмс (правильно – Я. М. Цалмс), который, кстати говоря, никогда не состоял в этой должности, – непонятно. И уж тем более непонятно, каким образом всё это могло произойти, поскольку упомянутый Я. М. Цалмс появился в доме не ранее 8 июля 1918 года, то есть уже после того, когда Я. М. Юровский вступил в должность Коменданта ДОН.

Но такие «мелочи» – не препятствие для пера бывшего «начальника осведомительного отдела» и ближайшего соратника Р. И. Берзина. (В своё время Я. М. Свикке дописался до утверждения, что, будучи членом партии с 1904 года, давал Р. И. Берзину рекомендацию для вступления в партию уже в 1905 году!)

И ещё. Пулемёт, «наведенный через открытые двери» – также досужий вымысел Яна Мартыновича, так как в ДОН было три пулемётных поста: на чердаке, на террасе и в комнате нижнего этажа. А вот чтобы пулемёт стоял, наведённый в комнаты, – это уж перебор. Да и как ходить через эти двери – всякий раз спотыкаясь о пулемёт или пулемётчика? Думается, что нет. А посему этот «факт» заставляет сильно усомниться в том, что Я. М. Свикке был в доме Ипатьева во время содержания там Царской Семьи.

10 июля 1918 года Я. М. Свикке, сохраняя за собой номинальную должность члена Высшей Военной Инспекции РККА в Сибири (о причинах этого уже говорилось ранее), получает новое назначение и становится Комиссаром Типографии Штаба Уральского Военного Окружного Комиссариата, в круг основных обязанностей которого входили организационные мероприятия, связанные с налаживанием регулярного выпуска газет, издаваемых на русском, немецком, венгерском и латышском языках…

Вот на этот период и приходится, скорее всего, первое посещение Я. М. Свикке Дома Особого Назначения. Ибо, как Комиссар типографии Штаба Уральского Военного Округа, он был ответственен за выпуск газеты на латышском языке, распространяемой среди красноармейцев, относящихся к этой этнической группе.

Не написать же в этой газете про столь «знаковое событие», как расстрел Царской Семьи, Я. М. Свикке просто не мог: ибо об этом событии после сообщения в центральной прессе писали все газеты. А нахождение в Екатеринбурге и знакомство с людьми, нёсшими охрану в ДОН, было для него просто находкой. Тем более что «главным консультантом» по этому вопросу мог быть не кто иной, как Я. М. Цалмс, назначенный после убийства Царской Семьи на должность начальника охраны этой типографии.

Вот тогда-то, вероятнее всего, Я. М. Свикке впервые и посетил дом Ипатьева и оставил там свою приснопамятную надпись из поэмы Г. Гейне «Валтасар», споры о которой не смолкают до настоящего времени. (Подробнее об этом в главе 12 «Каббала или “проба пера”»?)

Глава 5

«Белогвардейский заговор»: а был ли он?

Рассказывая о пребывании Царской Семьи и Её слуг в доме Ипатьева, нельзя не коснуться темы так называемых «белогвардейских», или «контрреволюционных», заговоров, о которых неоднократно упоминалось в самой разнообразной литературе. (В отличие от провокаций УОЧК, о которых либо умалчивали, либо выдавали таковые как раз за те самые «заговоры».)

Так, к примеру, один из главных фальсификаторов событий, происходивших в Екатеринбурге в означенный период – М. К. Касвинов – в своей книге «Двадцать три ступени вниз» писал:

«Ждут своего часа таящиеся в Екатеринбурге враги и ненавистники народной власти. Еще весной вслед за царской семьей они перебазировались из Сибири на Урал, многие из них обосновались по соседству с домом Ипатьева. Сплачиваются и вооружаются, готовятся к выступлению вооруженные группы. Одни чекистами раскрыты и обезврежены, другие в подполье продолжают точить ножи. В нескольких сотнях шагов от дома Ипатьева расположена эвакуированная из Петрограда Академия Генерального штаба, представляющая собой дисциплинированную, хорошо вооруженную, из опытных офицеров боевую силу, готовую к действию в любой момент.

Зафиксированы несколько попыток антантовских офицеров проникнуть в Ипатьевский дом: в одном случае с подложным “разрешением Москвы”; в другом – с подделанным пропуском Уральского Совета; в третьем – со ссылкой на необходимость проконсультировать с бывшим верховным главнокомандующим план союзнических операций лета 1918 г. …

А тут еще набежала в Екатеринбург многочисленная императорская родня, в том числе группа великих князей, ранее высланных из Петрограда в Вятку. Они притаились в городе и подключились к участию в заговорческих кружках, интригуя и подстрекая. (…)

Это учуял и враг (падение Екатеринбурга должно было произойти в ближайшие дни. – Ю. Ж.), притаившийся в городе. Идет лихорадочный обмен информацией и сигналами между особняком и монархическим подпольем. Романовы взывают о помощи, торопят с нападением на охрану. Письма из дома в дом обнаруживаются в кусках хлеба, в упаковке продуктов.

В пробке бутылки со сливками, принесенными из монастыря, – вспоминал бывший комендант Авдеев, – я обнаружил записку на английском языке: офицер сообщал Романовым, что все приготовлено для их спасения, ожидают их согласия. Бумажка была мной доставлена тов. Голощёкину. После снятия с нее копии она была вложена обратно в пробку и передана по назначению. Через 2–3 дня таким же порядком последовал ответ Николая, что они готовы. Офицер был арестован. Он оказался офицером австрийской армии по фамилии Мачич.

В те же дни в одной из комнат на втором этаже идут почти непрерывные совещания с участием Боткина. В коридор высылаются на вахту Мария и Татьяна: они сидят на сундуке и рукодельничают, а как только покажется посторонний, встают и уходят в комнату, чтобы предупредить. Частенько бродит по караульным помещениям Боткин, заводит разговоры, старается что-нибудь выведать. Доктор Деревенко злоупотребил предоставленным ему правом входа в особняк в любое время (такого преимущества не имел никто, кроме членов Исполкома) – стал агентом местных подпольных групп. Когда же в середине июня тайно прибыл в Екатеринбург белогвардейский полковник И. И. Сидоров со специальной миссией – скоординировать подготовку нападения на дом Ипатьева, Деревенко взял на себя выполнение его поручений».

«Час освобождения приближается, – пишет Сидоров Николаю. – Дни узурпатора сочтены. Славянские (белочешские. – М. К.) армии все более и более приближаются к Екатеринбургу. Они в нескольких верстах от города. Момент становится критическим. Этот момент наступил…

Ваши друзья не спят, – сообщается в другой записке. – Час, столь долгожданный, настал»[160].

(Далее М. К. Касвинов без соблюдения хронологии приводит отрывки из «писем Офицера», стремясь, тем самым, убедить своего читателя в существовании развитого «монархического заговора», имевшего целью похищение Романовых из дома Ипатьева.)

Но М. К. Касвинов был не один в подобных «отображениях действительности», основы для которых он, разумеется, черпал из других источников: воспоминаний А. Д. Авдеева, Я. М. Юровского и пр.

Впервые текст этой «документальной повести» был опубликован в 1972 и 1973 году на страницах ленинградского литературного журнала «Звезда» (№№ 8–9 и №№ 7–10 соответственно). А буквально вслед за выходом в свет журнального варианта этого литературного детища М. К. Касвинова, появляется книга писателя Я. Л. Резника «Чекист», посвящённая Я. М. Юровскому, где также немало места отводится описаниям всевозможных «монархических заговоров».

«Военная академия генерального штаба, – писал Я. Л. Резник, – надежная опора Николая Второго в годы его господства – была переведена из Петрограда в Екатеринбург в начале апреля 1918 года. Едва в академии начались занятия, как из Тобольска доставили бывшего царя с семьей.

(…) Чекистам прибавилось забот. Юровскому удалось устроить слушателем академии большевика, бывшего прапорщика Колесника, незадолго перед этим прибывшего в Екатеринбург. Вторым секретным агентом ЧК в академии стал Григорий Никулин. (…)

Недели через две чекисты узнали об обмене домашними визитами Андогского (Начальника Военной Академии РККА. – Ю. Ж.) с настоятельницей Ново-Тихвинского женского монастыря. Епархиальное училище, в котором расположилась военная академия, монастырь и дом Андогского находились в самом близком соседстве – на юго-западной окраине Екатеринбурга. Появление игуменьи в доме Андогского и его ответный визит к ней в монастырь можно было рассматривать, как проявление вежливого добрососедства, но Юровский видел в этих визитах другое.

– По агентурным данным центра, в Екатеринбург выехали два очень близких Николаю Романову человека. Возможно, они уже устанавливают с ним связь через монастырь и академию. Следи за игуменьей и Андогским и за их встречами с новыми людьми, – напутствовал он Никулина»[161].

Приведённые отрывки наглядно показывают, какого рода дезинформацию о пребывании Царской Семье в Екатеринбурге получал наш отечественный читатель, начиная с начала 70-х годов прошлого столетия.

Подробный разбор отрывка из книги М. К. Касвинова мы произведём немногим далее. А сейчас, думается, будет не лишним привести ещё один отрывок, точнее, текстовый фрагмент из работы П. М. Быкова «Последние дни последнего царя», впервые опубликованный в сборнике «Рабочая революция на Урале», вышедшем в Екатеринбурге в конце 1921 года тиражом в 10 000 экземпляров. Причем, ссылка на этот источник весьма уместна не только потому, что таковой явился основой для почти всех дальнейших работ по «истории пребывания Царской Семьи в Екатеринбурге», но ещё и из-за того, что в нём впервые с 1918 года (после опубликования в прессе официального сообщения о расстреле одного лишь Государя) было сказано, что был расстрелян не только бывший Император, но и вся Его Семья.

«В первые же дни после перевода Николая в Екатеринбург, – писал П. М. Быков, – сюда стали стекаться монархисты всех мастей. Начиная с полупомешанных барынь, графинь и баронесс, монахинь, духовенства, кончая представителями иностранных держав.

Доступ к Николаю был ограничен чрезвычайно узким кругом лиц и членов Областного Совета Урала. Вообще же разрешения на свидания с Николаем давались В.Ц.И.Ком.

Поэтому бесконечные попытки проникнуть на свидание с Николаем тех или иных лиц, всегда кончались неудачей. Но монархическое охвостье продолжало загружать номера гостиниц и, между прочим, усиленно писало бесчисленные письма в дни царских праздников.

Корреспонденции поступало на имя Николая вообще очень мало: по преимуществу поздравительные письма и соболезнования, нередко проскальзывали письма явно ненормальных людей, с описанием снов, видений и другой ерунды.

Просьбы о свидании как с Николаем, а также с другими представителями дома Романовых были довольно часты. Мотивировки были самые разнообразные: “повидаться, так как состоят в родстве”, “услужить, что надо будет” и т. д. Являлись представители Красного Креста от разных дипломатических миссий. Однажды даже явился член генерального штаба сербских войск, Мигич, для получения личной информации от Николая о мировой войне.

Вся эта свора получала должный отпор от Областного Совета и злобно поглядывала на зоркий караул и сысертских рабочих-красногвардейцев, расположенных вокруг дома. (…)

К этому времени романовская семья в Екатеринбурге увеличивается. Из Вятки по постановлению Губернского Съезда Советов, были высланы в Екатеринбург бывшие князья: Сергей Михайлович, Игорь, Константин, Иван Константиновичи и князь Палей. Сюда же, по постановлению В.Ч.К., привезена была из Москвы и вдова князя Сергея Александровича – Елизавета Федоровна. (…)

В Екатеринбург, как раньше в Тобольск, продолжают стекаться видные деятели контрреволюции, в задачи которых по-прежнему входит организация заговоров и освобождение Романова и всех его родственников.

Среди лиц, имеющих близкое касательство к семье Романовых, арестовывается указанный выше майор сербской службы Мигич, а вместе с ним фельдфебель Вожечич и некто Смирнов – управляющий делами сербской королевны, жены отправленного в Алапаевск бывшего князя Ивана Константиновича – Елены Петровны.

Эти лица явились в Областной Совет, как делегаты сербского посланника Сполайковича, первоначально для переговоров с Николаем Романовым о войне, а затем якобы для отправки Елены Петровны в Петроград, заявив что на это получено разрешение от центральной советской власти. По справкам, наведенным Областным Советом в Москве и Петрограде, оказалось, что просьбу Сполайковича о разрешении Елене Петровне переехать в Петроград В.Ц.И.К. отклонил.

Цели Мигича и Вожечича были ясны, но выполнить их им не удалось.

С приближением фронта к Екатеринбургу и местное контрреволюционное, “верное престолу”, офицерство пытается завязать связи с царской семьей, усиливает переписку с Николаем Романовым и, главным образом, с его женой, проявляющей большую активность и непримиримость.

Вот одно из писем, которыми обменивались заключенные с заговорщиками, пытающимися устроить в Екатеринбурге восстание еще в июне с целью освобождения Романовых.

“Час освобождения приближается, и дни узурпаторов сочтены. Славянские армии все более и более приближаются к Екатеринбургу. Они в нескольких верстах от города. Момент становится критическим и теперь надо бояться кровопролития. Этот момент наступил. Надо действовать“.

“Друзья, – читаем мы в другом письме, – более не спят и надеются, что час, столь долгожданный, настал”.

Кто же они, пытавшиеся вырвать из рук народа преступников, лишенных короны, так заботящиеся о царской семье?

Перехваченные с “воли” от Романовских доброжелателей письма все подписаны большей частью словом: “Офицер”, а одно даже так – “Один из тех, которые готовы умереть за вас – офицер русской армии”»[162].

Взяв за основу приведённый здесь отрывок, следует дать некоторые пояснения, чтобы, как говорится, отделить зёрна от плевел.

Ну, во-первых, упоминание о том, что в Екатеринбург, чуть ли не с первых дней пребывания в нём Царской Семьи, «стали стекаться монархисты всех мастей», приведено не более чем для красного словца. Ибо под таковыми П. М. Быков, безусловно, имел в виду царских слуг, прибывших в город в мае 1918 года вместе с Августейшими Детьми.

Что же касается бесконечных попыток проникновения в ДОН «тех или иных лиц», то автору, на сегодняшний день, известен лишь один такой случай – обращение 2 мая 1918 года в Екатеринбургскую ЧК слушателя Военной Академии РККА А. Г. Слефогта, который попросил выдать ему для этой цели соответствующий пропуск. Будучи допрошенным[163], А. Г. Слефогт показал, что, получив на фронте ранение, он с августа 1915 по август 1916 года находился на излечении в Царскосельском Дворцовом Лазарете № 3, где за ним в качестве одной из сестёр милосердия ухаживала Государыня. Посему, в благодарность за эту заботу, он хотел бы поздравить Её лично с праздником Святой Пасхи в первый день таковой. Вот и всё. И ничего более.

Говоря же о корреспонденции, поступающей на имя Царской Семьи, здесь также следует дать некоторые пояснения. Ибо таковая перлюстрировалась самым тщательным образом, после чего к адресатам попадала лишь малая её часть, да и то, написанная, исключительно, самыми ближайшими родственниками, – то есть письма и телеграммы Августейших Детей, направляемые ими из Тобольска.

Однако не подлежит сомнению и тот факт, что, помимо корреспонденции упомянутой, была ещё и другая, направляемая в ДОН из Петрограда и Одессы близкими Царской Семье людьми: А. А. Вырубовой, З. С. Толстой, М. М. Сыробоярской, В. И. Чеботаревой, Ю. А. Ден и пр., письма и телеграммы которых так и не доходили до адресатов. То есть, попросту говоря, именно та корреспонденция, авторов которой П. М. Быков относил к «монархическому охвостью».

Но писали Государю и Царской Семье и совсем незнакомые люди – жители Екатеринбурга, в чём мы наглядно можем убедиться из открытого письма за 4 мая 1918 года:

«Здесь, Вознесенская ул., дом Инженера Ипатьева. Бывшему Императору Николаю Александровичу Романову.

Царь-Мученик!

Сотни и тысячи любящих сердец возносят молитвы Господу Богу за тебя, дорогой, и шлют тебе привет.

Не знаем, дойдет ли до тебя крик нашего сердца. Не имеем права надеяться так как теперь у нас “свобода слова”, а кроме того мы безоружны.

Монархист, твои почитатели»[164].

Строить предположения по поводу этого письма можно двояко.

С одной стороны, это, действительно, могло быть письмо человека, сердцем и душой переживающего за судьбу Государя. Но тогда не совсем понятно, с какой целью человек пишет это письмо, смысловое значение которого, на первый взгляд, мягко говоря, «ни о чём», а характер его написания явно не в правилах обращения к Царственным Особам. И, к тому же, его автор (или авторы) должны были наперёд предположить все дальнейшие последствия, которые вполне могли иметь место в случае получения Государем этого послания.

А с другой, если более внимательно вникнуть в текст письма, таковое вполне могло быть чекистской инсинуацией. И в пользу этого может говорить не только его чисто провокационный характер, но и глубинное смысловое значение. Впрочем, единственное, что заставляет автора усомниться в этом предположении, так это время его написания, датированное 4 мая, поскольку тогда (когда вся Царская Семья ещё не была в сборе) уральские чекисты вряд ли уже строили столь далеко идущие планы.

Теперь далее. Неоднократно упоминаемый «член генерального штаба сербских войск Мигич» был не кем иным, как майором Сербской Королевской армии Жарко Мичичем – Помощником Военного Атташе Сербской Дипломатической Миссии в Москве, который вместе с фельдфебелем Миланом Божичичем, рядовым Аврамовичем, а также Управляющим делами Князя Императорской Крови Иоанна Константиновича С. Н. Смирновым прибыл 4 июля 1918 года Екатеринбург, чтобы сопровождать в Петроград Княгиню Елену Петровну[165].

И, разумеется, никаких переговоров с Государем майор М. Мичич вести не собирался, так как, попросту, не был на то уполномочен, имея совершенно другую конкретную задачу. Кстати, будучи допрошенным членом Коллегии УОЧК В. М. Гориным, он также пояснил, что:

«Прибыв в Екатеринбург, мы явились в Областной Совет и выхлопотали у тов. Белобородова разрешение на проезд вместе с Романовой до Алапаевска унтер-офицеру Божичич. Сами же мы предполагали дождаться его в Екатеринбурге, а затем ехать обратно в Петроград. (Елена Романова решила остаться в Алапаевске)»[166].

Что же касается так называемых представителей Красного Креста, то здесь П. М. Быков не ошибся, поскольку в лице таковых выступала госпожа Риббул – подданная Великобритании, которая, познакомившись с Княгиней Еленой Петровной в Консульстве Великобритании, вызвалась сопровождать её до Алапаевска, посему волею случая и оказалась в компании упомянутых лиц.

Не лишним также будет добавить и то, что на все совершаемые ими действия (проезд из Петрограда в Екатеринбург и назад) имелись соответствующие разрешения центральных властей за подписью Зам. Наркома по Иностранным Делам Л. М. Карахана. Но так как участь алапаевских узников была уже, фактически, предрешена, а увеличивать число предварительно намеченных жертв ещё на двух граждан иностранных государств (Княгиня Елена Петровна оставалась подданной Королевства Сербии, а госпожа Риббул – Великобритании) большевистской головке Урала явно не хотелось, то было принято решение об их аресте без всяких на то видимых причин, что и было сделано 7 июля 1918 года.

Говорить же об «увеличении романовской семьи в Екатеринбурге», вообще бессмысленно, так как не по доброй же воле все они туда съехались…

Так вот, имея перед собой «канву» в виде приведённого здесь текста П. М. Быкова, М. К. Касвинов, если так можно сказать, «усилил» её своим собственными инсинуациями. (Речь о «письмах Офицера» пойдет немного далее.)

Так, в частности, он пытался внушить читателю, что

«ВЦИК и Уральский Совет до последней возможности стремились к организации суда с соблюдением действовавших в то время юридических норм…».

Вот только непонятно, что имел в виду М. К. Касвинов под «действовавшими в то время юридическими нормами», ибо тогда вердикт во всех политических процессах (в тех редких случаях, когда таковые, всё же, имели место) выносился лишь, исключительно, по «законам революционной совести».

Опуская на время рассказы о «записках Иванова» и «письмах Офицера», можно только удивляться буйству фантазии М. К. Касвинова в приведённом ранее отрывке, как, собственно, и во всей книге в целом. Но если, всё же, не отклоняться от темы и взять только приведённый отрывок из его «документальной повести», то и в нём можно найти много интересного.

Например, совершенно непонятно, из каких таких источников упомянутым автором был взят факт «о непрерывных совещаниях с участием Боткина»? Или, как, скажем, он мог «бродить по караульным помещениям», когда жизненное пространство узников ДОН ограничивалось семью комнатами и кухней, покидать пределы которых строго воспрещалось. (За исключением времени прогулок в садике и по естественным надобностям[167].) И уж, тем более, Великие Княжны Мария Николаевна и Анастасия Николаевна никак не могли сидеть на сундуке в коридоре. (Кстати, не совсем понятно, какое из помещений ДОН М. К. Касвинов подразумевал под коридором.) Ибо, во-первых, это было также запрещено, а, во-вторых, никакого сундука там не было и в помине. Но если упомянутый автор называл «коридором» помещение II, а «сундуком» – диванчик, то это также было исключено, поскольку на оном всегда размещался караульный одного из внутренних постов.

Доктор же В. Н. Деревенко, действительно, имел право на вход в ДОН[168]. Но только не в любое время, как пишет М. К. Касвинов, а в строго определённые часы (как правило, после 18.00), да и то не каждый день. Так, если последовательно проследить график его посещений ДОН за май–июнь месяцы (на это время приходилось наибольшее количество его посещений), то мы получим следующую картину:

• с 24 по 31 мая доктор Деревенко наносил визиты в ДОН – 6 раз, отсутствовал – 1 раз, приходил, но не был принят – 1 раз;

• в течение июня доктор В. Н. Деревенко наносил визиты в ДОН – 13 раз, отсутствовал – 8 раз, приходил, но не был принят – 9 раз.

Но это так, как говорится, к слову…

Годы спустя В. Н. Деревенко в своем «Жизнеописании», датированном 18 ноября 1933 года, вот что напишет по этому поводу:

«… согласно ходатайству товарища Авдеева, коменданта Дома особого назначения, мне было разрешено посещать больного Алексея в Доме особого назначения, и на этот предмет мне был выдан специальный мандат, в котором было сказано, что я могу посещать Алексея с разрешения каждый раз и в присутствии коменданта товарища Авдеева. Посещал я Алексея раза два в неделю, причем каждый раз тов. Авдеев вводил меня к нему и провожал обратно, не говоря уже о том, что он присутствовал во время моих визитов, не разрешал никаких передач и никаких разговоров, кроме чисто врачебных. Помимо тов. Авдеева, в Доме ос.[обого] назн. [ачения] дежурили комиссары от заводов, в присутствии которых я приходил, уходил, вел переговоры с Авдеевым и консультировал с доктором Е. С. Боткиным, находившимся в заключении в том же доме.

Рецепты писались в комнате т. Авдеева и передавались последнему. Из вышеизложенного, ясно само собой, что не могло быть и речи о приватных разговорах с членами б.[ывшей] царской семьи или с кем-нибудь из заключенных и о передаче им или получении от них писем и записок. Нарушение строгих правил, о которых я был поставлен в известность, грозило смертью, и я, имея на руках жену, мать и ребенка, не мог и думать, да и не желал нарушать приказа, и я с большим удивлением прочитал в произведении П. Быкова, напечатанном в “Красном Урале”, о том, что я в Екатеринбурге познакомился с генералом Сидоровым и от него передавал письма б.[ывшей] царской семье. Что касается Сидорова, то ко мне действительно явился крестьянин (или человек, одетый под крестьянина), назвавший себя Ив. Ив. Сидоровым, который, узнав от меня о том, что Алексей болен и что он нуждается в усиленном питании, взялся организовать доставку молока и прочих пищевых продуктов в Дом ос.[обого] назн.[ачения], что он и выполнил, но на этом наше знакомство с ним и кончилось, и лишь много позднее от сестер милосердия того лазарета в котором я служил в Екатеринбурге, я узнал, что Сидоров не деревенский обыватель, а генерал»[169].

А теперь о главном. О «планах побега» и «письмах Офицера». Но для начала, уже в который раз, предоставим слово А. Д. Авдееву:

«Вся корреспонденция, исходящая от заключенных, должна была писаться на русском языке и в незапечатанных конвертах передаваться коменданту, который уже передавал ее в областной исполком.

И вот однажды при просмотре писем было обращено внимание на одно письмо, адресованное Николаю Николаевичу[170].

При тщательном осмотре, между подкладкой конверта и бумагой самого конверта, был обнаружен листок тонкой бумаги, на котором был нанесен точный план дома, где содержались заключенные, с масштабом и пр. Все комнаты были обозначены, с указанием кто в них помещается. Подписи были сделаны так, что нетрудно было догадаться о составителе плана, написано было так: “комендантская”, “моя и жены”, “столовая” и пр. Был вызван составитель дома в комендантскую. До этого бывш. царя ни разу не приглашали в комендантскую, а все повседневные мелкие вопросы проводились через д-ра Боткина, который сам заходил в комендантскую, или приходил к нему комендант. Поэтому вызов Николая в комендантскую произвел волнение среди населения дома. Позвать Николая направился тов. Украинцев, который приходит и говорит, что д-р Боткин просит разрешения присутствовать при разговоре коменданта с Николаем Александровичем. Когда ему было отказано в этом, Николай все же явился с одной из дочерей – Марией. От стула, предложенного ему, он отказался. Спрашиваю, не знает ли он, что в одном из писем их вчерашней корреспонденции[171] был спрятан под подкладку конверта план дома? Ответил, что не знает, может быть, кто-нибудь из детей это сделал, – он узнает. Когда же я ему показал самый план, написанный им собственноручно, то он замялся, как школьник и говорит, что не знал, что нельзя посылать плана. На вопрос, почему же тогда его запрятали под подкладку конверта, он как ребенок начал просить, чтобы его извинили на первый раз и что больше таких вещей он делать не будет. И тут же спрашивает: а вы все-таки пошлете этот листок с письмом или оставите его? Вопрос был настолько наивен, что его мог задать человек или с перепугу потерявший ум, или совершенно не имеющий его от рождения.

После переговоров с тов. Белобородовым я получил директиву предупредить Николая, если он вообще будет заниматься такими художествами, то будет переведен в местную тюрьму в одиночную камеру»[172].

А теперь автор позволит себе сделать некоторые комментарии по поводу сказанного.

4 мая (21 апреля ст. ст.) 1918 года Государыня Императрица и Великая Княжна Мария Николаевна писали письма в Тобольск. К этому письму приложил руку и Государь, который так описал это событие в Своем дневнике:

«21 апреля. Великая Суббота.

(…) Все утро читал вслух, писал по несколько строчек в письма дочерям от Аликс и Марии и рисовал план этого дома»[173].

(Фото «плана этого дома» было приведено в книге П. М. Быкова «Последние дни Романовых», Издательство «Уральский рабочий», Свердловск, 1990), из чего можно сделать вывод, что, по крайней мере, фотографический снимок этого письма в своё время хранился в бывшем партийном архиве Свердловского обкома КПСС.)

Сам по себе план представляет собой схематическое изображение верхнего этажа дома Ипатьева с указанием спальных мест его обитателей, а также некоторых предметов обстановки. Однако он был выполнен не на отдельном «листке тонкой бумаги», а на том же листе, что и само письмо. Под этим планом имеется надпись, выполненная рукой Государя: «Дом Ипатьева в Екатеринбурге», а какие-либо другие надписи – отсутствуют.

Таким образом, заявление А. Д. Авдеева о том, что этот план находился «между подкладкой конверта и бумагой самого конверта» является его очередным вымыслом, не имеющим ничего общего с реальной действительностью. Кстати, совершенно непонятно также и то, что именно он имел в виду под «подкладкой конверта и бумагой самого конверта»…

А далее все указанные события происходили так, как описал их Государь в Своём дневнике за 7 мая (24 апреля) 1918 года:

«Авдеев, комендант, вынул план дома, сделанный мною для детей третьего дня на письме (выделено мной. – Ю. Ж.), и взял его себе, сказав, что этого нельзя посылать!» [174]

К сказанному же остаётся только добавить, что сам А. Г. Белобородов (лично просматривающий всю корреспонденцию «жильцов дома Ипатьева») в своих воспоминаниях ни словом не обмолвился о «попытке тайной пересылки этого плана», равно как и об этом случае вообще.

Однако автор не исключает возможность того, что сам по себе этот случай впоследствии послужил толчком для дальнейших провокаций со стороны Президиума Исполкома Уральского Областного Совета.

А теперь попробуем разобраться, кто же такой был И. И. Сидоров, о котором упоминает А. Д. Авдеев.

До недавнего времени сведения об этом человеке были самыми отрывочными – о нём лишь вскользь упоминал Н. А. Соколов, а М. К. Дитерихс представлял его бывшим «флигель-адъютантом». Историк же С. П. Мельгунов, анализируя всё известное ему об этом человеке на страницах своей книги, и вовсе приходит к выводу, что под личностью такового вполне могли фигурировать два совершенно разных лица. Один – «флигель-адъютант», «именовавший себя в Сибири “Сидоровым”», а второй – «Иван Иванов», посланный Толстыми из Одессы в Екатеринбург.

Однако пелена загадочности улетучится, словно дым, если ознакомиться с выдержкой из протокола допроса З. С. Толстой, с которой Н. А. Соколов встречался в Париже в июле 1921 года:

«(…) Письма эти возил некто Иван Иванович Сидоров[175]. Я познакомилась с ним в 1917 году в Одессе, где он служил в обществе “Пароходства и торговли”. Это был честнейший человек, несомненный монархист. Он был послан в Екатеринбург моим мужем[176] 4 мая 1918 года. Главная цель посылки его заключалась в намерении установить связь с Царской Семьей, чтобы через эту связь помогать деньгами Ей. В то же время мы послали с ним и письма. Вместе с Сидоровым поехал тогда еще какой-то господин, который раньше служил телеграфистом во дворце, в Царском Селе. Фамилию его я забыла, а имя его Сергей.

28 июня Сидоров вернулся. Он рассказал нам, что проникнуть к Царской Семье лично он не мог: это было абсолютно невозможно. Он видел лишь снаружи дом, в котором Она жила: дом был обнесен забором. Сидоров несколько раз видел доктора Деревенко. Последний рассказал Сидорову, что режим плохо отражается на состоянии здоровья Наследника, и говорил, что Царскую Семью необходимо увезти из Екатеринбурга, о чем он просил Сидорова передать нам. Сидорову удалось установить связь с монастырем, т. е. добиться того, чтобы монахини получили возможность доставлять Царской Семье продукты. Наши письма и образок, который тогда посылал Иванов-Луцевин, он передал кому-то в монастыре. Там же он передал для доставления Царской Семьи и деньги, доставив нам расписку в принятии от него денег. Суммы я сейчас не помню, также и имени лица, подписавшего расписку.

В бытность Сидорова в Екатеринбурге он был арестован большевиками и сидел в тюрьме, но его выпустили все же. Он нам рассказывал, что большевики нашли у него при обыске образ, но не отобрали его, хотя, как он говорил, какой-то комиссар и сказал ему при этом, что он, Сидоров, этот образ привез “Николаю”»[177].

При каких обстоятельствах был арестован Сидоров, и как именно это произошло, я положительно не могу Вам рассказать: не помню этого.

Дорогой на обратном пути в поезде у Сидорова и телеграфиста Сергея был произведен обыск (тогда вообще там производили обыски), и Сергей был арестован, так как у него нашли какие-то заметки про большевиков. Судьбы его я не знаю.»[178].

Показания З. И. Толстой дополняет монахиня Августина, которая, будучи допрошена Н. А. Соколовым 9 июля 1919 года, показала:

« (…) Я заведую художественным отделом нашего монастыря. Как-то летом прошлого года к нам в монастырь явился какой-то мне незнакомый господин и пожелал сделать у нас заказ: икону мученицы Маргариты. В первый же свой приход к нам он завел речь про Царскую Семью. Он стал говорить, что необходимо спасти ее, что для этого надо сплотить офицерство, что надо все сделать для предотвращения опасности, которая может угрожать ей. Я указала этому человеку на доктора Деревенко, как на единственного человека в городе, могущего сказать ему что-нибудь определенное. Сам же он собирался идти в Академию Генерального штаба к офицерам. У доктора Деревенко этот господин был, и, возвратившись от него, он нам сказал, что Царская Семья, по словам Деревенко, нуждается в продуктах. (…)

Иван Иванович Сидоров, как себя называл незнакомый господин, заказавший нам икону мученицы Маргариты, был у нас в обители несколько раз. Он не называл себя, кто он на самом деле, но как-то в разговоре со мной он однажды проговорился и сказал: “У нас при дворе”. С ним однажды был какой-то господин, которого он называл своим “адъютантом”. Однажды они разговаривали с этим адъютантом не по-русски, но на каком именно языке, я не знаю. Этот адъютант, по-моему, однако, тоже русский, как и Иван Иванович. Уехали они тогда же, когда ничего не было известно про убийство или увоз Царской Семьи. Но недели три тому назад этот адъютант был у нас в обители. Кто он такой, я не знаю.

Иван же Иванович хотел именно того, чтобы Государь Николай Александрович был опять ЦАРЕМ, а не Михаил Александрович. Про Михаила Александровича он выражался, что у него “не такой характер”. Иван Иванович хотел, чтобы через нас Царской семье были переданы письма и икона в футляре. Но в то время, когда он был у нас в Екатеринбурге, сделать этого было никак нельзя. Поэтому эту икону и письма он оставил нам, чтобы мы передали все это, когда будет можно. Однако передать все это и потом мы не могли. Так все это у нас и осталось. Я вот теперь Вам представляю конверт с письмами, как я его получила от Ивана Ивановича, и икону в футляре. Еще у меня есть карточка с Ивана Ивановича. Ее тоже Вам представляю. Иван Иванович был в Академии Генерального Штаба у офицеров и говорил мне, что там он “не сошелся во взглядах”. Я его тогда поняла так, что он не сошелся во взглядах по вопросу о спасении Царской семьи и о том, чтобы ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР Николай Александрович снова был царем, как этого хотелось Ивану Ивановичу»[179].

Находясь в Екатеринбурге, И. И. Сидоров встречался также и с епископом Екатеринбургским и Ирбитским Григорием (Г. Ю. Яцевским), который будучи допрошен Н. А. Соколовым, показал:

«(…) Летом прошлого года (точно времени указать не могу) во время приема пришел ко мне какой-то господин, довольно невзрачного вида: лет, так, 40, роста среднего, худощавый, брюнет. Имел он, кажется, небольшие черные усы и такую же бороду. Черты лица тонкие, довольно правильные. Он мне, с первых же слов, сказал: “Я Вам, Владыко, привез поклон от митрополита Одесского Платона”. Митрополита Платона я хорошо знал. Но все-таки ко всем подобным лицам, как явившийся ко мне господин, я относился осторожно, опасаясь провокации. Я спросил его: “Как же Вы через фронт перебрались?” Он мне ответил, что фронта никакого нет: был немецкий кордон, и немцы его пропустили. А дальше он никаких “товарищей” не видел. Видел только двоих красноармейцев. Они у него спросили вид. Он его стал вынимать, чтобы показать им. Но и смотреть его не стали и уехали. Я его спросил, что же его привело ко мне? Тогда он мне сказал: “Мне необходимо установить связь с ЦАРЕМ. Не можете ли Вы мне помочь в этом?” Я осторожно ему ответил: “И сам не имею связи, и помочь не могу”. Но однако потом, поговорив с ним, я вижу: человек как будто порядочный и можно ему довериться. Тогда я ему сказал, что в Екатеринбурге содержится епископ Гермоген[180], с которым установлена связь через посылку ему провизии из женского местного монастыря, что таким же образом можно попытаться установить связь и с ЦАРЕМ.

Как потом мне доложено было, этот человек действительно был в монастыре и просил, чтобы Царской Семье посылалось молоко и яйца. Все это и носилось ей двумя монахинями, кажется, Марией и Антониной. (…)

Как мне известно, этот господин, о котором я Вам говорил, называл себя в монастыре Иваном Ивановичем. Один раз он был в монастыре не один, а вместе с каким-то другим лицом, видимо, иностранцем, похожим, как мне было доложено, на немца, и они говорили между собой не по-русски»[181].

Из всего сказанного здесь можно сделать только один вывод – И. И. Сидоров должен был только разведать обстановку, но никоим образом не выступать в роли организатора похищения Царской Семьи. А вот его «адъютант» Сергей и упоминание в разговорах имени Генерал-Адъютанта и Генерала от Кавалерии Н. Ф. Иванова-Луцевина, вероятнее всего, и породили среди некомпетентных лиц те самые слухи о мифическом «генерал-адъютанте», якобы прибывшем в Екатеринбург для организации дела спасения Царской Семьи.

А теперь несколько слов о находящейся в то время в городе Военной Академии РККА и о некоторых из её преподавателей и слушателей, которым ряд исследователей до сих пор ставят в вину инертность их действий в деле попыток освобождения Царской Семьи из дома Ипатьева.

Но, для начала, именно о самом военно-учебном заведении.

Военная Академия, носившая имя «Николаевской» (по имени её создателя Императора Николая I), была одним из лучших учебных заведений бывшей Российской Империи, подарившая Императорской Русской Армии много прекрасных специалистов – причем, как военачальников, так и учёных.

Созданная в 1832 году как Императорская Военная Академия, она была реорганизована в 1855 году, после чего получила наименование Николаевской Академии Генерального Штаба, а в 1909 году – Императорской Николаевской Военной Академии. В феврале 1918 года, когда старая армия была уже распущена, а на смену ей началось формирование частей новой Рабоче-Крестьянской Красной Армии, встал вопрос о её дальнейшем существовании, так как многие советские политические деятели считали, что подобное «гнездо контрреволюции» не может находиться в революционном Петрограде.

В силу этих обстоятельств, 9 марта 1918 года Главное Управление Высшими Учебными Заведениями РККА принимает решение о её ликвидации или реорганизации в гражданское учебное заведение. Но В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий решают сохранить Академию в соответствии с её основным профилем, и на следующий день особым распоряжением СНК Р.С.Ф.С.Р. отменяют данное решение ГУВУЗ РККА. Но, продлевая жизнь этому учебному заведению, конечно же, имелось в виду, что таковое в дальнейшем станет кузницей советских военных специалистов для нарождающейся Красной Армии. Посему 3 мая 1918 года Нарком по Военным и Морским делам Л. Д. Троцкий отдаёт соответствующий приказ, на основании которого бывшая Императорская Николаевская Военная Академия с 1 июля 1918 года начинает именоваться Военной Академией РККА.

Уже в первых числах мая встаёт вопрос об эвакуации Академии из бурлящего событиями Петрограда в более спокойный в политическом плане регион, но не на юг России (как хотелось тогда руководству академии в лице её начальника Генерал-Майора А. И. Андогского[182] и где в то время начинали формироваться части Белой Армии), а на Урал.

Процесс эвакуации из Петрограда в Екатеринбург занял около двух месяцев (с середины марта по середину мая). Эвакуация же основного имущества этого учебного заведения (библиотеки, музея, типографии и пр.) заняла ещё больше времени и завершилась лишь к 1 июля 1918 года. То есть, фактически, к тому времени, когда уже начиналась эвакуация большевистских учреждений из Екатеринбурга.

Еще в пути следования (21 марта 1918 года), А. И. Андогский получил телеграмму о том, что в Екатеринбурге под вверенное ему учебное заведение уже отведено здание бывшего Епархиального Женского Училища, расположенное почти в самом центре города.

Из книги И. Ф. Плотникова «Гибель Царской Семьи»:

«Как основной состав, так и слушатели академии, оказались в сложнейшем положении. Нет, не только и не столько в связи с эвакуацией, а вследствие того, что они оказались поставлены на службу большевистскому режиму, порвавшему с союзниками России, вступившему в открытый и тайный сговор с Германией и воюющему с собственным народом. Вопреки сложившемуся советскому стереотипу о “золотопогонниках” – офицерах и генералах, они в России не были высокооплачиваемыми (по сравнению с их коллегами в западных странах), в большинстве своем были семейными. Жили на жалованье. Гражданской специальности, других доходов не имели. Это привязывало их к военному ведомству. И поэтому, и в связи с усиленным контролем властей, большинство вынуждено было оставаться в Академии и готовиться к эвакуации. Но и в этой ситуации некоторые преподаватели и слушатели под разными предлогами уклонились от нее. Из профессоров старшего поколения в Екатеринбург с первым эшелоном выехал лишь генерал А. И. Медведев. Ряд других (А. К. Баилов, Б. М. Колюбакин, В. Ф. Новицкий, И. Ф. Филатьев, Г. Г. Христиани и др.), ссылаясь на семейные и другие обстоятельства, заявили, что приедут к месту назначения позднее, самостоятельно. Но некоторые из них вообще не выехали. В конце мая 1918 г. руководство Академии просило местный совет предоставить квартиры на 89 человек. В “Списке лиц учебно-административного состава” были названы и эти люди. Но, судя по другим данным, на месте назначения оказались не все 89 человек. В списке названо 22 ординарных и экстраординарных профессора, 11 руководителей (заведующих) службами, включая начальника Академии и его помощника. Все они были генералами и старшими офицерами. Академия была подчинена местным советским военным органам и их руководителям – областному военному комиссариату Урала и только что сформированному Уральскому военному округу, то есть Ш. И. Голощёкину. Непосредственно же Академией больше занимался его фактический помощник – второй военком С. А. Анучин (в прошлом подпоручик), а позднее, по прибытии в Екатеринбург, – и командующий Северо-Урало-Сибирским фронтом Р. Я. Берзин (Берзиньш). Поскольку Академия была направлена в Екатеринбург Троцким, находилась под общей его опекой, местные большевистские лидеры не решались на крутые меры против нее, на расправу с “контрреволюционным гнездом”. Голощёкин и Анучин лишь бомбардировали ведомство Троцкого телеграммами с требованиями убрать Академию, реорганизовать ее, принимать в число слушателей только лиц, стоящих на советской платформе, и т. д. Часть этих требований Академия приняла.

А. И. Андогскому приходилось вести себя чрезвычайно осторожно по отношению к власти, ориентировать на то же и весь состав учебного заведения. Не давая себя спровоцировать, Андогский и его коллеги “тихой сапой” все же саботировали распоряжения властей. В Москву выезжал один из преподавателей для связи с французской миссией. Ловили вести об антибольшевистском движении на юге Урала, в других районах, особенно следили за восстанием чехословацкого корпуса, интенсивно развивавшимися с этого момента военными событиями. Как могли, затягивали распаковку прибывавшего оборудования, библиотеки, утаивали хоть какое-то количество оружия (на 25–30 человек), откладывали активный процесс обучения.

Как отмечал в августе 1918 г. в “Памятной записке” генерал-лейтенант, профессор Христиани, заменивший на посту начальника Академии Андогского, “частичные занятия в Академии начались с прибытием первого эшелона, начавшись в полной мере лишь с 1-го июля и прекратились за несколько дней до занятия города чехословаками”. Сама по себе учебная программа была емкой и разносторонней: от курсов по стратегии, общей тактике, военной философии, психологии – до политической экономии и вопросов мирового хозяйства, логики и методов научного исследования и 8 иностранных языков. Но она осиливалась теперь далеко не в полном объеме, особенно с новыми, малограмотными слушателями-краткосрочниками. Данные о количестве прежних, то есть прибывших из Петрограда, слушателей в источниках расходятся. Выяснить вопрос тем более сложно, что происходила большая подвижка: часть слушателей с расширением масштаба военных действий направлялась в красную армию. Андогский называл численность слушателей на момент Октября 1917 г. и далее – “свыше 300 кадровых офицеров”. Очевидно, он включает в их число и вновь принятых слушателей в Москве, также из бывших кадровых офицеров. На старший курс к июню прибыло в соответствии с приказом наркомвоенмора 58 слушателей и столько же окончивших подготовительные курсы. Кроме того, на ускоренный курс (вместе с опоздавшими) – 115 человек, но тоже офицеров. Еще более 100 слушателей на ускоренные курсы было направлено на самом Урале. Это были люди, имевшие опыт военной службы в армии не менее 3-х месяцев, знания в объеме четырехклассного училища, стоящие на советской платформе. Всего на 1 июля оказалось 329 слушателей. Среди слушателей ускоренного курса также преобладали бывшие офицеры, только военного времени. Были и комиссары. Более 100 слушателей уже в те летние дни направилось в красную армию»[183].

Так вот, из всей этой информации некоторые исследователи, зачастую, выделяют лишь то обстоятельство, что на 1 июля 1918 года в Военной Академии РККА насчитывалось более 300 слушателей, что, в известной мере, представляло собой серьёзную силу. А если к тому же учесть, что почти каждый из этих слушателей имел за плечами довольно солидный фронтовой опыт, то их бездействие просто непонятно… Но это только на первый взгляд.

В Государственном архиве Российской Федерации сохранились воспоминания бывшего профессора этой академии Генерал-Майора М. А. Иностранцева «Конец Империи, революция и начало большевизма», в которых он довольно ясно выразил своё мнение по данному вопросу:

« (…) многие (…) после освобождения Академии от большевиков (…) выбросили по ее адресу несправедливые и незаслуженные обвинения в том, что она, состоя из многих десятков военных людей и находясь в одном городе с заключенными царскими узниками, не только не пыталась освободить их от рук злодеев, но не помешала их варварскому убиению…

Действительно, личный состав служащих и слушателей (конечно, лишь старшего класса, т. к. о красных слушателях едва ли можно говорить) составлял несколько десятков человек, приблизительно около 70–80. Но, во-первых, все мы были обезоружены, т. к. скрытого Андогским оружия могло хватить лишь на 25–30 человек. Следовательно, мы были с голыми руками. Но даже если бы состав Академии и был вооружен, то едва ли бы он мог от большевиков Царскую семью освободить, т. к. гарнизон Екатеринбурга составляло несколько тысяч красноармейцев, которых, несомненно, поддерживали бы еще несколько тысяч рабочих Верхне-Исетского завода и железнодорожных.

Саму охрану дома Ипатьева составляла едва ли не целая рота чрезвычайки и, притом вооруженная, как говорится, “до зубов” и, следовательно, Академия не имела сил справиться даже с одной этой охраной»[184].

Приблизительно такой же точки зрения придерживается и бывший Глава Королевского Консульства Великобритании в Екатеринбурге Томас Гиндебратович Престон, которого часто посещали П. Жильяр и Баронесса С. К. Буксгевден:

«Мы проводили долгие часы, обсуждая пути и средства спасения царской семьи, – говорил Престон позже. – Предпринимать что-либо для царской семьи, зная о 10 000 красных солдат в городе и о шпионах на каждом углу и в каждом доме, было безумием и чревато величайшей опасностью для самой семьи… Никогда не было предпринято в Екатеринбурге никакой организованной попытки что-либо сделать»[185].

А что же сами слушатели Военной Академии?

Ответ на этот вопрос нам дают показания Капитана Лейб-Гвардии Д. А. Малиновского, допрошенного Н. А. Соколовым 17 июня 1919 года, который, в частности, показал:

«(…) В составе Лейб-Гвардии 2-й Артиллерийской бригады я участвовал в Европейской войне, находясь преимущественно на Юго-западном фронте. Два раза я был ранен. Ввиду развала армии после установления большевицкого режима я ушел на Дон. В Новочеркасске я встретил Генерал-Адъютанта Н. И. Иванова[186], с которым я был лично знаком. Он посоветовал мне, как петроградцу, ехать в Петроград и заняться вербовкой офицеров для отправки их на Дон. Пробыв на Дону дней 10, я уехал в Петроград с письмом от Иванова к некоторым его знакомым и с письмом из штаба Добровольческой армии к Полковнику Хомутову, находившемуся в Петрограде и связанному с Добровольческой армией. Доставить, однако, письма полковнику Хомутову я не мог, так как он в это время был арестован. Помотавшись несколько дней без дела, я через некоторых своих знакомых вошел в организацию генерала Шульгина[187]. Эта организация, состоявшая из офицерских элементов, имела в виду свержение власти большевиков, установление военной диктатуры и созыв Земского собора для установления образа правления в единой, великой России. Я бы сказал, что это была чисто русская организация, ориентировавшаяся на свои силы: русские. Средства она получала от местных финансовых кругов, хотя, как мне кажется, была в этом отношении связана и с посольствами: шведским и английским.

Этой организацией я был отправлен в первых числах мая месяца в г. Екатеринбург для выяснения условий, в которых находится здесь Августейшая семья, ознакомления по этому вопросу нашей организации и принятия мер к облегчению участи Августейшей семьи, вплоть до увоза ее отсюда.

Здесь я поступил на старший курс Академии Генерального штаба, находившейся тогда в Екатеринбурге. Разобравшись несколько в окружающих меня людях, я сошелся ближе со следующими офицерами, бывшими в Академии: Капитаном Ярцовым, Капитаном Ахвердовым, Капитаном Дилингсгаузеном и Капитаном Гершелманом. Я поделился с ними своей задачей. Мы решили узнать как следует те условия, в которых содержалась здесь в Ипатьевском доме Августейшая Семья, а в дальнейшем действовать так, как позволят нам обстоятельства. Получали мы сведения эти, как могли. Мать Капитана Ахвердова, Мария Дмитриевна, познакомилась поближе с доктором Деревенко и узнавала от него, что было можно.

Деревенко, допускавшийся время от времени к Августейшей Семье, дал ей план квартиры верхнего этажа дома Ипатьева. Я не знаю, собственно, кто его начертил. Может быть, чертил его Деревенко, может быть, сама Ахвердова со слов Деревенко, может быть, и Дилингсгаузен. Я же его получил от последнего. Там значилось, что Государь с Государыней жили в угловой комнате, два окна которой выходят на Вознесенский проспект, а два – на Вознесенский переулок. Рядом с этой комнатой была комната княжон, отделявшаяся от комнаты Государя и Государыни только портьерой. Алексей Николаевич жил вместе с отцом и матерью. Демидова жила в угловой комнате по Вознесенскому переулку. Чемадуров, Боткин, повар и лакей все помещались в комнате с аркой[188]. Больше этого, то есть кроме вот плана квартиры и размещения в ней Августейшей семьи, мы ничего от Деревенко не имели.

Нас интересовало, конечно, в каком душевном состоянии находится Августейшая Семья. Но сведения эти были бедны. Я не знаю, почему это так выходило: Ахвердова ли не могла получить более выпуклых сведений об этом от Деревенко, или же Деревенко не мог сообщить ничего ценного в этом отношении и, если не мог, то не отдаю себе отчета и теперь, почему это было так: потому ли, что Деревенко не хотел этого делать, или же потому, что не мог дать никаких ценных сведений, так как за ним за самим следили и при его беседах с лицами Августейшей Семьи всегда присутствовали комиссары. Повторяю, сведения эти были какие-то бледные. Знали мы от него, вернее от Ахвердовой через него, что Августейшая Семья жива.

Припоминаю, между прочим, вот что. Я помню, по сведениям Деревенко выходило, что у княжон были в комнате четыре кровати, между тем, когда я потом попал в дом Ипатьева, я не видел там, в этой комнате, никаких кроватей, не только в комнате княжон, но и в комнате Государя и Государыни. А попал я туда один из первых. Может быть, впрочем, кровати увезли большевики? Ахвердова же, получавшая сведения от Деревенко, относилась сама к нему с доверием.

Кем-то из нашей пятерки были получены еще следующие сведения о жизни Августейшей семьи. Какой-то гимназист снял однажды своим фотографическим аппаратом дом Ипатьева[189]. Его большевики сейчас же “захлопали” и посадили в одну из комнат нижнего этажа дома Ипатьева, где жили, вероятно, красноармейцы. Сидя там, этот гимназист наблюдал такие картины. В одной из комнат нижнего этажа стояло пианино. Он был свидетелем, как красноармейцы ботали по клавишам и орали безобразные песни. Пришел сюда какой-то из начальствующих лиц. Спустя некоторое время к нему явился кто-то из охранников и с таким пренебрежением сказал, прибегая к помощи жеста, по адресу Августейшей семьи: “Просятся гулять”. Таким же тоном это “начальствующее лицо” ответило ему: “Пусти на полчаса”. Об этом этот гимназист (я совершенно не могу его назвать и указать, где он живет) рассказал или своим родителям, или тем лицам из старших, у которых он жил. Сведения эти дошли каким-то образом до нашей пятерки (но кто мне их передавал, я не помню).

Был случай разрыва гранаты где-то около дома Ипатьева. Деревенко передавал Ахвердовой, что это дурно отразилось на душевном состоянии Наследника.

Проходя мимо дома Ипатьева, я лично всегда получал тяжелые переживания: как тюрьма древнего характера: скверный частокол с неровными концами. Трудно было предполагать, что им хорошо живется.

Источником, через который получались нами сведения, был еще денщик Ахвердова, имени и фамилии его не знаю; впрочем, кажется, по фамилии – Котов. Он нашел знакомство с каким-то охранником и узнавал от него кое-что.

Я осведомлял нашу организацию в Петрограде посылкой телеграмм на имя Капитана Фехнера (офицер моей бригады) и Есаула Сводного казачьего полка Рябова. Но мне ответа ни разу прислано не было, и не было выслано ни единой копейки денег. Но что же можно было сделать без денег?

Стали мы делать, что могли. Уделяли от своих порций сахар, и я передавал его Ахвердовой. Кулич испекла моя прислуга из хорошей муки, которую мне удалось достать. Я его также передал Ахвердовой. Та должна была передать эти вещи Деревенко для доставления их Августейшей Семье. Она говорила мне, что все эти вещи дошли до назначения.

Это, конечно, так сказать, мелочи. Главное же, на что рассчитывала наша пятерка, – это был предполагаемый нами увоз Августейшей Семьи. Я бы сказал, что у нас было два плана, две цели. Мы должны были иметь группу таких людей, которые бы во всякую минуту на случай изгнания большевиков могли бы занять дом Ипатьева и охранять благополучие Семьи. Другой план был дерзкого нападения на дом Ипатьева и увоз Семьи. Обсуждая эти планы, пятерка посвятила в него /так!/ семь еще человек офицеров нашей же Академии. Это были: Капитан Дурасов, Капитан Семчевский, Капитан Мягков, Капитан Баумгартен, Капитан Дубинин, Ротмистр Бартенев, седьмого я забыл. Этот план держался нами в полном секрете, и я думаю, что большевикам он никоим образом известен не мог быть. Например, мадам Ахвердова об этом совершенно не знала. Однако, что бы мы ни предполагали сделать для спасения жизни Августейшей Семьи, требовались деньги. Их у нас не было. На помощь местных людей нельзя было рассчитывать совершенно: все было подавлено большевицким террором. Так с этим у нас ничего и не вышло, с нашими планами, за отсутствием денег, и помощь Августейшей Семье, кроме посылки кулича и сахара, ни в чем ином не выразилась.

За два дня до взятия Екатеринбурга чехами я, в числе 37 офицеров, ушел к чехам, и на другой день, после взятия города чехами, утром я пришел в город»[190].

Еще одним человеком, посланным на разведку в Екатеринбург, был Гвардии Капитан П. П. Булыгин. Биография этого человека весьма примечательна и тем, что он, будучи впоследствии помощником и телохранителем следователя Н. А. Соколова, являлся одним из активных участников расследования, благодаря которому были спасены многие вещественные доказательства.

Павел Петрович Булыгин родился 23 января (5 февраля) в городе Гороховце Владимирской губернии, в семье отставного Поручика артиллерии, Статского Советника, писателя-беллетриста Петра Павловича Булыгина и его супруги Марии Эдуардовны (урожд. фон Бернер). Помимо единственного сына Павла, в семье Булыгиных было еще четыре дочери: Софья (1889), Анна (1890), Наталья (1893) и Мария (1897).

Весной 1915 года Павел Булыгин окончил курс классической мужской гимназии, а в сентябре поступает в Школу Прапорщиков, созданную в годы Первой Мировой войны на базе Александровского Военного Училища, которую оканчивает 1 января 1916 года по 1-му разряду с зачислением по армейской пехоте со старшинством.

С 6 января 1916 года Прапорщик П. П. Булыгин зачислен в Запасной батальон Лейб-Гвардии Петроградского полка младшим офицером.

Проведя Пасху в кругу семьи, в родовом имении родителей (село Михайловское Гороховецкого уезда Владимирской губернии), он в июне этого же года проходит военные сборы в лагерях под Красным Селом, находящемся в пригороде Петрограда.

В июле 1916 года Прапорщик П. П. Булыгин направляется в свой полк в составе Действующей Армии, который ведёт бои на реке Стоход. 1 августа он прибывает к месту службы и вступает во временное командование 15-й ротой.

С 3 сентября по 4 октября Прапорщик П. П. Булыгин участвует в боях на Владимир-Волынском направлении, которые вела Особая Армия, в состав которой входил Лейб-Гвардии Петроградский полк.

Уже в самом первом своём бою у деревни Шельвов, произошедшим 3 сентября 1916 года, он сумел отличиться, за что был награждён Орденом Св. Анны 4-й степени и холодным оружием с надписью «За храбрость». (Приказ по Особой Армии от 28.10.1916 г. за № 172.) В этом же месяце в деле под Владимир-Волынским Подпоручик П. П. Булыгин получил своё первое ранение и после излечения убыл в отпуск на родину, откуда отправился на долечивание в один из санаториев Кисловодска.

Новый 1917 год П. П. Булыгин проводит в кругу семьи в Гороховце, после чего направляется в Петроград для дальнейшего продолжения службы, где зачисляется в Запасной батальон Лейб-Гвардии Петроградского полка.

Февральская революция застала П. П. Булыгина в Петрограде. С её началом он берёт краткосрочный отпуск продолжительностью с 10 марта по 18 апреля. Но, явившись в срок в свой батальон, он не находит общего языка с солдатским комитетом, результатом чего явилось его исключение из списков полка и направление в распоряжение Штаба Петроградского военного Округа. (Постановление от 5 мая 1917 года.)

В это же самое время Начальником Царскосельского гарнизона и Комендантом Александровского Дворца, где под арестом находилась Царская Семья, становится Полковник Лейб-Гвардии Петроградского полка Е. С. Кобылинский, адъютантом к которому и назначается Штабс-Капитан П. П. Булыгин. Но находиться в адъютантской должности ему долго не пришлось. Из-за своих крайне монархических взглядов, он пробыл в таковой всего 6 дней, после чего был вынужден бежать и с июня по ноябрь 1917 года скрываться в имении своих родителей в селе Михайловском.

В начале декабря Штабс-Капитан П. П. Булыгин пробирается в Харакс (Крым), где в то время находилась Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, во дворце которой ему показывают письмо Государя из Тобольска, в котором Он называет Полковника Е. С. Кобылинского Своим последним другом.

В этом же месяце в Новочеркасске П. П. Булыгин вступает в Добровольческую Армию, вместе с которой совершает 1-й Кубанский Ледяной поход (Ростов на Дону – Екатеринодар – станица Мечетинская), длившийся с 9-го февраля по 30 апреля 1918 года.

Из-за легкого ранения в ногу первые числа мая П. П. Булыгин проводит в госпитале, откуда с фальшивым паспортом на имя «свободного художника» отправляется с рекомендательным письмом к бывшему депутату Государственной Думы В. В. Шульгину, который в то время проживал в Киеве. Встретившись с ним, П. П. Булыгин получил от него пароль и разъяснения о том, как связаться с В. И. Гурко и А. В. Кривошеиным – руководителями находящегося в Москве «Национального центра».

Из воспоминаний П. П. Булыгина «В Екатеринбургской тюрьме»:

«(…) Благополучно миновав большевистские посты на границе с Украиной, я добрался до Москвы. Первым делом я отыскал в Москве офицеров своего собственного и других Гвардейских полков, заручился их поддержкой, а затем уж обратился в “Национальный Центр”. Имея при себе доказательства благонадежности, я объяснил, что поскольку только что прибыл из Южных степей, то не представляю здешней политической ситуации. Но заявил, что я не один, что нас много и мы жаждем деятельности, и доверяя знанию Центром обстановки, нуждаемся в советах: пришло ли время пытаться спасти Государя; когда это должно быть сделано; в каком месте; может ли Центр финансировать это мероприятие.

Нас информировали о том, что наши предложения одобрены, деньги будут предоставлены, время действовать пришло. Выбор же маршрута лучше произвести после разведки местных условий, которой мне советовали заняться безотлагательно…

Но, несмотря на радужные обещания, они задержали мой отъезд еще на две недели. Время, казалось, тянулось невероятно медленно, и было страшно попасться, ничего не успев сделать.

В конце концов, неожиданное потрясение побудило всех к принятию срочных мер.

Однажды, идя по Арбату на встречу с В. И. Гурко, я внезапно остановился от крика мальчишки-газетчика:

“Расстрел Николая Кровавого!”

Я выхватил у него из рук газету. Это было первое, как впоследствии выяснилось, ложное сообщение в прессе. Большевики пустили пробный шар, чтобы узнать отношение Русского народа к убийству своего Государя.

Русский народ смолчал… Ленин, подстраховавшись таким образом, начал последние приготовления для выполнения своего плана.

Я принес эту новость Гурко:

“Le Roi est mort – vive le Roi…”

“Поезжайте и проверьте, возможно, Цесаревич еще жив”, – сказал он.

Той же ночью я отправился в Екатеринбург.

(…) Еще не доезжая Вологды, я прочел в газетах официальное опровержение ужасных слухов. Когда же я купил на станции Котельнич местную газету, то обнаружил в ней именно ту информацию, которую искал:

“Наш маленький городок, – говорилось в ней, – приобретает историческое значение как место заключения бывшего Царя. Его собираются перевести сюда из Екатеринбурга, который находится под угрозой Чехословацких и Белогвардейских банд…”

Котельнич расположен недалеко от города Вятки, их связывает железнодорожный мост через реку Вятка. Городок был достаточно значительным, и я избрал его для своего штаба.

Вскоре я собрал друзей, и мы распределили между собой роли. К этому времени была получена вся необходимая информация. Вятский гарнизон состоял из 117 красноармейцев, набранных из местных рабочих, сильно пьющих. Был один красный офицер, но мы предполагали, что он не большевик. Тринадцать пулеметов, бывших в их распоряжении, находились в сарае и охранялись плохо. Железнодорожная линия между Екатеринбургом и Вологдой была забита. Движение по ней было дезорганизовано из-за постоянного потока эшелонов с ранеными, идущих с Екатеринбургского фронта. Чехи упорно теснили, и в воздухе витала паника.

Когда пришло время, мы вызвали основную группу офицеров из Москвы безобидной телеграммой. Они ехали под видом “мешочников” – этого странного порождения голода и революции. “Мешочниками” называли людей, едущих в более богатые районы страны, чтобы купить или выменять мешок муки, крупы… Массы этих голодных имели такую непреодолимую силу, что административная машина большевиков, находясь на самой ранней стадии развития, была не в состоянии сопротивляться им. Железнодорожное начальство только беспомощно взирало на то, как тысячи и тысячи “мешочников” – разумеется, без билетов – заполняли тамбуры, буфера, крыши и любые выступы платформ и вагонов, за которые только можно было уцепиться…

Прибыв в Котельнич, офицеры должны были поселиться вблизи места заключения Государя и ожидать сигнала к действию.

Знакомая нам женщина, которой доверяли и местные Советы, должна была получить доступ в тюрьму как горничная. С ее помощью мы намеревались снабдить свиту Царя ручными гранатами и револьверами, чтобы заключенные смогли продержаться полчаса (или около того), пока мы будем штурмовать здание снаружи. Были опасения, что охране будет дана инструкция убить пленников в случае любой попытки их освобождения.

Для того, чтобы Их Величества поверили и согласились с нашими планами, не опасаясь провокации, мы должны были передать им письмо от лица, чей почерк был бы им хорошо известен. Письмо должна была передать все та же самая женщина.

Одновременно с атакой тюрьмы предполагалось взорвать железнодорожный мост через реку Вятку. На стоявших у пристани паровых катерах мы надеялись уйти вверх по реке и пробиться через какой-нибудь приток Северной Двины к Архангельску, занятому англичанами. Во избежание преследования остальные суда должны были быть уничтожены. К тому же предполагалось выставить вверх по реке вооруженные отряды, как для охраны пути, так и для его разведки.

План был более чем безрассудный, но шанс на успех был… Если бы Государь отказался бежать, мы поклялись увезти его силой.

Дни шли. Мы держали Котельнич и железную дорогу под пристальным наблюдением. Но ни в городе, ни на железнодорожной линии не было никаких признаков приготовления к приему или проезду Царственных пленников.

Теперь-то я понимаю, что слух о переводе Царя в Вятский округ был всего лишь хитрой уловкой, рассчитанной на срыв возможных попыток вырвать жертву из рук убийц. Должен признаться, что по отношению к нам хитрость большевиков удалась…

Дольше я ждать не мог, и в начале июля решил ехать в Екатеринбург, чтобы выяснить обстановку самому»[191].

Но едва П. П. Булыгин добрался до Екатеринбурга, как, волею случая, был опознан, арестован и помещён в тюрьму, откуда ему удалось выбраться, благодаря его сообразительности. Сбежав по дороге (спрыгнув с поезда), П. П. Булыгин с трудом добрался до Вятки, где, находясь в полуобморочном состоянии, пересел уже на другой поезд. Доехав до Данилова, он около двух недель скрывался у знакомого крестьянина, который оказал ему необходимую медицинскую помощь. (У П. П. Булыгина от длительного отсутствия перевязок воспалилась нога.) А после своего частичного выздоровления, он конец июля – начало августа вновь проводит у родителей в селе Михайловском.

Окончательно подлечившись к сентябрю 1918 года, П. П. Булыгин приезжает в Петроград, где, встретившись с монархистами немецкой ориентации, предлагает им свои услуги по повтору попытки спасения Царской Семьи, не веря что Государь расстрелян. Но упомянутыми лицами было сказано: «Рано»…, после чего он решает самостоятельно пробираться на Украину. С этой целью П. П. Булыгин переходит советско-украинскую границу в районе хутора Михайловский и к концу этого же месяца вновь прибывает в Харакс, где принимает командование Отрядом Особого Назначения по охране Е. И. В. Государыни Вдовствующей Императрицы Марии Фёдоровны.

1 января он сдаёт командование своему заместителю и по поручению Вдовствующей Императрицы вместе с Есаулом А. А. Грамотиным едет в Екатеринодар, в Штаб Главного Командования Вооружённых Сил Юга России (ВСЮР), где получает проездные документы для поездки в Сибирь, в Ставку Верховного Правителя Адмирала А. В. Колчака, имея конечной целью выяснение судьбы Царской Семьи[192].

Из всего сказанного наглядно видно, какими же были на деле эти, с позволения сказать, «белогвардейские заговоры», с годами раздутые большевиками до размеров неимоверных…

А теперь, как было обещано, наступило самое время рассказать о тех самых «письмах Офицера», о которых уже неоднократно упоминалось ранее.

Из беседы с И. И. Родзинским 15 мая 1964 года:

«М. М. МЕДВЕДЕВ:

– Расскажите нам о расписке красными чернилами. В архиве перепутали, так сказать, подлинные вещи[193].

– А-а, которую я вел с Николаем переписку. Да, вот, кстати говоря, в архиве, несомненно, я думаю, что [есть этот] документ. [Но] я не знаю, где все это показывают: в Музее Революции, видимо. Там, видимо, есть два письма мною писанные на французском языке с подписью /иностранный язык/ – Русский офицер. Красными чернилами, как сейчас помню, [эти] два письма писали. [А] писали мы [потому что] так это решено было. Это было за несколько дней еще до этого… До, конечно, всех этих событий. На всякий случай, так решили… так затеять переписку такого порядка, что группа офицеров… Вот насчет того, что приближается освобождение, так что сориентировали, чтобы они были готовы к тому, чтобы так … и так далее. И они действительно так готовились по этим письмам.

Это, видите ли, тут преследовались две цели.

С одной стороны, чтобы документы о том, что готовились [к побегу], по тому времени надо было [иметь], потому что [иначе] черт те [что могло получиться] в [противном] случае[194]…

Для истории по тому времени, на какой-то отрезок, видимо, и нужно было доказательства того, что готовилось похищение. Ну, а сейчас что же толковать: действительно документы существуют.

Надо сказать, что никакого похищения не готовилось. Видимо, соответствующие круги были бы очень рады, если бы эти (Романовы – Ю. Ж.) оказались среди них. Но, видимо, занимались [они несколько] другим: не столько теми поисками царской фамилии,[195] сколько организацией контрреволюции.

Д. П. МОРОЗОВ:

– В более широких масштабах.

И. И. РОДЗИНСКИЙ:

– В более широких масштабах. И[х], видимо, меньше всего интересовала судьба [Их] там.

[И] если бы они оказались… Конечно, их бы использовали. Но, специально, видимо, так вопросами вызволения не занимались. Так нужно понять (понимать – Ю. Ж.), потому что мы ни одной организации, которая бы так стремилась выкрасть их, не встречали[196]. (…)

М. М. МЕДВЕДЕВ:

– Можно еще просто один вопрос о записке. Скажите, а имел отношение к этой записке Белобородов и Павел (Петр – Ю. Ж.) Лазаревич?

И. И. РОДЗИНСКИЙ:

– А-а, имел. Да это имел. Я забыл об этом сказать. Письма эти писались не то, чтобы я писал письма. Не так дело было. Так собирались мы обычно так: Белобородов, Войков и я. Я – от Уральской Областной ЧК. Причем Войков был продовольственным комиссаром областным. (…)

И. И. РОДЗИНСКИЙ:

– (…) Вот делалось как.

Вот решили, что надо такое-то письмо выпустить. Текст, составлялся тут же, придумывали текст с тем, чтобы вызвать их на ответы. Вот. И дальше, значит, Войков по-французски диктовал, а я писал, записывал. Так что почерк там мой, в этих документах. Вот и второй раз, по-моему, два письма тоже передавали через одного этого самого… во внутренней охране. Там две были линии охраны. Так вот этот стоял во внутренней [и] через одного товарища…[197] Там специально ему поручили, так он передавал»[198].

Так что же представляли собой эти письма?[199][200]

Но, прежде чем рассказать об их содержании, хотелось бы обратить внимание читателя на форму их написания, ибо все они имели одну общую особенность – текст каждого письма занимал лишь половину бумажного листа. Вторая же всегда оставалась чистой, чтобы в каждом из таковых иметь как само письмо, так и ответ на него. То есть под видом конспирации (письмо и ответ, якобы, сразу подлежали уничтожению), чекисты на деле имели «неопровержимые улики» существующего заговора.

И хотя впоследствии И. И. Родзинский будет утверждать, что переписка эта была затеяна для того, чтобы выяснить готовность Царской Семьи к побегу, это, разумеется, было не совсем так. Ибо в данном случае уральские чекисты, как говорится, сразу «убивали двух зайцев».

В случае «успеха», можно было «со спокойной совестью» пострелять всех Романовых при попытке к бегству. А в случае отказа с Их стороны бежать, заранее иметь на руках уже упомянутые «неопровержимые улики» существующего «монархического заговора», которые в дальнейшем всегда можно будет представить центральной власти в качестве документов, оправдывающих радикальные действия уральских властей в деле ликвидации Романовых.

Первое «письмо Офицера» было написано не позднее 20 июня 1918 года. В нём тот сообщал Царской Семье, что восставший Чехословацкий Корпус находится всего в 80 верстах от Екатеринбурга, а также предупреждал Романовых быть осторожными, «…потому что большевики, раньше, чем будут побеждены, представляют для Вас гибель реальную и серьезную». В этом же письме он просил Романовых нарисовать для него план занимаемых ими комнат (возможно, эта идея пришла на ум А. Г. Белобородову после имевшей место «истории с планом дома», доложенной ему ранее А. Д. Авдеевым), а также, чтобы все узники дома Ипатьева находились в состоянии постоянной готовности. Одному же из них рекомендовалось не спать каждую ночь от двух до трёх часов ночи. (Этой рекомендацией, безусловно, прощупывалась готовность Царской Семьи к побегу.)

Веря в чистоту помыслов и готовность пожертвовать собой за своего Государя оставшихся верными долгу и присяге русских патриотов, Романовы, что называется, «клюнули» на эту провокацию, дав ответ на это письмо между 20 и 22 июня. Его текст был написан карандашом, но, судя по неуверенности почерка, не вызывает сомнений, что таковой принадлежит руке Наследника Цесаревича. С большой долей вероятности можно также предположить, что этот ответ писался под диктовку Государыни, так как содержит весьма скудную информацию об общей обстановке (лишь о количестве окон и о том, что таковые заклеены), но зато, более чем подробно освещает состояние «маленького», то есть Наследника Цесаревича. А выражение материнской тревоги по поводу нежелательности каких-либо активных действий со стороны их «спасителей» без полной уверенности в успехе – лишнее тому подтверждение.

Второе «письмо Офицера» было написано не ранее 25 июня 1918 года (вероятнее всего, 23–24 июня) и содержало в себе заверения в том, что планируемое ими похищение Романовых – дело верное. А далее в нём давались рекомендации по расклейке одного из окон, а также выражалась «озабоченность» эвакуацией Наследника Цесаревича, которого даже рекомендовалось усыпить во время планируемого похищения, после чего ещё раз выражалась уверенность в успехе данного мероприятия. (Разумеется, это была дьявольская чекистская игра, имевшая целью форсировать нерешительность Романовых к побегу.)

Ответ Романовых на это письмо, написанный 25 июня 1918 года, наверное, обескуражил чекистов, явившись для них несомненной удачей. По его стилю сразу чувствовалось, что написано оно было кем-то из Дочерей под диктовку Государя – человека, весьма сведущего в военном деле. (Об этом факте можно судить по фразе: «… отец носит маленького…») Указав на открытые окна своей и комендантской комнат, описав расположение двух пулемётных постов (тогда ещё третий пулемёт не был установлен на чердаке дома), сменный и общий состав наружного и внутреннего караула, его вооружение и пр., а также на специфику несения ими службы и систему сигнализации, Государь также напомнил «заговорщикам», чтобы те не забыли о двух сложенных во дворе ящиках, в которых хранилась Его и Государыни личная переписка.

Зато «маленькому» здесь были посвящены всего лишь несколько строк. А ещё Государь (если исходить из нашей версии о том, что это письмо писалось под Его диктовку) сообщает, что доктор Е. С. Боткин «умоляет не думать о нем и о других людях», чтобы не создавать «заговорщикам» лишние трудности, предлагая рассчитывать на семь человек Его Семьи и женщину (А. С. Демидову).

В третьем письме, написанном не ранее 26 июня 1918 года, «Офицер» успокаивает Государя по поводу 50 человек охраны, находившихся в доме Попова, поясняя, что они не будут опасны, когда придёт время действовать. А далее он просит сообщить об отношении коменданта к узникам, «чтобы облегчить начало» (вероятнее всего, чтобы лишний раз «проверить на вшивость» А. Д. Авдеева), после чего предлагает с началом операции забаррикадировать мебелью дверь, а затем спуститься всем по верёвке в открытое окно, где их уже будут ждать. Спуск же этот был запланирован в определённой последовательности: Государь, Государыня, Наследник Цесаревич, Великие Княжны. Последним помещения ДОН должен был покинуть доктор Е. С. Боткин. (Всех же остальных слуг, согласно плану «заговорщиков», предполагалось на время отделить от Царской Семьи.) А кроме того, «Офицер» сообщал, что более детальный план побега Романовы получат «гораздо раньше воскресенья», то есть 30 июня…

Вероятнее всего, это письмо вызвало в Царской Семье разногласия. (А, может быть, Государыня почувствовала что-то неладное.) Возмущенная такой постановкой дела, Она вновь берёт дело переписки в Свои руки и в ответном послании наотрез отказывает «Офицеру» в деле добровольного следования советам заговорщиков. А после, в ультимативной форме ставит их в известность о том, что все Они – Романовы – могут быть похищены только силой, а посему не следует рассчитывать на какую-либо активную помощь с Их стороны. (Вероятнее всего, Государь, как сторонник побега, придерживался другой точки зрения, о чём вполне недвусмысленно говорит вычеркнутая по линейке фраза: «Откажитесь же от мысли похитить нас».) Как истинно православная христианка, Государыня не хочет спровоцировать неизбежных в таком случае жертв с обеих сторон, прямо говоря: «во имя Бога избегайте кровопролития». А помимо этого, Она считает «верёвочный вариант» эвакуации не совсем подходящим, уверяя, что без лестницы спуск невозможен. К тому же, как женщина рассудительная, Она призывает «заговорщиков» повременить с похищением, так как эту акцию всегда можно будет осуществить в случае реально возникшей опасности…

Как и следовало ожидать, это письмо окончательно убедило уральских чекистов в невозможности спровоцировать узников ДОН на побег. Обсуждая сложившуюся ситуацию, они берут, своего рода, тайм-аут, и своё следующее письмо пишут после уже 4 июля 1918 года, то есть после того времени, когда коменданта А. Д. Авдеева сменил Я. М. Юровский.

В этом послании они в последний раз предпринимают попытку склонить Романовых к побегу, мотивируя свои стремления тем, что «дни узурпаторов сочтены», а армии словаков все ближе и ближе приближаются к Екатеринбургу, находясь уже всего в нескольких верстах от города. (Эта дезинформация вполне могла возыметь успех, так как Царская Семья находилась в полном информационном вакууме, с некоторых пор не имея возможности читать даже советские газеты.) Уверяя, что «Д» (Князь В. А. Долгоруков») и «Т» (Граф И. Л. Татищев), которые их знают, уже спасены, они также пытаются успокоить Государыню тем, что «сейчас не надо бояться кровопролития», поскольку большевики в самый последний момент могут учинить над ними скорую расправу.

Причём в своём стремлении добиться своей цели, И. И. Родзинский под диктовку П. Л. Войкова пишет фразу следующего содержания:

«Мы – группа офицеров Русской Армии, которая не потеряла совесть долга перед Царем и Отечеством».

Однако будучи партийцем, И. И. Родзинский делает описку и вместо французского слова «Отечество» («Patria») пишет слово «Партия» («Partia»)…

До недавних пор было принято считать, что ответа на это «4-е письмо Офицера» не последовало, так как его не передали Романовым. Но это не соответствует действительности, что сумела доказать работник РГАСПИ, ныне доктор, а тогда ещё кандидат исторических наук, Л. А. Лыкова.

«Само письмо носит следы многократного складывания, – писала она, чтобы втиснуть его в маленький конвертик, умещавшийся без труда в ладони передатчика (размер конвертика, самого маленького из двух сохранившихся: длина 146 мм, высота 74 мм). На оставленном чистом обороте письма видны затертости от не совсем чистых пальцев. Письмо, бесспорно, было передано Романовым и возвращено обратно, но с чистым оборотом листа, предназначенным для ответа.

Мы не знаем, что помешало Романовым дать развернутый ответ, но ответ – всего одной французской фразой – был дан. На нижнем крае маленького конвертика чуть заметны карандашные буквы: “La surveillance sur nous augmente toujours surtout a cause obegn fenetre” (Наблюдение за нами постоянно увеличивается, особенно из-за окна.).

Это и есть ответ Романовых на четвертое письмо “офицера”, или чекистов»[201].

Как видно из сказанного, представляемая большевиками ситуация с «белогвардейскими заговорами» на деле не имела ничего общего с реальной действительностью, а зачастую лишь искусственно раздувалась сотрудниками УОЧК, примером чему может служить, так называемое, «дело Потресова».

Из книги Э. С. Радзинского:

«… однажды позвонил телефон и тихий старческий голос церемонно представился: “Владимир Сергеевич Потресов, провел 19 лет в лагерях”.

Вот что рассказал мне 82-летний Владимир Сергеевич.

“Мой отец до революции – член кадетской партии и сотрудник знаменитой газеты «Русское слово», известный театральный критик, писавший под псевдонимом Сергей Яблоновский…” (…)

“В голодном 1918 году отец выехал в турне по Сибири с лекциями. Весь сбор от лекций моего полуголодного отца шел в пользу… голодающих! Последняя его лекция была в Екатеринбурге.

И вскоре во время отсутствия отца к нам в дом пришли чекисты и произвели обыск. Матери объявили, что екатеринбургская ЧК заочно приговорила отца к расстрелу за участие в заговоре с целью освобождения Николая II.

Когда отец вернулся домой и все узнал, он был страшно возмущен: “Да что они там, помешались? Я по своим убеждениям (он был кадет, сторонник февральской революции) не могу быть участником царского заговора. Я пойду к Крыленко (тогдашний председатель Верховного трибунала!)”

Отец был типичный чеховский интеллигент-идеалист. Но мать сумела его убедить, что большевики объяснений не слушают – они расстреливают… И отец согласился уехать из Москвы, он перебрался к белым. Потом эмиграция, Париж, нищета – и могила на кладбище для бедных…

Меня арестовали в 1937 году за участие отца в заговоре, о котором тот не имел никакого понятия. Вышел я только в 1956-м”»[202].

Глава 6

Как изначально планировалось убить Царскую Семью?

По окончании рабочего дня 16 июля 1918 года, приблизительно в 17 час. 30 мин., Я. М. Юровский, П. З. Ермаков, М. А. Медведев (Кудрин) и А. Я. Биркенфельд (настоящая фамилия: А. Т. Паруп – об этой личности уже упоминалось в главе 2 «Как происходила подготовка к убийству Царской Семьи, и санкционировал ли В. И. Ленин Её расстрел?») встретились у входа в «Американскую гостиницу», после чего направились к дому Ипатьева.

Прибыв на место, они вместе с Помощником коменданта Дома Особого Назначения (ДОН) Г. П. Никулиным закрылись в комендантской комнате и приступили к обсуждению собственного плана по ликвидации Царской Семьи непосредственно на территории ДОН.

Из воспоминаний М. А. Медведева (Кудрина):

«Закрыли дверь и долго сидели, не зная, с чего начать. Нужно было как-то скрыть от Романовых, что их ведут на расстрел. Да и где расстреливать? Кроме того, нас всего четверо, а Романовых с лейб-медиком, поваром, лакеем и горничной – 11 человек!

Жарко. Ничего не можем придумать. Может быть, когда уснут, забросать комнаты гранатами? Не годится – грохот на весь город, еще подумают, что чехи ворвались в Екатеринбург. Юровский предложил второй вариант – зарезать всех кинжалами в постелях. Даже распределили, кому кого приканчивать. Ждем, когда уснут. Юровский несколько раз выходит к комнатам царя с царицей, великих княжон, прислуги, но все бодрствуют – кажется, они встревожены уводом поваренка.

Перевалило за полночь, стало прохладнее. Наконец, во всех комнатах царской семьи погас свет, видно уснули. Юровский вернулся в комендантскую и предложил третий вариант – посереди ночи разбудить Романовых и попросить их спуститься в комнату первого этажа под предлогом, что на дом готовится нападение анархистов, и пули при перестрелке могут случайно залететь на второй этаж, где жили Романовы (царь с царицей и Алексеем – в угловой, а дочери – в соседней комнате с окнами на Вознесенский переулок). Реальной угрозы нападения анархистов в эту ночь уже не было, так как незадолго перед этим мы с Исаем Родзинским разогнали штаб анархистов в особняке инженера Железнова (бывшее Коммерческое собрание) и разоружили анархистские дружины Петра Ивановича Жебенёва.

Выбрали комнату в нижнем этаже рядом с кладовой: всего одно зарешеченное окно в сторону Вознесенского переулка (второе от угла дома), обычные полосатые обои, сводчатый потолок, тусклая электролампочка под потолком. Решаем поставить во дворе снаружи дома (двор образован внешним дополнительным забором со стороны проспекта и переулка) грузовик и перед расстрелом завести мотор, чтобы шумом заглушить выстрелы в комнате»[203].

О том, как будущие жертвы были распределены среди палачей, рассказывалось в одной из предыдущих глав. Но можно напомнить, что при распределении ролей Государя «выспорил» себе П. З. Ермаков, как бывший политкаторжанин. (На самом деле, он никогда не отбывал каторгу!) Государыню должен был застрелить Я. М. Юровский, Наследника Цесаревича – Г. П. Никулин, а Великую Княжну Марию Николаевну – М. А. Медведев (Кудрин), так как она «была самая высоконькая».

Но, знающий читатель, наверняка, помнит, что вся внутренняя охрана ДОН состояла из десяти человек, за глаза именуемых «латышами». На самом же деле, только пятеро из них были нерусского происхождения: четыре этнических латыша и один венгр. А остальные пятеро – внешне походили на русских. Все «латыши» были вооружены револьверами Нагана обр. 1895 года. Точно такие же револьверы в качестве личного оружия имели Г. П. Никулин и Помощник Начальника наружной охраны ДОН П. С. Медведев.

Незадолго до убийства Я. М. Юровский приказывает П. С. Медведеву собрать все имеющиеся внутри ДОН револьверы и принести их в комендантскую комнату, что и было им выполнено.

Однако никто из исследователей до сих пор не попытался ответить на этот простой, в общем-то, вопрос – зачем Я. М. Юровскому понадобилось собирать это оружие накануне расстрела?

Мне кажется, ответ на него кроется не только в необходимости проверки, позволяющей коменданту самому установить степень надёжности личного оружия команды, находящейся под его непосредственным началом. Но также и в выявлении имеющихся у неё образцов револьверов одинарного действия (т. е. не самовзводных), называемых 3-линейными револьверами Нагана «солдатского» образца, скорострельность которых несколько уступала револьверам той же системы, но, так называемого, «офицерского» образца (т. е. самовзводных). А, кроме того, автор считает, что один из этих револьверов Я. М. Юровский отобрал лично для себя с целью его использования во время предстоящего расстрела Царской Семьи.

Помимо имеющихся на этот счёт документальных свидетельств (П. С. Медведева, А. А. Якимова и А. А. Стрекотина), написанных и запротоколированных в разное время, в пользу этого факта говорит ещё и то, что, ввиду своей портативности (револьвер Нагана является, несомненно, более компактным в сравнении, скажем, с пистолетами Маузера К-96 мод. 1912 г. и Кольта М1911), а также надёжности механического устройства (благодаря которому не составляло труда произвести выстрел без каких-либо предварительных приготовлений), можно с уверенностью сказать о том, что только его, а не какое-то другое оружие, предполагал использовать Я. М. Юровский для запланированного убийства, рассчитывавший, в первую очередь, на «эффект внезапности».

И именно это оружие – револьвер Нагана обр. 1895 года («офицерского») сжимал рукой в кармане брюк Я. М. Юровский, объявляя Романовым и Их слугам решение Президиума Исполнительного Комитета Уральского Областного Совета в ночь с 16 на 17 июля 1918 года!

Всё здесь сказанное косвенно подтверждается также ещё одним документом, хранящимся в ГА РФ. Это копия Ордера № 37 от 9 июля 1918 года, выписанного Артиллерийским отделом Уральского Областного Военного Комиссариата на получение из Областного арсенала (по требованию Коменданта ДОН) одного револьвера Нагана именно «офицерского» образца, так как имевшаяся в нём первичная запись «солдатский», сделанная при его заполнении, была вычеркнута и заменена словом «офицерский»[204].

Обсудив ещё раз некоторые детали предстоящего расстрела с пятью «добровольцами» (Г. П. Никулиным, П. З. Ермаковым, М. А. Медведевым (Кудриным), П. С. Медведевым и А. Т. Парупом), а также окончательно установив, кто в кого должен стрелять, Я. М. Юровский решает увеличить число исполнителей ещё на пять человек с целью соответствия количества палачей количеству намеченных жертв. Как и следовало ожидать, выбор коменданта пал именно на тех «латышей», которые относились к лицам нерусского происхождения. Приказав «латышам» собраться в комендантской комнате, Я. М. Юровский предложил им вынести всю мебель, имевшуюся в комнате их проживания, которая находилась в нижнем этаже дома Ипатьева, после чего (в присутствии их непосредственного начальника Г. Г. Индриксона), возвратив назад взятые у них револьверы, произвёл «распределение ролей», указав «…кто кого должен застрелить».

Однако, к удивлению Я. М. Юровского, все «латыши» наотрез отказались принимать участие в расстреле, ссылаясь на то, что они не будут стрелять в девушек… Однако причиной этого отказа послужило, отнюдь, не проснувшееся в них чувство жалости, а элементарное несогласие с отведённой им «второстепенной» ролью в этом «историческом событии».

Из воспоминаний Я. М. Юровского:

«Вызвав внутреннюю охрану, которая предназначалась для расстрела Николая и его семьи, я распределил роли и указал, кто кого должен застрелить. Я снабдил их револьверами системы “Наган”. Когда я распределил роли, латыши сказали, чтобы я их избавил от обязанности стрелять в девиц, так как они этого сделать не смогут. Тогда я решил за лучшее окончательно освободить этих товарищей, в расстреле, как людей неспособных выполнить революционный долг в самый решительный момент»[205].

Спустя годы, Г. П. Никулин во время беседы в Радиокомитете дал более объективное объяснение этому инциденту:

«Они там были, их несколько человек было, несли внутреннюю охрану, но они даже отказались участвовать в расстреле, отказались. (…)

Ну, может быть, эти проявляли… девушки, проявляли такую, знаете, любезность, может быть, особые улыбочки расточали этим самым постовым, и у них создалось такое впечатление, что им… Ну, струсили, я думаю, просто, чего там говорить»[206].

Но это, на первый взгляд, ничего не значащее обстоятельство в конечном итоге явилось причиной для путаницы в работах многих историков и исследователей. А дело здесь в том, что в других, оставленных Я. М. Юровским воспоминаниях, количество отказавшихся стрелять «латышей» не превышает двух человек.

Например, в так называемой «Записке Я. М. Юровского», составленной М. Н. Покровским с его слов в 1919 году, говорится о том, что только «…2 из латышей отказались стрелять в девиц»[207].

О том же самом количестве «латышей», отказавшихся участвовать в расстреле, мы узнаём из стенограммы его выступления на «Совещании Старых Большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале», состоявшемся в Свердловске 1 февраля 1934 года.

Причина же этого несоответствия кроется, на мой взгляд, в следующем.

Я. М. Юровский, попросту, не мог в своих «официальных» воспоминаниях (1919 и 1934 г.г.) указать на реальное количество отстранённых им от службы лиц. Ибо в этом случае ему пришлось бы признать тот факт, что «революционная сознательность» находившихся под его началом людей была не на должной высоте. А этого «железный комендант» не мог допустить ни при каких обстоятельствах. Поэтому и скрывал истинное количество отстранённых им от участия в расстреле лиц, составлявшее пять человек так называемых «этнических латышей».

В свою очередь, отстранённые от службы «латыши» вне таковой просто не могли не находиться где-то рядом со своим бывшим жилым помещением (комнатой, намеченной для убийства), из которой, как мы знаем, уже была вынесена вся мебель. Но именно это обстоятельство (их нахождение рядом с этой комнатой) и было, по мнению автора, учтено Я. М. Юровским весьма оригинальным способом.

Сняв с внутренней охраны ещё двоих человек, вооружённых винтовками, он (оставив на постах только трёх или четырёх человек, включая и пулемётчика А. Г. Кабанова) приказал «ослушникам» под охраной своих же товарищей наблюдать за казнью «Николая Кровавого и его семьи». И, надо сказать, что в этом случае он убивал, что называется, сразу двух зайцев: наряду с мерой «воспитательного характера» создавал у присутствующего начальства (Ф. И. Голощёкин ещё во время совещания в «Американской гостинице» попросил Я. М. Юровского не начинать без него казнь Романовых, так как он, возможно, пожелает принять в ней личное участие) видимость хорошо спланированной акции.

Разработав этот план действий, они на время простились с П. З. Ермаковым, который должен был вернуться назад через несколько часов.

Согласно разработанному «сценарию», возвращение П. З. Ермакова было запланировано на 12 часов ночи, а условным паролем для входа в ДОН должно было стать слово «Трубочист». Прибыть же П. З. Ермаков должен был не один, а вместе с грузовиком, на котором сразу же после казни планировалось вывезти трупы казнённых. А, кроме того, означенный П. З. Ермаков должен был привезти постановление о расстреле Царской Семьи, заверенное подписями членов Президиума Исполкома Уральского Облсовета.

После прибытия П. З. Ермакова коменданту Я. М. Юровскому следовало разбудить всех узников ДОН, после чего препроводить их вниз, в приготовленную для расстрела комнату, где уже должны будут находиться «закаленные товарищи», заранее распределившие роли известным читателю образом.

Чтение привезённого П. З. Ермаковым постановления (которое одновременно являлось и «приговором» и которое Я. М. Юровский, понимая всю важность «исторического момента», планировал прочитать с особой патетикой) должно было явиться сигналом общей сиюминутной готовности для назначенных в расстрельную команду лиц. И именно сразу же по его прочтению все эти лица должны были одновременно выстрелить в сердце каждой из намеченных жертв, завершив тем самым (выражаясь словами Г. П. Никулина) «…первый пункт программы нашей большевистской партии»[208].

Глава 7

Цареубийцы: кто они?

Рассказывая о трагической гибели Царской Семьи, многие авторы, вплоть до настоящего времени, причисляют к Её убийцам людей, которые либо не имели к этому преступлению никакого отношения, либо вообще являются вымышленными персонажами.

Первую путаницу в это дело внес Генерал-Лейтенант М. К. Дитерихс, который в своей книге «Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале» написал, что:

«Из русских палачей известна фамилия одного – Кабанов. (…) Из пяти палачей нерусских известны фамилии трех: латыш Лякс, мадьяр Вархат и Рудольф Лашер. Называли еще фамилию латыша Берзина, но утверждать, что таковой был в составе внутренней охраны – нельзя»[209].

Но если генералу М. К. Дитерихсу было всё же простительно допустить в этом вопросе некоторые ошибки (ибо он, в отличие от современных исследователей, опирался лишь на имевшиеся в его распоряжении материалы Следственного Производства), то некоторым современным исследователям оные непростительны, так как каждый из них имел непосредственную возможность ознакомления с документами и прочими источниками куда в большем количестве, анализ которых, безусловно, позволил бы им сделать более точные выводы.

Но, к сожалению, этого не произошло. И сейчас именно этими самыми «исследователями» убийцы Царской Семьи поделены на две условные группы.

К первой из них относят С. П. Ваганова, Костоусова, кого-то из братьев Партиных (вот только не уточняя, кого, всё же, именно: Алексея или Николая?), Ф. Н. Лукоянова и даже… отсутствующего в то время в Екатеринбурге П. Д. Хохрякова.

А ко второй, как правило, причисляют мифических бывших венгерских военнопленных, списки которых приводит И. Л. Мейер (правильно: Иоганн Людвиг Майер! – Ю. Ж.) в своих «воспоминаниях» «Как погибла царская семья».

И чтобы не быть голословным, автор позволит себе привести некоторые выдержки из ранее написанных работ по этой теме.

Из книги Г. Б. Зайцева «Романовы в Екатеринбурге»:

«Ясно, и как стояли палачи: справа у южной стенки, напротив Николая II, стоял Юровский. Левее него Никулин. Еще левее у северной стенки в ряд стояло четверо «латышей», а за ними еще трое. У дверей западной стенки кроме трех оставшихся «латышей» стояли Медведев, который, похоже, на время расстрела уходил. За ним, уже в прихожей, стоял любопытный Окулов, оставивший свой пост и Стрекотин. Справа от двери у западной стенки стояли Ермаков, Ваганов, Войков, Голощекин, Белобородов, Костоусов, Лукоянов и, возможно, Хохряков. У последнего опыта убийства тоже хватало, так что он вряд ли пропустил такой случай»[210].

А уже известный читателю уральский исследователь «царской темы» доктор исторических наук И. Ф. Плотников в своей книге «Правда истории. Гибель Царской Семьи» прямо заявляет о том, что, наряду с бесспорными для него фигурантами этого дела: Я. М. Юровским, Г. П. Никулиным, М. А. Медведевым (Кудриным), П. З. Ермаковым, С. П. Вагановым (которого М. К. Дитерихс, якобы, перепутал с А. Е. Костоусовым), А. Г. Кабановым и П. С. Медведевым, участие в этом убийстве, возможно, принимали также и «латыши»: В. Н. Нетребин и Я. М. Цалмс.

Годами же ранее, писатель-исследователь доктор экономических наук О. А. Платонов в своей первой книге, посвящённой теме гибели Членов Дома Романовых на Урале, – «Убийство Царской Семьи» поддержал «иностранную» версию И. Л. Майера:

«Теперь иностранные наемные убийцы. Их в галерее семеро:

• Андреас Вергази;

• Ласло Горват;

• Виктор Гринфельд;

• Имре Надь;

• Эмил Фекете;

• Анзелм Фишер;

• Изидор Эдельштейн.

Иностранные наемники старательно отрабатывают свой паек. А после убийства первыми принимаются грабить трупы»[211].

А далее указанный автор, поверив в бредни И. Л. Майера, вопрошает:

«Большой вопрос о дальнейшей судьбе этих наемных убийц. Куда они делись, почему никто из них не оставил воспоминаний? Не исключено, что их товарищи-чекисты тогда сами устранили, по крайней мере, пятерых. В окрестностях “Ганиной ямы” были обнаружены трупы пяти мужчин, носивших австрийскую военную форму»[212].

Таким образом, в большинстве случаев в качестве убийц приводятся либо фамилии «признанных» убийц (Я. М. Юровского, Г. П. Никулина, П. З. Ермакова и пр.), либо упомянутые ранее мифические «латыши».

Не желая затевать полемику по этому поводу, хочу лишь заметить, что уважаемый мной, ныне покойный Георгий Борисович Зайцев (проделавший в отличие от других авторов большую аналитическую работу), к сожалению, не увидел некоторых очевидных фактов.

Так, к примеру, Помощник коменданта ДОН Г. П. Никулин, которого А. А. Стрекотин в своих воспоминаниях по ошибке называет «Окуловым», из-за таковой предстаёт у него в виде двух совершенно разных людей. Но если его версию о присутствии П. Л. Войкова и Ф. Н. Лукоянова среди палачей ещё можно объяснить ссылкой на «рассказ Войкова» в изложении Г. З. Беседовского , то уж присутствие в качестве оных Ф. И. Голощёкина и А. Г. Белобородова – явный перебор…

Говорить же об участии в убийстве Царской Семьи В. Н. Нетребина и П. Д. Хохрякова, вообще, неуместно. Поскольку первый, хотя и назвал свои воспоминания «Воспоминания участника расстрела Романовых Нетребина Виктора Никифоровича», не говорит в них ни слова о своём личном участии в этой акции. А, значит, из всего сказанного им можно сделать вывод, что он был всего лишь свидетелем этой драмы.

А второй – ещё 12 (25) июня 1918 года во главе отряда в 300 человек отбыл на поезде в сторону Тюмени, откуда должен был начать порученную ему «Карательную экспедицию тобольского направления», из которой он, как известно, не возвратился, будучи убитым в бою за станцию «Крутиха» Режского участка Екатеринбургской Восточной магистрали.

Не менее интересны выводы и П. В. Мультатули, который в своей книге «Свидетельствуя о Христе до смерти» посвящает вопросу о цареубийцах целый раздел одной из её глав, в котором много размышляет на эту тему. Однако каких-либо конкретных выводов не делает, считая, что некий «посланец из Москвы(…) привез с собой команду убийц».

Так кто же на самом деле был в числе убийц и кто среди перечисленных лиц лишь в дальнейшем, что называется, «примазывался» к числу таковых?

На взгляд автора настоящего издания совершенно очевидным является тот факт, что ни А. Г. Белобородов, ни Ф. И. Голощёкин, ни П. И. Войков участия в этом убийстве не принимали. Равно как не принимали в нём участия П. С. Медведев, С. П. Ваганов и прочие лица типа «Партина», «Костоусова» и уж, тем более, П. Д. Хохрякова.

В настоящий момент не вызывает сомнения, что непосредственными участниками убийства Царской Семьи и Её верных слуг были: П. З. Ермаков, А. Г. Кабанов, Г. П. Никулин, М. А Медведев (Кудрин) и Я. М. Юровский. То есть – пять человек. А далее начинаются расхождения, о которых уже говорилось ранее.

О том, кто и как попал в число убийц, будет рассказано немногим позже, а сейчас с большой долей вероятности можно говорить о том, что таковых было всё же восемь человек, а именно:

1. Бройд С. А. – сотрудник УОЧК;

2. Ермаков П. З. – Военный Комиссар 4-го Района Екатеринбурга;

3. Кабанов А. Г. – Начальник пулемётной команды ДОН, сотрудник УОЧК;

4. Медведев (Кудрин) М. А. – Член Коллегии УОЧК;

5. Медведев П. С. – Начальник караула;

6. Никулин Г. П. – Помощник Коменданта ДОН;

7. Паруп А. Т. (А. Я. Биркенфельд) – сотрудник УОЧК;

8. Юровский Я. М. – Комендант ДОН.

А косвенным доказательством сему – стенограмма записи беседы с Г. П. Никулиным:

М. М. МЕДВЕДЕВ (сын М. А. Медведева (Кудрина)):

– Значит, в расстреле принимали участие восемь человек?

Г. П. НИКУЛИН:

– Да.

(Последующие слова Г. П. Никулина разобрать не удалось ввиду того, что он произнес таковые в некотором удалении от микрофона. Вероятнее всего, М. М. МЕДВЕДЕВ еще раз спрашивал у Г. П. Никулина о запомнившихся ему участниках расстрела Царской Семьи.)

– Вот, шестерых я помню, а двух не помню.

М. М. МЕДВЕДЕВ:

– Хорошо. [Назовите, кого помните.]

Г. П. НИКУЛИН

– Фамилии?

М. М. МЕДВЕДЕВ (обращаясь к Д. П. Морозову и Г. П. Никулину):

– Можно еще раз [повторить], вот, эти фамилии [и] отчества?

Д. П. МОРОЗОВ (Начальник Секретной части радиокомитета):

– [А] он еще их помнит?

М. М. МЕДВЕДЕВ:

– [И] не только фамилии.

Г. П. НИКУЛИН:

– Якова Михайловича (Я. М. Юровского. – Ю. Ж.) помню.

Д. П. Морозов констатирует:

– Яков Михайлович Юровский.

Г. П. НИКУЛИН

– Михаила Александровича (М. А. Медведева (Кудрина). – – Ю. Ж.) помню. Себя помню. А остальных не помню. [Да, ещё] Павла Медведева помню.

Д. П. МОРОЗОВ

– Хорошо.

Г. П. НИКУЛИН

– [Ещё] Ивана (Алексея. – Ю. Ж.) Кабанова помню.

Д. П. МОРОЗОВ

– А, вот видите, – Иван.

Г. П. НИКУЛИН

– Если он только принимал участие. Да, кажется, он принимал. [Еще] Ермаков. Отчества [его я] не помню, звать только помню, как. Петр его звать»[213].

Итак, Г. П. Никулин не запомнил фамилии только двух участников убийства. Что не удивительно, поскольку с этими людьми он мог мало общаться по делам службы. Или мог вовсе не общаться. Но М. М. Медведев утверждает со слов отца, что в ночь убийства в доме Ипатьева присутствовали С. А. Бройдт и А. Т. Паруп (А. Биркенфельд). Причём, эту информацию он письменно подтвердил 31 августа 1993 года на оборотной стороне стенограммы записи беседы с Г. П. Никулиным, хранящейся в РГАСПИ:

«В ЧК работал Сергей Бройдо (его звали в просторечии Серёжка Бройд[214]). Арнольд Биркенфельд пришbёл в дом Ипатьева 16 июля под вечер с Ермаковым, Михаилом Медведевым (Кудриным) и Юровским. (Арнольд жил на квартире у Юровского.)

Сергей работал позднее в Вятской ЧК у Медведева (Кудрина). А Арнольд – оставлен в Екатеринбурге для подпольной работы в Иркутске, где его арестовали колчаковцы, как и Карла Ильмера (чекист УральОблЧК)»[215].

Это же самое обстоятельство косвенно подтверждает и П. З. Ермаков, в своих воспоминаниях «Расстрел бывшего царя», отрывок из которого приводится ниже с сохранением орфографии подлинника:

«получил постановление 16 июля 8 часов вечера сам прибыл [с] двумя товарищами и др. латышем (вполне возможно, что именно этим латышом был А. Я. Биркенфельд. – Ю. Ж.), который служил в моем отряде, карательном отделе. прибыл [в] 10 часов в дом особого назначения, вскоре пришла мая машина малого типа грузовая»[216].

Конечно, воспоминания П. З. Ермакова сплошь лживы и не отражают в полной мере подлинности происходящего, и особенно в той их части, в которой он постарался значительно преувеличить свою собственную роль. Зато в другой их части, которая, по его мнению, была не столь уж существенной, нет-нет да и проскакивает описание событий, похожее на правду.

И косвенное подтверждение этому – информация, полученная мной в разговоре с ныне покойным профессором Ю. А. Бурановым, который сообщил, что в начале 90-х годов имел возможность ознакомиться с показаниями П. З. Ермакова, которые тот в 1945 году давал сотрудниками УМГБ по Свердловской области. (В то время органы МГБ проводили проверку деятельности М. А. Медведева (Кудрина) в годы Гражданской войны.) Так вот, в них он этого латыша называл – «Ян»[217].

Безусловно, читатель, достаточно хорошо разбирающийся в «царской теме», может предположить, что этим Яном мог быть кто-нибудь из этнических латышей, состоящих во внутренней охране Дома Особого Назначения. (Например, Я. М. Цалмс или ещё кто-нибудь другой.) Однако, учитывая тот факт, что вплоть до самого расстрела никто из «латышей» никуда не отлучался из дома Ипатьева, становится более вероятным предположение, что именно этим самым «Яном» вполне мог быть А. Т. Паруп, который именно в описываемый период проживал в Екатеринбурге под именем Арнольда Янова (Яновича) Биркенфельда. И хотя, будучи сотрудником Уральского Областной ЧК, он никак не мог служить под началом П. З. Ермакова, уже сама по себе схожесть имени «Ян» и отчества «Янович» не может не навести на некоторые размышления…

И хотя сам А. Т. Паруп в написанной им в июле 1932 года автобиографии не упоминает о факте своего личного участия в убийстве Царской Семьи, он, тем не менее, и не отрицает таковой, свидетельством чему является «образовавшийся пробел» в тексте этого документа:

«С момента провозглашения советской власти [и] до чешского переворота в июне 1918 г. работал членом коллегии Продов. Торг. Отд. Восточ. Сибири.

Во время чешского переворота в Сибири находился в Москве.

Осенью 1918 г. Штабом Восточно-Уральской дивизии был командирован через фронт для восстановления связи с Сибирскими организациями»[218].

А это, в свою очередь, вкупе со всеми остальными приведёнными здесь обстоятельствами даёт нам ещё один повод для того, чтобы с немалой долей вероятности предположить возможное участие А. Я. Биркенфельда в рассматриваемом преступлении…

Так кто же были на самом деле эти люди, поднявшие руку на Помазанника Божьего и экс-Императора?

Сергей Александрович Бройдт

Первым в приведённом ранее списке цареубийц стоит сотрудник Уральской Областной ЧК С. А. Бройд, о жизненном пути которого до июля 1918 года автор имеет самые незначительные сведения. А именно:

Сергей Александрович Бройдт родился 20 ноября 1893 года в г. Сумы Харьковской губернии. По национальности – русский. По своей сословной принадлежности – мещанин. К 1918 году имел незаконченное среднее образование. Член РСДРП с 1916 года. В 1918 году – сотрудник Уральской Областной Чрезвычайной Комиссии[219].

Участие же его самого в расстреле Царской Семьи пока что весьма предположительно. Хотя и не безосновательно. Ибо по информации, полученной автором от М. М. Медведева, стало известно, что С. А. Бройд прибыл в дом Ипатьева накануне убийства вместе с П. З. Ермаковым и Ф. И. Голощёкиным на автомашине[220]. Причём, как лицо, исполняющее в тот день при последнем обязанности то ли шофёра, то ли личного телохранителя. А, может быть, и того, и другого одновременно, после чего из-за нехватки людей был включён Я. М. Юровским в число исполнителей и принял участие в расстреле.

Пётр Захарович Ермаков

Следующим в этом списке числится Военный Комиссар 4-го района Резерва Красной Армии г. Екатеринбурга П. З. Ермаков.

Пётр Захарович Ермаков родился 1 (13) декабря 1884 года в поселке Верх-Исетского завода. По национальности – русский. По своей сословной принадлежности – крестьянин.

Ещё в юные годы Пётр поступает на Верх-Исетский завод (ВИЗ) – сначала в качестве писаря заводской конторы, а затем – ученика слесаря, выучившись на которого продолжает свою трудовую деятельность по избранной специальности.

С 1905 года Пётр Ермаков начинает посещать организованный на ВИЗ нелегальный кружок, занятии в котором проходят под непосредственным наблюдением К. Т. Новгородцевой.

В 1906 году он вступает в РСДРП, членство в которой как в прямом, так и в переносном смысле выводит его на «большую дорогу» – прикрываясь политической ширмой экспроприации, П. З. Ермаков, сколотив банду подобных себе «борцов за народное счастье», начинает промышлять убийствами, разбоями и грабежами в своём родном уезде.

В 1907 году П. З. Ермаков зверским образом расправляется со своим товарищем по партии Николаем Ериным (по кличке «Летний»), который был уличён в сотрудничестве с жандармами. Арестовывается по подозрению в убийстве, но уже весной 1908 года за отсутствием улик оказывается на свободе.

По выходе из Екатеринбургского Тюремного Замка (Тюрьмы № 1, в которой содержались уголовные преступники) П. З. Ермаков становится членом подпольного Екатеринбургского Комитета РСДРП, который переводит его на нелегальное положение.

В бытность его нелегалом, П. З. Ермакову отводится роль одного из руководителей боевиков, главной задачей которых по-прежнему остаются экспроприации или, как их ещё называли, – «эксы». Самой громкой из таковых, в которой ему довелось участвовать, стала экспроприация Заводской кассы в пользу Уральского Комитета РСДРП, в ходе которой было убито 6 человек и захвачено 12 400 рублей. (Большая часть этих денег пошла на закупку оружия, доставляемого на Урал из-за рубежа.)

Во время провала Уральской партийной конференции (в результате ареста её делегатов в марте 1909 года), П. З. Ермаков вновь арестовывается и после годового тюремного заключения этапируется в ссылку, которую отбывает в городе Вельске Вологодской губернии.

По истечении срока ссылки в 1912 году П. З. Ермаков возвращается в Екатеринбург. Но поступить вновь на ВИЗ для него становится проблематичным – как лицо неблагонадёжное, он числится в чёрных списках. Однако со временем ему всё же удаётся найти работу в качестве агента по продаже в рассрочку швейных машин известной Компании «Зингер», которая даёт ему возможность посещать многие квартиры, в числе которых были и конспиративные. Но помимо этой работы, у бойкого коммивояжёра было и другое дело – он разносил денежную помощь семьям политзаключённых.

Скопив некоторый капитал, П. З. Ермаков оставляет работу агента и открывает в Опалихе (так назывался в то время один из жилых районов ВИЗ) собственное дело – фотоателье. Но довольно скоро заведение П. З. Ермакова привлекает внимание местной полиции, посему он быстро свернув своё дело, уезжает в Кунгур, где некоторое время работает в частном фотоателье Д. Долгушева, а затем слесарем на паровой мельнице.

Возвратившись летом 1917 года в Екатеринбург и выдавая себя за политкаторжанина, П. З. Ермаков принимает активное участие в формировании красногвардейских отрядов Екатеринбурга, к 4-му Району которого тогда относился Верх-Исетский завод[221], а по окончании формирования отряда Красной Гвардии в своём родном посёлке избирается его командиром.

Сразу же после Октябрьского переворота П. З. Ермаков становится одним из самых активных большевистских деятелей в посёлке ВИЗ, поскольку ещё с весны 1917 года состоит членом Районного и Городского Комитетов РСДРП(б), а также возглавляет в своём районе Земельный Комитет ВИЗ.

В конце декабря 1917 года П. З. Ермаков во главе Сводного отряда Красной Гвардии города Екатеринбурга направляется на так называемый Дутовский фронт, где участвует в боевых операциях.

В феврале 1918 года П. З. Ермакова вместе с его отрядом (именуемым теперь как 1-й Сводный Революционный отряд) отзывают в Екатеринбург и бросают на новый участок работы, суть которого заключается в проведении карательных экспедиций местного значения.

Весной этого же года П. З. Ермаков во главе своего отряда вновь направляется на Дутовский фронт, где вступает в командование 2-й Уральской Дружиной, сформированной из рабочих-добровольцев 4-го Района Резерва Красной Армии.

Участвуя в боях на Челябинском направлении, П. З. Ермаков получает пулевое ранение в живот и до конца апреля 1918 года находится на лечении в госпитале города Троица, после чего переводится в один из екатеринбургских стационаров.

В мае 1918 года он назначается Военным Комиссаром 4-го района Резерва Красной Армии города Екатеринбурга – на должность, которая позволяла ему проявить себя с должным размахом.

Как Военный Комиссар Верх-Исетского завода, П. З. Ермаков имел в своём непосредственном подчинении специальный отряд красногвардейцев численностью в 19 человек. А его ближайшим помощником на то время становится бывший балтийский матрос С. П. Ваганов[222].

Выписавшись из госпиталя в начале июня 1918 года, П. З. Ермаков вступает в командование отрядом, участвующим в подавлении Верх-Исетского восстания, после чего направляется в Невьянск с аналогичной задачей.

И посему нет ничего удивительного в том, что именно этот человек был отобран партийным руководством Урала в качестве «достойного кандидата» в команду палачей-добровольцев, изъявивших желание участвовать в расстреле Царской Семьи в качестве представителя РККА.

Алексей Георгиевич Кабанов

Третьим в списке цареубийц идёт Начальник пулемётной команды Дома Особого Назначения А. Г. Кабанов, принявший участие в этом убийстве исключительно по собственной инициативе, в нарушение своих должностных инструкций и несмотря на запрет.

Алексей Георгиевич Кабанов родился 15 октября 1890 года в деревне Гримино Ржевского уезда Тверской губернии. По национальности – русский. По своей сословной принадлежности – крестьянин.

Свою трудовую деятельность Алексей Кабанов начал с 13 лет. Работал пастухом, а затем был определён учеником к плотнику.

По достижении 18 лет А. Г. Кабанов окончательно порывает с деревней и переезжает на жительство в Петроград, где, начиная с 1908 года, работает плотником у разных подрядчиков, занимающихся строительством. В марте следующего года он устраивается плотником на Завод С. С. Щетинина, который в это же самое время начинает специализироваться на выпуске аэропланов. Вплоть до 1911 года А. Г. Кабанов работает по этой специальности, а затем овладевает смежной с ней профессией столяра.

Именно на этом заводе А. Г. Кабанов впервые знакомится с членами местной большевистской организации и со временем начинает выполнять отдельные партийные поручения: собирать средства среди рабочих завода для улучшения жизни политических ссыльных и заключённых, распространять большевистскую печать и нелегальную литературу.

В июле 1911 года на заводе вспыхнула стихийная забастовка, после которой многие рабочие получили расчёт. Не миновала чаша сия и А. Г. Кабанова, который за участие в ней был также уволен и взят под гласный надзор полиции.

Как политически неблагонадёжный элемент, А. Г. Кабанов уже не мог устроиться на какое-либо крупное государственное или частное производство, посему вплоть до ноября 1914 года был вынужден перебиваться случайными заработками: летом в качестве сезонного рабочего-столяра, а зимой – по этой же специальности в различных мелких мастерских.

В ноябре 1914 года А. Г. Кабанов Петроградским по воинской повинности Присутствием принимается на военную службу, которую начинает в 333-й Пешей Дружине, расквартированной в то время Гельсингфорсе. (Ныне – Хельсинки.)

В апреле 1915 года он вместе с другими солдатами 1911, 1912 и 1913 годов призыва переводится в Петроград. Во время пребывания в этом городе А. Г. Кабанов при посредстве проживающего там же своего старшего брата Михаила вновь связывается с большевистским подпольем города, по заданию которого ведёт большевистскую агитацию среди солдат и занимается распространением всякого рода прокламаций.

В июне этого же года, дружина, в которой проходил службу А. Г. Кабанов, направляется вновь в Финляндию, где в городе Тамирфорсе из неё формируют 423-й Лужский Пехотный полк, в 3-ю роту которого был зачислен А. Г. Кабанов.

В 1916 году А. Г. Кабанов направляется в город Николайштадт, где проходит обучение в Учебной Пулемётной Команде, после чего зачисляется в штат одного из блиндированных (броневых) поездов, базирующихся в городе Улеаборге.

В дни Февральской смуты А. Г. Кабанов ведёт активную антиправительственную деятельность и уже 3 марта 1917 года избирается Председателем Солдатского Комитета Улеаборгского гарнизона. Пробыв совсем недолго в новой должности, он делегируется в Николайштадт, где приступает к обязанностям делегата Полкового Комитета 423-го Лужского Пехотного полка.

По его предложению этот Полковой Комитет принимает решение о демобилизации из армии всех лиц старше 35 лет, а также слабых здоровьем, для выполнения чего была создана специальная комиссия, в состав которой вошёл и А. Г. Кабанов. И, как видно, не зря – 27 мая 1917 года Постановлением Военно-Врачебной Комиссии 423-го Лужского Пехотного полка он навсегда освобождается от воинской повинности и отбывает к себе на родину в Тверскую губернию.

Прибыв в родную деревню, он ведёт большевистскую агитацию среди местного населения, призывая своих земляков сформировать волостной Совдеп. Это ему удаётся, и уже в июле 1917 года А. Г. Кабанов становится его председателем.

Однако приближающийся вместе с весной 1918 года голод, а также открытое недовольство местного населения работой волостного Совдепа заставляют его в спешном порядке покинуть свой пост и выехать в Екатеринбург, где в то время проживал его старший брат Михаил. Прибыв в столицу «Красного Урала» 20 апреля 1918 года, А. Г. Кабанов по его рекомендации в тот же день поступает на работу в только что созданную УОЧК, а ещё через несколько дней записывается в члены РКП(б).

Выполняя поначалу различные мелкие поручения, он вскоре обращает на себя внимание руководства, которое со временем поручает ему вести негласное наблюдение за домом инженера Н. Н. Ипатьева.

В конце мая 1918 года А. Г. Кабанов в числе других сотрудников УОЧК (П. М. Гольдфарба и Н. Я. Гринфельда) осуществляет конвоирование в Алапаевск высланных ранее в Екатеринбург Членов Российского Императорского Дома Романовых.

Зарекомендовав себя, таким образом, с наилучшей стороны, он в начале июля 1918 года отбирается Я. М. Юровским в Команду особой охраны ДОН и назначается Начальником её Пулемётной команды.

Михаил Александрович Медведев (Кудрин)

Четвёртым человеком в списке цареубийц числится Член Коллегии Уральской Областной ЧК М. А. Медведев (Кудрин).

Михаил Александрович Медведев (Кудрин) родился 30 сентября 1891 года в деревне Дедюхино Сарапульского уезда Пермской губернии. По национальности – русский. По своей сословной принадлежности – крестьянин.

В 1895 году семья Кудриных переезжает в село Изгар, где его отец нанимается на работу к помещику Жукову в качестве механика по обслуживанию паровых сельскохозяйственных машин.

Михаил Кудрин начинает своё образование в местной церковно-приходской школе, занятия в которой он посещает до 1900 года. В 1900 году Кудрины переезжают в Чистополь, где Михаил Кудрин продолжает своё образование в Чистопольской школе ремесленных учеников, но после окончания 2-го класса из-за тяжёлого материального положения семьи вынужден бросить учёбу. Некоторое время он работает в частной мастерской И. А. Михайлова, а затем, в 1908 году, перебирается на жительство в Пермь.

В Перми М. А. Кудрин устраивается на электростанцию Пермского Губернского Земства, а затем переходит на работу в Слесарные мастерские нефтяного склада Компании «Альфред Нобель». Однако и на этом месте он долго не задерживается и вскоре устраивается масленщиком на буксирный пароход «Зырянин», принадлежавший Волжско-Камской Пароходной Компании.

С началом весны 1910 года М. А. Кудрин берёт расчёт и возвращается в Пермь, куда к тому времени переезжают его отец и младший брат Сергей. По рекомендации своего отца он устраивается в механическую мастерскую, обслуживающую строительство Лесопильного Завода Е. А. Балашевой, где тот работает слесарем.

В сентябре 1911 года он решает уехать подальше от Перми и вместе с административно-ссыльным Микадзе убывает водным путём сначала в Астрахань, а затем в Баку.

Устроившись слесарем на расположенный там бакинский филиал Жигулёвского Пивоваренного Завода, он тут же вступает в «Союз непромышленных рабочих», который представлял собой почти идеальную форму прикрытия для местных большевиков. В свою очередь, членство в этом союзе помогло М. А. Кудрину – почти сразу же он смог устроиться на работу в машинную команду экипажа наливного парохода «Юпитер», осуществлявшего каботажные рейсы по Каспию.

Не ранее лета 1912 года М. А. Кудрин становится членом Бакинской 1-й городской группы РСДРП, во главе которой стоит его бывший товарищ по Чистопольской школе ремесленных учеников Г. И. Мясников, проживающий в Баку под именем Нестора Попова. (Впоследствии Г. И. Мясников стал печально известен как организатор убийства Великого Князя Михаила Александровича). Сразу же после вступления в РСДРП М. А. Кудрин, что называется, с головой уходит в партийную работу, в ходе которой сводит самое близкое знакомство с некоторыми из членов указанной группы, проживающими в городе на нелегальном положении.

В этом же году М. А. Кудрин входит в состав нелегального «Профессионального Союза Моряков Каспийского Торгового Флота», изначально созданного местными большевиками для координации своей деятельности среди экипажей судов, базирующихся в Бакинском порту.

В ночь на 19 февраля 1914 года М. А. Кудрин был впервые арестован полицией вместе с целой группой бакинских большевиков, после чего он вплоть до июня 1916 года в качестве подследственного поочередно содержится в двух бакинских тюрьмах: Баиловской и Шемахинской.

В мае 1916 года Предварительное Следствие по делу Бакинской 1-й городской группы РСДРП было в основном закончено. 2 и 3 июня состоялось заседание Выездной Сессии Тифлисской Судебной Палаты, по приговору которой Михаил Кудрин был осуждён на 2,5 года крепости. Однако с зачётом срока предварительного заключения он уже 1 сентября 1916 года вышел на свободу.

После своего освобождения он решает уехать из города. Наладив связь с действующим в городе большевистским подпольем, он смог раздобыть паспорт на имя Михаила Сидорова, благодаря которому (теперь уже как настоящий революционер) переходит на нелегальное положение.

В сентябре 1916 года М. А. Кудрин навсегда покидает гостеприимный Кавказ и с фальшивыми документами направляется в Пермь, где почти сразу же находит себе работу на только что открывшемся в этом городе Сернокислотном и суперфосфатном заводе Пермского и Вятского губернских Земств и Министерства Земледелия.

Однако на этом предприятии он долго не задерживается, так как по-прежнему не имеет надёжной связи с местными большевиками, а трудоустройство и проживание под чужой фамилией в городе, где его хорошо знали в рабочей среде, не могло принести ничего хорошего. Понимая, что он в любой момент может быть выдан полиции, М. А. Кудрин осенью этого же года уезжает в Иркутск, где также на нелегальном положении проживал вместе со своей женой Анной его бывший бакинский товарищ Август Берце.

Войдя в круг иркутских большевиков, М. А. Кудрин с их помощью обзаводится новыми документами, согласно которым он теперь выдаёт себя за Михаила Александровича Медведева, происходящего из крестьян Ичерской волости Киренского уезда.

С первых дней Февральской Смуты М. А. Медведев (Кудрин) оказывается в самой гуще событий. Испытывая революционный подъём, он сразу же принимает на себя роль одного из организаторов уличных шествий и связанных с ними беспорядков, возглавляя на виду у всех колонны демонстрантов с красным флагом в руках.

По мере нарастания революционного противостояния законной власти М. А. Медведев (Кудрин) записывается в Иркутскую боевую дружину и участвует в разоружении чинов полиции и жандармерии.

С переходом всей полноты власти к Временному Правительству и ввиду наметившейся тенденции к спаду в Иркутске революционных преобразований, М. А. Медведев (Кудрин) в мае 1917 года уезжает в Красноярск. Не найдя там для себя работы, он перебирается в село Крутоярка Ачинского Округа Енисейской губернии, где устраивается слесарем-электромонтёром на небольшой маслобойный завод, расположенный в находящемся неподалёку селе Алтат. В этом селе он знакомится с дочерью местного крестьянина Устиньей Арефьевой, к которой через некоторое время сватается.

Получив согласие на брак, молодые летом 1917 года уезжают жить в Екатеринбург, куда новоиспечённого жениха давно и настойчиво приглашает ещё один его товарищ по бакинскому подполью – А. Т. Паруп, проживавший там некоторое время под именем А. Я. Биркенфельда. По прибытии в столицу «Красного Урала» М. А. Медведев (Кудрин) устраивается на должность дежурного у щита (диспетчера центрального пульта) городской электростанции.

С образованием в городе фабрично-заводских комитетов и различных профессиональных союзов на электростанции, где работает М. А. Медведев (Кудрин), также образуется свой рабочий комитет (Комитет Рабочего Контроля), относящийся к екатеринбургскому «Союзу металлистов» и возглавляемый в то время небезызвестным впоследствии А. А. Андреевым. В составе этого Комитета М. А. Медведев (Кудрин) выполняет обязанности секретаря. Однако уже вскоре по рекомендации Районного Комитета РСДРП он избирается на место его председателя.

С первых дней формирования отрядов Красной Гвардии Екатеринбурга (работа по организации которых начала проводиться ещё в сентябре-октябре 1917 года) М. А. Медведев (Кудрин) вступает в один из них рядовым бойцом и вскоре заслуживает себе репутацию человека, способного ради выполнения поставленной задачи на самые решительные действия.

Рвение молодого большевика, стремящегося доказать всем и вся свою личную преданность делу революции на любом поприще, не было оставлено без внимания. И вскоре после Октябрьского переворота М. А. Медведев (Кудрин) назначается на должность Секретаря Городского Отдела Труда, действующего при Совете рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Екатеринбурга.

В конце ноября 1917 года М. А. Медведев (Кудрин) переводится на работу в Реквизиционную Комиссию, состоящую при Екатеринбургской Городской Думе.

В феврале 1918 года Военный Отдел Екатеринбургского Городского Совета был преобразован в Екатеринбургскую Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем, председателем которой был назначен известный уфимский боевик М. И. Ефремов по кличке «Финн», занимавший до этого весьма скромную должность Разъездного агитатора Екатеринбургского Губернского Комитета РСДРП.

Работать в Екатеринбургской ЧК М. А. Медведев (Кудрин) начинает в качестве сотрудника для поручений, должность которого давала ему определённые полномочия.

Начиная с мая 1918 года М. А. Медведев (Кудрин) уже в качестве Следователя Екатеринбургской ЧК проводит самостоятельную работу, связанную с выявлением, арестами и ликвидацией лиц, неугодных Советской власти.

С первых дней преобразования Екатеринбургской ЧК в Уральскую Областную Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем (УОЧК), происходившего в конце мая – начале июня 1918 года, М. А. Медведев (Кудрин) становится одним из членов её Коллегии.

В начале июля 1918 года он впервые посещает ДОН, имея вполне определённое задание – попытаться с помощью внедрённого в его охрану сотрудника УОЧК нащупать нити «очередного монархического заговора». А 16 июля 1918 года М. А. Медведев (Кудрин) принимает участие в совместном заседании представителей Исполкома Уральского Облсовета и Коллегии УОЧК, на котором рассматривался вопрос «о ликвидации Романовых», предварительное решение по которому было вынесено днями ранее.

Павел Спиридонович Медведев

Пятым в означенном списке стоит Начальник караула Дома Особого Назначения П. С. Медведев, не ставший цареубийцей лишь волей случая…

Павел Спиридонович Медведев родился 12 февраля (ст. ст.) 1887 года в поселке Сысертского завода Сысертской волости Екатеринбургского уезда Пермской губернии. По национальности – русский. По своей сословной принадлежности – крестьянин. По специальности – рабочий-металлист.

На Сысертском заводе П. С. Медведев работал в прокатном цехе, а кроме того, был знаком с сапожным ремеслом. Всё образование этого человека сводилось к обучению в церковно-приходской школе, полный курс которой он так и не сумел закончить.

В сентябре 1914 года П. С. Медведев был мобилизован в армию в качестве Ратника Ополчения 1-го разряда и зачислен в Верхотурскую дружину № 2, однако уже вскоре был освобождён от военной службы, как ранее работавший на заводе, выпускающем необходимую для фронта продукцию.

Бытовые условия П. С. Медведева мало чем отличались от условий других заводчан. Как и большинство из них, он имел собственный дом, расположенный по Сомовой улице упомянутого посёлка, и участок, позволявший вести небольшое подсобное хозяйство.

К 1918 году семья П. С. Медведева состояла из четырёх человек: жены Марии Даниловны и троих детей. Старшей дочери Зое было 8 лет, а двум младшим детям – сыновьям Андрею и Ивану, соответственно, 6 лет и 1 год.

Во время Февральской смуты 1917 года П. С. Медведев вступает в партию большевиков и начинает вносить установленный членский взнос до 1 % с каждого заработанного рубля. Однако, как он сам утверждал впоследствии, платил таковой только лишь в течение первых трех месяцев.

В январе 1918 года П. С. Медведев записывается в Красную Гвардию Сысертского завода, отряды которой в числе прочих формирований уральцев уже в феврале 1918 года были направлены на Дутовский фронт. Начальником красногвардейской дружины, в которую был распределён П. С. Медведев, в то время состоял С. В. Мрачковский, хорошо знакомый ему издавна. (С. В. Мрачковский был зятем диакона сысертского храма Кузовникова.)

Возвратившись с Дутовского фронта и отдохнув в течение нескольких недель, П. С. Медведев вместе с Помощником Военного комиссара Сысертского завода Н. И. Чуркиным по поручению С. В. Мрачковского (в то время члена Уральского Обкома РСДРП(б)) с начала мая 1918 года ведёт активную агитацию среди местных большевиков, призывая их записаться в «охрану бывшего царя». (Условия этой службы были довольно соблазнительными – 400 рублей в месяц жалованья при бесплатном питании и обмундировании.)

24 мая 1918 года команда из 30 человек сысертских рабочих вступила в охрану Дома Особого Назначения, где содержалась под арестом Царская Семья. А днём ранее П. С. Медведев на общем собрании охраны был избран на должность начальника караула. (В связи с этим назначением его жалованье было увеличено до 600 рублей в месяц.)

Первым комендантом ДОН был назначен член Исполкома Уральского Облсовета (бывший рабочий екатеринбургской фабрики братьев Злоказовых) А. Д. Авдеев, а его помощником – А. М. Мошкин, также ранее работавший на этой фабрике. Все перечисленные лица занимали в этом доме особую комнату – комендантскую. По долгу своей службы в ней постоянно находился и ночевал А. Д. Мошкин, а иногда, пользуясь своим особым положением, и П. С. Медведев.

Но так как А. Д. Авдеев имел привычку употреблять во время несения своих обязанностей в чрезмерных дозах спиртные напитки, то это обстоятельство вскоре стало известно членам Президиума Исполкома Уральского Облсовета. Да к тому же ещё и его помощник А. М. Мошкин оказался нечистым на руку – украл висевший в изголовье Наследника Цесаревича золотой крестик, за что был арестован А. Д. Авдеевым. И когда вся эта история окончательно выплыла наружу, А. Д. Авдеев и А. М. Мошкин от занимаемых должностей были отстранены, а на их место назначены Я. М. Юровский и Г. П. Никулин.

Однако бывший разводящий караульной команды ДОН А. А. Якимов имел на этот счёт более конкретное мнение:

«Кто об этом вынес наружу и довел до сведения, надо думать, Областного Совета, – не знаю. Знаю только, что Павел Медведев сколько раз собирался на Авдеева донести. Может быть, он и донес»[223].

С вступлением в должность Я. М. Юровского и Г. П. Никулина П. С. Медведев также сумел, что называется, «подмазаться» и к ним, и продолжал оставаться в ДОН на почти таком же привилегированном положении.

И поэтому не случайно в ночь убийства Царской Семьи именно ему Я. М. Юровский поручает собрать имевшиеся у внутреннего караула револьверы. (Для того чтобы один из них отобрать лично для себя, имея целью опередить своим выстрелом всех прочих участников этого злодеяния.)

Григорий Петрович Никулин

Шестым в списке убийц стоит Помощник Коменданта Дома Особого Назначения Г. П. Никулин.

Григорий Петрович Никулин родился 27 декабря 1894 года (ст. ст.) в уездном городе Звенигородка Киевской губернии. По национальности – русский. По своей сословной принадлежности – мещанин.

Изначальным воспитанием Григория занималась его старшая сестра Пелагея, заменявшая ему во многом мать и нянчившаяся в то же время с двумя малолетними детьми: Михаилом и Федорой.

С 1903 года Григорий Никулин начинает посещать Звенигородскую церковно-приходскую школу, занятия в которой приносили ему нескрываемую радость. Однако радость учения зачастую омрачалась болезнями, заставлявшими его пропускать занятия и не справляться с домашними заданиями. Учёбу пришлось бросить, но уже осенью 1905 года он начинает учиться в Звенигородском Мужском 2-классном училище, в котором за 3,5 года последовательно оканчивает три подготовительные группы, после чего зачисляется в 1-й класс, учиться в котором ему будет суждено всего лишь полгода.

Тяжёлое материальное положение семьи, ставшее наиболее бедственным к концу 1908 года, вынуждает Григория Никулина вновь прервать свою учёбу и по достижении четырнадцатилетнего возраста начать трудовую деятельность в местной кузнечной мастерской.

Весной 1909 года чета Никулиных решает покинуть Звенигородку, для чего, продав принадлежавший им домик с небольшим участком, переезжает на жительство в расположенный неподалёку небольшой городок Умань. Обосновавшись на новом месте, Григорий Никулин поступает рабочим-штамповщиком в мастерскую печных приборов.

Уже в 15 лет Г. П. Никулин с очевидной ясностью осознает многочисленные пробелы в собственных знаниях и в целях дальнейшего совершенствования таковых предпринимает первые попытки занятий методом самообразования.

По прошествии года он оставляет работу в мастерской и, следуя специальности своего отца, начинает самостоятельную жизнь.

Разъезжая по различным городам и сёлам Звенигородского уезда в качестве каменщика 2-й руки (так в то время назывался подручный каменщика) и получая за свой труд от 90 коп. до 1 руб. 20 коп. в день, Г. П. Никулин долгое время старался улучшить материальное состояние своих близких, однако, наблюдая постоянное пьянство отца (пропивавшего практически все имевшиеся в семье деньги), он решает отказаться от этой затеи и навсегда покидает родительский кров.

Много общаясь с разными людьми в процессе своей работы, Г. П. Никулин начинает глубже задумываться над окружающей его политической обстановкой, а также пытается понять причины всеобщей социальной несправедливости. Будучи малообразованным человеком, он почти сразу же попадает под влияние большевистских агитаторов, пользующихся особой популярностью в среде большинства люмпен-пролетариев, из которых, как правило, состояли бригады шабашников, работа в которых и явила собой начало его самостоятельного жизненного пути.

Стараниями подобных агитаторов пробольшевистского уклона Г. П. Никулин вскоре узнает о том, что в Умани имеется социал-демократический кружок, который регулярно проводит занятия с наиболее «передовыми» представителями рабочего класса. Желая обогатить свои знания в области политграмоты, Г. П. Никулин становится одним из слушателей этого кружка и, начиная с 1913 года, с относительной регулярностью посещает его занятия.

Начиная с весны 1913 года, Г. П. Никулин оказывается в поле зрения Уманьской уездной полиции как лицо политически неблагонадёжное и с началом Первой мировой войны 1914–1918 гг. высылается в Административном порядке за пределы Киевской губернии, избрав местом своего постоянного проживания город Казань.

В январе 1915 года его призывают в армию, однако ввиду врождённых болезней зачисляют Ратником 2-го разряда, то есть признают годным к прохождению воинской службы только в военное время, да и то лишь в ополченческих частях.

Летом 1915 года Г. П. Никулин вместе с другими казанскими рабочими незаконно уезжает в Москву, где подряжается на строительство жилого дома по Ново-Басманной улице. (Согласно Предписанию Киевского Г.Ж.У. ему, как лицу, высланному за пределы губернии в административном порядке, было запрещено пребывание и поселение в целом ряде столичных и губернских городов Российской Империи.)

Раскусив обман со стороны фирмы-подрядчика, выражавшийся в нарушении договорных обязательств, Г. П. Никулин подбивает своих товарищей на прекращение любых работ. И в этот же день почин каменщиков был поддержан всеми рабочими, занятыми на данном строительстве, а он (как главный инициатор забастовки) встал во главе этой акции протеста.

Не ожидавший такого поворота событий, осложняющих дело в условиях военного времени, глава фирмы-подрядчика был вынужден пойти на уступки, поставив, однако, непременным условием незамедлительный расчёт всех лиц, виновных в срыве графика строительных работ.

Возвратившись в Казань, Г. П. Никулин поступает каменщиком на Казанский пороховой завод, вследствие чего не попадает под призыв Ратников Ополчения, производившийся в конце 1915 года, и встаёт на воинский учет в виде лица, работающего для нужд фронта. Однако, опасаясь за последствия своей «московской эпопеи», он уже в начале лета 1916 года переводится на строительство Таватуйского динамитного завода, завершение которого планировалось к концу 1918 года.

Тянущийся к знаниям каменщик почти сразу же привлекает внимание местного большевистского подполья, заводские представители которого (М. Г. Кабанов и Витте) сразу же начинают присматриваться к новичку. Исподволь беседуя с ним на разные темы, они как бы невзначай интересовались его прошлой жизнью, задавая подчас вопросы недвусмысленного содержания, ответы на которые более чем ясно говорили о политических мировоззрениях молодого каменщика.

Постепенно Г. П. Никулин сближается с работавшими на строительстве большевиками, количество которых к концу 1916 года исчислялось буквально единицами (7–8 человек). Но, несмотря на это, существовавшая на заводе ячейка РСДРП не сидела, что называется, сложа руки. Именно благодаря активной подрывной деятельности её членов (постоянно подбивающих рабочих на всяческие проявления беспорядка) к концу 1916 года на Таватуйском динамитном заводе распространяются пораженческие настроения, а затем и вспыхивает забастовка, во главе которой уже не случайно оказывается Г. П. Никулин.

С первых дней событий февраля 1917 года ячейка РСДРП завода выходит из подполья и, легализовавшись, преобразуется в Комитет РСДРП. В составе этого комитета (как и следовало ожидать) находились люди хорошо известные Г. П. Никулину, а место его председателя занял Михаил Георгиевич Кабанов.

Ещё задолго до Октябрьского переворота члены и активисты этого Комитета практически сразу же захватили реальную власть в свои руки. С образованием же на Урале местных Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов таватуйские большевики стали буквально диктовать свои условия дирекции завода, возглавляемой представителем французских концессионеров-пайщиков господином Грегором.

В марте 1917 года Г. П. Никулин (по рекомендации всё тех же М. Г. Кабанова и Витте) становится членом РСДРП и на первом же собрании рабочих этого завода избирается членом местного Совета.

Летом того же года решением заводской партийной организации Г. П. Никулин направляется на учёбу в Екатеринбург, где к тому времени открываются курсы пропагандистов при Екатеринбургском Городском Комитете РСДРП(б).

Вернувшись через 4 месяца, он почти сразу же избирается Секретарем Комитета РСДРП(б) завода, а затем и Секретарем Таватуйского Совдепа, в каковых должностях которых состоит до марта 1918 года.

В феврале 1918 года французское Акционерное общество, финансирующее постройку Таватуйского динамитного завода, отказалось выплачивать заработную плату рабочим, задействованным на его строительстве. Посему, чтобы выйти из создавшегося положения, Комитет РСДРП(б) завода принимает решение направить в Екатеринбург своего Секретаря Г. П. Никулина, а также ещё одного партийного активиста, поставив перед ними задачу – добиться встречи с Ф. Ф. Сыромолотовым, возглавлявшим в то время Уральский Областной Комиссариат Финансов.

Прибыв в столицу «Красного Урала», таватуйские посланцы почти сразу же добились аудиенции у главы уральского финансового ведомства, однако не без труда сумели договориться с последним по поводу компенсации денежных сумм, причитающихся рабочим завода за выполненную работу.

После того как деньги были доставлены на завод и выплачены рабочим, на состоявшемся заседании Заводского Комитета РСДРП(б) было принято дополнительное решение, согласно которому все без исключения члены РСДРП(б) Таватуйского динамитного завода должны были прибыть в Екатеринбург, где предоставить себя в распоряжение Уральского Областного Комитета РСДРП(б).

Добравшись до Екатеринбурга, Г. П. Никулин и М. Г. Кабанов прибыли к Ф. И. Голощёкину, являвшемуся на тот момент членом Уральского Областного Комитета РСДРП(б), а также занимавшему ряд важнейших должностей в структуре местной власти. Выслушав рассказ о сложившейся на заводе ситуации и о решении, принятом заводскими коммунистами, Ф. И. Голощёкин предложил им («как умеющим расправляться с буржуазией») перейти на работу в Екатеринбургскую Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Получив их согласие, он направил таватуйских товарищей к М. И. Ефремову, занимавшему тогда пост Председателя этой комиссии.

Повстречавшись с М. И. Ефремовым, Г. П. Никулин получает назначение в так называемый «Летучий отряд Екатеринбургской ЧК», а М. Г. Кабанов немногим позднее назначается на должность Начальника бывшего Арестного Дома (Тюрьмы № 2).

Начав свою службу в этом отряде, Г. П. Никулин вскоре знакомится с Я. М. Юровским, занимавшим к тому времени должности Товарища Комиссара Юстиции Уральской Области и Председателя Следственной Комиссии Уральского Областного Ревтрибунала. Сталкиваясь в процессе своей работы с Г. П. Никулиным, Я. М. Юровский сразу же подмечает его деликатность и скромность, а главное – кристальную честность и абсолютную трезвость, отнюдь не свойственную большинству потомственных пролетариев, определившихся в «Летучий отряд Екатеринбургской ЧК».

Продвигаясь по служебной лестнице, Г. П. Никулин уже к началу мая 1918 года назначается начальником пешего подразделения «Летучего отряда» Екатеринбургской ЧК.

Одним из самых первых серьёзных заданий Г. П. Никулина было его внедрение в качестве домашнего работника к Начальнику Военной Академии РККА бывшему Генералу-Майору А. И. Андогскому, стоявшему во главе этого учебного заведения, переведённого весной 1918 года из Петрограда в Екатеринбург.

А немногим позднее им – Г. П. Никулиным – в соответствии с инструкциями, полученными накануне от Я. М. Юровского, производится отбор сотрудников ЧК, предполагаемых к назначению в конвой и оцепление поезда Л-42, 17/30 апреля 1918 года доставившего из Тюмени в Екатеринбург бывшего Государя Императора Николая II вместе с частью Его Семьи.

С преобразованием Екатеринбургской ЧК в Уральскую Областную Чрезвычайную Комиссию, проводимые в связи с этим мероприятием внутрикадровые перестановки коснулись и Г. П. Никулина – приблизительно с середины июня 1918 года он назначается начальником всего «Летучего отряда» УОЧК.

В мае 1918 года Екатеринбургская ЧК переезжает в более просторное помещение «Американской гостиницы». Согласно гостиничной нумерации, Г. П. Никулин в ней занимал комнату под № 1, рядом с которой были расположены апартаменты Я. М. Юровского, совмещающего перечисленные ранее должности с чекистской деятельностью и являвшегося одним из руководителей уральских чекистов. Такое соседство ещё больше сблизило этих двух людей, в силу чего Я. М. Юровский буквально с самых первых дней их знакомства стал дружески опекать понравившегося ему молодого чекиста Г. П. Никулина, которого в знак подчеркнуто-особого отношения называл не иначе как «сынок».

Комментируя же разговоры о личном неучастии Г. П. Никулина в массовых расстрелах (производимых в Екатеринбурге весной 1918 года), нельзя не остановиться на следующем факте из его биографии.

Перед тем как «окончательно утвердиться» в должности начальника пешего подразделения «Летучего отряда» УОЧК, Г. П. Никулин (по существовавшей в то время чекистской традиции) должен был лишний раз подтвердить свою личную преданность делу революции. Для этого ему была поручена ликвидация Князя В. А. Долгорукова, участь которого (без какого-либо суда и следствия) была решена в Уральском Областном Совете немногим более чем через месяц после его прибытия в Екатеринбург. В немалой мере Г. П. Никулин оказался также причастным и к гибели епископа Тобольского Гермогена, содержавшегося в то время в Тюрьме № 2.

Зарекомендовав себя перед новой властью в деле борьбы с контрреволюцией с самой «лучшей» стороны, Г. П. Никулин 4 июля (21 июня) 1918 года по рекомендации своего старшего товарища Я. М. Юровского приступает к исполнению обязанностей Помощника Коменданта ДОН.

Август Тенисович Паруп (А. Я. Биркенфельд)

Седьмым в нашем списке стоит, как уже говорилось ранее, потенциальный убийца – сотрудник Уральской Областной ЧК А. Т. Паруп (А. Я. Биркенфельд)[224].

Август Тенисович Паруп (А. Я. Биркенфельд) родился 25 июля 1890 года в семье крестьянина-арендатора, проживающего на одном из хуторов Залисбургской волости Вольмарского уезда Лифлянской губернии. По национальности – латыш. По сословной принадлежности – крестьянин.

Окончив 2-классное Залисбургское Училище в 1904 году, Август Паруп поступает в Вольмарское Городское Училище, где становится членом ученического политико-просветительного кружка революционной направленности, а в начале 1907 года вступает в Вольмарскую ученическую социал-демократическую организацию.

К 1 мая 1907 года Вольмарской городской социал-демократической организацией была выпущена листовка, текст которой был написан Августом Парупом. В связи с выпуском листовки полицией был произведён ряд обысков, в результате которых было арестовано несколько лиц, в числе которых оказался и сам Паруп.

Практически весь 1907 и 1908 год А. Паруп проводит на хуторе у родителей, где принимает активное участие в организации и работе нелегальных социал-демократических кружков, в которые он со своими единомышленниками старался привлечь местных батраков и ремесленников, а также прочих лиц из числа деревенской интеллигенции.

Осенью 1908 года он уезжает в Ригу, где экстерном сдаёт экзамен на звание Народного учителя. Однако учительствовать ему не пришлось ввиду того, что он, забыв о выбранной профессии, с головой ушёл в революционную работу.

В течение 1908–1911 г.г. А. Паруп трудится на различных мелких производствах: чернорабочим на лесопильных заводах, на известном рижском пивоваренном заводе «Фельзер и Кº», а также маляром на стройках. Но где бы он ни работал, его основная профессиональная деятельность была всегда связана с местным социал-демократическим подпольем, в работе которого он принимал самое деятельное участие. Так, в организации Александровского района Риги – оплота большевизма в Латышской социал-демократии, А. Т. Паруп состоял кружковым организатором и членом её Пропагандистской коллегии, в силу чего он неоднократно участвовал в работе районных социал-демократических конференций и даже избирался кандидатом в члены этого районного комитета.

Осенью 1910 года А. Т. Паруп, как подставной редактор конфискованного социал-демократического календаря, был арестован и просидел в тюрьме 1,5 месяца.

Следующая отсидка, сроком в 1 месяц, последовала, когда он 9 января 1911 года был арестован за активное участие в организованной в Риге демонстрации в память произошедших в Санкт-Петербурге шестью годами ранее кровавых событий.

Осенью 1911 года А. Т. Паруп, как член Стачечного Комитета и один из организаторов забастовки строительных рабочих, был вновь арестован. Проведя в заточении более месяца, он попадает под негласный надзор полиции, в силу чего какая-либо дальнейшая нелегальная работа в Риге стала для него невозможной. Выехав в Санкт-Петербург, он тщетно пытается найти там работу, после чего перебирается в Одессу.

Пробыв в Одессе несколько месяцев, он также не может решить вопрос своего трудоустройства, в связи с чем весной 1912 года выезжает в Баку.

В Баку А. Т. Паруп работает матросом на нефтеналивном пароходе «Юпитер», принадлежавшем Нефтепромышленному и Торговому Обществу «Мазут». Там он сходится с некоторыми членами команды парохода, тяготеющими по своим убеждениям к большевикам и, в частности, с М. Кудриным, работающим на нем маслёнщиком. Вместе с ними он становится одним из организаторов нелегального Профсоюза моряков Каспийского торгового флота и принимает самое активное участие в его работе. А начиная с лета 1912 года, по прибытии из Риги в Баку ещё нескольких подпольщиков, скрывающихся от полиции, ими разворачивается большая работа по организации и восстановлению Бакинской организации РСДРП, разгромленной в 1910 году.

При активном участии А. Т. Парупа, его земляков и активистов из числа местного подполья за довольно короткий срок почти во всех промысловых районах города были образованы и начали действовать социал-демократические кружки. Но главным их достижением стало образование Бакинской 1-й городской группы РСДРП во главе с печально известным пермским большевиком Г. И. Мясниковым, ближайшими помощниками которого стали А. Берце и А. Т. Паруп.

Ко дню 300-летия Династии Романовых этой группой было выпущено воззвание, текст которого был составлен Г. И. Мясниковым и А. Т. Парупом. И, пожалуй, главным в этом воззвании было то, что в нём впервые открыто призывалось к физическому устранению Государя и всех Членов российского Императорского Дома Романовых! Однако с началом распространения этого воззвания большая часть обширной сети бакинского городского подполья была раскрыта, а все его члены арестованы.

В марте 1914 года состоялось заседание Тифлисской Судебной Палаты, которая в своём приговоре осудила Г. И. Мясникова на 4 года каторги. А Август Берце и его тёзка Паруп были отправлены в ссылку, которую отбывали в селе Жигалово Турской волости Верхнеленского уезда Иркутской губернии.

Пробыв там два года, А. Т. Паруп осенью 1916 года бежит в Иркутск, где становится членом подпольного Иркутского Городского Комитета РСДРП и под именем Андрея Андреевича Груббе проживает вплоть до начала Февральской Смуты.

После подавления в Иркутске в декабре 1917 года юнкерского восстания и укрепления позиций Советской власти в Сибири, А. Т. Паруп избирается членом Иркутского Исполкома рабочих и красноармейских Депутатов, членом Нагорного Районного Комитета РСДРП(б) и членом Правления Союза Торгово-Промышленных служащих. А вскоре к этим должностям прибавляется ещё одна – летом 1918 года он назначается на должность Члена Коллегии Продовольственно-Торгового Отдела Восточной Сибири.

Яков Михайлович Юровский

И, наконец, восьмой убийца, включённый в наш список, – Комендант Дома Особого Назначения Я. М. Юровский.

Яков Михайлович (Янкель Хаимович) Юровский родился 3 июля (19 июня) 1878 года в городе Каинске Томской губернии в многодетной еврейской семье.

Через несколько лет после его рождения семья Юровских переезжает в Томск, где снимает небольшую квартирку, расположенную в полуподвале. Именно в этом городе Янкель Юровский, отдав учёбе полтора года, получает единственное в своей жизни образование – оканчивает 1-е отделение (два класса) еврейской школы «Талматейро», открытой при местной синагоге.

Его трудовая деятельность начинается довольно рано. Уже в семь лет он нанимается «мальчиком» на Дрожжевой завод братьев Кореневских, откуда по достижении 10-летнего возраста, переходит учеником портного в пошивочную мастерскую Рабиновича. Но на этом месте он также долго не задерживается, и уже в 1889 году поступает учеником в часовой магазин Пермана.

В 1891 году Янкель Юровский становится свидетелем проезда через Томск Наследника Цесаревича Николая Александровича – будущего Императора Николая II.

Проработав в Томске до 1892 года, Янкель Юровский переезжает в Тюмень, где продолжает свою трудовую деятельность по той же специальности. В 1895 году он переезжает в Тобольск, где до 1897 года работает подмастерьем часового мастера.

В этом же году он впервые начинает присутствовать на собраниях, а также посещать занятия нелегального кружка местных социал-демократов.

Освоив профессию часовщика, Я. Х. Юровский некоторое время работает кустарём – сначала в Томске, а затем в Екатеринбурге, откуда вновь перебирается в Томск.

По сведениям Департамента Полиции, Я. Х. Юровский в 1898 году по постановлению Томского Окружного Суда отбывал наказание за нечаянное убийство, совершённое им в Томске. (Это наказание он, вероятнее всего, отбывал с 1898 по 1900 годы.)

После своего освобождения Я. Х. Юровский неожиданно для всех богатеет и становится владельцем галантерейного магазина в Ново-Николаевске. Откуда на него свалилось это богатство до сих пор неизвестно, равно как неизвестно и то, насколько «нечаянным» было то убийство…

За несколько лет до описываемых событий Я. Х. Юровский знакомится со своей будущей супругой – Маней Янкелевой (Марией Яковлевной), которая к моменту их встречи уже состояла в браке и имела дочь Ребекку (Римму) 1898 года рождения.

Несмотря на возникшее между ними взаимное чувство, Маня долго не могла решиться на расторжение своего брака в силу самых различных обстоятельств, главным из которых являлось то, что её законный супруг отбывал в то время наказание за совершённое им уголовное преступление. Но, пожалуй, главной причиной, влиявшей на её изначальную нерешительность, было отношение к их нескрываемой связи местной еврейской общины, которая, конечно же, не одобряла подобных поступков.

Не желая отступиться от своей возлюбленной и, в то же время, не зная как ему поступить в данном случае, Я. Х. Юровский, как человек, далёкий от веры своих предков, решает обратиться за советом к Графу Л. Н. Толстому, которого выбирает в качестве своего арбитра. В 1901 году он пишет Л. Н. Толстому письмо, на которое получает ответ лишь в 1903 году.

Следуя совету Графа Л. Н. Толстого (осветившего проблему Я. Х. Юровского в новом для него свете христианской морали), последний делает совершенно неожиданный для всех ход – он и его избранница решают изменить вере отцов и обратиться в Христианство. Для этого Я. Х. Юровский в начале 1904 года уезжает в Германию и некоторое время проживает в Берлине у одного из своих родственников, где и принимает христианско-евангелическое вероисповедание, то есть становится лютеранином.

Вследствие совершённого над ним Таинства Крещения, он уже официально изменяет своё имя «Янкель» на «Яков», переиначив также и своё отчество на «Михайлович», вместо исконного «Хаимович». И теперь, совершенно на законных основаниях, именуется господином Яковом Михайловым Юровским.

В этом же году Я. М. Юровский женится на предмете своей страсти, которая приезжает в Берлин вслед за возлюбленным и, следуя его примеру, также изменяет вере отцов и переходит из иудейства в лютеранство.

Возвратившись в Россию весной 1904 года, семья Юровских выбирает для жительства город Екатеринодар, где её глава некоторое время работает часовщиком. (Именно с этого времени Я. М. Юровский включается в активную борьбу за проведение в жизнь установления о 12-часовом рабочем дне для часовщиков.)

Из Екатеринодара Юровские переселяются в Баку, где рождается их первенец – сын Александр. (Второй сын – Евгений – появляется у четы уже в Томске в 1909 году.)

В августе 1905 года семья Юровских переезжает в уездный город Нолинск, где Яков Михайлович вступает в РСДРП, делу которой он остаётся верен до самых последних дней своей жизни.

Из Нолинска Юровские возвращаются в Томск, где на средства от продажи своего предприятия в Ново-Николаевске и на полученные от этой сделки проценты Я. М. Юровский сначала открывает часовую мастерскую, а затем и собственный магазин по продаже поделочных (полудрагоценных) камней.

Желая внести свой вклад в материальное благополучие семьи, М. Я. Юровская оканчивает Акушерские Курсы («Повивальный институт») при Томском Городском Родильном Доме.

Первое время своего пребывания в партии Я. М. Юровский выполняет технические («рутинные», – по его словам) работы в качестве её рядового члена. Более конкретно об этой деятельности он прямо указывает в одной из своих автобиографий, датированной сентябрём 1923 года:

«…Примерно до 1908–9 года у меня была конспиративная квартира, жили нелегально, бежавши из ссылки, готовил печати для организаций, хранил литературу, готовил паспорта, работал в обществе взаимопомощи ремесленникам, работал среди ремесленных рабочих, принимая участие в организации стачек ремесленных рабочих. После провала нелегальной типографии, кажется, в конце 1908 или начале 1909 года высылка одних, арест других, когда все развалилось я продолжал до ареста в 1912 году вести работу среди ремесленных рабочих»[225].

Длительное время Я. М. Юровскому удавалось скрывать свою конспиративную деятельность, однако с зимы 1910 года он начинает привлекать внимание полиции и Томского ГЖУ.

К середине 1911 года Я. М. Юровский (коммерческие дела которого в силу экономического кризиса пришли к тому времени в упадок) решает ликвидировать свой магазин и сменить профессию часовщика на коммерческого посредника в деле продаж и поставок осокоря. (Осокорь – дерево рода тополь). С этой целью он выезжает в Нарымский край, где в Чулымском лесничестве ведёт переговоры о будущих поставках указанной древесины, а также её дальнейшей транспортировке в районы Поволжья.

Однако перед тем, как осуществить эту поездку, Я. М. Юровский передаёт на хранение своей сестре Перле (Пане) 9 единиц хранящегося у него дома оружия (пистолетов и револьверов), принадлежащего местной социал-демократической организации. Об этом факте становится известно полиции, которая, в свою очередь, узнаёт о нём от своего агента «Сидорова», внедренного в одну из групп местной организации РСДРП.

По приезду Я. М. Юровского в Томск за ним устанавливается тщательное наблюдение, которое продолжается вплоть до весны 1912 года. В апреле 1912 года Я. М. Юровский был арестован по подозрению в принадлежности к РСДРП и препровождён в Томский Губернский Тюремный Замок, в котором проводит ровно месяц. А на следующий день после своего освобождения он был вызван в полицейский участок, где вновь подвергнут аресту и заключению под стражу.

В середине мая 1912 года Я. М. Юровский высылается за пределы Томской губернии и, согласно личному пожеланию, этапируется в Екатеринбург, имея на руках предписание, запрещающее ему поселение в 64-х административных центрах европейской части России, Сибири и Северного Кавказа.

Оказавшись в Екатеринбурге, Я. М. Юровский уже 24 мая 1912 года подаёт прошение на имя Товарища Министра Внутренних Дел И. М. Золотарёва, в котором просит отменить предписание о своей высылке и разрешить ему возвратиться в Томск. Однако все его старания оказались напрасными, так как прошение было оставлено без ответа.

Смирившись с постигшей неудачей, Я. М. Юровский вновь развивает активную деятельность в области частного предпринимательства. И уже в 1914 году на паях с известным уральским фотографом Н. Н. Введенским[226] регистрирует на имя своей супруги фотоателье под названием «Моментальная фотография» (Покровский проспект, 42), специализирующееся, главным образом, на изготовлении небольших портретных фотоснимков. А сделать это ему удалось благодаря знакомству с екатеринбургским ювелиром Б. И. Нехидом, которого он знал ещё по Томску и который, по некоторым сведениям, был обязан Я. М. Юровскому жизнью.

Далее в биографии Я. М. Юровского присутствуют так называемые «белые пятна», поскольку именно в этот период своей жизни он, практически, отходит от революционной деятельности, занимаясь исключительно коммерцией.

В 1915 году Я. М. Юровский (во избежание принудительного переселения в Чердынский уезд Пермской губернии) был вынужден поступить на военную службу, уклоняться от которой ему до сего времени удавалось из-за врождённого туберкулёза лёгких, ревматизма и язвы желудка.

Начав службу в 696-й Пермской Пехотной Дружине, он поступает в Фельдшерскую Школу, по окончании которой (чтобы избежать отправки на фронт), используя свои личные связи с Ординатором Екатеринбургского Военного Лазарета доктором К. С. Архиповым, устраивается в это лечебное заведение Фельдшером Хирургического отделения.

С первых дней Февральской Смуты Я. М. Юровский активизирует свои пораженческие настроения. Со свойственной ему энергией он активно включается в революционную борьбу, полностью отдавая себя организационной и пропагандистской работе, в которой зачастую использует самые гнусные и подлые приемы – такие, например, как кормление больных гнилым мясом с целью вызвать недовольство последних в адрес персонала лазарета.

После захвата власти большевиками в октябре 1917 года Я. М. Юровский становится одной из самых видных фигур, совмещая сразу несколько ответственных постов в новых структурах партийных и советских органов Урала. Вот далеко неполный перечень некоторых его должностей и назначений (не считая участия в работе различных отделов и комиссий), занимаемых им с 1917 по 1918 годы:

• Член Военного Отдела Екатеринбургского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов;

• Председатель Следственной Комиссии Уральского Областного Революционного Трибунала;

• Товарищ Комиссара Юстиции Уральской Области;

• Член Коллегии Уральской Областной Чрезвычайной Комиссии (УОЧК);

• Заместитель Заведующего Охраной города Екатеринбурга и др.

Наряду с этим Я. М. Юровский занимал ещё и ряд выборных должностей, являясь членом Екатеринбургского Городского и Уральского Областного Исполнительного Комитета РКП(б), а также членом Бюро Екатеринбургского Комитета РКП(б).

Но, в дополнение к занимаемым должностям, Я. М. Юровский получает ещё одну, к которой приступает 4 июля 1918 года. С этого дня он вступает в должность Коменданта ДОН – должность, которая менее чем через две недели принесёт ему «славу» главного цареубийцы.

Глава 8

Кто приехал в ДОН перед самым убийством?

Первая неувязка, с которой пришлось столкнуться Я. М. Юровскому, выразилась в том, что возвратившийся приблизительно в 10 часов вечера П. З. Ермаков прибыл не с грузовиком, а на легковой машине Командующего Северо-Урало-Сибирским фронтом Р. И. Берзина. (В описываемое время он находился в Перми.) А вместе с ним в ДОН, как уже говорилось ранее, приехал и Ф. И. Голощёкин вместе с сотрудником Уральской Областной ЧК С. А. Бройдтом, временно сопровождавшим последнего в качестве личного телохранителя.

Ф. И. Голощёкин вручил Я. М. Юровскому бумагу – Постановление Исполнительного Комитета Уральского Областного Совета (скреплённое круглой печатью и подписанное двумя членами его Президиума: им самим и Г. И. Сафаровым), в котором, вопреки ранее принятому решению, говорилось о расстреле лишь одного Николая II, а не всей Царской Семьи вместе с находящимися при Ней слугами.

Это обстоятельство вызвало «естественное» недоумение коменданта, имевшего на этот счёт (согласно предварительной договорённости) прямо противоположную точку зрения.

О том, что в тексте данного постановления говорилось о расстреле лишь одного Государя, упоминается и в воспоминаниях П. З. Ермакова, причём в двух местах. Хотя, конечно же, и со свойственным ему «ячеством»:

«Когда я доложил Белобородову, что могу выполнить, то он сказал сделать так, чтобы были все разстреляны…» (Выделено мною. – Ю. Ж.) и «…тогда я коменданту в кабинета дал постановление облостного исполнительного Комитета Юровскому, то он усомнился, по чему (не) всех, но я сказал, нада всех и разговаривать нам свами долго нечего время мало пора приступать»[227]. (Выделено мною. – Ю. Ж.)

Из приведённого фрагмента можно сделать лишь однозначный вывод в пользу того, что между Я. М. Юровским и Ф. И. Голощёкиным (действия которого в данном случае П. З. Ермаков выдаёт за свои собственные) имели место какие-то разногласия.

Это же самое обстоятельство косвенно подтверждает и историк-архивист М. М. Медведев, который делает справедливый вывод о том, что Ф. И. Голощёкин и Г. И. Сафаров, как люди наиболее хорошо знавшие В. И. Ленина, были противниками оглашения в официальном Постановлении Президиума Исполкома Уральского Облсовета (являвшегося, по сути, приговором в отношении Государя) каких-либо упоминаний в отношении остальных членов Царской Семьи. (Ибо, как помнит читатель, центральная власть официальной санкции не давала даже на расстрел Государя, не говоря уж о членах Его Семьи!) Посему Ф. И. Голощёкин и Г. И. Сафаров и подписали сей документ с упоминанием в нём имени только лишь одного Николая II. А все остальные приговорённые к смерти как бы подразумевались… Ибо, по официальной версии уральцев, Семья Государя должна была быть «отправлена в надежное место», чтобы «погибнуть» в пути следования…

Однако Постановление Президиума Исполкома Уралсовета в столь «купированном» виде Я. М. Юровского никак не устраивало. И несмотря на то, что Ф. И. Голощёкин в споре с ним пытался доказать как раз обратное, Я. М. Юровский предложил пригласить в ДОН А. Г. Белобородова (подпись которого, кстати говоря, на этом документе отсутствовала), приезд которого должен был расставить все точки над «i».

К тому же, памятуя ещё недавний случай с «анабазисом» В. В. Яковлева, комендант, скорее всего, решил, что Ф. И. Голощёкин что-то явно не договаривает. Или же, что ещё хуже, ведёт за спиной Президиума Исполкома Уралсовета какую-то свою игру.

Так что свидетельства П. З. Ермакова не столь уж беспочвенны, поскольку только лишний раз, хотя и косвенно, подтверждают пребывание А. Г. Белобородова в доме Ипатьева накануне убийства.

По прибытии в ДОН А. Г. Белобородова, пожелавшего к тому же лично проконтролировать казнь Романовых и Их слуг, возникшее недоразумение быстро разъяснилось. Ибо он ещё раз пояснил всем присутствующим сложившуюся политическую ситуацию (которая была учтена членами Президиума при составлении текста данного постановления), добавив при этом, что, несмотря на содержание документа, команде исполнителей следует действовать в строгом соответствии с решением, принятым на состоявшемся накануне совместном совещании в УОЧК.

Вторая же неувязка заключалась в том, что ожидаемая Я. М. Юровским машина прибыла в ДОН на полтора часа позже планируемого срока, что естественным образом сдвинуло время, намеченное для проведения акции. Отведённое для убийства тёмное время суток неумолимо заканчивалось, а это, в свою очередь, нервировало многих присутствующих, которые своим поведением только лишь нагнетали и без того нервозную обстановку, сложившуюся вокруг ДОН за последние дни.

Ведя рассказ о событиях, происходивших в ДОН накануне убийства, нельзя не сказать хотя бы несколько слов и о лицах, в него прибывших.

Благодаря книге Г. З. Беседовского «На путях к термидору» и брошюре И. Л. Майера «Как погибла царская семья», широкое распространение среди русских эмигрантских кругов получила версия о том, что П. Л. Войков был в деле цареубийства чуть ли не заглавной фигурой. И что именно он – П. Л. Войков, занимавший в июле 1918 года должность Уральского Областного Комиссара снабжения, прибыл в ДОН накануне готовящегося убийства, где с его собственных слов руководил казнью бывшего Самодержца и Его Семьи, после чего принял участие в осмотре тел и изъятии находившихся при них ценностей, а также стал свидетелем уничтожения трупов всех казнённых в районе заброшенных шахт.

На сегодняшний день факт пребывания в ДОН П. Л. Войкова, равно как и Я. М. Свикке (автора автографа двустишья из поэмы Г. Гейне «Валтасар», речь о котором уже шла в одной из предыдущих глав[228]), ничем не подтверждается, кроме их собственных заявлений.

Что же касается лиц, прибывших в ДОН поздно вечером 16 июля, то для того, чтобы попытаться разобраться в этом вопросе, для начала необходимо прибегнуть к первоисточникам. То есть к показаниям причастных лиц, данных по ходу следствия, и воспоминаниям участников и свидетелей этих событий, написанных в разное время.

В свою очередь, мы уже знаем о том, что накануне убийства Царской Семьи в ДОН находились Ф. И. Голощёкин и А. Г. Белобородов. Пребывание же в нём и участие в совершённом преступлении каких-либо других лиц из числа представителей партийно-советской элиты не находит документального подтверждения в каких-либо заслуживающих внимания документальных источниках.

Говоря же об этих двух упомянутых лицах, автор хотел бы отметить, что не видит веских оснований для того, чтобы считать Ф. И. Голощёкина одним из непосредственных участников убийства. Ведь никто из свидетелей не говорит в пользу этого факта! А, согласно воспоминаниям М. А. Медведева (Кудрина), он в это время находился на улице. Однако, думается, не только для того, чтобы установить, будут или нет слышны выстрелы… А ещё и для того, чтобы, хотя бы частично, «спустить пары» после резкого разговора с Я. М. Юровским…

Участие А. Г. Белобородова в качестве палача также маловероятно. Ведь и о нём, как о палаче, также не сказано ни в одном из свидетельских показаний. Но в написанных им воспоминаниях (датированных 1922–1923 г.г.) о происходивших в Екатеринбурге событиях весной 1918 года он упоминает о своём личном оружии. Так, в частности, рассказывая о перевозке Романовых от станции «Екатеринбург-Товарная» к дому Ипатьева, он пишет, что:

«…вооружены мы были: Дидковский – наганом, Авдеев – маузером, я – браунингом»[229].

То есть, с большой долей вероятности можно предположить, что у А. Г. Белобородова в ту самую ночь была одна из моделей пистолета Браунинга кал. 7,65 мм. А это значит, что при его личном участии в расстреле Царской Семьи количество изъятых следствием и обнаруженных впоследствии пуль данного калибра, имеющих следы полей нарезов левого уклона, просто не могло бы не увеличиться хотя бы на несколько штук. И, тем не менее, никто из известных нам участников и свидетелей расстрела даже вскользь не упомянул о факте участия А. Г. Белобородова. И, в первую очередь, не сделал этого и М. А. Медведев (Кудрин), который диктовал свои воспоминания сыну в 1963 году. То есть в то время, когда боязнь упоминания фамилии этого человека, как троцкиста, уже давно миновала.

Но есть одно и, причём, весьма существенное «но». А именно – две пули кал. 7,65 мм, обнаруженные при извлечении останков Царской Семьи в 1991 году, на которых сохранились следы полей нарезов правого уклона. А это значит, что с большой долей вероятности можно предположить, что один из убийц имел в своём распоряжении дорогое и весьма престижное по тем временам оружие – пистолет Кольта-Браунинга мод. 1903 года. (Речь об этом пойдет в следующей главе.)

Сам же А. Г. Белобородов впоследствии рассказывал любопытным, что после того, как разъяснил Я. М. Юровскому создавшуюся ситуацию с постановлением, он, якобы смертельно уставший за день, не дожидаясь развязки происходящего, сразу же лёг спать здесь же, в комнате коменданта. Но в это слабо верится. Ибо, как бы человек ни устал, но завалиться спать, что называется, со спокойной душой в такую «историческую ночь»… Да это просто за гранью восприятия происходящего любым нормальным человеком! К тому же А. Г. Белобородов был не старцем преклонных годов, а молодым энергичным человеком 27-ми лет! То есть, по существующим ещё столь недавно в нашей стране меркам, он мог быть причислен к молодёжи, ещё не вышедшей из «комсомольского возраста», и подлежащим призыву в Вооружённые Силы СССР! Так что Александр Георгиевич, по всей вероятности, просто лукавил, когда утверждал, что был в стороне от всего происходящего. То, что он не был в числе убийц, скорее всего, так оно и есть. Но в то, что он не присутствовал во время этой бойни, – верится с трудом!

Однако вернёмся к свидетельским показаниям, которые расскажут читателю обо всех прибывших накануне убийства в ДОН лицах.

Так, П. С. Медведев, допрошенный Членом Екатеринбургского Окружного Суда И. А. Сергеевым, показал:

«Еще, прежде чем Юровский пошел будить Царскую Семью, в дом Ипатьева приехали из Чрезвычайной комиссии два члена: один, как оказалось впоследствии, – Петр Ермаков, а другой – неизвестный мне по имени и фамилии, высокого роста, белокурый, с маленькими усиками, лет 25–26»[230].

Свидетельства П. С. Медведева существенно дополняет арестованный по делу охранник Ф. П. Проскуряков, который до 10 часов утра 16 июля находился на посту около будки на Вознесенском проспекте:

«Во вторник утром, когда я стоял на посту, я сам видел, что Юровский пришел в дом часов в 8 утра. После него, спустя несколько времени, в дом прибыли Белобородов с пузатым. Это я сам видел. Как я уже говорил, я тогда ушел с поста в 10 часов утра. Медведев же сказал мне, что они втроем, т. е. Юровский, Белобородов и этот пузатый, спустя несколько времени, поехали кататься на автомобиле. Дома в это время оставался Никулин. Перед вечером они втроем вернулись. Значит, вернулись – Юровский, Белобородов и этот пузатый»[231].

После того как Ф. П. Проскурякову были предъявлены фотографические карточки П. З. Ермакова, он пояснил, что:

«Человек, фотографические карточки которого Вы мне сейчас показываете (…), сильно похож на того самого, которого я называл пузатым и курчавым, и который приходил во вторник с Белобородовым в дом Ипатьева. Действительно ли у него такое брюхо, как мне казалось, я не могу сказать. Может быть, он так одет был, что брюхо у него казалось мне большим, а на карточке этого как будто бы не заметно. Я припоминаю, что и Медведев, кажется, также называл его «Ермаков» и говорил про него, что это комиссар, но какой именно комиссар и откуда именно, он не сказал»[232].

Таким образом, из приведённых выше показаний можно сделать два существенных вывода.

А именно – А. Г. Белобородов приезжал в ДОН вместе с П. З. Ермаковым где-то между 8 и 10 часами утра 16 июля. А непосредственно накануне убийства в дом Ипатьева прибыл П. З. Ермаков и высокий белокурый мужчина лет 25–26, которым, по мнению автора, несомненно был М. А. Медведевым (Кудриным).

Путаница же по поводу личности П. З. Ермакова, а конкретно его «большого живота», могла произойти вот почему. В апреле 1918 года в боях у Чёрной речки П. З. Ермаков был ранен в брюшную полость. А точнее, попавшая в него пуля повредила мочевой пузырь, что вынудило его довольно продолжительное время носить специальную повязку, перетягивающую это место, – она, возможно, и создавала видимость его «пузатости».

Но вернёмся вновь в дом Ипатьева, нервозная обстановка в котором из-за задержки ответа из Москвы, а иже с ним и автомобиля, накалилась уже до предела…

И вот, с опозданием в полтора часа автомобиль прибыл. Въехав в ворота дома, он занял место на переднем дворе и так и оставался стоять на месте с включённым двигателем.

Из-за приближающегося рассвета ждать было больше уже нельзя, и комендант решил начинать…

Глава 9

Как происходило убийство Царской Семьи, и кто, всё-таки, произвёл тот самый «исторический» выстрел?

Сразу же после того, как прибыл грузовик с водителем С. И. Люхановым, Я. М. Юровский разбудил доктора Е. С. Боткина и попросил его разбудить всех остальных. Необычность своей просьбы комендант объяснил тем, что по имеющимся у него сведениям в данную ночь ожидается нападение анархистов на дом, для чего все его «жильцы» в целях их собственной же безопасности должны быть временно переведены на нижний этаж, где находиться наготове на случай возможного отъезда.

Из воспоминаний М. А. Медведева (Кудрина):

«Примерно с час Романовы приводят себя в порядок после сна, наконец, – около трех часов ночи, – они готовы. Юровский предлагает нам взять оставшиеся пять наганов. (Те самые, изъятые у отказавшихся стрелять «латышей». – Ю. Ж.) Петр Ермаков берет два нагана и засовывает их за пояс, по нагану берут Григорий Никулин и Павел Медведев. Я отказываюсь, так как у меня и так два пистолета: на поясе в кобуре американский «кольт», а за поясом бельгийский «браунинг» (оба исторических пистолета: «браунинг» № 389965 и «кольт» калибра 45, правительственная модель «С» № 78517 – я сохранил до сегодняшнего дня). Оставшийся револьвер берет сначала Юровский (у него в кобуре десятизарядный «маузер»), но затем отдает его Ермакову и тот затыкает себе за пояс третий наган. Все мы невольно улыбаемся, глядя на его воинственный вид»[233].

Минут через 40–50 Царская Семья и Её слуги были готовы, и будущие жертвы в сопровождении Я. М. Юровского, Г. П. Никулина, П. С. Медведева, двух лиц внутреннего караула, а также М. А. Медведева (Кудрина) и П. З. Ермакова стали спускаться вниз по лестнице, насчитывающей 19 ступеней. (А не 23, как с легкой руки писателя-фальсификатора М. К. Касвинова наивно считают некоторые исследователи!) На руках у Великой Княжны Анастасии Николаевны была крохотная собачка Джим породы рукавный пекинес, а Камер-Юнгфера А. С. Демидова несла с собой две подушки.

Спустившись на нижний этаж, возглавлявший эту процессию Я. М. Юровский открыл перед следовавшим за ним Государем (державшим на руках больного Сына) дверь, выводящую во внутренний двор дома Ипатьева. Пройдя по нему всего несколько шагов, все они вновь оказались перед дверью, которая из этого двора вела в нижний этаж дома. Проследовав через анфиладу комнат, Царская Семья и находившиеся при Ней слуги оказались в предназначенной для расстрела комнате, где сразу же почувствовали некоторую нерешительность от того, что в ней полностью отсутствовала какая-либо мебель.

Эту неловкую паузу помогла преодолеть находчивость Я. М. Юровского.

Из воспоминаний А. А. Стрекотина:

«Юровский коротким движением рук показывает арестованным как и куда надо становиться и спокойно, тихим голосом: “Пожалуйста, вы встаньте сюда, а вы – вот сюда, вот так в ряд”»[234][235].

Всё это время Наследник Цесаревич находился на руках Государя (мальчик был болен и тогда ещё не мог передвигаться самостоятельно), и Государыня (которая, кстати сказать, тоже страдала сильными болями в ногах, заставлявших Её переносить невероятные страдания) произнесла фразу:

– Здесь даже стульев нет! – безусловно, обращённую к коменданту.

Из записи беседы с Г. П. Никулиным:

«Когда мы спустились в подвал, мы тоже не догадались сначала там даже стулья поставить, чтобы сесть (посадить арестованных. – Ю. Ж.). Потому что этот был...., не ходил, понимаете, Алексей. [А], надо было его посадить. Ну, тут моментально, значит, поднесли это [стулья. – Ю. Ж.]. Они так это, когда спустились в подвал, так это, – недоумённо стали переглядываться между собой… Тут же внесли, значит, стулья.

Села, значит, Александра Федоровна, наследника посадили…»[236].

После этого Я. М. Юровский приказал Г. П. Никулину принести стулья: один для мальчика, другой – для Александры Фёдоровны. Г. П. Никулин принёс два стула, на один из которых Государь посадил сына, а на другой села Государыня.

Из воспоминаний А. А. Стрекотина:

«Когда их ввели в комнату, то той же минутой вышел обратно ОКУЛОВ, проходя мимо меня, он проговорил: “Еще стул понадобился, видимо умереть-то на стуле хочется. Ну что, уж придется видимо принести”. Ушел. Вскоре идет обратно и несет стул»[237].

Таким образом, перед самым убийством Царская Семья с находящимися при Ней слугами расположилась следующим образом.

Ближе к центру комнаты (в левой её части) был установлен стул, на который был посажен Наследник Цесаревич, под его спину была подложена одна из принесённых А. С. Демидовой подушек. Рядом с Наследником (слегка прикрывая его) находился Государь, который изредка перебрасывался с Государыней отдельными фразами на английском языке. Позади стула расположился доктор Е. С. Боткин. В левом углу комнаты (у выступа колонны арочного свода) разместились Старший Повар И. М. Харитонов и Лакей А. Е. Трупп.

В правой части комнаты также был установлен стул, на который села Государыня. Рядом с Ней встали три Её Дочери – Великие Княжны: Татьяна Николаевна, Ольга Николаевна и Мария Николаевна. А за ними, прислонившись к косяку двери кладовой комнаты, расположились Великая Княжна Анастасия Николаевна и находившаяся рядом с ней А. С. Демидова с оставшейся подушкой в руках.

Напротив своих будущих жертв уже заняли места Г. П. Никулин, П. З. Ермаков, М. А. Медведев (Кудрин), а также, вероятнее всего, А. Я. Биркенфельд и С. А. Бройдт.

На какое-то незначительное время Я. М. Юровский выходит вместе с П. С. Медведевым из комнаты, прикрыв за собой двери. А сделал он это вот по какой причине.

Почти в самый последний момент Я. М. Юровский вдруг вспомнил, что находящемуся возле пулемёта на чердаке А. Г. Кабанову им же самим было строго-настрого приказано – во время проведения акции открывать огонь без предупреждения в случае появления на площади перед домом каких-либо посторонних лиц. И поэтому у него не было абсолютной уверенности в том, что Ф. И. Голощёкин, изъявивший желание выйти на эту самую площадь (чтобы послушать, будут ли слышны выстрелы), не будет сражён меткой пулемётной очередью бывшего лейб-гвардейца, который, попросту, может и не узнать его в ночной темноте… К тому же и сам облик партийного лидера Урала, сумевшего в царских ссылках обзавестись весьма заметным брюшком, более смахивал на сытого буржуа, нежели на вождя местных пролетариев. А так как А. Г. Кабанов прекрасно знал в лицо П. С. Медведева, которому, к тому же, подчинялась и вся наружная охрана ДОН, задачей последнего было предотвратить создавшуюся угрозу, что, собственно говоря, и было им проделано.

Воцаряется напряжённая тишина…

Через несколько минут Я. М. Юровский вместе с отрядом «латышей» из семи человек, стремительно распахивая двери, входит в комнату. После того как «латыши» выстраиваются в указанном для них месте, Я. М. Юровский, ещё раз оглядев всех присутствующих, просит сидящих встать.

Из воспоминаний М.А. Медведева (Кудрина):

«…зло сверкнув глазами, нехотя поднялась со стула Александра Федоровна. В комнату вошел и выстроился отряд латышей: пять человек в первом ряду, и двое – с винтовками – во втором. Царица перекрестилась. Стало так тихо, что со двора, через окно, слышно как тарахтит мотор грузовика»[238].

Юровский на полшага выходит вперёд и обращается к Государю…

Точный текст обращения Я. М. Юровского к Государю вряд ли может быть когда-либо доподлинно установлен, поскольку был произнесён им, своего рода, экспромтом. Однако суть его (со слов А. А. Якимова) остаётся, приблизительно, следующей:

– Николай Александрович!

Ваши родственники старались Вас спасти, но этого им не пришлось. И мы принуждены Вас сами расстрелять…[239][240]

Очень верно, на мой взгляд, трактует данную ситуацию Э. С. Радзинский, который в своей книге «Господи… спаси и усмири Россию», в частности, пишет:

«… клочок бумаги, который прочел Юровский в ночь расстрела, никакого отношения к официальному Постановлению Уралсовета не имел[241]. Не только по убогой фразеологии, но и по существу дела. Юровский читал о казни Романовых, а официальное постановление было только о казни Романова»[242].

Единственное, пожалуй, с чем можно не согласиться, так это с тем, что Я. М. Юровский читал своё обращение по бумаге. Ибо, на взгляд автора настоящего издания, никакой бумаги в руках коменданта не было, а своё обращение к Государю он сделал исключительно в произвольной форме[243].

В пользу этой версии говорят не только свидетельские показания (большинство из которых не указывает на то, что Я. М. Юровский читал какую-то бумагу во время расстрела), но и заявление одного из непосредственных убийц – Г. П. Никулина:

«Он (приговор. – Ю. Ж.) был сказан на словах тут. Нет, на словах… так очень коротко»[244].

На вопрос же М. М. Медведева о возможном отсутствии данного документа вообще, Г. П. Никулин пояснил:

«Нет. Там, может быть, в Президиуме документ, может быть, и был. А здесь, у нас на руках не было»[245].

И это справедливо. Ибо рассчитывать, что сообщение о расстреле будет для приговорённых полной неожиданностью (а именно на это Я. М. Юровский и делал свою главную ставку!) и в то же самое время держать в руках официальную бумагу, было бы не только неосмотрительно, но и к тому же неудобно. И в самом деле – ведь не попросишь же у осуждённых обождать минутку для того, чтобы отложить или же передать кому-нибудь на время подержать сей важный документ… Держать же при себе – тоже глупо. А вдруг ещё помнётся или, того хуже, – запачкается кровью…

Не говорит о какой-либо бумажке в руках Я. М. Юровского и М. А. Медведев (Кудрин). И причём не только на страницах своей неопубликованной рукописи[246], но и в «предсмертных воспоминаниях», надиктованных им сыну, что только лишний раз подтверждает всё сказанное Г. П. Никулиным.

Но, как бы там ни было, факт остаётся фактом – 10 человек, убитых в эту ночь вместе в Государем, пали жертвой не только абсолютного беззакония, но и полного произвола уральских властей, творящих таковой в угоду собственному изуверству.

Поначалу смысл сказанных Я. М. Юровским слов не дошёл до Государя, так как Он в тот момент, обратясь лицом к Государыне, перебрасывался с Ней короткими фразами на английском языке. Посему, обернувшись к Я. М. Юровскому, Он переспросил: Что? Что?

Из воспоминаний М.А. Медведева (Кудрина):

«Женские крики – Боже, мой! Ах! Ох!

Николай II быстро:

– Господи, боже мой! Господи, боже мой! Что ж это такое?!

– Так нас никуда не повезут? – спрашивает глухим голосом Боткин»[247].

(Несмотря на то, что данный эпизод был изложен М. А. Медведевым (Кудриным) в, безусловно, патетическом, свойственном многим подобным мемуаристам тоне, он всё же весьма ярко передаёт настроение людей в последние минуты их жизни.)

Не ожидая подобного поворота событий, Я. М. Юровский был вынужден повторить свои слова вновь.

А чтобы глубже понять весь трагизм сложившейся ситуации, обратимся ещё раз к книге Э. С. Радзинского:

«Переспросил» – и «более ничего не произнес»! Так пишут Юровский и Стрекотин.

Но царь сказал еще несколько слов… Юровский и Стрекотин их не поняли. Или не захотели записать.

Ермаков тоже не записал. Но о них помнил. Немногое он запомнил, но этого не забыл[248]. И даже иногда об этих словах рассказывал.

Из письма А. Л. Карелина (Магнитогорск): «Помню, Ермакову был задан вопрос: “Что сказал царь перед казнью?” “Царь”, – ответил он, – сказал: “Вы не ведаете, что творите”».

Нет, не придумать Ермакову эту фразу, не знал он ее – этот убийца и безбожник. И уж совсем не мог знать, что эти слова Господа написаны на кресте убиенного дяди царя – Сергея Александровича. Царь повторил их»[249].

А после этих слов Государя могло произойти следующее.

С трудом веря услышанному, Государыня и три Её Дочери (Великие Княжны: Ольга Николаевна, Татьяна Николаевна и Мария Николаевна), не дожидаясь когда комендант повторит сказанное, стали перемещаться со своих мест в сторону своих близких: Государя и Наследника. На прежних же своих местах оставались лишь слуги и оцепеневшая от страха Великая Княжна Анастасия Николаевна.

«В это время поднялся между ними плач, один другому бросались на шею…»[250].

Кроме того, агония несчастных женщин не могла не усилиться из-за того, что, несмотря на изначальную договорённость убийц выстрелить по своим жертвам одновременно, их планы, что называется, были спутаны М. А. Медведевым (Кудриным), который, опередив остальных на какие-то секунды, на глазах у всех первым выстрелил в Государя. Ибо он, попросту, не стал дожидаться, когда Я. М. Юровский до конца повторит всё сказанное им прежде, прекрасно понимая, что судьба более уже никогда не предоставит ему такой уникальной возможности «вписать своё имя в историю».

Из воспоминаний М. А. Медведева (Кудрина):

«Юровский хочет ему (Е. С. Боткину. – Ю. Ж.) что-то ответить, но я уже спускаю курок своего “браунинга” и всаживаю первую пулю в царя. (…) На моём пятом выстреле Николай II валится снопом на спину»[251].

Два последних патрона, остававшихся в магазине его пистолета, М. А. Медведев (Кудрин), без сомнения, разряжает в кого-то из оставшихся пока ещё в живых жертв.

Из письма А. Г. Кабанова М. М. Медведеву:

«Тот факт, что от пули Вашего отца умер царь, это тогда знали все работники УОЧК, и когда УОЧК переехала в Вятку, работники УОЧК говорили, что царя застрелил Ваш отец»[252].

Вспоминает М. М. Медведев:

«Царя убил отец… Как я уже говорил, у них было договорено, кто в кого стреляет. Ермаков – в царя. Юровский взял царицу, а отец – Марию. Но когда они встали в дверях, отец оказался прямо перед царем. Он никогда не видел его так близко. И сразу, как только Юровский повторил последние слова, отец уже их ждал и был готов, и тотчас выстрелил. И убил царя. Он сделал свой выстрел быстрее всех… Только у него был “браунинг”. У “маузера”, “нагана” и “кольта” надо взводить курок, и на это уходит время. У “браунинга” – не надо»[253].

И здесь М. М. Медведев абсолютно прав, ибо для его отца выхватить свой Браунинг из-за пояса (по ходу сняв его с предохранителя) было делом нескольких секунд, что, в свою очередь, существенно уравнивало его «шансы» с Я. М. Юровским, державшим уже наготове в своём кармане револьвер Нагана.

Однако те доли секунды, которые понадобились бы ему для снятия своего Браунинга с предохранителя, всё же давали некую «фору» Я. М. Юровскому, которому не требовалось производить подобные действия со своим оружием.

Не думаю, чтобы М. А. Медведев (Кудрин), вслушиваясь в слова Я. М. Юровского, одновременно лихорадочно подсчитывал оставшиеся до расстрела секунды. Скорее всего, именно тогда, когда Я. М. Юровский стал повторять ранее произнесённые им слова, он как завороженный вглядывался в лицо Государя, которого прежде не мог наблюдать столь с близкого расстояния. И кто знает, какие мысли проносились в его голове в то время?.. Но, вероятнее всего, именно в этот момент он понял всем своим нутром, что только он, и никто более, должен выстрелить первым! И в этом сама судьба, казалось, шла ему навстречу, предоставляя подобную «возможность», не воспользоваться которой было бы с его точки зрения, по меньшей мере, глупо. И, к тому же, он теперь уже хорошо знал, на каких словах будет окончена краткая речь Я. М. Юровского, после которой уже не он, а комендант должен будет сделать тот самый «исторический выстрел». И поэтому, не дав Я. М. Юровскому договорить, выстрелил первым…

До самых последних дней своей жизни Я. М. Юровский не смог простить ему этой «непростительной выходки». Посему, описывая расстрел, во всех своих мемуарах ни разу не упомянул фамилии «настоящего цареубийцы» М. А. Медведева (Кудрина). И лишь только раз, в 1934 году, на состоявшемся в Свердловске «Совещании Старых большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале», он, как бы между делом, упомянул о том, что:

«Принимать трупы я поручил Михаилу Медведеву, это бывший чекист и в настоящее время работник ГПУ»[254].

Вспоминает М. М. Медведев:

«Юровский никогда об этом не спорил с отцом. Более того, однажды он сказал отцу: “Эх, не дал ты мне докончить чтение – начал стрельбу! А ведь я, когда читал второй раз ему постановление, хотел добавить, что это месть за казни революционеров…”»[255]

После того как раздался первый выстрел М. А. Медведева (Кудрина), началась беспорядочная стрельбы по всем жертвам без разбора.

Из воспоминаний Я. М. Юровского «Последний царь нашёл своё место»:

«Пальба длилась очень долго, и несмотря на мои надежды, что деревянная стенка не даст рикошета пули, пули от нее отскакивали. Мне долго не удавалось остановить эту стрельбу, принявшую безалаберный характер»[256].

Из записи беседы с Г. П. Никулиным:

«… там ничего нельзя было разобрать: кто, кого и как. Был залп»[257].

А теперь – стоп! Ибо здесь нельзя не упомянуть ещё об одной существенной детали, о которой сплошь и рядом говорят многие исследователи.

В одной из предыдущих глав автор уже ссылался на книгу воспоминаний Г. З. Беседовского «На путях к термидору», в которой тот довольно подробно передал рассказ П. Л. Войкова об убийстве Царской Семьи. Так вот, с его слов получалось, что:

«…пули отскакивали от них…» и «…как оказалось впоследствии, пули отскакивали от дочерей бывшего царя по той причине, что в лифчиках у них были зашиты бриллианты, не пропускавшие пуль»[258].

Подобные досужие суждения уже высказывались ранее. Так, к примеру, в случае дуэли А. С. Пушкина с Бароном Геккерном (Жоржем-Шарлем Дантесом) многие обыватели были совершенно уверены в том, что, стреляя в обидчика, Александр Сергеевич не промахнулся, а попал в его оловянную пуговицу…

Точно так же и в нашем случае. Зашитые в корсеты Государыни и Её Дочерей камни и украшения не могли играть какой-либо существенной роли в защите Их тел, поскольку, несмотря на природную твёрдость, все они были размещены в мягкой тканевой основе, не представляющей собой жесткой конструкции, а посему не являлись серьёзной помехой для пуль оружия, используемого во время убийства. Поэтому, когда палачи стреляли по своим жертвам, их пули не могли отскакивать от бриллиантов и прочих украшений. (К примеру, скорость полёта пули патрона к револьверу Нагана обр. 1895 года составляет 240–270 м/сек.) А теперь представьте себе, какое повреждение может нанести подобная пуля при столкновении даже с таким твёрдым камнем, как бриллиант. Да, любое! Но только не отскочить, точно горох, выстрелянный из детской трубочки…

Не вызывает также сомнения и то, что, подчёркивая всякий раз наличие «бриллиантовых панцырей» у Дочерей Государя, Я. М. Юровский как бы чувствовал в них «собственную защиту», позволявшую ему прикрывать допущенные им огрехи, выразившиеся в неорганизованности всей акции в целом, а также «неизбежной нервности», действующей под его началом команды. А, значит, его заявление об отскакивающих и рикошетирующих от стены пулях и явилось той самой отправной точкой, которая дала толчок не только некоторым исследователям, но и писателям, стараниями которых данный факт стал приписываться тем самым «бронированным панцырям».

Мы уже знаем, что среди лиц, задержанных в ходе расследования, был разводящий А. А. Якимов, который, будучи допрошенным следователем Н. А. Соколовым, довольно подробно описал картину убийства Царской Семьи, детали которой он узнал со слов Н. С. Дерябина и И. Н. Клещёва, находившихся на постах в ночь с 16 на 17 июля и видевших воочию все происходившее.

Караульный И. Н. Клещёв находился на посту № 8, табель которого ограничивался территорией сада дома Ипатьева, а караульный Н. С. Дерябин – на посту № 7, табель которого ограничивался территорией, расположенной между стенами дома и первым (малым) деревянным забором.

Первый мог наблюдать всё происходившее через выходившее в сад окно, сквозь которое можно было увидеть раскрытые двери комнаты, где происходило убийство, а второй мог наблюдать таковое непосредственно через окно означенного помещения.

Однако, ни И. Н. Клещёв, ни Н. С. Дерябин не могли полностью видеть всё происходившее в этой комнате, поскольку сектор их видимости был несколько ограничен так называемыми «мёртвыми зонами». Для первого (И. Н. Клещёва) таковой являлось всё пространство, находившееся за пределами габаритов раскрытых дверей интересующей нас комнаты, а для второго (Н. С. Дерябина) она выражалась в ограничении видимости крайних участков южной стены этой комнаты, не позволяющих наблюдать всё происходившее за счёт её толщины.

А кроме того, с началом происходившей в комнате стрельбы Н. С. Дерябин просто не мог не переместиться немного западнее, спрятавшись в целях личной безопасности за толщей стены дома (в левой её части относительно окна). И, переместившись, ещё больше снизил для себя сектор видимости, ограничив таковой лишь обзором восточной стены этого помещения.

Из протокола допроса обвиняемого А. А. Якимова:

«В комнате, вправо от входа в неё, находился Юровский. Слева от него, как раз против двери из этой комнаты, где произошло убийство, в прихожую, где произошло убийство, в прихожую, обозначенную цифрой I, стоял Никулин. Рядом с ним в комнате же стояла часть “латышей”. “Латыши” находились и в самой двери. Среди них стоял Медведев. (Имеется в виду П. С. Медведев. – Ю. Ж.)

Такое расположение называемых лиц я описываю со слов Клещёва и Дерябина. Они пополняли друг друга. Клещёву не было видно Юровского, Дерябин видел через окно, что Юровский что-то говорил, маша рукой. Он видел, вероятно, часть его фигуры, а, главным образом, руку Юровского. Что именно говорил Юровский, Дерябин не мог передать. Он говорил, что ему не слышно было его слов. Клещёв же положительно утверждал, что слова Юровского он слышал. (…)

Тут же, в ту же минуту за словами Юровского раздалось несколько выстрелов. Стреляли исключительно из револьверов. Ни Клещёв, ни Дерябин, как я помню, не говорили, чтобы стрелял Юровский, т. е. они про него не говорили совсем, стрелял он или нет. Им, как мне думается, этого не видно было, судя по положению Юровского в комнате. Никулин же им хорошо был виден. Они оба говорили, что он стрелял. Кроме Никулина, стреляли некоторые из “латышей”. Стрельба, как я уже сказал, происходила исключительно из револьверов. Из винтовок никто не стрелял»[259].

Показания А. А. Якимова явно свидетельствуют о том, что ни И. Н. Клещёв, ни Н. С. Дерябин не могут утверждать с очевидной достоверностью факта участия Я. М. Юровского в убийстве Царской Семьи, на его первой стадии.

Не может подтвердить этого и П. С. Медведев, ссылаясь в своих показаниях на своё отсутствие в комнате в момент убийства Царской Семьи. Ибо с его слов выходило, что он за несколько минут до убийства был отослан Я. М. Юровским на улицу, чтобы предупредить Ф. И. Голощёкина о грозящей ему опасности.

Из Постановления Чиновника Екатеринбургского УР С. А. Алексеева, производившего дознание в отношении П. С. Медведева:

«Сходи, Медведев, посмотри на улице, нет ли посторонних людей, и послушай выстрелы, слышно будет или нет»[260].

Не утверждает этого и Г. П. Никулин, заявивший в беседе с М. М. Медведевым во время записи в Государственном Комитете при Совете Министров СССР по радиовещанию и телевидению о том, что спор о выяснении права первого выстрела «… ни к чему не приведет», так как: «Был залп».

Сам же Я. М. Юровский тоже ничего не говорит о своём непосредственном участии в начальной стадии этого убийства. А описывает его, скорее, с какой-то, я бы сказал, неуверенностью, отнюдь, не свойственной ему в описании других эпизодов этой драмы. Но зато во всех вариантах своих воспоминаний он всегда чётко конкретизирует факт первого выстрела в Государя, произведённого лично им:

«Николай был убит самим ком[ендант]-ом наповал» (1919 г.)[261].

«Первый выстрелил я и наповал убил Николая» (1922 г.)[262].

«Он спросил: “ЧТО?” и повернулся лицом к Алексею, я в то время в него выстрелил и убил наповал» (1934 г.)[263].

Читатель наверняка обратил внимание на то, что, говоря о расстрелянном лично им Государе, Я. М. Юровский не забывает всякий раз упомянуть при этом слово «наповал». И делалось это, отнюдь, не случайно. Поскольку, по мнению автора, подобная конкретизация была ему просто жизненно необходима не только для того, чтобы, во-первых, раз и навсегда утвердить за собой право на этот «первый исторический выстрел». А, во-вторых, чтобы исключить даже саму мысль о каких-либо других «первых выстрелах», произведённых всеми прочими претендентами, покушавшимися на его «законные лавры главного цареубийцы».

Из всех свидетельств цареубийства, известных на сегодняшний день, только в одном, записанном со слов М. А. Медведева (Кудрина), упоминается весьма важная деталь, на которую нельзя было не обратить внимания. Так, согласно его воспоминаниям, сразу же после того, как Я. М. Юровский объявил Романовым и находящимся при Них слугам об их участи, он стал вынимать из кобуры свой Маузер, попутно желая что-то ответить на вопрос Е. С. Боткина.

Но, как мы уже знаем, в этот момент Я. М. Юровского и П. З. Ермакова опережает своими выстрелами М. А. Медведев (Кудрин)…

А теперь постараемся представить, что могло произойти дальше.

Осознав, что его «опередили», Я. М. Юровский (видимо, забыв о находящимся в кармане Нагане) только теперь начинает вынимать из кобуры свой Маузер, машинально отступая с ним в правый свободный угол комнаты. И, вероятнее всего, именно тогда он делает свои первые выстрелы в сторону несчастных жертв. Думается, что их первоначальное количество не превышало четырех-пяти, однако в дальнейшем (при достреливании жертв), возможно, увеличилось чуть ли не вдвое.

Произведя эти выстрелы, Я. М. Юровский слегка перемещается в сторону дверного проёма, где и получает при попытке очередного прицеливания легкое касательное ранение руки от пули Нагана А. Г. Кабанова. А М. А. Медведев (Кудрин) получает из этого же оружия лёгкое ранение шеи, поскольку бывший «лейб-гвардеец» в силу ущемлённого самолюбия, а также «горя революционной ненавистью к кровавому тирану», не выполнил распоряжение коменданта. Несмотря на запрет Я. М. Юровского, приказавшего ему во время расстрела находиться на своём пулемётном посту и внимательно наблюдать за площадью перед домом, он самовольно оставляет таковой, чтобы принять участие в этом убийстве. А оказавшись в комнате, предшествующей той, где совершалось убийство, он «разрядил свой наган по осужденным». И если учесть, что А. Г. Кабанов находился при этом позади любопытных, толпящихся в дверном проёме комнаты убийства, то стрелял он, что называется, поверх их голов, и посему вместе с Романовыми чуть не ухлопал и упомянутых лиц.

Сам же А. Г. Кабанов в своём письме к М. М. Медведеву вот как описывает эту картину:

«Но я хорошо помню, что когда мы все, участвующие в казни, подошли к раскрытой двустворчатой двери помещения казни, то получилось три ряда стреляющих из револьверов, причём второй и третий ряды стреляли через плечи впереди стоящих исполнителей, и рук, протянутых с револьверами в сторону подлежащих казни, было много, и они были так близко друг к другу, что впереди стоящий товарищ получил ожог тыловой стороны кисти от выстрела позади стоявшего соседа»[264].

Вероятнее всего, тройная шеренга стрелявших появилась в рассказе А. Г. Кабанова в связи с тем, что он хотел оправдать свою «несанкционированную» стрельбу, в результате которой, как мы уже знаем, М. А. Медведев (Кудрин) получает касательное ранение шеи, а «впереди стоявший товарищ» Я. М. Юровский был подобным образом ранен в руку. А, вместе с тем, ему никто не разрешал спускаться с чердака вниз. Поэтому и не мог он со всеми «участвующими в казни, подойти к раскрытой двустворчатой двери», так как спустился вниз уже в тот момент, когда бойня была в самом разгаре.

И как бы в подтверждение нашей версии он далее пишет:

«Когда я слез с чердака, то увидел такую картину: две младшие дочери царя, прижавшиеся к стенке, сидели на корточках и закрывали головы руками, а в их головы в это время двое стреляли. Алексей лежал на полу и в него тоже стреляли. Фрельна (фрейлина. – Ю. Ж.) лежала на полу ещё живая»[265].

В этом отрывке также много несоответствий. Ибо сведущий читатель наверняка знает, что в соответствии с проведёнными судебно-медицинскими исследованиями костных останков, изъятых из группового захоронения в Поросёнковом логе в 1991 году, на черепе под № 6, идентифицированном как череп Великой Княжны Анастасии Николаевны (если мы говорим только о младших Дочерях Государя), имелось одно огнестрельное повреждение. (О его появлении на нём будет сказано немногим далее.) Останки же Великой Княжны Марии Николаевны тогда и вовсе не были найдены, а обнаруженные в 2007 году, антропологической идентификации не подлежали.

И, тем не менее, рассказ А. Г. Кабанова косвенно подтверждает то обстоятельство, что младшие Великие Княжны, действительно, от страха могли присесть на корточки, прижавшись к стене. Ибо в таком случае чем ещё можно объяснить наличие следов от пуль на Восточной стене комнаты, расположенных на столь небольшом расстоянии от пола?

Опасаясь за безопасность вверенных ему людей, а также из-за того, что в комнате уже стояла сплошная пелена от порохового дыма и известковой пыли, Я. М. Юровский даёт команду о прекращении огня, которая почти сразу же выполняется всеми, кроме П. З. Ермакова, который, что называется, вошёл в раж, и поначалу вовсе был не намерен подчиняться каким-либо приказам.

Но ещё до того, как Я. М. Юровский остановил стрельбу, произошло то, чего он уж никак не мог ожидать – Г. П. Никулин, неожиданно прекратив стрельбу, покинул комнату и вышел на улицу…

До конца своих дней бывший чекист Г. П. Никулин не простит себе этой минутной слабости! Только спустя много лет он в порыве минутного откровения однажды расскажет М. М. Медведеву, как тогда, в подвале, выстрелив всего один раз в больного мальчика, он не убил его, а, увидев полные ужаса детские глаза, так и не смог произвести по нему более ни одного выстрела…

В известной читателю беседе в Радиокомитете М. М. Медведев постарается (в несколько завуалированной форме) напомнить ему об этом ещё раз, но прежде (чтобы подготовить почву) задаст вопрос о его личном участии в расстреле Царской Семьи:

«М. М. Медведев:

– Вы принимали участие в расстреле лично или нет?

Г. П. Никулин:

– Кто? Я?

М. М. Медведев:

– Да, вот Вы.

Г. П. Никулин:

– А как я мог принимать не лично, когда об этом говорят [и] Соколов [и] Жильяр. Прямо так и пишут, понимаете.

Я, между прочим, слышал, что Михаил Александрович (М. А. Медведев (Кудрин) – Ю. Ж.), якобы, где-то выразился, что Никулин, дескать, не принимал участия, что он ушел…

М. М. Медведев:

– Наоборот. Наоборот, он мне всегда говорил…

Г. П. Никулин, перебивая М. М. Медведева:

– Как [же] я мог не принимать участия?!

М. М Медведев, продолжая начатую фразу:

– … что Вы как раз участвовали.

– А [вот] мы с Вами беседовали году в шестидесятом, и Вы мне сказали, что Вы не стреляли, а в последнюю минуту ушли.

А отец, вот я его спрашивал [и] после этого он говорил:

“ – Да, помню, что он стрелял. Помню, что он стрелял.”

Г. П. Никулин:

– Я мог Вам сказать, Миша, вот что. Что когда мы…, когда мы расстреляли… Я мог Вам оказать: когда мы расстреляли, я вышел для того, чтобы проверить обстановку на улицу… Это такой случай был»[266].

Как видно, Г. П. Никулин не понял М. М. Медведева, а может, и не пожелал воспользоваться этой, наверняка, последней в его жизни возможностью, которая, несомненно, помогла бы ему хоть на немного облегчить его и без того грешную душу.

Совсем по-другому вёл себя П. С. Медведев. Будучи задержанным в ходе следствия, он всячески старался выгородить себя во всём, что в какой-нибудь мере могло бы свидетельствовать против него.

А это, в свою очередь, не могло не отразиться на дальнейшей противоречивости выводов ряда исследователей, многие из которых до сих пор склонны считать П. С. Медведева одним из непосредственных участников убийства Царской Семьи.

По мнению автора, П. С. Медведев действительно выходил по приказу Я. М. Юровского на улицу, но не для того, чтобы «послушать выстрелы», а по уже упомянутой ранее причине. То есть для того, чтобы предупредить Ф. И. Голощёкина не выходить на площадь перед домом.

К тому же, вероятнее всего, после разговора, состоявшегося в комендантской комнате, Ф. И. Голощёкин решил отказаться от участия в предстоящем расстреле и практически демонстративно покинул ДОН, мотивируя свои действия желанием выйти на прилегающую к дому площадь и находиться там во время стрельбы, имея целью выяснение слышимости выстрелов, звук от которых (несмотря на толстые стены помещения и шум работающего двигателя грузовика) всё же, возможно, будет услышан на улице.

Но почти сразу же после того, как П. С. Медведев вышел из дверей дома во внутренний двор, началась эта кровавая бойня. Поэтому, как П. С. Медведев ни поспешал вернуться обратно (если уж не ради того, чтобы принять участие в расстреле, то, хотя бы, чтобы поглазеть на оный), он, тем не менее, прибыл, что называется, к «шапочному разбору», застав несчастные жертвы уже лежавшими на полу в лужах крови.

Из Протокола допроса П. С. Медведева:

«… зайдя в ту комнату, где был произведен расстрел, увидел, что все члены Царской Семьи: Царь, Царица, четыре дочери и Наследник уже лежат на полу с многочисленными ранами на телах. Кровь текла потоками. Были также убиты доктор, служанка и двое слуг. При моем появлении Наследник еще был жив – стонал. К нему подошел Юровский и два или три раза выстрелил в него в упор. Наследник затих. Картина убийств, запах и вид крови вызвали во мне тошноту»[267].

Вероятнее всего, П. С. Медведев, не проходя в комнату, остановился в дверях (за спинами части «латышей») и оттуда наблюдал за последним актом разыгравшейся трагедии…

После того, как стрельба была всё же прекращена, многие из лежавших на полу жертв «к удивлению коменданта» оказались живы.

Из воспоминаний Я. М. Юровского:

«Например, доктор Боткин лежал, опёршись локтем правой руки, как бы в позе отдыхающего, револьверным выстрелом [я] с ним покончил. Алексей, Татьяна, Анастасия и Ольга были живы. Жива была ещё и Демидова»[268].

Из воспоминаний М. А. Медведева (Кудрина):

«Тишина. Звенит в ушах. (…) Вдруг из правого угла комнаты, где зашевелилась подушка, женский радостный крик:

– Слава богу! Меня бог спас!

Шатаясь, поднимается уцелевшая горничная – она прикрылась подушками, в пуху которых увязли пули»[269].

Из письма А. Г. Кабанова М. М. Медведеву:

«Когда я вбежал в помещение казни, я крикнул, чтобы немедленно прекратили стрельбу, а живых докончили штыками. Но к этому времени [в] живых остались только Алексей и Фрельна. Один из товарищей (П. З. Ермаков. – Ю. Ж.) в грудь фрельны стал во[н]зать штык американской винтовки Винчестер. Штык вроде кинжала, но тупой и грудь не пронзал, а фрельна ухватилась обеими руками за штык и стала кричать»[270].

Из воспоминаний А. А. Стрекотина:

«Кроме того, живыми оказались еще одна из дочерей и та особа, дама, которая находилась при царской семье. Стрелять в них было уже нельзя, так как двери все внутри здания были раскрыты, тогда тов. ЕРМАКОВ видя, что держу в руках винтовку со штыком, предложил мне доколоть оставшихся в живых. Я отказался, тогда он взял у меня из рук винтовку и начал их докалывать. Это был самый ужасный момент их смерти. Они долго не умирали, кричали, стонали, передергивались. В особенности тяжело умерла та особа – дама. Ермаков ей всю грудь исколол. Удары штыком он делал так сильно, что штык каждый раз глубоко втыкался в пол. Один из расстрелянных мужчин, видимо, стоял до расстрела во втором ряду и около угла комнаты, и когда их стреляли он упасть не мог, а просто присел в угол и в таком положении: остался умершим»[271].

Из воспоминаний В. Н. Нетребина:

«Младшая дочь б/царя упала на спину и притаилась убитой. Замеченная тов. Ермаковым она была убита выстрелом в грудь. Он, встав на обе [её] руки, выстрелил ей в грудь»[272]. (На самом деле – в голову. – Ю. Ж.)

Приведённые здесь отрывки, – ужасны по своей кровожадности. И, тем не менее, «докончить дело штыком» пришлось, скорее всего, лишь только в отношении А. С. Демидовой. Поскольку, если верить Я. М. Юровскому, то Е. С. Боткин, Великая Княжна Ольга Николаевна были достреляны лично им. Великая Княжна Татьяна Николаевна – М. А. Медведевым (Кудриным), а Великая Княжна Анастасия Николаевна – П. З. Ермаковым. Государь же, Государыня и Великая Княжна Мария Николаевна, вероятнее всего, были убиты сразу.

В многочисленной литературе, описывающей убийство Царской Семьи в доме Ипатьева, неоднократно делались указания на то, что некоторые Её члены были заколоты штыками. Главной причиной порождения подобных слухов послужила незамеченная И. А. Сергеевым констатация следов от штыка, имевшихся на стенах комнаты убийства, о которых Н. А. Соколов всего лишь упомянул в своей книге «Убийство Царской Семьи»:

«Бросались в глаза некоторые разрывы на обоях арки вблизи выемки обшивки: казалось, что здесь, срываясь, скользил штык. (…) На лицевой стороне доски имеются совершенно ясно видимые четыре штыковых удара. Из них три проникают всю толщу доски на 1 сантиметр, а одно наружное, проникающее слой обоев и картона и едва углубляющееся в слой дерева: глубина последнего 3 миллиметра. Три глубоких отверстия имеют одинаковые размеры: в длину и ширину по 4 миллиметра, поверхностное имеет в длину 5 миллиметров. Все эти штыковые удары находятся под пулевым отверстием и отстоят от него книзу на 6,75 сантиметра. Одно от другого все они в непосредственной близости. Для точного установления происхождения этих отверстий в них осторожно вкладывалось острие штыка трёхлинейной русской винтовки. Форма отверстий как раз совпадала с формой штыка»[273].

Приведя этот отрывок в своей книге, Н. А. Соколов не делает никаких скоропалительных выводов об их преступном происхождении. Ибо ему ясно, что это просто следы, оставленные штыком. И не более… И, по всей видимости, точно же такие, какие были обнаружены Следователем по важнейшим делам при Екатеринбургском Окружном Суде А. П. Намёткиным на обратной стороне расположенной в вестибюле двери, ведущей на верхний этаж дома:

«Дверь с лицевой стороны выкрашена белой масляной краской; с обратной же стороны, выходящей в переднюю и оклеенной теми же обоями, что и передняя, имеются продолговатые и короткие следы многочисленных ударов каким-то остроколющим орудием вроде штыка»[274].

Совершенно ясно, что как в первом, так и во втором случае эти следы были оставлены одним или несколькими караульными, которые во время несения службы, как говорится, от нечего делать, тыкали штыком в дверь или стену. Следы, оставленные на двери, без сомнения принадлежат «изнывающему от безделья» караульному внутреннего поста, расположенного между входной парадной дверью и дверью, ведущей на второй этаж. Штыковые же удары, обнаруженные следствием в комнате убийства (Комната II), есть не что иное, как подобное же безобразие караульных, проживающих в этой комнате. И не более…

Наряду со «штыковой», появилась и версия «пулевая». Так, некоторые исследователи сделали предположение о том, что во время совершения убийства одна неопределённая жертва рванулась к двери комнаты, но была застрелена, о чём свидетельствует пулевое отверстие, обнаруженное следствием на одной из её створок. (Кстати, было бы интересно узнать, как эта самая жертва смогла бы «прорваться» сквозь ряды и шеренги «закалённых товарищей»?) А вот предположить, что сие пулевое отверстие есть не что иное, как результат непроизвольного выстрела, произошедшего по вине кого-то из караульных, проживающих в этой комнате в бытность комендантства А. Д. Авдеева, видимо, – «Бином Ньютона»…

Возвращаясь же к непосредственной роли П. С. Медведева в убийстве Царской Семьи, нельзя ещё раз не констатировать того, что лично он сам в расстреле не участвовал в силу изложенных ранее обстоятельств. А его слова, обращённые к сотоварищи, об участии в этом злодеянии, по глубокому убеждению автора были им сказаны, что называется, для «красного словца». Ибо по возвращении назад, он, в действительности, лишь пассивно созерцал всё происходящее, а немного осознав произошедшее, как человек не привычный к подобным зрелищам, почувствовал себя дурно.

Из воспоминаний М. А. Медведева (Кудрина):

«В проходной комнате вижу Павла Медведева – он смертельно бледен и его рвет, спрашиваю, не ранен ли он, но Павел молчит и машет рукой»[275].

Ранее уже говорилось, что после прекращения огня выяснилось, что некоторые из жертв оказались живы. Но ещё одной неожиданностью для убийц стала «исключительная живучесть наследника», который вдруг зашевелился и тихо застонал…

Заслышав это, Я. М. Юровский уже не стал второй раз, как говорится, упускать свой шанс – «одним махом покончить с династией!» Подойдя к находившемуся без сознания тринадцатилетнему раненному и безнадежно больному ребенку, он вытащил из кармана револьвер Нагана и, приставив к его голове, произвёл не менее двух выстрелов. (Следы от этих пуль, вероятнее всего, оставили свой след на Южной стене Комнаты II.)

После совершённого убийства Я. М. Юровский предлагает П. З. Ермакову и М. А. Медведеву (Кудрину) (как представителям РККА и УОЧК) удостовериться в смерти каждой из жертв. А в случае проявления признаков жизни у кого-нибудь из них – добить.

Следуя примеру коменданта, М. А. Медведев (Кудрин) подошёл к лежавшей на полу лицом вниз Великой Княжне Татьяне Николаевне (которая также вдруг стала подавать признаки жизни) и, вытащив из кобуры свой Кольт, выстрелил в неё один раз. (К тому времени магазин его Браунинга был уже пуст.)

Но картина этой зверской расправы не была бы полной, если бы вслед за ней не последовало вполне закономерное в таких случаях мародёрство. И, конечно же, в числе его первых застрельщиков оказался П. З. Ермаков, который первым делом, вытащив у мёртвого Государя золотой портсигар, положил его себе в карман.

Из записи беседы с Г. П. Никулиным:

«Г. П. Никулин:

– … Ермаков, понимаете, портсигар в карман положил.

М. М. Медведев:

– А зачем?

Г. П. Никулин:

– Зачем? Понадобился ему… Портсигар этот Николая.

М. М. Медведев:

– Ах, Николая!

Г. П. Никулин:

– Яков Михайлович ему говорит: “Положи, а то сейчас [же] расстреляю!”»[276]

Почти сразу же после убийства возникла проблема – как или на чём переносить тела убиенных. Выход нашли быстро. Из каретного сарая были принесены две оглобли, к которым привязали простынь, соорудив, таким образом, нечто типа носилок. Первым на них положили Государя. Следом за несущими Его бренное тело двинулся М. А. Медведев (Кудрин), который позднее вспоминал:

«Около грузовика встречаю Филиппа Голощекина.

– Ты где был? – спрашиваю его.

– Гулял по площади. Слушал выстрелы. Было слышно.

Нагнулся над царем.

– Конец, говоришь, династии Романовых?! Да…»[277]

«Почин» П. З. Ермакова был поддержан А. А. Стрекотиным и другими, не менее «закаленными товарищами», когда трупы казнённых стали переносить в кузов грузовика.

Узнав об этом, Я. М. Юровский приостановил их переноску и, собрав всех задействованных в ней, предложил немедленно вернуть награбленное, пригрозив расстрелом. Понимая, что комендант не намерен шутить, многие из них подчинились и возвратили награбленное. Все они (включая и А. А. Стрекотина) были немедленно отстранены, а дальнейшая переноска трупов стала уже осуществляться под непосредственным контролем Г. П. Никулина, охранявшего изъятое в комендантской комнате, и М. А. Медведева (Кудрина) – по пути следования к грузовику.

Из воспоминаний М. А. Медведева (Кудрина):

«Замечаю, что в комнате, во время укладки, красноармейцы снимают с трупов кольца, брошки и прячут их в карманы. После того, как все уложены в кузов, советую Юровскому обыскать носильщиков.

– “Сделаем проще”, – говорит он и приказывает всем подняться на второй этаж к комендантской комнате. Выстраивает красноармейцев и говорит: “Предлагаю выложить на стол из карманов все драгоценности, снятые с Романовых. На размышление – полминуты. Затем обыщу каждого; у кого найду – расстрел на месте! Мародерства я не допущу. Поняли, все?”

– “Да мы просто так – взяли на память о событии”, – смущенно шумят красноармейцы, – “Чтобы не пропало”.

На столе в минуту вырастает горка золотых вещей: бриллиантовые брошки, жемчужные ожерелья, обручальные кольца, алмазные булавки, золотые карманные часы Николая II и доктора Боткина, другие предметы»[278].

После того, как все тела были погружены на машину и накрыты шинельным сукном (самовольно взятом из кладовой комнаты, соседствующей с комнатой, где произошло убийство), П. З. Ермаков сел в кабину к шофёру С. И. Люханову, чтобы указывать дорогу, а М. А. Медведев (Кудрин) и двое вооружённых винтовками «латышей» разместились в кузове, чтобы сопровождать останки Романовых «к месту их последнего упокоения».

Около 3 часов 30 минут утра 17 июля 1918 года автомобиль, гружённый 11-ю телами казнённых, выехал из ворот дома Ипатьева на Вознесенский переулок, проехав по которому, свернул на Колобовскую улицу, откуда двинулся в сторону Верх-Исетского металлургического завода.

Глава 10

Из какого оружия была убита Царская Семья?

Ровно в полночь Яков Юровский, возглавляющий команду палачей, спустился вниз, чтобы разбудить своих узников. В карман он засунул кольт с семью патронами, а за пазухой у него имелся ещё маузер с деревянным ружейным прикладом и десятью патронами.

Роберт К. Мэсси. Романовы. Последняя глава[279]

Этот отрывок из книги Р. К. Мэсси приведён автором не случайно и, по его мнению, служит своего рода «дополнительным» эпиграфом к представляемой на суд читателя работе.

Но прежде чем пояснить сказанное, мне хотелось бы сразу оговориться, что упомянутая книга – одна из лучших книг о судьбах потомков Российского Императорского Дома Романовых, самозванцах и истинных претендентах на Российский Престол, Коронованных Особах и государственных деятелях, а также учёных России, Великобритании и США.

Написанная в 1995 году в США и переведённая на русский язык в 1996 году смоленским издательством «Русич», она охотно раскупалась отечественными читателями и, несмотря на большой тираж (11 000 экз.), с самых первых дней выхода никогда не залёживалась на прилавках.

Огромная исследовательская работа, проведённая Р. К. Мэсси, говорит сама за себя, однако при чтении его книги невольно обращаешь внимание на некоторые имеющиеся в ней серьёзные упущения.

Ни коим образом не умаляя достоинства книги Р. К. Мэсси и не ставя перед собой задачи более углублённой оценки всего произведения в целом, автор данной монографии всё же желал бы снова привлечь внимание читателя к тому самому отрывку, в котором описывается оружие цареубийцы Я. М. Юровского.

Работая над 1-й главой своей книги, носящей далеко не самое оригинальное название: «Двадцать три ступени вниз», Р. К. Мэсси включил в неё интересующий нас отрывок, при написании которого он вряд ли использовал свой талант исследователя. Создаётся впечатление, что он вообще не задумывался над тем, что выходит в данном случае из-под его пера. Иначе как можно было написать: «…за пазухой у него имелся еще маузер с деревянным ружейным прикладом и десятью патронами»[280]?

Если бы Р. К. Мэсси хотя бы раз видел пистолет Маузера К-96/12 (а именно такой пистолет был у Я. М. Юровского во время убийства Царской Семьи), он, без сомнения, представлял бы себе его размеры. (Будучи пристёгнутым к кобуре – 595 мм и находящимся в ней – 345 мм.) А посему, наверняка бы подумал, прежде чем написать подобное…

Информируя читателя о личном оружии бывшего коменданта Дома Особого Назначения Я. М. Юровского, М. К. Мэсси, вероятнее всего, был знаком с текстом его пояснительной записки, написанной на имя директора Музея Революции СССР С. И. Мицкевича не позднее 13 марта 1927 года. Ведь именно в этой записке Я. М. Юровский поясняет причины передачи в музей принадлежащего ему оружия, именуемого им не иначе как: «орудие казни бывшего царя Николая II, его семьи и остатков верной им до гроба челяди»[281].

В соответствии с содержанием оной этим оружием являлись два пистолета, хранящихся у него со времён Гражданской войны: «один системы кольт номер 71905 с обоймой и семью патронами и второй системы маузер за № 167177 с деревянным чехлом-ложей и обоймой патронов 10 штук»[282].

Ознакомившись с текстом этой записки, М. К. Мэсси попросту сделал свою трактовку таковой, переименовав «деревянный чехол-ложу» в «деревянный ружейный приклад», что по своей сути вообще-то верно, за исключением несоразмерности данного оружия скрытому ношению за пазухой, о чём уже говорилось ранее.

Следует также отметить, что в так называемом «Царском деле» существует великое множество «подводных камней», преодолеть которые могут далеко не все исследователи.

Однако не только зарубежные, но и некоторые отечественные исследователи, порой, более чем смело пытаются «пуститься в рассуждения» о предметах, даже близко им не знакомым.

Ошибочность выводов в таких случаях зачастую связана как с поверхностными знаниями исследуемого предмета (большей частью из-за обычной невнимательности или нежелании до конца разобраться в таковом), так и с «махровым» дилетантизмом, выдаваемым за научные рассуждения.

Так, например, исследователь Г. Б. Зайцев в своей работе «Семьдесят восемь дней»[283], пытаясь восстановить картину цареубийства, приводит в ней развёрнутую схему стен полуподвальной комнаты дома Ипатьева. Отобразив на этой схеме кружками как жертв злодеяния, так и их палачей (кстати, как реальных, так и вымышленных!), он также обозначил следы от пуль, зафиксированные белогвардейским следствием. Однако упомянутый автор в силу неверности подсчёта значительно сократил их общее количество до 27-ми, хотя таковых только на Восточной стене комнаты убийства насчитывалось не менее 23-х![284]

Но если приведённый пример можно отнести к так называемым «издержкам производства», то бывают случаи, когда выводы исследователя, что называется, просто ошеломляют.

Наиболее яркий тому пример – работа писателя-исследователя Л. М. Сонина (настоящая фамилия – Хайкельсон) «Правда и ложь о тайне века», сокращённый вариант которой был опубликован в Интернете[285]. Да простит меня упомянутый автор, но в плане своих фантазий он переплюнул не только самого П. З. Ермакова, но и его современного последователя – А. П. Мурзина.

Наряду с более чем дилетантскими рассуждениями в отношении различных систем ручного огнестрельного оружия, задействованного в цареубийстве, а также принадлежности такового их непосредственным владельцам, данный автор (кстати, также весьма слабо владеющий и всей темой в целом) пытается рассуждать об этом предмете, что называется, опять-таки «в научном смысле»!

А чтобы подтвердить это, достаточно привести наиболее яркий пример из его работы:

«Анализируя характер, степень и направленность деформации костных останков, эксперты однозначно установили, что у четырех скелетов пулевые каналы прочертили почти строго горизонтальные отметины на уровне несколько выше или ниже колен. Можно подыскивать этому всякие объяснения. Но наиболее простое и естественное: по расстреливаемым людям прошлись пулемётной очередью. Только поначалу немного неточно взяли прицел, и очередь протрассировала низко. Потом “исправились”. А такое вполне допустимо – ведь калибры и пуль пистолетов, и пулемётных патронов часто одинаковы»[286].

Впервые ознакомившись с такими «аналитическими» выводами (г-н Л. М. Сонин возглавляет Аналитический отдел Областной благотворительной общественной организации «Центр по расследованию обстоятельств гибели членов Семьи Дома Романовых», зарегистрированной в Екатеринбурге в 1994 году), я, как человек, знакомый с основами криминалистики и, отчасти, судебной медицины, поначалу просто не поверил своим глазам.

Да простит меня ещё раз г-н Л. М. Сонин, но мне бы очень хотелось у него спросить: как же это можно, ни бельмеса не понимая в том, о чём Вы пишете, выносить подобные суждения не просто на бумагу, а в мировую информационную сеть?

А читателям, которым этот отрывок мало что говорит, хочу пояснить следующее.

Следы, оставленные на человеческом теле снарядами огнестрельного оружия, то есть пулями, при судебно-медицинском исследовании живых лиц или трупов называются огнестрельными повреждениями. В свою очередь, эти повреждения представляют собой раневые или пулевые каналы, которые в месте вхождения пули в человеческое тело образуют входное пулевое отверстие, а в месте её выхода – выходное (за исключением так называемых слепых ранений).

Таким образом, пули не «чертят горизонтальные отметины», а образуют входные пулевые отверстия.

Нисколько не сомневаясь в том, что информацию о горизонтальном направлении этих огнестрельных повреждений г-н Л. М. Сонин получил из научного труда профессора В. Л. Попова «Идентификация останков царской семьи Романовых»[287], хочу заверить его в том, что это, всего-навсего, схема, имеющая свои условности. (Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на фотографию огнестрельного повреждения части левой бедренной кости Скелета № 7, опубликованную в книге «Тайна царских останков», изданной в 1994 году Ассоциацией уральских издателей и Средне-Уральским книжным издательством.)

Кроме того, пули обычного, а не специального назначения не могут «протрассировать» ввиду отсутствия в них специального огневого или тлеющего состава. И, к тому же, такие пули в то время ещё не были приняты на вооружение ни Царской, ни тем более РККА.

Говоря же о схожести калибров пистолетных и пулемётных (в данном случае, правильнее будет сказать – винтовочных) патронов, Л. М. Сонин, безусловно, прав, поскольку состоящий на вооружении Императорской Русской Армии винтовочный патрон обр. 1908 года по своему калибру (7,62 мм) полностью соответствовал калибру патронов для револьвера Нагана обр. 1895 года.

Однако позволю себе заметить, что начальная скорость (V0) пули патрона к револьверу Нагана обр. 1895 года составляет 270–280 м/сек (при условии снаряжения патрона бездымным порохом), а начальная скорость лёгкой пули винтовочного патрона обр. 1908 года, выстрелянного из пулемёта Кольта, составит 850 м/сек.

А это существенно меняет дело, поскольку при таком условии деревянная часть восточной стены полуподвальной комнаты дома Ипатьева была бы вся изрешечена насквозь, так как пробивная способность винтовочных пуль значительно выше револьверных.

Поэтому «версия» расстрела Царской Семьи и находящихся при Ней слуг из пулемёта, на мой взгляд, не выдерживает никакой критики и сама по себе более чем абсурдна.

Упомянутый же ранее пулемёт Кольта был введён мной в изложение не случайно, так как на сегодняшний день доподлинно установлено, что в окне комнаты, находящейся по соседству с той, которая на схеме Н. А. Соколова отмечена как комната IV, был установлен пулемёт именно этой системы, имеющим сектором своего обстрела сад дома Н. Н. Ипатьева.

В момент убийства у этого пулемёта находился караульный А. А. Стрекотин, который, будучи непосредственным свидетелем свершённого злодеяния, оставил свои воспоминания, подробно рассказывающие про обстоятельства трагедии. Однако про какие бы то ни было «манипуляции» с этим пулемётом в них не говорится ни слова, как не говорится об этом и ни в каких других воспоминаниях и свидетельских показаниях.

Но если представить себе (пусть даже в плане бреда!), что в самый ответственный момент этот пулемёт был всё же снят со своей позиции, то произвести из него какую-либо прицельную стрельбу было бы просто невозможно. (Это обстоятельство, в первую очередь, относится к «неточности взятия прицела» и его дальнейшей «подправки».)

Хочу также заметить, что с расстояния менее 10 м (даже при условии, что пулемёт, практически оставаясь на месте, был всего лишь развёрнут в сторону той самой комнаты) нужно было не корректировать прицел, а производить так называемую грубую наводку всего станка, что в рассматриваемом нами случае явилось бы более чем бессмысленным занятием.

В своей новой книге «Загадки гибели царской семьи» Л. М. Сонин вновь ведёт свои разглагольствования о предметах им не изученных или мало понятых. Теперь сей учёный муж, начав рассуждать о «литературщине», которую он узрел в воспоминаниях М. А. Медведева (Кудрина) (ему ли в этом вопросе не карты в руки, как бывшему директору Свердловского отделения Литфонда!), постепенно приходит к умозаключению о том, что их автор вообще не участвовал в убийстве Царской Семьи. И делает это, кстати говоря, «весьма обоснованно» – дескать, не было в комнате убийства столбов и уж тем более «пелены дыма»! Дескать, пойди ж ты, на дворе тогда стоял 1918-й, а не 1812 год!

И надо заметить, сказал, как отрезал:

«Здесь бросается в глаза очевидная литературщина. (Имеется в виду стиль написания воспоминаний А. А. Медведева (Кудрина), которые тот, потерявший к тому времени зрение, совсем незадолго до смерти продиктовал своему сыну историку-архивисту М. М. Медведеву. – Ю. Ж.) Но литературщина, обнаруживающая, по меньшей мере, два факта: пишущий явно не был в комнате при расстреле. И вообще не был там. Иначе откуда в ней каменные столбы появились? Откуда «пелена дыма», из-за которой латыши чуть не перестреляли друг друга? Не было в этой комнате каменных столбов. И не мог стоять пороховой туман. Июль 1918 года далеко отстоит от времен Бородинского сражения, патроны револьверов и пистолетов давно снаряжались бездымным порохом»[288].

Ну, а далее, да простит меня читатель, идёт просто полная чушь…

«Если подсчитать количество пуль, выпущенных 11 убийцами из двадцати примерно наганов, кольтов, браунингов да еще из двух винтовок с зарядами от 6 до 20 патронов, то получится: должно быть выпущено 250 пуль. Пусть половина застряла в телах жертв. Но доброй сотни все равно не будет хватать. Вот и понадобился массовый рикошет»[289].

Уважаемый господин Сонин! Я уже в который раз призываю Вас не писать о том, о чём Вы не имеете ни малейшего представления!

Но для начала о столбах. Говорите, не было столбов? Но ведь и ребёнку понятно, что под таковыми подразумевались несущие конструкции, которые поддерживали арочный свод между означенной комнатой и кладовой. А если бы Вы, господин Сонин, более внимательно ознакомились бы с Протоколом от 11, 12 и 14 августа 1918 года, составленным Членом Екатеринбургского Окружного Суда И. А. Сергеевым при осмотре дома Ипатьева, то наверняка наткнулись бы на имеющиеся в нём строки об оных: «Арочные столбы имеют прямоугольную форму…» и т. д. Или же подписавшие сей протокол И. А. Сергеев и Товарищ Прокурора Екатеринбургского Окружного Суда Н. И. Остроумов тоже не были в этой комнате? А, равно как и присутствующие при его составлении лица: владелец дома Н. Н. Ипатьев и профессор Академии Генерального Штаба Генерал-Лейтенант А. И. Медведев.

Теперь о «пелене дыма», отсутствие которой заподозрил Лев Михайлович и о которой он, в отличие от старого чекиста, рассуждает без всякой литературщины… Но хотелось бы спросить у «аналитика»: как можно было избежать таковой при производстве нескольких десятков выстрелов в помещении общей площадью немногим более 26 кв. м? Да ещё при закрытом окне, хотя и при раскрытых дверях. А если бы сей учёный муж знал ещё бы и то, что в первые два года Великой войны 1914–1918 г.г. из-за нехватки взрывчатых веществ многие партии патронов к револьверу Нагана обр. 1895 года зачастую снаряжались на Тульском Патронном Заводе не только бездымным, но и дымным порохом, думается, что он пересмотрел бы свою точку зрения, глубиной мысли уходящую в XIX век…

Что же касается «двадцати примерно наганов, кольтов, браунингов да еще из двух винтовок с зарядами от 6 до 20 патронов», то сие «гениальное заключение» также нуждается в некоторых комментариях.

Видимо, Л. М. Сонин открыл новую, только ему одному ведомую страницу истории оружейного дела. Ибо, как ещё можно объяснить описанное им оружие «с зарядами от 6 до 20 патронов»?

Ведь общеизвестно, что пистолет Браунинга мод. 1900 года кал. 7,65 мм, с которым М. А. Медведев (Кудрин) пришел на расстрел, имел магазин емкостью в 7 патронов, а его же пистолет Кольта М1911 кал. 11,43 мм также имел магазин ёмкостью в 7 патронов. В магазинную коробку пистолета Маузера К-96 мод. 1912 года кал. 7,63 мм (который со слов Я. М. Юровского был у него во время расстрела и о котором, кстати говоря, забыл упомянуть уважаемый Лев Михайлович) могло поместиться до 10 патронов. Ну а в магазинах винтовок, которыми были вооружены охранники ДОН (а они у них были только двух систем: трехлинейные обр. 1891 года кал. 7,62 мм и винтовки Винчестера обр. 1895 года этого же калибра) помещалось только по 5 патронов.

Но и с простыми арифметическими подсчётами у господина Сонина, как видно, тоже не всё в порядке! Ибо, если исходить из его же собственного постулата о 20 единицах ручного короткоствольного огнестрельного оружия, то даже в том случае, если посчитать один пистолет Браунинга (о котором упоминает М. А. Медведев (Кудрин)), два пистолета Кольта М1911 (о которых упоминают и Я. М. Юровский и М. А. Медведев (Кудрин)), «забытый» Львом Михайловичем пистолет Маузера К-96 мод. 1912 года (о котором упоминал Я. М. Юровский), то за вычетом таковых остаётся 16 револьверов Нагана.

И как тогда, господин Сонин, поделить это оружие на 11 исполнителей? (Это, если считать их число за таковое!) А ведь мы знаем, что убийц было всего только восемь!

Но, давайте на минуту поверим Л. М. Сонину. И что же тогда? Получается, что Я. М. Юровский и М. А. Медведев (Кудрин) стреляли «по-македонски», то есть с двух рук. Что ж, в этом случае Маузер, Браунинг и два Кольта – долой. А что тогда делать с 16-ю Наганами, распределёнными на оставшихся девять человек? (Даже если учесть, что П. З. Ермаков, как мы знаем, стрелял из трёх Наганов, а один из револьверов Я. М. Юровский держал наготове в кармане.)

Но и в таком случае получается, что чуть ли не каждый из оставшихся убийц стрелял из двух револьверов Нагана? А кто тогда держал две винтовки? Один из убийц – две сразу? А между тем, как известно, револьверов Нагана было собрано всего 12 штук. Или у «латышей» было по три руки, точно у комиссара Жюва из нашумевшего в своё время фильма «Фантомас против Скотланд-Ярда»? Так что, неувязочка вышла в Ваших подсчетах, господин Сонин! Я уж не хочу вдаваться в подробности о мифическом 6– и 20-зарядном оружии, про которое нам рассказывает сказки всё тот же учёный муж!

А сейчас, наверное, наступило самое время рассказать о том, что же явилось, так сказать, предтечей всех последующих ошибок и ляпов, связанных напрямую с оружием цареубийц.

В № 1 журнала «Родина» за 1993 год было помещено фото принадлежащего П. З. Ермакову пистолета Маузера К-96 мод. 1912 года, зав. № 161474, снабжённое пояснительной надписью: «Пистолет, принадлежавший Юровскому, из которого был убит последний российский император…»

Спустя семь лет в № 7 этого же журнала было опубликовано фото револьвера Нагана обр. 1895 года (причём, выпущенного после 1940 года, свидетельством чему – его модифицированная мушка), снабжённое надписью: «Револьвер, из которого был застрелен Николай II».

Но если в первом случае фото было лишь иллюстративным дополнением к сокращённому варианту воспоминаний Я. М. Юровского «Последний царь нашёл своё место»[290], то во втором оно уже являлось одной из иллюстраций к опубликованным на страницах журнала интервью Л. А. Анненского со Старшим прокурором-криминалистом Отдела криминалистики Главного Следственного Управления Генеральной прокуратуры РФ В. Н. Соловьёвым. То есть, «журналистские ляпы» стали бросать тень на компетентность всего следствия в целом…

Однако, всё по порядку.

В 1998 году вышла в свет книга екатеринбургского журналиста Э. Г. Якубовского «Расстрел в подвале», одна из иллюстраций которой была озаглавлена автором так: «Оружие расстрельной ночи: маузер, наган, кольт. Фото Б. Полякова»[291].

Но при более внимательном взгляде на указанную иллюстрацию замечаешь, что фото пистолета Маузера К-96 мод. 1912 года, расположенное в её верхней части, помещено в зеркальном отображении… (Я уже не говорю о том, что слова «маузер», «наган» и «кольт» – имена собственные, обозначающие фамилии их изобретателей! А значит, таковые следует писать либо с заглавной буквы, либо же брать в кавычки!)

Не меньший интерес может вызвать и расположенный под Маузером «наган», изображение, а точнее, рисунок которого был позаимствован автором из книги моего отца – А. Б. Жука «Револьверы и пистолеты» или какой-либо другой его книги о стрелковом оружии. Однако рисунок сей есть не что иное, как изображение револьвера Нагана мод. 1878 года, в то время как убийцы были вооружены револьверами Нагана обр. 1895 года!

Что же касается пистолета Кольта М1 мод. 1911 года, то здесь, пожалуй, не будет никаких особенных замечаний, за исключением разве того, что на рассматриваемом фото изображён пистолет обычного американского серийного производства, а не та его разновидность, которая специально изготавливалась для России и имела клеймо «англ. заказъ».

И, тем не менее, иллюстрация понравилась и стала использоваться некоторыми авторами.

Так, в частности, ныне покойный известный уральский историк, доктор исторических наук И. Ф. Плотников в своей книге «Правда истории. Гибель Царской Семьи» сделал по поводу оружия цареубийц свои, не менее интересные умозаключения, поместив фото такового точно под такой же подписью, убрав лишь с него фамилию автора.

Так вот, рассуждая на тему оружия, И. Ф. Плотников делает просто «умопомрачительные открытия»:

«Заявки от 17 июля в «военный комиссариат» о выдаче «нагановских патронов 520 штук и маузера 4 обоймы» создают представление о том, сколько было израсходовано боеприпасов командой преступников, скорей всего только теми, кто состоял в команде ДОН (приглашённые для разового участия в этом М. А. Медведев, П. З. Ермаков, С. П. Ваганов – не в счёт; они имели свои источники пополнения). В магазинах маузера (разной конструкции) вмещалось по 8 и 10 патронов. Речь шла о трёх десятках патронов, а в целом – примерно 550. Сколько расходовали те трое – неведомо. Ермаков расстрелял комплекты трёх револьверов, а все – не менее чем вдвое больше. И в целом этот вопрос для истории ясен. Необычайно щедро расходовали убийцы патроны: десятки на каждую жертву!»[292]

Но если профессору И. Ф. Плотникову этот «вопрос для истории» кажется ясным, то исследователь П. В. Мультатули в своей книге «Свидетельствуя о Христе до смерти» посвящает этой теме целую главу под названием «Исследование огнестрельного оружия при убийстве Царской Семьи».

Имея некоторый опыт оперативной работы, П. В. Мультатули, вне сомнения, должен был разбираться в вопросах оружия несколько лучше, нежели уважаемый Иван Фёдорович. Однако и он допускает в своих рассуждениях серьёзные ляпы. И если ошибка Ивана Фёдоровича состоит лишь в серьёзном преувеличении количества произведённых убийцами выстрелов (если не считать «восьмизарядного» пистолета Маузера кал. 7,65 мм мод. 1910/1914 года, которого не было среди образцов оружия убийства), то «научность рассуждений» Петра Валентиновича в упомянутой главе, порой, не менее абсурдна.

А чтобы не быть голословным, приведу лишь несколько примеров.

В первую очередь удивляет то, что выстраивая свои суждения (и не только относительно оружия!), П. В. Мультатули делает ссылки на какие-то мифические «свидетельства А. Г. Белобородова» в изложении некой Л. Норд, которые по своей лживости могут конкурировать, разве что, с «откровениями» монаха-расстриги Илиодора (С. М. Труфанова), поведавшего миру об «отрубленных царских головах». Не меньшее удивление вызывает и его ссылка на «рассказ Войкова», участие которого в расстреле до сих пор продолжает восприниматься всерьёз некоторыми исследователями.

А вот о некоторых других его ошибках или, так сказать, прочих нестыковках, уж совсем непростительных для бывшего оперуполномоченного, хотелось бы поговорить особо.

С одной стороны, П. В. Мультатули совершенно справедливо поражается количеству в 550 пуль, якобы выпущенных убийцами по своим жертвам. А с другой, неожиданно соглашается с тем, что «расстрел был осуществлён в течение 15 минут»[293]. Хотя, если бы он более внимательно читал воспоминания того же Г. П. Никулина, то наверняка бы знал, что таковой длился не более 5 минут…

Не совсем также понятны и его рассуждения о каких-то неведомых «спецчастях ВЧК», которые в 1918 году были вооружены пистолетами Маузера К-96…

Называя известного бельгийского оружейника Анри-Леона Нагана запанибрата, не иначе как Лео, П. В. Мультатули пишет, что его револьвер «состоял на вооружении русской армии перед Первой мировой войной и во время войны»[294]. И это, конечно же, справедливо. Однако хотелось бы заметить, что эта оружейная система была принята на вооружение Императорской Русской Армии согласно Высочайшему Повелению Государя Императора Николая II Александровича от 13 мая 1895 года.

Небезынтересен вывод упомянутого автора и о том, что «Наган имеет малую пробивную и останавливающую способность из-за тупой головки пули»[295]. И это весьма примечательно, поскольку пуля к этому револьверу имела не тупую (сферическую) вершинку (в принятом понимании – тупоконечную), а плоскую, что значительно увеличивало её останавливающее действие. То есть, эти пули были подобны пулям больших калибров, используемым при снаряжении боеприпасов к французским винтовкам Гра мод. 1874 года или Лебеля обр. 1886 года, в которых одна из разновидностей пули также имела плоскую вершинку, наподобие полуоболочечных (экспансивных) пуль к охотничьему оружию – типа «Дум-дум».

Весьма любопытно также и то, как П. В. Мультатули характеризует этот «чересчур сложный», по его мнению, револьвер. Хотя последний и находился в строю более полувека и продолжает нести службу в некоторых подразделениях ВОХР вплоть до настоящего времени: «Он медлителен при снаряжении – надо откинуть шомпол, открыть дверцу барабана, последовательно выбить стреляные гильзы и так же последовательно заполнить каморы новыми патронами»[296].

Всё, вроде бы, правильно. Но хотелось бы, тем не менее, заметить, что шомпол у данной модели револьвера не откидывается, а вытягивается вперёд, после чего вместе с шомпольной трубкой поворачивается влево до упора последней.

Упоминание же Петром Валентиновичем экспериментальной модификации этого револьвера с откидным вбок барабаном (относящейся к 1915 году) и вовсе неуместно, так как оные были выпущены в количестве всего нескольких сотен экземпляров и к 1917 году не успели получить широкого распространения в войсках.

Весьма интересная мысль прослеживается у данного автора и в следующем полемическом абзаце:

«Таким образом, если бы огонь по Узникам дома Ипатьева вёлся, исключительно, из наганов, то для того, чтобы выпустить из них 500 пуль, убийцам понадобилось бы 70 с лишним «наганов» либо 700 патронов!»[297]

Читаешь и просто восторгаешься! Ведь насчёт «70 с лишним наганов» – это прямо в точку! Если, конечно, не забыть приплюсовать к ним ещё один револьвер. Ведь из 71 револьвера Нагана можно выпустить 497 пуль, то есть число, близкое к 500. А вот как увязать это число пуль с 700-стами патронами, лично для меня – загадка! Ведь, как не крути, а ведь куда-то надо ещё списать 200 пуль?

Не обошёл стороной П. В. Мультатули и излюбленное оружие Гражданской войны – пистолет Маузера К-96. Поразмыслив немного над его тактико-техническими характеристиками, а также над требованиями, которые это оружие предъявляет к его владельцам («зоркость глаза, сильная рука» и т. п.), он делает ещё один, подобный предыдущему, вывод: «для убийства понадобилось 50 маузеров, либо 50 обойм с патронами»[298]. Ну, «50 маузеров» – это понятно. Ведь количество предполагаемого наличия в них пяти сотен патронов, как раз соответствует пяти сотням означенных И. Ф. Плотниковым пуль. Но причём здесь тогда 50 обойм, которые сами по себе не стреляют?

Рассуждая далее о пистолете Кольта М1911, П. В. Мультатули почему-то проводит аналогию его тактико-технических характеристик с пистолетом Маузера К-96: «Всё вышеизложенное можно с уверенностью отнести к американскому кольту (браунингу) образца 1911 года»[299]. Но с этим никак нельзя согласиться, потому что, в отличие от пистолета Маузера К-96, Кольт М1911 имел несравнимо больший калибр – 11,43 мм (.45). И это при начальной скорости пули в 250 м/сек, то есть почти такой же, как и у пули Нагана. Но в отличие от револьверных, пуля Кольта обладала более сильным останавливающим действием и при попадании в любую часть человеческого тела начисто лишала раненого возможности к какому-либо дальнейшему сопротивлению.

Но когда дело доходит до описания следующего вида оружия – пистолета Браунинга, П. В. Мультатули делает уже куда более серьёзный просчёт – путает модель 1900 года с моделью 1903! А ведь это два существенно отличающихся друг от друга пистолета!

А посему возникает вопрос: как бывший оперативный работник не усмотрел разницу между пулями калибра 7,65 мм к стандартному патрону Браунинга (фото которых имеются почти во всех изданиях книги Н. А. Соколова и в других источниках) и пулями кал. 9 мм к длинному патрону Браунинга?

Секрет же, по всей видимости, прост – в своём исследовании П. В. Мультатули допустил элементарную небрежность, в результате которой тот самый «исторический пистолет» Браунинга мод. 1900 года, зав. №389965, был «заменён» на пистолет Браунинга мод. 1903 года, пули к которому были найдены в 2007 году!

В своей работе П. В. Мультатули также указывает на тот факт, что из стен и пола комнаты следствием были изъяты 22 пули: «1 – из браунинга, 2 – из пистолета неустановленной системы и остальные из нагана»[300]. (К этому пистолету «неустановленной системы» мы ещё вернёмся.) И это справедливо. Однако он не говорит ни слова о тех пулях, которые были обнаружены при вскрытии «царской могилы» в 1991 году, а также в ходе поисковых работ в 1993 и 2007 году. Посему, прежде чем рассказать о таковых, автор позволит себе сначала сделать некоторые выводы в отношении огнестрельного короткоствольного оружия, которым располагали убийцы.

В начале этой главы я уже упоминал о сдаче Я. М. Юровским в Музей Революции СССР двух пистолетов: Маузера и Кольта, которые тот в прилагаемой записке называет «револьверами». А чтобы не вызывать кривотолков, следует пояснить, что словом «револьвер» по укоренившейся в то время привычке (револьверы были изобретены значительно раньше автоматических пистолетов) могли называться в то время как непосредственно сами револьверы, так и автоматические пистолеты.

Ещё одно, весьма существенное уточнение к сданному Я. М. Юровским оружию делает Г. П. Никулин, поясняя в своей беседе, что сданный им пистолет Маузера был моделью с коротким стволом. (Пистолеты этой системы выпускались с длинными – 140 мм и короткими – 98 мм стволами.) Что же касается сданного Я. М. Юровским пистолета Кольта М1911, то, судя по его номеру, он также принадлежал к партии данных пистолетов, поставляемых в Россию.

Здесь также следует пояснить, что в 1915 и 1916 году пистолеты этой модели поставлялись правительством САСШ по заказу Военного Министерства Российской Империи. Общее количество всех партий составило 15 000 штук. И, видимо, одна из таких партий, не успев дойти до Действующей Армии, осела где-то на военных складах в Екатеринбурге. (Со слов сына М. А. Медведева (Кудрина) – историка-архивиста М. М. Медведева, этими пистолетами были вооружены все члены Коллегии Уральской Областной ЧК, а также некоторые её сотрудники. Кстати, аналогичная модель пистолета в своё время выставлялась в одном из залов Свердловского объединённого краеведческого музея.)

Ещё одним косвенным доказательством того, что Я. М. Юровский в 1918 году располагал пистолетом этой системы, является и следующий факт. В наряде Окружного Хозяйственного Управления Уральского Военного Округа, выписанном 10 июля 1918 года на отпуск вещей Коменданту ДОН с Екатеринбургского вещевого склада[301], в числе прочих наименований упомянута и кобура для «револьвера Кольт», в количестве 1 шт., в чём затребовавшему её лицу было отказано ввиду отсутствия таковой на складе. (В настоящий момент в экспозиции Государственного центрального музея современной истории России выставлена принадлежащая Я. М. Юровскому кобура к пистолету Кольта, вероятнее всего, сшитая по его заказу и представляющая собой увеличенный аналог кобуры к револьверу Нагана.)

Наличие у Я. М. Юровского рассматриваемых «орудий убийства» подтверждает и арестованный по делу бывший разводящий А. А. Якимов. Так, будучи допрошенным в качестве обвиняемого 7–11 мая 1919 года Судебным Следователем по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым, он, в частности, показал:

«Относительно оружия могу сказать следующее. У Юровского было два револьвера. Один у него был большой маузер, другой – наган. У Никулина также был наган. Кроме того, я видел в комендантской комнате большой револьвер, похожий по устройству на браунинг, но не браунинг, гораздо большего калибра револьвер. Я не знаю, как он назывался; возможно, что и кольт. У всех «латышей» были револьверы. Этих револьверов я не видел, но, судя по кобурам, думаю, что у них были наганы. У Медведева, когда я ещё только поступил в охрану, был наган»[302].

Фактически, то же самое подтверждает и Начальник караула П. С. Медведев: «У Юровского кроме нагана, был маузер»[303].

Более подробную картину распределения оружия среди убийц даёт в своих воспоминаниях М. А. Медведев (Кудрин):

«Юровский предлагает нам взять оставшиеся пять наганов. Пётр Ермаков берёт себе два нагана и засовывает их за пояс, по нагану берут Григорий Никулин и Павел Медведев. Я отказываюсь, так как у меня два пистолета: на поясе в кобуре американский “кольт”, а за поясом бельгийский “браунинг” (оба исторических пистолета: “браунинг” № 389985 и “кольт” калибра 45, правительственная модель “С” № 78517 – я сохранил до сегодняшнего дня). Оставшийся револьвер берёт сначала Юровский (у него в кобуре десятизарядный “маузер”), но затем отдаёт его Ермакову, и тот затыкает себе за пояс третий наган»[304].

Таким образом, можно сделать предварительный вывод о том, что во время убийства Царской Семьи у Я. М. Юровского был пистолет Маузера и револьвер Нагана обр. 1895 года, а не Кольта М1911. (О причине этого подробно говорилось в предыдущей главе.) У Г. П. Никулина и П. С. Медведева – револьверы Нагана. У М. А. Медведева (Кудрина): пистолеты Браунинга мод. 1900 и Кольта М1911. У П. З. Ермакова – три револьвера Нагана.

Один из так называемых «латышей» – Начальник пулемётной команды ДОН А. Г. Кабанов годы спустя признал, что принимал непосредственное участие в расстреле, о чём поведал в своих «Личных записках»: «Разрядив свой наган по приговорённым, я побежал на чердак и прилёг к пулемёту, чтобы выполнить данный мне товарищем Юровским приказ»[305]. Значит, плюс ещё один Наган.

Но читатель наверняка помнит, что в убийстве Царской Семьи принимали участие 8 человек. И о вооружении названных шестерых можно сказать с уверенностью.

А вот личности ещё двух предполагаемых убийц: сотрудниках Уральской Областной ЧК С. А. Бройде и А. Я. Биркенфельде (А. Т. Парупе) – автору стали известны со слов историка-архивиста М. М. Медведева, которому, в свою очередь, рассказал о них его отец М. А. Медведев (Кудрин).

О том, каким оружием были вооружены эти люди, каких-либо упоминаний не сохранилось. Однако думается, что С. А. Бройд, как наиболее молодой чекист, был вооружён револьвером Нагана. А вот А. Я. Биркенфельд вполне мог иметь в своём распоряжении более престижное оружие, каким в то время мог являться пистолет Кольта мод. 1906 года кал. 32 (7,65 мм) так называемой «карманной» модели. Или, как его ещё называли, пистолет Кольта-Браунинга, представляющий собой уменьшенный вариант пистолета Браунинга мод. 1903 года, получивший до начала Первой мировой войны самое широкое распространение. А почему именно этот пистолет? Да потому, что на тот момент только он единственный из пистолетов кал. 7,65 мм под стандартный патрон Браунинга имел правый уклон полей нарезов.

Таким образом, подведя некоторые итоги, мы можем смело сказать, что убийцы явные и предполагаемые были вооружены следующим оружием:

• Я. М. Юровский – пистолетом Маузера К-96 мод. 1912 года кал. 7,63 мм с коротким стволом и револьвером Нагана обр. 1895 года кал. 7,62 мм;

• Г. П. Никулин – револьвером Нагана обр. 1895 года кал. 7,62 мм;

• П. С. Медведев – револьвером Нагана обр. 1895 года кал. 7,62 мм;

• М. А. Медведев (Кудрин) – пистолетами Браунинга 1900 года кал. 7,65 мм и Кольта М1911 кал. 45 (11,43 мм);

• П. З. Ермаков – тремя револьверами Нагана обр. 1895 года кал. 7,62 мм;

• А. Г. Кабанов – револьвером Нагана обр. 1895 года кал. 7,62 мм;

• С. А. Бройдт – револьвером Нагана обр. 1895 года кал. 7,62 мм;

• А. Я. Биркенфельд (А. Т. Паруп) – пистолетом Кольта обр. 1906 года кал. 32 (7,65 мм).

Теперь далее. Из всего перечисленного оружия каждый из убийц мог произвести следующее количество выстрелов:

• Я. М. Юровский: 10 + 7, то есть – 17;

• Г. П. Никулин – 7;

• П. С. Медведев – 7;

• М. А. Медведев (Кудрин): 7 + 7, то есть – 14;

• П. З. Ермаков: 7 + 7 + 7, то есть – 21;

• А. Г. Кабанов – 7;

• С. А. Бройдт – 7;

• А. Я. Биркенфельд (А. Т. Паруп) – 7.

Итого: 87 выстрелов, что уж никак не похоже на цифру 550, предполагаемую И. Ф. Плотниковым и П. В. Мультатули.

Из слов Я. М. Юровского следует, что он расстрелял все десять патронов из своего Маузера, а также все патроны своего Кольта. Однако следствие и все дальнейшие поисковые работы выявили в комнате дома Ипатьева и на месте тайного захоронения трупов Романовых и Их слуг всего лишь 3 пули кал. 7,63 мм. А так как пробить двери кладовой могли только пули Маузера, то следует предположение, что из пистолета Я. М. Юровского было произведено не менее четырёх выстрелов. Но со слов П. С. Медведева мы также знаем и то, что Я. М. Юровский произвёл не менее двух-трёх выстрелов из Нагана в голову Наследника Цесаревича. Но мы всё же попробуем поверить Я. М. Юровскому в том, что он действительно израсходовал всю обойму своего Маузера, тем более что косвенным подтверждением этому является свидетельство М. А. Медведева (Кудрина). Итак, следуя простому подсчёту получаем, что Я. М. Юровский произвёл не менее 13 выстрелов.

Говоря об участии Г. П. Никулина, можно сказать, что он произвёл из своего Нагана от 1-го до 7-ми выстрелов. (Читатель, наверняка, помнит, что после произведённого им одного-единственного выстрела, он, не в силах выдержать взгляда раненого ребёнка, вышел на улицу.) Но мы, тем не менее, на время представим себе, что он расстрелял все патроны своего револьвера, то есть все 7 штук.

Говоря о роли П. С. Медведева в деле цареубийства, автор настоящего труда склонен считать, что он в таковом не участвовал. Однако мы всё же на время постараемся представить себе, что он произвёл из своего Нагана не 2–3 выстрела в Государя, а все 7.

О количестве выстрелов, произведённых М. А. Медведевым (Кудриным), стало известно из его же собственных воспоминаний, благодаря которым мы знаем, что 5 выстрелов из своего Браунинга он произвёл в Государя, 2 остальных – в кого-то из жертв, а единственным выстрелом из своего Кольта оборвал жизнь Великой Княжны Татьяны Николаевны. То есть, общее количество всех произведённых им выстрелов равняется 8-ми.

О том, сколько выстрелов произвёл по своим жертвам П. З. Ермаков, стало известно также из воспоминаний М. А. Медведева (Кудрина), который прямо указал на то, что, расстреляв патроны в двух револьверах, он «стреляет из третьего нагана»[306]. И опять-таки, округляя количество выстрелов до максимального количества, мы на время представим себе, что П. З. Ермаков расстрелял патроны во всех трёх револьверах. То есть, произвёл по своим жертвам 21 выстрел.

Количество выстрелов, произведённых А. Г. Кабановым, также не подлежит сомнению, так как с его же собственных слов, приведённых немного ранее, он полностью «разрядил» свой Наган «по приговорённым». То есть, произвёл 7 выстрелов.

Что же касается С. А. Бройдта, даже если его участие в расстреле и вызовет сомнение у некоторых читателей, смею заметить, что в нашем случае это никак не изменит сути рассматриваемого вопроса. Ведь если и не он, так кто-нибудь другой, вооружённый револьвером Нагана, стрелял бы в ту ночь в этой полуподвальной комнате… Так что вполне можно допустить, что и С. А. Бройдт выстрелил из своего Нагана 7 раз.

И, наконец, А. Я. Биркенфельд (А. Т. Паруп), участие которого в убийстве также может вызвать сомнения. И тем не менее, 3 пули от предполагаемого автором пистолета Кольта мод. 1906 года были обнаружены следствием в ходе эксгумации останков Романовых и Их слуг в 1991 году. Поэтому, как и в предыдущем случае, можно также на время предположить, что А. Я. Биркенфельд выстрелил из своего пистолета 7 раз.

В ходе простого подсчёта несложно убедиться, что общее число выстрелов по жертвам составило уже 77 выстрелов, а не 87, как было при нашем изначальном подсчёте. А поскольку мы умышленно увеличили число таковых, то попробуем посчитать их общее количество, более близкое к реальной действительности.

– Анализируя количество выстрелов, произведённых Я. М. Юровским, можно допустить, что он всё же сумел выстрелить из своего Маузера 10 раз. (Хотя число пуль к пистолету этой системы, изъятых следствием и найденных в ходе поисковых работ, отнюдь, не говорит в пользу данного обстоятельства!) Так что, вернее всего, он произвёл из своего пистолета не более 6 выстрелов. Но мы также знаем, что Я. М. Юровский стрелял также и из Нагана, из которого произвёл два или три выстрела. Значит – не менее 9-ти и не более 13-ти выстрелов.

• Анализ количества выстрелов, произведённых Г. П. Никулиным, колеблется от 1-го до 7-ми.

• Мы также знаем, что П. С. Медведев «ходил слушать выстрелы» и пришёл назад уже, что называется, к шапочному разбору. Посему, количество произведённых им выстрелов – 0.

• Количество выстрелов, произведённых М. А. Медведевым (Кудриным), не подлежит сомнению – ровно 8.

• Сколько выстрелов сделал П. З. Ермаков, предположить сложно. Однако не подлежит сомнению, что не менее 17-ти, но и не более 21-го.

• Количество выстрелов, произведённых А. Г. Кабановым, также не подлежит сомнению – ровно 7.

• Относительно выстрелов, произведённых С. А. Бройдтом, можно смело предположить, что общее количество таковых также составило ровно 7.

• А предполагая количество таковых, произведённых А. Я. Парупом, можно прийти к выводу, что их было никак не менее 3–4-х, но не более 7-ми. (Хотя, по мнению автора, первое предположение ближе к истине.)

Подводя же итоги нашим исследованиям и с учётом обнаруженных в 1918, 1991, 1993, 1998 и 2007 г.г. пуль, можно смело утверждать, что по Царской Семье и Её верным слугам было произведено порядка 55–65 выстрелов, исходя из чего «версия» о 520 выстрелах не выдерживает никакой критики.

А посему, мой совет всем тем, кто ещё не до конца разобравшись в том или ином исследуемом вопросе, сразу же, а главное, безо всяких околичностей, провозглашает себя этаким поборником «правдивого отношения к истории». Господа! Не спешите убеждать читательскую аудиторию в своих «единственно-правильных» выводах. Ибо всегда может найтись тот, кто рано или поздно ответит вам всем извечно-сакраментальной фразой известного театрального классика: «Не верю!»

Глава 11

Как располагались палачи и их жертвы в комнатах нижнего этажа дома Н. Н. Ипатьева, и как себе это представляют некоторые исследователи?

За последние два с лишним десятилетия, когда тема убийства Царской Семьи стала достоянием гласности в нашей стране, особое место в исследовательской среде занял вопрос расположения жертв и палачей в комнатах нижнего этажа дома Ипатьева.

На эту тему говорилось много и неоднократно. Версии и предположения строились самые разные, однако единой картины так и не получалось, поскольку главная «загвоздка» состояла в общей численности убийц. И это несмотря на то, что большая их часть была известна. Ибо участие Я. М. Юровского, Г. П. Никулина и П. З. Ермакова в числе убийц не подлежало сомнению ещё в 1918 году. Кандидатура же П. С. Медведева вызывала сомнения, так как сам он, задержанный в ходе оперативных мероприятий, категорически отрицал свою причастность к этому делу.

В ходе следствия, проводимого И. А. Сергеевым и Н. А. Соколовым в 1918–1919 г.г., всплывали всё новые и новые фамилии потенциальных убийц: Леватных (правильно: В. И. Ливадных), Костоусов (А. Е. Мокеев), Н. С. Партин и С. П. Ваганов[307]. Наряду с ними, участие в убийстве Царской Семьи инкриминировалось не только прибывшим в ДОН вождям «Красного Урала»: А. Г. Белобородову и Ф. И. Голощёкину, но и тем лицам, которые там не были вовсе, однако позднее приписывали себе такое участие – как, например, П. Л. Войков. Участие в убийстве Царской Семьи приписывалось также и Уполномоченному ВЦИК П. Д. Хохрякову, который просто физически не мог присутствовать во время оного, поскольку в то время находился за многие десятки вёрст от Екатеринбурга.

Имея в своём распоряжении свидетельские показания, в которых с детальной точностью описывалось убийство Царской Семьи, И. А. Сергеев и Н. А. Соколов, тем не менее, не спешили делать скороспелые выводы и из-за незаконченности следствия, а также ввиду пребывания на свободе главных фигурантов этого дела: Я. М. Юровского и др. К тому же и информация относительно этих лиц была самой противоречивой. И ярким примером сему – личность Григория Петровича Никулина, который в документах следствия и рассылаемых Н. А. Соколовым проскрипционных списках фигурирует под именем «Никулина Прокопия Александровича». (Кстати говоря, в этих списках фамилии, имена и отчества многих фигурантов данного дела также неверны!) А непосредственно сам Г. П. Никулин у многих исследователей фигурирует под прозвищем «пулемётчик». Хотя это и неверно, так как этим прозвищем был наделён Комендант Уральской Областной ЧК В. А. Сахаров, получивший таковое за то, что в начале своей чекистской деятельности ходил перепоясанный крест на крест начинёнными патронами пулемётными лентами.

Наиболее «ценными» фигурантами по этому делу стали задержанные в ходе оперативно-следственных мероприятий обвиняемые: М. И. Летемин, П. С. Медведев, А. А. Якимов и Ф. П. Проскуряков. Из перечисленных лиц первый и четвёртый были бывшими караульными, второй – Начальником караула (наружной охраны ДОН), а третий – бывшим разводящим. Их показания на следствии, безусловно, имели большое значение, однако в рамках рассматриваемого нами вопроса мало что проясняли. Так, к примеру, М. И. Летемин в своих показаниях и вовсе по интересующему нас вопросу ничего не сказал. Павел Медведев, с его же собственных слов, лично присутствовал лишь на заключительной стадии убийства. Анатолий Якимов картину убийства описал со слов свидетелей такового: караульных И. Н. Клещёва и Н. С. Дерябина. А Филипп Проскуряков делал свои признания со слов П. С. Медведева.

А теперь попробуем и мы, читатель, сначала рассмотреть данную ситуацию в свете известных следствию фактов, чтобы потом сравнить их с другими фактами, ставшими известными уже много позднее.

Будучи допрошенным в ходе следствия, П. С. Медведев показал:

«Привели [их] в угловую комнату нижнего этажа с опечатанной кладовой. Юровский велел подать стулья: его помощник принёс три стула. Один стул был дан Государыне, другой – Государю, третий – Наследнику. Государыня села у той стены, где окно ближе к заднему столбу арки. За ней встали три дочери (я их всех хорошо знаю в лицо, так [как] каждый почти день видел их на прогулке, но не знаю хорошенько, как звали каждую из них). Наследник и Государь сели рядом, почти посереди комнаты. За стулом Наследника встал доктор Боткин. Служанка (как ее зовут – не знаю, высокого роста женщина) встала у левого косяка двери, ведущей в опечатанную кладовую. С ней встала одна из царских дочерей (четвертая). Двое слуг встали в левом (от входа) углу, у стены, смежной с кладовой»[308].

С показаниями П. С. Медведева несколько разнятся показания обвиняемого А. А. Якимова:

«Когда они все были введены в комнату, обозначенную цифрой II, они разместились так: посередине комнаты стоял Царь, рядом с ним на стуле сидел Наследник по правую руку от Царя, а справа от Наследника стоял доктор Боткин. Все трое, т. е. Царь, Наследник и Боткин, были лицом к двери из этой комнаты, обозначенной цифрой II, в комнату, обозначенную цифрой I.

Сзади них, у стены, которая отделяет комнату, обозначенную цифрой II, от комнаты, обозначенной цифрой III (в этой комнате, обозначенной цифрой III, дверь была опечатана и заперта; там хранились какие-то вещи), стали Царица с дочерьми. Я вижу предъявленный Вами фотографический снимок этой комнаты, где произошло убийство их. (Предъявлен фотографический снимок, описанный в п. 8 протокола 15 апреля 1919 года, л. д. 185, том 3-й). Царица с дочерьми и стояла между аркой и дверью в опечатанную комнату, как раз вот тут, где, как видно на снимке, стена исковырена. В одну сторону от Царицы с дочерьми встали в углу повар с лакеем, а в другую сторону от них, также в углу, встала Демидова. А в какую именно сторону, в правую или в левую, встали повар с лакеем, и в какую встала Демидова, не знаю.

В комнате, вправо от входа в нее, находился Юровский. Слева от него, как раз против двери из этой комнаты, где произошло убийство, в прихожую, обозначенную цифрой I, стоял Никулин. Рядом с ним в комнате же стояла часть “латышей”. “Латыши” находились и в самой двери. Сзади них стоял Медведев.

Такое расположение названных лиц я описываю со слов Клещева и Дерябина. Они пополняли друг друга. Клещёву не видно было Юровского»[309].

Не менее интересные показания даёт и Ф. П. Проскуряков, который рассказывает об этом злодеянии со слов П. С. Медведева.

Так, будучи допрошенным Н. А. Соколовым 1–3 апреля 1919 года, он показал:

«По словам Медведева, Юровский будто бы такие объяснения привел Царской Семье: ночь будет “опасная”, т. е., как я понимаю, он им сказал, в верхнем этаже будет находиться опасно на случай, может быть, стрельбы на улицах, и поэтому потребовал, чтобы они все сошли вниз. Они требование Медведева исполнили и сошли в нижние комнаты в сопровождении Юровского, Никулина, Белобородова и этого курчавого, пузатого. Здесь были сам Государь, Государыня, Наследник, все четыре дочери, доктор, лакей, горничная и повар. Мальчика же (Л. И. Седнева. – Ю. Ж.), Юровский суток, кажется, за полтора приказал увести в ту самую комнату, где в стенах и полу было много следов пуль.

Встали они все в два ряда и немного углом вдоль не одной, а двух стен. Ни про какие стулья при этом Пашка мне не сказывал»[310].

А теперь попробуем сделать некоторые предварительные выводы. Общим из всего сказанного фигурантами дела является лишь численность намеченных палачами жертв. Что же касается мест их расположения и количества стульев, то здесь начинаются разногласия.

Так, П. С. Медведев утверждает, что Государыня, Государь и Наследник Цесаревич сидели на трёх стульях, которые принёс Г. П. Никулин. Но напрашивается вопрос – у него что, было три руки? Или же он ходил за ними два раза? А далее (если верить Ф. П. Проскурякову) он резко меняет свои показания и, не упоминая о стульях, заявляет, что «встали они в два ряда и немного углом вдоль не одной, а двух стен»…

Конечно, стараясь выгородить себя, Филипп Проскуряков вполне мог что-то напутать. А если, к тому же, учесть склонность этого человека к явным преувеличениям (для чего достаточно вспомнить его заявление в Ленинский районный Отдел социального обеспечения, в котором он ходатайствует о назначении ему персональной пенсии как участнику расстрела Романовых), то им вряд ли стоит придавать какое-либо значение. Тем более, что в момент убийства Царской Семьи он вместе со своим приятелем Е. А. Столовым был заперт в бане, так как накануне своего дежурства явился в ДОН пьяным.

Вот, собственно, и всё, чем располагало следствие. Поэтому нарисовать для себя интересующую нас картину на таких условиях весьма затруднительно. Однако это оказалось под силу курирующему следствие Генерал-Лейтенанту М. К. Дитерихсу, который так представлял себе картину убийства:

«Для расстрела вся Царская Семья и состоявшие при Них лица были поставлены, все вместе, у видимой стены, левее двери в кладовую. Расстрел производился почти в упор, из револьверов, а штыками и прикладами докалывали и добивали. По словам одного из участников, картина убийства была настолько ужасна, что он несколько раз выходил во двор, чтобы “освежиться”.

На основании детального ознакомления со следственными материалами и посещения места преступления, обстоятельства убийства Царской Семьи представляются мне следующими:

Около 2-х часов ночи с 16 на 17 июля 1918 г. в Ипатьевский дом прибыли пять “главных” комиссаров Областного Уральского Совета (комиссарами Совета вообще состояли: Белобородов – Председатель; Сафаров – еврей – член президиума, Голощекин – еврей – военный, Войков – еврей – сообщения, Поляков – еврей – юстиции, Сыромолотов – еврей – финансов, Сакович – друг Юровского – здравоохранения, Андреев – труда, Кузьмин – производства, Хотымский – земледелия, Меньшиков – транспорта, Юровский – еврей – комендантом и комиссаром “дома особого назначения”). (Из упомянутых комиссаров – Сафаров и Войков принадлежат к числу тех “Тридцати”, которые вместе с Лениным и Троцким были привезены в Петроград в запломбированных вагонах.)

В 2 часа ночи Члены Царской Семьи были разбужены и Им объявили, что их сейчас повезут. Члены Царской Семьи встали, умылись, оделись. В 3 часа ночи Их свели всех вместе вниз, и привели в указанную выше комнату. Здесь всех сгруппировали к указанной стене: Государь стоял посередине, перед ним Наследник, рядом Государыня, по сторонам Великие Княжны; в левом углу – доктор Боткин, еще левее, Анна Демидова: по правую сторону – лакей Седнев и повар Харитонов; всего 11 человек.

Против них выстроились: в центре – Юровский с двумя своими помощниками (из коих один был еврейского типа), по сторонам его – “главные”, по сторонах их – десять латышей (составлявших за последнюю неделю внутреннюю охрану и нанятых для сего Юровским), из коих фамилия одного – Пашка Берзин. К ним присоединился начальник охранной команды Павел Медведев (из рабочих Сысертского завода). Сзади, в дверях и в прихожей – охранники караульной команды, бывшие в эту ночь на дежурстве.

Юровский прочел постановление Областного Совета со смертным приговором и добавил: “таким образом, ваша жизнь покончена”.

На это Государь ответил: “Я готов”, Государыня и В. К. Ольга Николаевна перекрестились, перекрестился также и доктор Боткин. Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны лишились чувств. Наследник Цесаревич был “как в столбняке”. Анна Демидова “заметалась, защищаясь подушкой”.

Вслед за ответом Государя, Юровский выстрелил в упор в Государя и убил наповал. Одним выстрелом был убит и Наследник Цесаревич. За Юровским открыли револьверную стрельбу латыши и Павел Медведев. Стреляли много, торопясь.

Когда все оказались упавшими, то стрельбу прекратили и стали осматривать кто мертв, а кто еще жив. Живых добивали штыками и прикладами. В. К. Анастасия Николаевна оказалась не тронутой пулями, когда к Ней прикоснулись, то Она страшно закричала; тогда, ударом приклада Ее оглушили и докололи штыками. Долго не могли также убить Анну Демидову, которая металась вдоль левой стены; поэтому следы пуль видны в разных местах этой стены и даже в косяке входной двери»[311].

Вроде бы всё правильно: и нижняя комната дома Ипатьева, и поимённо перечисленные жертвы, и даже рассказ генерала о том, как все они приняли смерть, исходя из сведений, которыми располагало следствие… Непонятно лишь одно – кого подразумевал М. К. Дитерихс под «главными комиссарами»? Членов Президиума Исполкома Уральского Облсовета: А. Г. Белобородова, Б. В. Дидковского, Ф. И. Голощёкина, Г. И. Сафарова и Н. Г. Толмачёва – или же кого-то другого, как, например, П. Л. Войкова? Таким образом, получалось (если не придавать значения «еврейскому происхождению» П. Л. Войкова, Г. И. Сафарова, Ф. Ф. Сыромолотова и др.), что убийц было, как минимум, 19 человек. То есть в комнате убийства одновременно находилось 30 человек…

А теперь посмотрим, что скажут нам вновь открытые обстоятельства.

В 1919 году М. Н. Покровский со слов Я. М. Юровского составляет краткую записку, рассказывающую об обстоятельствах расстрела Царской Семьи. Как и следовало ожидать, интересующие нас сведения были крайне скудны:

«Ком[ендант] велел внести два стула. Ник[олай] посадил на один А[лексе]-я, на другой села А[лександра] Ф[едоровна]. Остальным ком[ендант] велел встать в ряд!»[312].

В 1922 году Я. М. Юровский, прибегнув к помощи своего старого уральского товарища Ф. Ф. Сыромолотова, уже по собственной инициативе пишет воспоминания «Последний царь нашёл своё место», в которых интересующий нас вопрос также освещён весьма скромно:

«Я распорядился, чтобы стулья принесли. Александра Федоровна села. Алексей также. Я предложил всем встать. Все встали, заняв всю стену и одну из боковых стен. Комната была очень маленькая. Николай стоял спиной ко мне»[313].

А вот, что сообщил о стульях в 1964 году на записи в Государственном Комитете при Совете Министров СССР по радиовещанию и телевидению бывший Помощник Коменданта ДОН Г. П. Никулин:

«Когда мы спустились в подвал, мы тоже не догадались сначала там даже стулья поставить, чтобы сесть (посадить арестованных. – Ю. Ж.) Потому что этот был… не ходил, понимаете, Алексей. [А] надо было его посадить. Ну, тут моментально, значит, поднесли это [– стулья].

Они так это, когда спустились в подвал, так это, – недоуменно стали переглядываться между собой… Тут же внесли, значит, стулья.

Села, значит, Александра Федоровна, наследника посадили…»[314]

Помимо этого Г. П. Никулин также сообщил, что их – непосредственных исполнителей казни – было всего восемь человек. (Об этом уже говорилось в одной из предыдущих глав.)

Однако даже эти малозначимые сведения всё же имеют для нас немаловажное значение хотя бы в той их части, благодаря которой наконец-то прояснилось количество принесённых стульев. А это, в свою очередь, сильно «подмывает» показания П. С. Медведева по их количеству.

В апреле 1925 года, стремясь хоть как-то улучшить своё и без того сложное материальное положение, бывший «латыш» В. Н. Нетребин решает напомнить о своих «революционных заслугах», для чего передаёт в Истпарт Свердловского Обкома ВКП(б) свои «Воспоминания участника расстрела Романовых Нетребина Виктора Никифоровича». Но в них также ничего, практически, не говорится по интересующему нас вопросу: «Введенные в комнату они были предупреждены о расстреле. Б/царь вышел вперед, а остальные сплотились в кучу»[315].

В преддверии 10-летнего юбилея освобождения территории Урала от войск Верховного Правителя Адмирала А. В. Колчака Истпарт Свердловского Обкома ВКП(б) выступил застрельщиком в деле сбора всякого рода воспоминаний о Гражданской войне на Урале, в том числе и о расстреле Царской Семьи. Свои воспоминания для Истпарта и Уральского Музея революции, связанные с охраной дома Ипатьева, написали бывшие красногвардейцы А. А. Стрекотин и Ф. В. Емельянов, а также и Г. Соколов, назначенный в караул уже после падения столицы «Красного Урала».

Среди перечисленных особую ценность для исследователей представляют «Личные воспоминания» А. А. Стрекотина, в которых он детально описывает расположение жертв и палачей в комнате убийства:

«Когда их ввели в комнату, то той же минутой вышел обратно ОКУЛОВ (Г. П. Никулин. – Ю. Ж.), проходя мимо меня, он проговорил “еще стул понадобился, видимо умереть-то на стуле хочется. Ну что, уж придется видимо принести”. Ушел. Вскоре идет обратно и несет стул. Когда их ввели в эту комнату, то та группа людей неизвестных мне вышла из комнаты и направилась к той комнате, в которую ввели арестованных. Я пошел за ними же, позабыв про свой пост. Они и я встали в дверях. ЮРОВСКИЙ, ЕРМАКОВ, ОКУЛОВ и МЕДВЕДЕВ находились в комнате с арестованными. ЮРОВСКИЙ скорым движением рук показывает арестованным, как нужно становиться, а тихим и спокойным голосом говорит “пожалуйста становитесь вот так, в ряд”, но все это происходило необычайно скоро. Арестованные стояли в два ряда. В первом ряду стояла царская семья, а во втором те 4-е человека. Наследник сидел на стуле. Кроме этого стула в комнате из мебели или еще какого инвентаря ничего не было. Крайним в первом ряду стоял царь, перед ним ЮРОВСКИЙ, он правую руку держал в кармане…»[316]

А вот это уже существенно в плане того, что Я. М. Юровский лично расставлял в ряд арестованных. (Немногим далее автор ещё вернётся к этому небезынтересному факту.)

В конце января 1934 года Я. М. Юровский по личным делам посещает Свердловск, где 1 февраля выступает на «Совещании Старых Большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале» со своим сообщением о пребывании и расстреле Царской Семьи в доме Ипатьева. Касаемо же темы интересующего нас вопроса, он сообщает присутствующим следующее:

«Когда я привел их туда, велел им всем встать к стенке в дверях. Они смотрят на меня и начинают говорить о том, что нет стульев и некуда сесть. Николай нёс Алексея на руках. У него болела нога. Я велел принести два, три стула, на один из них села Александра Федоровна, на другой Алексей. Другие все встали в ряд, Александра Федоровна – по правую сторону, с ней дочери. Алексей – по левую и против него – Николай. Затем, рядом, за ними – Демидова, которая также была здесь»[317].

В ноябре 1952 года в Центральный Музей Революции СССР из Партийного архива Свердловского Обкома КПСС был передан машинописный текст «Расстрел бывшего царя» (воспоминания П. З. Ермакова), в котором уже покойный к тому времени цареубийца вспоминал:

«Хорошо сохранилось у меня в памяти с 1 фланга сел Николай, Алексей, Александра, старшая дочь Татьяна, далее доктор Боткин сел, потом фрейлина и дальше все остальные»[318].

Но этому источнику не стоит придавать должного внимания, так как все свои воспоминания об убийстве Царской Семьи П. З. Ермаков писал на основе книги П. М. Быкова «Последние дни Романовых», ибо к моменту свершения этого «акта революционного возмездия» прибывший в ДОН П. З. Ермаков был настолько пьян, что мало что помнил… Посему, в его «воспоминаниях» и присутствует такое невероятное количество стульев!

В качестве ещё одного свидетельства не лишним будет привести отрывок из воспоминаний цареубийцы М. А. Медведева (Кудрина), которые в 1963 году под названием «Расстрел Царской Семьи Романовых в городе Екатеринбурге в ночь на 17 июля 1918 года» были записаны с его слов и которые многое дополняют ко всему сказанному:

«Когда все вошли в нижнюю комнату (в доме очень странное расположение ходов, поэтому нам пришлось сначала выйти во внутренний двор особняка, а затем опять войти в первый этаж), то оказалось, что комната очень маленькая. Юровский с Никулиным принесли три стула – последние троны приговоренной династии. На один из них, ближе к правой арке, на подушечку села царица, за ней стали три старшие дочери. Младшая – Анастасия почему-то отошла к горничной, прислонившейся к косяку запертой двери в следующую комнату – кладовую. В середине комнаты поставили стул для наследника, правее сел на стул Николай II, за креслом Алексея встал доктор Боткин. Повар и лакей почтительно отошли к столбу арки в левом углу комнаты и стали у стенки. Свет лампочки настолько слаб, что стоящие у противоположной закрытой двери две женские фигуры временами кажутся силуэтами и только в руках горничной отчетливо белеют две большие подушки.

Романовы совершенно спокойны – никаких подозрений. Николай II и Боткин внимательно рассматривают меня с Ермаковым, как людей новых в этом доме. Юровский отзывает Павла Медведева, и оба выходят в соседнюю комнату. Теперь слева от меня против царевича Алексея стоит Гриша Никулин, против меня – царь, справа от меня – Петр Ермаков, за ним пустое пространство, где должен встать отряд латышей.

Стремительно входит Юровский и становится рядом со мной. Царь вопросительно смотрит на него. Слышу зычный голос Якова Михайловича:

– Прошу всех встать!

Легко, по-военному встал Николай II; зло, сверкнув глазами, нехотя поднялась со стула Александра Федоровна. В комнату вошел и выстроился как раз напротив нее и дочерей отряд латышей: пять человек в первом ряду, и двое – с винтовками – во втором. Царица перекрестилась. Стало так тихо, что со двора через окно слышно, как тарахтит мотор грузовика»[319].

Вспоминая о событиях тех дней по прошествии более 45 лет, М. А. Медведев (Кудрин), конечно же, мог запамятовать кое-какие мелкие детали. И, тем не менее, его воспоминания, в отличие от большинства таковых на эту тему, отличаются исключительной правдивостью и достоверностью изложенных в них фактов. Посему, нет ничего удивительного в том, что спустя годы он, как любой другой человек преклонного возраста, мог перепутать количество всё тех же стульев. И всё же М. А. Медведев (Кудрин) – единственный, кто даёт наиболее правильную картину «расстановки сил», то есть месторасположения палачей в комнате. А, изучая документы семейного архива Медведевых, я лишний раз смог убедиться в том, что бывший чекист обладал завидной памятью на все те события, которые происходили с ним на протяжении жизни.

И, наконец, последнее из приведённых свидетельств – воспоминания ещё одного цареубийцы – бывшего Начальника пулемётной команды ДОН А. Г. Кабанова, написанные им во второй половине 50-х годов минувшего века:

«Не говоря ни слова, Николай Романов взял своего сына на руки и пошел по лестнице вниз, а за ним пошли и все остальные члены его семьи, вошли в приготовленное им внизу помещение. Николай посадил на венский стул сына и сам [в]стал посереди комнаты, а все остальные [встали] справа и слева фронтом, лицом к двери. В прихожей стояли руководители области»[320].

А в 1965 году А. Г. Кабанов, отвечая на вопросы сына М. А. Медведева (Кудрина) – историка-архивиста М. М. Медведева, писал по этому поводу:

«…сам акт ликвидации династии Романовых в то время и в той обстановке был актом чрезвычайно ответственным, и поэтому у всех у нас участвующих в казни нервы были напряжены до последнего придела. Поэтому было невозможно думать о том, чтобы сосчитать присутствующих или запомнить их фамилии и внешность. Но я хорошо помню, что когда мы все участвующие в казни подошли к раскрытой двухстворчатой двери помещения казни, то получилось три ряда стреляющих из револьверов, причем второй и третий ряды стреляли через плечи впереди стоящих исполнителей, и рук, протянутых с револьверами в сторону подлежащих казни, было много и они были так близко друг к другу, что впереди стоящий товарищ получил ожог тыловой стороны кисти от выстрела позади стоящего соседа»[321].

Итак, из всего здесь сказанного можно сделать следующие выводы:

• Первое. Количество убийц, – ибо назвать их палачами было бы неверно – не превышало 7-ми человек. (Как мы знаем, П. С. Медведев был отправлен на улицу «слушать выстрелы» и поэтому не принял участие в убийстве.)

• Второе. Г. П. Никулин принес в комнату два стула, а не три.

• Третье. По первоначальному плану Я. М. Юровского 11 намеченных жертв должны были быть выстроены в один ряд таким образом, чтобы напротив каждой из них находилось бы по убийце-палачу. После чего каждый из них должен был выстрелить в область сердца своей жертвы. Однако этот план не удался, так как убийц, в конечном итоге, оказалось не 11, а 7.

• Четвёртое. Пытаясь построить в один ряд будущие жертвы, Я. М. Юровский вскоре понял, что из-за небольших размеров комнаты сделать этого ему не удастся. А после того, как Государыня Императрица и Наследник Цесаревич были усажены на стулья, это стало и вовсе невозможным. Ибо размеры комнаты составляли 7 аршин 8 вершков на 6 аршин 4 вершка, что в переводе на более понятную метрическую систему означает: 5 м 32 см на 4 м 44 см.

• Пятое. После того, как Государыня и Наследник Цесаревич расположились на стульях, будущие жертвы расположились в два ряда двумя условными группами (мужской и женской) следующим образом:

◦ В правой части комнаты находилась «женская группа». Ближе к окну восседала на венском стуле Государыня. Справа от Неё и за её спиной находились три Августейших Дочери: Великие Княжны Ольга Николаевна, Татьяна Николаевна и Мария Николаевна. Младшая дочь – Великая Княжна Анастасия Николаевна сначала находилась от Них чуть поодаль, прислонившись к столбу арочного свода Восточной стены, а затем «…почему-то отошла к горничной, прислонившейся к косяку запертой двери в следующую комнату – кладовую». Рядом с ней заняла своё место Камер-Юнгфера А. С. Демидова.

◦ В левой части комнаты, ближе к её середине, немного вынесенный вперёд, находился стул, на который Государь усадил больного Сына, предварительно подложив под его спину подушку. Причём стул, на котором сидел больной ребёнок, по отношению к стулу, на котором сидела Государыня, выдавался несколько вперёд. Сам же Государь занял Своё место чуть правее от этого стула, повернувшись спиной к входной двери и частично закрыв своим телом Алексея Николаевича, и в ожидании дальнейших событий изредка перебрасывался отдельными фразами с Государыней… За стулом Наследника Цесаревича стоял Лейб-Медик Е. С. Боткин. В самой правой части Восточной стены встал Старший повар И. М. Харитонов, а рядом с ним – Лакей А. Е. Трупп.

• Шестое. После того, как П. С. Медведев был отправлен Я. М. Юровским на улицу «слушать выстрелы», в комнату зашли убийцы. Как мы уже знаем, их (без П. С. Медведева) было 7 человек.

Справа от М. А. Медведева, стоящего напротив Государя, находился П. З. Ермаков, а слева, напротив Наследника Цесаревича, – Г. П. Никулин. Рядом с Г. П. Никулиным, чуть поодаль от него в сторону Западной стены, займёт своё место Я. М. Юровский, который затем и вовсе отойдёт ближе к выступу Западной стены, расположенному в правой части этой комнаты.

А теперь автор позволит себе реконструировать расположение других лиц, находящихся в комнате убийства.

Скорее всего, за спинами стоящих в первом ряду Г. П. Никулина, М. А. Медведева (Кудрина) и П. З. Ермакова заняли свою позицию С. А. Бройд и А. Я. Биркенфельд (А. Т. Паруп). За их спинами встали введённые в комнату пять этнических «латышей», отказавшихся «стрелять в девиц» (речь о них уже шла в одной из предыдущих глав). Непосредственно в дверном проёме заняли свои места два сопровождавших их «латыша» русского происхождения (В. Н. Нетребин и, вероятнее всего, Черняк) с винтовками, одна из которых была системы Винчестера мод. 1895 года с примкнутым к ней клинковым (ножевидным) штыком.

В соседней комнате находился оставивший свой пост караульный А. А. Стрекотин, рядом с которым к началу убийства оказался спустившийся с чердака А. Г. Кабанов, принявший в убийстве участие по собственному почину. Не подлежит также сомнению, что в этой же самой комнате оказался и возвратившийся с улицы П. С. Медведев. Наблюдая за происходящий через дверной проём, он вскоре не выдержал и под впечатлением от этой бойни переместился ближе к входу в дом со стороны Вознесенского переулка.

А теперь давайте рассмотрим, как трактуют эти, ставшие всеобщим достоянием факты, некоторые исследователи, после чего сравним реалии с досужими вымыслами…

Пожалуй, первым исследователем, сделавшим предположение на этот счёт, стал тогда ещё мало кому известный кандидат экономических наук О. А. Платонов, которому в 1991 году удалось выпустить в свет свою книгу под весьма нескромным названием «Убийство Царской Семьи». Не вдаваясь в анализ, он писал:

«Команда уже готова, в неё входят сам Юровский Я. Х., Ермаков П. З., Медведев П. С., Никулин Г. П., Ваганов С. и семь иностранных наёмников (привлечённых сладким пайком и возможностью помародёрствовать). За их спиной стоят охранники из караульной команды [ – ] Стрекотин, Нетребин и другие. (…) Затем Юровский свёл их по лестнице в подготовленную комнату. В комнате бывший император Николай Александрович (род. 1868), бывшая императрица Александра Фёдоровна (род. 1872), их сын наследник престола четырнадцатилетний царевич Алексей, их дочери: двадцатитрёхлетняя Ольга, двадцатиоднолетняя Татьяна, девятнадцатилетняя Мария и семнадцатилетняя Анастасия, личный врач царской семьи Евгений Сергеевич Боткин, личный повар Харитонов, царский лакей Трупп и комнатная девушка царицы Анна Демидова. В комнате нет мебели, Александра Фёдоровна просит принести стулья. Приносят два стула. На один сажают её саму, на другой – царевича Алексея. На некоторое время устанавливается напряжённое молчание. По установленному сигналу входят двенадцать человек»[322].

То есть, по мнению О. А. Платонова, Царская Семья некоторое время пребывала в комнате одна… Ну, а что касается исполнителей-интернационалистов, тут, как говорится, старая, давно набившая всем оскомину «майеровская песня».

В отличие от О. А. Платонова, писатель Э. С. Радзинский был первым, кто обратил внимание на то, как Я. М. Юровский выстраивал узников в ряд. И именно он в своей книге «Господи… спаси и усмири Россию» с подачи позвонившего ему бывшего разведчика пришёл к выводу, что комендант, как бывший фотограф, захотел перед расстрелом запечатлеть Царскую Семью для истории. И в силу этого предположения даже назвал одну из глав книги «Фоторасстрел»:

«Как всё, оказывается, просто! Ну, конечно же, он придумал, будто Семью собираются фотографировать. Возможно, даже пошутил, что он-де бывший фотограф. Отсюда его команды, о которых пишет Стрекотин: “Станьте налево… а вы направо”. И отсюда спокойное подчинение всех действующих лиц этой сцены. А потом, когда они встали, ожидая, что внесут фотоаппарат…»[323]

Совершенно по-другому видел «расстановку сил» в комнате убийства, к сожалению, ныне покойный профессор УрГУ искусствовед Г. Б. Зайцев. Он, пожалуй, был первым, кто после английских исследователей А. Саммерса и Т. Мангольда – авторов нашумевшей на Западе книги «Дело царя» – описал её в своей работе «78 дней» (Журнал «Урал», № 6, 1993):

«Итак, от левой, северной стены, к правой, южной, если смотреть от дверей, слева направо в первом ряду разместились: Татьяна, Александра Федоровна (сидя), Боткин (конечно, стоя – не мог же он сидеть при стоящей Александре Федоровне), Алексей (сидя), Николай II (со слов П. Жильяра – на одном стуле с Алексеем). Очевидно, они не были вытянуты по струнке: Николай II вместе с Алексеем были чуть впереди (он оборачивался потом к своей жене). Боткин, Александра Федоровна и Татьяна, чуть отступя.

Во втором ряду, у стены, от северо-восточного угла, где арочка, до двери в угловую комнату стояли: в углу Демидова с двумя подушками, три великие княжны (порядок их не установлен). Затем, после закрытой двери в угловую комнату, в малом простенке стояли слева направо Харитонов и Трупп (помните: он стоял в затылок Николаю II).

Ясно, как стояли и палачи: справа у южной стенки, напротив Николая II стоял Юровский. Левее него Никулин. Еще левее, у северной стенки, в ряд стояло четверо “латышей”, а за ними еще трое. У дверей западной стены, кроме трех оставшихся “латышей”, стояли Медведев, который, похоже, на время расстрела уходил. За ним, уже в прихожей, стоял любопытный Окулов (Г. П. Никулин. – Ю. Ж.), оставивший свой пост, и А. Стрекотин. Справа от двери, у западной стенки, стояли Ермаков, Ваганов, Войков, Голощекин, Белобородов, Костоусов и, возможно, Хохряков. Густо получается в этой комнате, не 22, как в официальной версии, а около 30! Там еще в прихожей топчется Мейер со своими товарищами.

Итак, жертвы расставлены, палачи тоже. Наступает следующий эпизод»[324].

И ведь что характерно – стоило только А. А. Стрекотину ошибиться, назвав в своих воспоминаниях Г. П. Никулина «Окуловым», как этот мифический персонаж по мнению некоторых исследователей уже стал бесспорным фигурантом «царского дела»! Однако если всё же правильно подсчитать количество людей, находившихся в комнате убийства по версии уважаемого Георгия Борисовича, то их в таком случае будет не «около 30», а целых 31 человек! (Это при условии, что мифический «Окулов» и А. А. Стрекотин стояли в прихожей, то есть в соседней комнате.)

Профессор кафедры истории УрГУ, доктор исторических наук И. Ф. Плотников в своей книге «Правда истории. Гибель Царской Семьи» достаточное место уделяет описаниям личности убийц – причём, как реальным, так и вымышленным. Наряду с этим, огромный интерес для будущих исследователей представляет версия Ивана Фёдоровича о прибытии из Москвы в Екатеринбург летом 1918 года возможного «куратора» этого убийства – сотрудника ВЧК А. Е. Лисицына, который являлся доверенном лицом Я. М. Свердлова и Ф. Э. Дзержинского. Однако вопрос о том, как располагались в комнате убийцы и их жертвы, И. Ф. Плотников проводит лишь в виде сравнительного анализа свидетельских показаний непосредственных участников этого злодеяния, на которые автор настоящего издания уже ссылался ранее.

Но более всего из написанного за последнее время, меня, как автора и исследователя, поразило интервью с Директором Российского центра судебно-медицинской экспертизы Минздравсоцразвития РФ В. В. Колтыпиным и главным научным сотрудником означенного центра А. В. Ковалёвым, которое они дали для журнала «Достоинство» в декабре 2009 года[325]. Поскольку текст этого интервью весьма интересен, думается, что есть смысл воспроизвести большую его часть, которая непосредственно касается освещаемого нами вопроса:

«(…) – Уважаемые эксперты, что было дальше? Кто где стоял, кто в кого стрелял? Можно ли ответить на эти вопросы сейчас, 90 лет спустя, если свидетели и палачи сами путались в показаниях?

– Действительно, есть 11 версий. Ситуационная экспертиза, которую мы проводили, должна была [так в тексте!] с использованием всех материалов уголовного дела, с учетом всех имеющихся на стенах и на телах повреждений и всех версий, в том числе, дать наиболее верную картину. Перед нами как бы две задачи ставилось: с одной стороны, независимо от всяких версий реконструировать происходящее событие, а, с другой стороны, все-таки итоговая версия должна быть приближена к каким-то из существующих.

Все воспоминания участников и свидетелей расстрела можно разделить ровно на две группы: те, кто очень хорошо помнит, кто где стоял из Императорской семьи и ее окружения (Юровский, Медведев и Медведев (Кудрин), а вторая группа – это те, кто очень хорошо помнит, кто где стоял из расстрельщиков (Никулин и Якимов (со слов постовых Клещёва Ивана и Дерябина Никиты)).

– И вы можете теперь нарисовать объективную картину?

– Да. Но первый вопрос, который возник у нас при проведении этой реконструкции: а вообще могли ли все 22 человека поместиться в комнате размером 4,5 на 5,5 метра? В официальной версии утверждается, что было и расстрелянных и расстрельщиков, каждому из которых было расписано, в кого стрелять. Мы попытались разместить 22 человека с учетом их размерных характеристик в этом помещении – невозможно, палачи перестреляют и друг друга.

Составили возможную графическую реконструкцию и увидели, что более близка к ней версия Кабанова. Почему? Потому что он тоже говорит, что все 11 человек не находились в комнате, часть из них стояли в дверном проеме. Стрелять же, находясь в двух шеренгах, из-за спин, это просто опасно.

Поэтому итоговая версия основана на предложенных воспоминаниях – это раз, она основана на зафиксированных повреждениях на стенах комнаты от пуль в деле Н. Соколова и И. Сергеева, где все выверено с точностью до сантиметра – это два, и ещё – на исследовании повреждений екатеринбургских останков – это три. Причем: останки тут не главное, мы и без них смогли бы реконструировать события. Наоборот, повреждения на останках лишь подтверждают нашу версию о том, как происходил расстрел.

– Узников привели в подвал, что дальше? Кто из них куда вcтaл?

– Вдоль восточной стены от левой арки до левого косяка двери располагались: камер-лакей [камердинер] Алоизий [Алексей] Егорович Трупп, старший повар Иван Михайлович Харитонов и комнатная девушка Анна Степановна Демидова. В проекции левой створки двери на восточной стене располагалась одна из Великих княжон. В правом дальнем углу комнаты, в проекции правой створки двери на восточной стене, располагалась Императрица Александра Федоровна, а за ней стояли три Великие княжны. Император Николай Александрович располагался в левой половине комнаты, впереди Цесаревича Алексея. За Цесаревичем впереди Труппа и Харитонова располагался лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин.

– Но Юровский и Медведев не совсем одинаково описывают, как стояли княжны. Один говорит, что они стояли как бы вряд, другой – что между княжнами и Демидовой был промежуток…

– А противоречия тут никакого нет. Медведев и Юровский стояли в разных углах комнаты и ракурсно совсем по-разному воспринимали стоящих (это хорошо видно на схеме и еще раз подтверждает достоверность нашей итоговой версии).

– А палачи встали напротив жертв?

– Не совсем. Юровский, наиболее вероятно, находился в правом углу комнаты у западной стены. В самой комнате помимо него, наиболее вероятно, находились еще 5 человек, разместившись вдоль западной стены в одну шеренгу. Среди них могли быть Никулин, Ермаков и Медведев (Кудрин). В проеме входной двери могли находиться еще два человека – Медведев П. С. и Кабанов. Остальные могли находиться вне комнаты.

Нельзя исключить, что к моменту начала расстрела в комнате находился один Юровский и зачитывал приговор, а остальные исполнители располагались в дверном проеме и вне комнаты. Затем, после начала стрельбы из дверного проема, часть исполнителей могла перемещаться из комнаты номер I (прихожей) в комнату номер II, где непосредственно и происходил расстрел.

– Может, занимаясь реконструкцией, вы нашли что-то новое, противоречащее официальной версии?

– Прежде всего, вопреки официальной версии, будто все роли были распределены: кому в кого стрелять, все стреляли только в двух человек – в наследника в первую очередь…

– В Алексея?

– Да! Это в официальной версии такая щадящая формулировка, мол, вынужденно расстреляли и наследника. Практически все целились именно в него, и уж во вторую очередь в отрекшегося Императора. На это указывает преимущественная локализация огнестрельных повреждений стен и пола в левой половине комнаты – 25 повреждений из 31. Затем стали стрелять во всех остальных членов Императорской семьи и её окружение.

– В воспоминаниях каждый из палачей с гордостью берет на себя первый выстрел по Царю…

– В сущности, так и было, ведь первый залп предназначался Цесаревичу и Царю.

– Но Алексея же пришлось потом добивать… Что, его пули не брали?

– Сейчас ответ на этот вопрос есть. Один из участников вспоминает, что когда Юровский объявил о расстреле, то Николай повернулся к нему спиной. Зачем? Он закрыл своим телом сына, потому одна из пуль попала Николаю Александровичу в затылок.

– Она и стала смертельной?

– Трудно установить очередность выстрелов, ведь в него попало не менее четырех пуль. А всего было, судя по повреждениям стен дверей, 33 выстрела.

– А что же с женщинами?

– Они – шестеро – стояли в левой части комнаты и, судя по повреждениям стены, в них почти не стреляли. Обратите внимание, все пулевые повреждения, практически 90 %, на стороне, где Николай и Алексей, а здесь – всего три пули в стене…

За женщинами в полуметре были двери. Открытые, закрытые – не знает никто. Обычный человек инстинктивно при первых же выстрелах попытался бы открыть их, убежать. А что делают княжны… Они бросаются к Царю и своими телами закрывают отца и брата. Это единственное объяснение траекториям некоторых пуль, по ним видно, что стреляли по движущемуся человеку.

Никто не побежал к двери, потому на ней всего два огнестрельных повреждения. Побежали бы все к двери – и стреляли бы все по дверям.

– Теперь становится понятным, почему Алексей умер не сразу…

– Да, это вполне вписывается в версию, что его закрыли своими телами отец и сестры.

– А когда вы делали эту экспертизу, для вас важны были только сантиметры-миллиметры? Или чувства включались тоже?

– Вы думаете, эти фигурки переставлять – эмоций не надо? Такой негатив накопился за время работы, что все они ожили»[326].

На первый взгляд может показаться, что комментарии этих учёных мужей абсолютно логичны и безгрешны с научной точки зрения. Но, это, повторяю, только лишь на первый взгляд. Ибо при более внимательном ознакомлении с этим интервью можно заметить немало ошибок и всякого рода погрешностей. И дело здесь совсем не в том, что эти уважаемые люди не обладают должной квалификацией и опытом работы. Наоборот, автор нисколько в этом не сомневается. Просто отдельные вопросы так называемого «Царского Дела» столь специфичны, что, не посвятив его изучению годы жизни, любой, даже самый квалифицированный специалист может допустить весьма существенные ошибки.

В данном же случае В. В. Колкуткин и А. В. Ковалёв были ознакомлены только лишь с двумя видами источников. А именно:

● с отдельными материалами начального периода Предварительного Следствия за 1918–1919 г.г.;

● с нарративными источниками, написанными в более поздние годы в виде воспоминаний оставленных лицами, имевшими непосредственное отношение к убийству Царской Семьи.

А чтобы не быть голословным, автор позволит себе разобрать на наглядных примерах наиболее слабые места этого интервью.

● Первое. Предположение об 11-ти версиях выглядит весьма эффектно. Однако не следует забывать, что за таковые авторы посчитали показания, данные в ходе следствия:

• Летеминым М. И. – за 1918 год;

• Медведевым П. С. – за 1919 год;

• Проскуряковым Ф. П. – за 1919 год;

• Якимовым А. А. – за 1919 год,

а также воспоминания, написанные поименованными далее лицами в разные годы:

• Ермаковым П. З. – в 50-е годы;

• Кабановым А. Г. – в 50-е годы, в 1965 и 1966 годах;

• Медведевым (Кудриным) М. А. – в 1956 и 1963 годах;

• Нетребиным В. Н. – в 1925 и, возможно, в 1941 годах;

• Никулиным Г. П. – в 1964 году;

• Стрекотиным А. А. – в 1928 и 1932 годах;

• Юровским Я. М. – в 1919, 1922 и 1934 годах.

● Второе. Исходя из сказанного, не совсем ясно, что данные эксперты подразумевали под «официальной версией», если Членов Царской Семьи признали жертвами политических репрессий только лишь 1 октября 2008 года?

● Третье. При составлении графической реконструкции не были учтены пропорции комнаты, что частично повлекло за собой неправильную схему расположения в ней палачей и жертв.

● Четвёртое. Я. М. Юровский не мог даже короткое время находиться в комнате один, поскольку, когда жертвы были введены в комнату, вместе с ними находились Г. П. Никулин, П. З. Ермаков, М. А. Медведев (Кудрин) и др., о чём более чем ясно сказано в воспоминаниях последнего.

● Пятое. Версия о том, что все убийцы в первую очередь стреляли в Наследника Цесаревича, а уж только во вторую – в Государя, несостоятельна. Ибо Государь был самой «лакомой мишенью». Поэтому не случайно, опередив Я. М. Юровского на какие-то секунды, М. А. Медведев (Кудрин) поспешил открыть стрельбу, выстрелив в Него не менее пяти раз. И уже только вслед за ним выстрелили П. З. Ермаков и другие.

● Шестое. Если на время принять на веру данную версию экспертов, то тогда почему направления выстрелов, обозначенных на схеме пунктирными линиями, тянутся лишь в сторону Государя?

● Седьмое. Причина живучести Наследника Цесаревича кроется отнюдь не в том, что Государь закрыл его Своим телом. Ведь ещё до того, как Я. М. Юровский обратился к нему, Он стоял, повёрнувшись лицом в сторону всех присутствующих и перебрасывался отдельными фразами на английском языке с Государыней.

● Восьмое. Было бы весьма любопытно узнать, из каких таких источников уважаемые эксперты извлекли информацию о том, что одна из пуль попала Государю в затылок? Ведь, насколько мне известно, при проведении всевозможных комплексных экспертиз останков, изъятых в 1991 году (на предмет принадлежности оных к Царской Семье), профессором В. Л. Поповым были проведены судебно-стоматологические и судебно-баллистические экспертизы, в ходе которых были выявлены все имеющиеся на них огнестрельные повреждения. Так вот на черепе № 4 таковых не было обнаружено. А вот на рёбрах скелета под этим же номером – да. (В этом можно легко убедиться, прочитав работу В. Л. Попова «Идентификация Царской Семьи Романовых (судебно-стоматологические и судебно-баллистические экспертизы)[327].)

Но, пожалуй, самым интересным является то, что кандидат медицинских наук А. В. Ковалёв (в то время ассистент кафедры судебной медицины Военно-медицинской академии им. С. М. Кирова), выступавший в 1994 году на проходившей в Екатеринбурге научной конференции «Последняя страница истории Царской Семьи: итоги изучения екатеринбургской трагедии» с докладом «Экспертиза огнестрельных повреждений на костных объектах», как и В. Л. Попов, ни словом не обмолвился о каких-либо огнестрельных повреждениях, имевшихся на черепе № 4. А заявил следующее:

«Повреждения, похожие на огнестрельные, имеются на нижних краях рёбер скелета № 4. Окончательно вопрос об их принадлежности будет решён после завершения спектрального исследования. Дело в том, что на рёбрах отмечены ещё и посмертные изменения краёв, которые могли наложиться на имевшиеся при жизни огнестрельные. Тем не менее, абсолютно исключить отсутствие огнестрельных повреждений на скелете № 4 мы не можем»[328].

● Девятое. Уважаемые эксперты сообщают, что общее количество произведённых убийцами выстрелов (судя по повреждениям стен и дверей) составило цифру 33. (Кстати, забыв упомянуть при этом о повреждениях в полу, которые также вписываются в это число!) Ведь при осмотре комнаты нижнего этажа в доме Ипатьева И. А. Сергеевым и Н. А. Соколовым в 1918–1919 г.г., действительно, было обнаружено 33 следа от прямого попадания пуль, которые распределись следующим образом:

• Восточная стена – 23 пулевых попадания;

• Западная стена – 1 пулевое попадание;

• Южная стена – 3 пулевых попадания;

• Пол – 6 пулевых попаданий.

Значит, 33 выстрела мы уже имеем. Однако из этого отнюдь не вытекает того, что по жертвам было произведено точно такое же количество выстрелов, в чём нас пытаются убедить упомянутые эксперты. И свидетельствами сему – следующие факты.

• В 1919 году Генерал-Лейтенант М. К. Дитерихс передал Н. А. Соколову одну пулю от револьвера Нагана, обнаруженную при осмотре района заброшенных шахт и прилегающей к ней местности.

• В 1991 году при вскрытии могильника с человеческими останками в районе Мостоотряда № 72 (Поросёнков лог) было изъято 12 пуль к оружию разных систем. А в ходе судебно-медицинского исследования этих останков, оказалось, что двое из них имеют частично сохранившиеся мягкие ткани, находящиеся в состоянии жировоска, в которых были обнаружены ещё две пули: одна – револьверная, а другая – пистолетная.

• В 1993 году в районе заброшенных шахт бывшего Урочища Четыре Брата энтузиастами фонда «Обретение» проводились поисковые работы, в ходе которых были обнаружены 6 пуль к револьверу Нагана.

• В 2007 году в ходе работ, проводимых членами поискового отряда «Горный щит» в районе мемориала Романовых, были обнаружены фрагменты костных останков двух, подвергшиеся сильному действию огня. В ходе проведённых экспертиз удалось установить, что таковые принадлежат Наследнику Цесаревичу и его сестре – Великой Княжне Марии Николаевне. Из места их обнаружения были также изъяты фрагменты керамической посуды (кувшинов с серной кислотой) и три пистолетные пули, одна из которых была идентичной по отношению к ранее найденным.

А теперь, уважаемые эксперты, мне хотелось бы спросить: так сколько всё же было сделано выстрелов: 33 или не менее 55-ти?

● Десятое. Весьма оригинальным (если только это слово уместно в данном контексте) и небезынтересным выглядит заявление экспертов о том, что Великие Княжны бросились к Государю «и своими телами закрывали отца и брата». А как же тогда более близкая к реконструкции «версия Кабанова»? Ведь это именно А. Г. Кабанов писал в письме М. М. Медведеву, что:

«Когда я слез с чердака, то увидел такую картину: две младших дочери царя, прижавшиеся к стенке, сидели на корточках и закрывали головы руками, а в их головы в это время двое стреляли»[329].

Видите разницу? То есть, не кинулись закрывать своими телами Отца и брата, а пытаясь спастись, переместились в левую часть комнаты, где, прижавшись к стене, со страху присели на корточки. А уж в какие части их тел стреляли убийцы, А. Г. Кабанов вряд ли мог видеть, находившись в то время в соседней комнате…

Вот, в принципе и всё, о чём мне вкратце хотелось бы сказать на означенную тему. Тему, к которой следует подходить не с кондачка, а со вниманием и, я бы даже сказал, с некой долей педантичности, что ли… А для этого всем нам – исследователям «царской темы» – надо объединять свои усилия.

Глава 12

Каббала или «проба пера»?

После того, как в 1923 году в Берлине вышла книга Р. А. Вильтона «Последние дни Романовых», в среде русской эмиграции повелись разговоры о каббалистических надписях, начертанных на стене той самой «расстрельной» комнаты дома Ипатьева. Одна из таковых (обнаруженная И. А. Сергеевым) являла собой строфу из поэмы «немецкого еврея» Г. Гейне «Валтасар», а другая – «каббалистическая» (обнаруженная Н. А. Соколовым при повторном осмотре дома Ипатьева) представляла собой изображение в виде четырёх загадочных символов. А ещё под этой же самой «каббалистической надписью» был обнаружен целый столбец цифр, о котором будет сказано немногим позднее.

Так, Р. А. Вильтон, в частности, писал:

«Изречение из Гейне о Валтасаре, написанное на обоях комнаты, где произошло убиение царской семьи, сделано справа у самого входа, а рядом с окном, как раз против того места, где был убит сам Царь, оказалась каббалистическая надпись. Вот как сказано в протоколе осмотра:

“На самом краю подоконника чернилами сделаны одна под другой три надписи: «1918 года» «148467878 р», а вблизи их написано такими же чернилами и тем же почерком «87888»”;

В некотором расстоянии от этих надписей на обоях стены такими же чернилами и такими же толстыми линиями написаны какие-то знаки, имеющие следующий вид:

Читатель, если он посвящен в тайны, поймет»[330].

Вот такая, чисто журналистская, интрига. И ничего более…

Но многие читатели, поняли так – обе надписи являются бесспорными доказательствами «заговора Всемирного Сиона», ставившего целью убийство Русского Православного Царя.

Правда, они не знают того, что Р. Вильтон, мягко говоря, не совсем точно процитировал Протокол дополнительного осмотра дома Ипатьева от 15–25 апреля 1919 года, опустив в его тексте без всякого отточия ещё одну надпись из цифр.

Ибо у Н. А. Соколова эти строки выглядят в следующем виде:

«(…) на самом краю подоконника чернилами черного цвета, весьма толстыми линиями (выделено мною. – Ю. Ж.) сделаны одна под другой три надписи: “24678 ру. года”, “1918 года”, “148467878 р” (выделено мною. – Ю. Ж.), а вблизи их написано такими же чернилами и тем же почерком “87888” (выделено мною. – Ю. Ж.)»[331].

Скорее всего, усечение текста было сделано для того, чтобы у читателя не возникало подозрений, что эти цифры – не более чем обыкновенные денежные подсчёты.

Небезынтересно также и то, что эти денежные подсчёты, выдаваемые упомянутым автором за «загадочные надписи», на деле (согласно записи в упомянутом протоколе Н. А. Соколова) оказались написанными на обоях «в расстоянии полувершка» от всех прочих надписей. То есть не «в некотором расстоянии», как писал Р. Вильтон, а в непосредственной близости. А уж если быть ещё более точным, то всего в двух сантиметрах! И такая деталь – «каббалистические» знаки и цифры написаны одним почерком.

Попробуем разобраться в этом хитросплетении мистики, домыслов и таинственных надписей. Для этого снова обратимся к книге Р. Вильтона.

«На стене низкой комнаты, когда следователь в нее вошел, виднелась немецкая надпись-цитата из Гейневской поэмы Belsazer:

“Belsatzar ward in selbiger Nacht Von seinen Knechten umgebracht.” (Выделено мною. – Ю. Ж.) (Валтасар был этой ночью убит своими слугами).

Еврей “с черной, как смоль, бородой”, прибывший, по-видимому, из Москвы с собственной охраной к моменту убийства в обстановке крайней таинственности, – вот вероятный автор надписи, сделанной после убийства и после ухода “латышей”, занимавших полуподвальное помещение; последние были на это по своему низкому умственному развитию совершенно неспособны.

Во всяком случае, тот, кто сделал эту надпись, хорошо владел пером (или точнее карандашом). Он позволил себе даже каламбур с именем царя (Belsatzar вместо Belsazer); монарх этот расположением евреев не пользовался, хотя зла пленным евреям не причинял. Понятен намек на Библию. Николай тоже зла евреям не сделал; их было много среди его подданных, но он их не любил: то был в глазах Израиля грех смертный. И ему устроили тяжкую смерть, – быть убитым своими»[332].

Возникает вопрос – а откуда данный автор узнал об этой надписи?

Ответ прост. Р. Вильтон принимал участие в работе белогвардейского следствия в 1918–1919 г.г. и имел личную копию настоящего Следственного Производства. Среди множества входящих в него различных материалов был и составленный Н. А. Соколовым протокол осмотра вещественных доказательств, в котором перечислялись предметы, переданные ему Членом Екатеринбургского Окружного Суда И. А. Сергеевым, в числе коих был:

«(…) 2. Кусок обоев, имеющих форму прямоугольника, стороны коего составляют 9 ½ и 13 ½ сантиметров.

Задняя сторона этого куска также носит следы клея. Цвет обоев такой же, как и у предыдущего куска.

На этом куске имеется сделанная таким же черным карандашом надпись.

Сергеевым надпись передается следующим образом:

“Besat (zar?) var in selbign Nacht Vom schlagn Knechten umgebracht”. (Выделено мною. – Ю. Ж.)

При осмотре этой надписи оказывается, что: а). первые два слова в ней составляют одно слово; б). ни скобок, ни вопросительного знака в подлинной надписи нет; в). она написана не в виде одной строки, а в виде двух строк, явно имея характер стихотворения; г). в подлинной надписи совсем нет слова “schlagn”; д). окончание слова “selbign” передано неправильно. В действительности эта надпись имеет следующий вид:

“Belsatzar ward in selbiger Nacht Von seinen Knechten umgebracht.” (Выделено мною. – Ю. Ж.)

Таким образом, надпись эта сделана на немецком языке, не готическим, а латинским шрифтом.

В этой надписи буква немецкая “r” написана в виде “r”[333], как иногда она пишется при беглом письме. При этом человек, писавший эту букву, пишет ее несколько неразборчиво, так что более явственно отмечается крючок этой буквы.

Слово, принятое Сергеевым за слово “schlagn”, как это совершенно ясно видно через лупу, означает слово “seinen”. Неясность при чтении этого слова происходит от следующей причины. Сначала в тексте было написано слово “selbigen”, но затем автор надписи зачеркнул слово горизонтальной волнистой карандашной чертой и по зачеркнутому тексту написал слово “seinen”.

Вышеприведенная надпись является двадцать первой строфой произведения Гейне “Belsazar”. В переводе на русский язык это последнее слово означает “Валтасар”. Вышеприведенная фраза, в переводе на русский язык, имеет такой смысл:

“В ту же самую ночь царь Валтасар был убит своими приближенными (подданными).” (Выделено мною. – Ю. Ж.)

При сличении этой фразы с фразой Гейне из его упомянутого произведения оказывается, что в надписи отсутствует лишь слово “aber”, означающее в переводе на русский язык “но”, “однако”, “все-таки”.

У Гейне двадцать первая строфа читается так:

“Belsazar ward aber in selbiger Nacht Von seinen Knechten umgebracht.” (Выделено мною. – Ю. Ж.)

Видимо, можно предположить, что автор надписи выбросил этот союз “но” из надписи, как выражающий самостоятельный смысл явления, а не являющийся противоположением двадцатой строфы, как она передается у Гейне.

Кроме того, автор в слове “Belsazar” употребляет букву “t”.

Понятые

Судебный Следователь Н. Соколов»[334].

Из приведённого документа видно, что следствие Н. А. Соколова не делало каких-либо предварительных выводов в отношении некоего «еврея с черной, как смоль, бородой», а также не вдавалось в рассуждения об умственных способностях «латышей», состоящих в так называемой «внутренней» охране ДОН. Рассуждения же Р. А. Вильтона были основаны исключительно на его личных позициях, краеугольным камнем которых являлся весьма популярный в то время антисемитизм.

Не желая далее развивать эту, на мой взгляд, абсолютно бесперспективную тему, считаю необходимым привести следующие, весьма небезынтересные, факты.

Рижский публицист А. Н. Грянник был, пожалуй, первым, обратившим внимание на тот факт, что в архиве Военного музея Латвии имеется личный фонд Я. М. Свикке (в книге представлена страница анкеты, заполненная его рукой: Ф № 2-60566/1065-VII), почерк которого ему показался схожим с почерком, оставленным неизвестным лицом в подвале дома Ипатьева.

Вот что он писал по этому поводу:

«В Приложении имеется образец его (Я М. Свикке. – Ю. Ж.) почерка, сравнивая который с известной надписью в комнате расстрела в ипатьевском доме об участи царя Валтасара (она имеется в книге Соколова), эксперт-графолог нашел между ними сходство, но провести экспертизу невозможно ввиду плохого качества изображения в книге. Это при том, что Свикке знал немецкий язык и работал в свое время преподавателем в школе.

Известно, что комиссар Свикке находился на Урале до начала декабря 1918 года, что видно из документов…»[335].

Располагая впоследствии более хорошей копией этой надписи, мне удалось провести независимую почерковедческую экспертизу. И, надо сказать, предположения рижских экспертов полностью подтвердились.

Но, кроме приведённого, на мой взгляд, заслуживает внимания также и следующий факт.

В почерках неизвестного лица, оставившего свой «автограф» в полуподвальной комнате дома Ипатьева, и комиссара Я. М. Свикке (демонстрирующих несомненную схожесть в написании) имеются не только общие признаки, но и ярко выраженные индивидуальные особенности. Как отмечено у Н. А. Соколова «… автор надписи зачеркнул это слово горизонтальной волнистой карандашной чертой…».

Точно такого же типа «горизонтальная волнистая черта» имеется в машинописном тексте 1-го листа «Воспоминаний о раскрытии трёх заговоров на Урале», хранящихся в архиве Военного музея Латвии, который был явно отредактирован рукой Я. М. Свикке.

А если наша версия верна, то с большой долей уверенности можно говорить о том, что имеющееся в строфе слово «Веlsatzar» вовсе не является искажённым или неграмотным написанием слова «Belsazar».

Написанное в таком виде (то есть с добавлением в него буквы «t»), оно означает собой всего лишь исконно немецкое написание этого слова. Однако, по другой из версий, это же самое слово приобретает совершенно иной смысл и представляет собой уже не имя царя Валтасара, а игру слов латышского и русского языков: «Belsat» – жаргонное слово латышского языка, выражающее такие значения, как: «балда», «недоумок», «дурак», «придурок» и т. д., а слово «zar» является латинской транскрипцией русского слова «царь». В связи с этим обстоятельством отсутствие союза «aber» уже не кажется случайным, поскольку именно его отсутствие дает этой фразе тот самый смысл, который в неё изначально хотел заложить Я. М. Свикке.

А так как Я. М. Свикке прекрасно «владел пером» и в совершенстве знал не только латышский, но и немецкий языки (в своё время он окончил техникум в немецком городе Митвейде), то, учитывая все перечисленные обстоятельства, скорее всего, именно он и был автором той самой «сакраментальной» надписи, сделанной уже после разыгравшейся в доме Ипатьева трагедии.

Заявления же некоторых авторов о том, что Я. М. Свикке принимал непосредственное участие в цареубийстве, на мой взгляд, являются беспочвенными, поскольку многочисленные факты говорят как раз против этой версии.

А теперь, когда читатель, наконец-то, узнал, кто на самом деле является автором упомянутой надписи, автор продолжит свой рассказ о «каббалистических» знаках.

Мы уже знаем, что среди непосредственных убийц Царской Семьи был только один этнический еврей – Я. М. Юровский. Но знаем мы и то, что ещё в 1903 году, изменив вере отцов, он, будучи в Германии, совершил обряд крещения и стал лютеранином.

Так что на вопрос товарищей о какой-то обнаруженной следствием «каббалистической надписи», заданный ему во время выступления на Совещании Старых большевиков в 1934 году, Яков Михайлович прямо заявил, что:

«Это недопустимо, не могло быть, это может быть произведение белых, может быть, они сами написали»[336].

А вот его соратник – чекист М. А. Медведев (Кудрин), рассуждая об этой надписи (о которой он узнал из книги Н. А. Соколова), всегда склонялся к тому, что некто просто проверял на обоях нажим пера, перед тем как заняться несложными бухгалтерскими подсчётами, свидетельством чему и являются имевшиеся ниже столбцы цифр.

Но, вот что интересно. Так называемые «каббалистические знаки» были написаны на стене не горизонтально, а под значительным наклоном сверху вниз. Одним из первых, кто обратил на это внимание, был известный французский исследователь русского происхождения Николай Георгиевич Росс:

«В книгах об убийстве Царской семьи надпись эта порой изображается неверно. Таким образом, например, в книге Пагануцци (с. 68) – последнем труде на русском языке на эту тему – надпись изображена наоборот (вверх ногами) и горизонтально, а не почти вертикально, как на фотографии, опубликованной Соколовым, и на оригинальной фотографии, приложенной к Т. 3 экземпляра Вильтона.

Внимательное изучение оригинальной фотографии и материалов следственного дела нам позволяет сделать несколько замечаний по поводу этой знаменитой “каббалистической” надписи.

По материалам следствия известно, что со стены, на которой изображена “каббалистическая” надпись, было удалено несколько кусков штукатурки с обоями, на которых фигурировали настенные надписи (см. док. №№ 14, 154 и 194). Маловероятно, что тогда не заметили “каббалистической” надписи и расчетов около нее и их также не удалили (или списали).

По определению следствия, “каббалистическая” надпись и цифровые надписи на подоконнике около нее произведены теми же чернилами и, вероятно, той же рукой.

Подоконник – самое светлое место комнаты, если не зажигать электричества. По определению Сергеева, окно находится на высоте 1 аршин 7 вершков от пола комнаты (примерно 1 м 02 см): это обозначает, что Сергеев точно измерял эту высоту. Весьма маловероятно, что он не заметил “каббалистической” надписи, находящейся на расстоянии полу-вершка от подоконника и, тем более, надписей на последнем.

Надпись начертана толстыми линиями, очень ярко и свежо выступает на фоне фотографии.

Вышеприведенные факты позволяют заключить с большой долей вероятности, что “каббалистическая” надпись была начертана после осмотра комнаты Сергеевым, т. е. после 14 августа 1918 г. Скорее всего, она является “пробой пера” человека, затем использовавшего подоконник для каких-либо расчетов»[337].

С этим трудно поспорить, однако его предположение о том, что данная надпись была начертана кем-то уже после осмотра комнаты И. А. Сергеевым, на мой взгляд, лишена логики. Комната эта, равно как и часть первого этажа, после приобретения Н. Н. Ипатьевым дома в собственность, были сданы в аренду конторе Агентства по торговле чёрными металлами «Макеев и Голландский». И странным было бы не предположить, что его сотрудники никогда не занимались какими-либо видами денежных расчетов. Ибо цифры «24678 ру», «148467878р» и «87888», есть не что иное, как денежные суммы, в пользу чего говорят буквенные сокращения «ру» и «р».

Но, вот что странно. Если денежные суммы в 24 678 и 87 888 рублей, ещё можно отнести к какому-то виду «настенной бухгалтерской отчётности» упомянутой конторы, то сумма в 148 467 878 рублей – это, казалось бы, уже из области фантастики! Ибо она чуть ли не в 50 раз перекрывала финансовую статистику всей Пермской губернии за 1915 год! Но это только на первый взгляд.

В 1918 году в ходу были денежные купюры достоинством в 20 и 40 рублей (так называемые «керенки», запущенные в оборот Временным Правительством), которые ещё в 1917 году по отношению к бывшему полноценному царскому рублю ценились на 15–20 % ниже.

А после того, как в марте 1918 Уральский Областной Совет получил разрешение Экспедиции Заготовления Государственных Бумаг Народного Комиссариата Финансов Р.С.Ф.С.Р. на выпуск Областных кредитных билетов Урала чрезвычайного выпуска (фактически, бон, достоинством в 1, 5, 25 и 100 рублей), себестоимость новых уральских денег по отношению царскому рублю снизилась уже в несколько десятков раз.

Но, наряду с «керенками», в России имели также хождение и так называемые «думские деньги» номиналом в 250 и 1000 рублей, запущенные в оборот в апреле 1917 года. К началу 1918 года они полностью обесценились. Так что, если кто-то имел таковые в наличии и желал бы ими рассчитаться с упомянутой конторой, то их количество, действительно, могло исчисляться миллионами.

И если принять эту версию за основу, то тогда надпись «24687 ру» представляет собой денежную сумму в 24 тысячи 687 рублей, а надпись 148 467 878р» – денежную сумму в 148 миллионов 467 тысяч 878 рублей.

Но тогда перед нами встаёт вопрос: почему автор этой надписи к первой группе цифр добавляет обозначение «ру», ко второй – «р», а к третьей («87 888») – ничего не прибавляет? К сожалению, ответить на этот вопрос сегодня не представляется возможным… Можно лишь только гадать, что, собственно, и делают некоторые авторы.

Так, к примеру, в числе так называемых «радетелей за правду» оказался А. Б. Разумов, который выложил в Интернет собственное видение этой проблемы, построив свою теорию на том, что эти цифры – не что иное, как «секретное донесение» Я. М. Свикке В. И. Ленину.

«Я считаю, что цифры записаны рукой Свикке (Родионова). Почему я так думаю?» (Далее упомянутый автор цитирует известного исследователя О. А. Платонова)

(…) В своих воспоминаниях «Ясные дали» Свикке рассказывает, что «книжка Лермонтова “Демон” служила между мной и В. И. Лениным для обмена зашифрованными заданиями и соответствующими донесениями Ильичу». А затем продолжает. «Итак, если рукой Свикке написаны эти чёрные цифры, мы можем попытаться понять, что же содержит эта запись.

Попробуем её разобрать. 2 4678 ру . года 1918 года 148 4678 78 р.

Допущу, что цифры – порядковые номера стихов в поэме. В таком случае, у нас катастрофически не хватает информации. Нет номеров строк и номеров слов в строках. Свикке, скорее всего, держа книгу перед глазами, только делал в ней пометки – подбирал слова для донесения, записывая на подоконнике лишь номера стихов. Неужели тупик? Не совсем.

Мы знаем, что произошло той ночью в доме. Мы можем уверенно предположить, что мог или должен был сказать Ленину Свикке в своей шифрограмме-депеше. Попробуем вслед за ним подобрать слова, которые могли бы заинтересовать Свикке.

Первая строчка на подоконнике: “24678 ру. года”.

Первая цифра – “2”. Второй стих, и единственное подходящее слово сопротивленья:

Он не встречал сопротивленья —

И зло наскучило ему.

Вторая цифра – “4”. В четвёртом стихе два подходящих к событию слова: “жизнь” и “ночи”. Свикке выбирает “ночи”. Слово “жизнь” ему пригодится чуть позже.

Таким же образом находим слова “дом” (6), “царь” (7) и “семья” (8).

Тогда первая строка цифр означает: “сопротивленья (2) ночи (4) дом (6) царь (7) семья (8)”.

Что могут значить буквы “р” и “у”?

В таком контексте логично предположить, что это слова: “р (омановых) у (биты)”. Тогда полностью запись выглядит, как: “сопротивленья (2) ночи (4) дом (6) царь (7) семья (8) р (омановых) у (биты). года”.

Или:

“(Без) сопротивленья ночью (в) доме царь (и) семья р (омановых) у (биты). года” 1918 года.

Черновик донесения готов. Но Свикке не хватает слова “убит”. И он лихорадочно его ищет. Но всё дело в том, что в “Демоне” нет слова “убит” или “убиты”. И тогда он заменяет это слово словосочетанием. Вот поэтому в третьей строке цифр (148467878 р) исчезает буква “у” и появляются две лишние цифры – 7 и 4 – “лишился (7) жизнь (4)”.

Полностью третья строка: сомненья (1) ночи (4) тайное (8) дом (6) царь (7) семья (8) наследницу (8) лишился (7) жизнь (4) р (оманов)

Или:

“(Без) сомненья ночью тайно (в) доме царь (с) семьей (и) наследником лишился жизни”»[338].

Ну, что тут скажешь? Лихо, по-кавалерийски! А главное – с наскока! Но ведь таким методом можно доказать всё, что угодно! Правда, не совсем понятно, зачем секретный агент Ленина оставляет тайное послание вождю в таком месте, где тот его никогда не сможет увидеть… И потом А. Б. Разумов как-то забыл, что надпись про царя Валтасара (выполненная рукой Я. М. Свикке) была сделана карандашом. А нагромождение цифр – чернилами. Или автор считает, что Я. М. Свикке кроме «Демона» всегда таскал при себе не только карандаши, но и походную чернильницу с набором перьев?

А теперь наступило время вкратце рассказать о самом главном. О той самой «каббалистической надписи».

Первые расшифровки этой надписи были приведены во втором русскоязычном издании книги Р. А. Вильтона «Последние дни Романовых», так как после упоминания о них в первом варианте своей книги, он получил несколько писем от «знатоков» подобного вида письменности.

Пожалуй, самое известное прочтение этой надписи принадлежит М. В. Скарятину (псевдоним «Энель») и изложено им в книге «Жертва»:

«Расставим буквы в их правильном расположении и приступим к их чтению справа налево.

Первая буква  – скорописное начертание буквы  “ламед” древнееврейского языка (так назыв. арамейская азбука). Это двенадцатая буква алфавита, коей числовое значение 30, коей каббалистическое основание 3 (то есть 3 + 0 = 3).

Вторая буква  – та же буква “ламед” в самаритянской транскрипции.

Третья буква  – греческая ламбда, соответствующая древнееврейскому “ламед”.

В собственном смысле  означает – “разогнутая рука”. Это понятно из формы рисунка, который не что иное, как сокращение древнего египетского иероглифа “Lusain”, изображающего человека, разгибающего свой бицепс, как бы, для удара. Отсюда проистекает символический смысл  – мщение и, наконец, как развитие этого же символа – насильственная смерть.

Изучая скрытый смысл корня  (двойной “ламед”), сохранившегося в арабском языке, мы узнаем, что он обозначает “отчаяние четвертованного человека”.

Третий  усиливает эту мысль, подчеркивая безысходность положения.

Божественное имя, соответствующее , является именем, состоящим из 3-х букв  (Шадай), эмблема которого  и который управляет сферой Сатурна (). Число Сатурна также 3.

Весь этот материал нам дает еще очень мало, так как надпись продолжает оставаться не расшифрованной. Единственное заключение, которое мы имели бы право сделать, это то, что мы находимся на том месте, где насильственная смерть послужила мщением. Но мы уже знаем, что каббалисты изощряются в различных способах криптографии, как-то: перемещение букв, соединение фразы в одном слове, избирая для этого изображения основной корень каждого слова и т. д.

Вот несколько примеров, заимствованных у Молитора (…)

Пример IV. – Каждая древнееврейская буква имеет свое цифровое значение; при этом, по каббалистике, буквы и цифры могут быть взаимно замещаемы. Кроме того, применяется сложение цифр, рассматривая слово как сумму цифр, ему соответствующих.

Так, слово  – Адам равнозначаще цифрам 40, 4, 1. Сложение нам дает 40 + 4 + 1 = 45. Но для более свободного обращения с цифрами их приводят к их начальному основанию, т. е. к числу меньшему десяти. Таким образом, складывая цифры, составляющие 45, получаем 4+5=9. Число, определяющее слово Адам, – 9. Но число 9 означает в то же время окончание эволюции созидающего принципа, т. к. раз эволюция закончена, то основной принцип возвращается к единице (единству): 10 = 1 + 0 = 1; 1 + 0 + 0 = 1 и т. д.; по этой причине число 9 является символом превосходства человечества, завершением создания Творца.

Талмуд определяет такие применения иероглифики “благоуханием мудрости”.

Возвратимся к интересующей нас надписи. Здесь скрытый символ еще более глубокий, т. к.  буква изображена три раза на трех различных наречиях. Оставляя пока объяснение выбора наречия, попробуем расшифровать каббалистическое значение трижды повторенного “ламед”. Для этого необходимо исследовать понятие о человеке, согласно Каббале»[339].

Чтобы не утомлять читателя дальнейшими рассуждениями означенного автора, сразу же приведу его перевод этой таинственной надписи:

«Здесь, по приказу тайных сил, Царь был принесен в жертву для разрушения Государства. О сем извещаются все народы».

В свою очередь, М. В. Скарятина мало волновал вопрос, откуда бы среди лиц еврейской национальности, имевших непосредственное отношение к убийству Царской Семьи: Я. М. Юровского, Ф. И. Голощёкина, И. И. Родзинского (кстати говоря, весьма посредственно образованных, да к тому же воинствующих атеистов), такое знание каббалы, древнееврейского, древнегреческого и самаритянского языков, каковыми в большинстве своём не владели и куда более учёные мужи? (Кстати говоря, хотелось бы также отметить, что каббала во всех своих построениях пользуется только буквами древнееврейского алфавита и категорически запрещает какие бы то ни было знаки, иероглифы, символические изображения и тому подобное).

Таким образом, будучи фактически недоступной для широкого круга читателей и исследователей (то есть, о ней слышали, но не имели реальной возможности для более близкого ознакомления), Брошюра М. В. Скарятина (Энеля) «Жертва» стала некой «истиной в последней инстанции» для многих наших «исследователей», хотя… никто её не читал.

Однако полностью вся правда открылась лишь тогда, когда Старший прокурор-криминалист Отдела криминалистики Главного Следственного Комитета Генеральной Прокуратуры РФ В. Н. Соловьёв (перед которым Синодальной Комиссией РПЦ был поставлен вопрос: было ли убийство Царской Семьи ритуальным или же нет?), всё же смог разыскать эту брошюру и обстоятельно процитировал её в составленном им документе под наименованием «Проверка версии о так называемом “ритуальном убийстве” семьи Российского Императора Николая II и лиц из его окружения в 1918 году».

«С точки зрения закона, – пишет В. Н. Соловьев, – обсуждение вопроса о “ритуальных убийствах” некорректно, поскольку существующее российское уголовное и гражданское законодательство не знает такого понятия. Российскому законодателю до 1917 г. также не было известно такое юридическое понятие, хотя существовали неоднократные попытки проведения процессов об убийствах, как о преступлениях “ритуальных”. Нам неизвестно ни об одном следственном деле или судебном процессе о “ритуальных убийствах”, возникшем после октября 1917 г. Характерно, что такие процессы не проводились даже в фашистской Германии, где евреи преследовались повсеместно»[340].

И ещё. В. Н. Соловьёв был первым, кто обратил внимание на такую немаловажную деталь: результаты «исследования» Энеля не были подтверждены никем из ученых – специалистов по древним языкам и иудаизму. Да что говорить, если сам издатель Энеля – Борис Верный, в предисловии к его книге отзывался о его «толкованиях» крайне скептически.

В заключение же хотелось отметить, что неосведомлённость или шарлатанство Энеля, – это кому как больше нравится – было окончательно разоблачено в 2004 году группой московских гебраистов Российского Государственного Гуманитарного Университета.

«Все сочинения, – писали они в заключении, – на которые автор ссылается как на авторитетные, не относятся к научной литературе (…) брошюра Энеля не имеет никакой научной ценности (так в документе. – Ю. Ж.) и поэтому не может быть использована в качестве основополагающего или даже подсобного документа ни в каком юридическом процессе»[341].

Подводя итог всему здесь сказанному, хотелось бы также отметить, что, начиная с 1993 года, в ходе произведённого Генеральной Прокуратурой РФ следствия было осуществлено ознакомление с многочисленными свидетельскими показаниями Предварительного Следствия 1918–1919 г.г., а также изучены прочие источники, хранящиеся в различных архивах. Наряду с этим, были также изучены и сохранившиеся личные дела основных фигурантов преступления, непосредственно выносивших решение о расстреле Царской Семьи: их национальность, религиозная принадлежность и т. д. В общем, как говорится, вся их подноготная на протяжении всего их жизненного пути… И что же?

Вывод следствия категоричен: ритуальное убийство, каббалистические знаки и прочие «веские аргументы» в пользу жидо-масонского заговора, есть не что иное, как плод воображения людей, далёких от знания событий, происходивших в реальной действительности.

Когда дописывались эти строки, подумалось: а ведь вряд ли я смог убедить оппонентов официальной версии. Ведь снова и снова будут раздаваться голоса, что таковая является версией «еврейских и масонских историков», не признающих «ритуального характера надписи из четырёх знаков на южной стене». И что они-де в который уже раз «…пытаются объяснить ее “пробой пера” человека, затем использовавшего подоконник для каких-либо расчетов».

На это я отвечу. Оставайтесь, господа, при своём мнении. Ибо переубеждать кого-либо я не собираюсь.

Вы доказываете, что надпись сия «извещает все народы»? Тогда позвольте Вас спросить, почему это извещение надо рассматривать чуть ли не через микроскоп? И не менее ли нелепой, выражаясь словами уважаемого О. А. Платонова, выглядит данная мысль?

Очень жаль, если Вы, господа «ревнители памяти Государя», этого до сих пор не поняли. Ибо время уже давно всё расставило по своим местам!

Упорство же Ваше в этом вопросе и очередные поиски несуществующих врагов Веры Православной только лишь оскорбляют память о Государе и Его Семье, принявших Мученический Венец за Свой горячо любимый Русский Народ!

Глава 13

Легенда об отрубленных головах: правда или вымысел?

Изначальным поводом для появления слухов об «отрубленных царских головах» послужил вывод Судебного Следователя Н. А. Соколова о том, что:

«…трупы Августейших Особ и всех остальных, погибших вместе с Ними, около одной из шахт сначала расчленяли на части, а затем сжигали на кострах при помощи бензина. Трудно поддававшиеся действию огня части разрушались при помощи серной кислоты»[342].

Совершенно очевидно, что этим своим ошибочным выводом Н. А. Соколов способствовал ещё большему распространению слухов подобного рода, начавших циркулировать в обществе буквально чуть ли не с первых дней трагической гибели Царской Семьи. С годами эти слухи продолжали обрастать всё новыми и новыми подробностями, основанными на всякого рода «свидетельствах».

Неудивительно, что на их фоне остались практически незамеченными аргументы, которые Э. Саммерс и Т. Менгольд приводили в своей совместной работе – книге «Досье на Царя»[343]:

«Энтони Саммерс и Том Менгольд оспорили утверждения Соколова, подчеркивая, что за два дня, даже принимая во внимание большое количество имевшегося у них бензина и серной кислоты, палачи никак не могли уничтожить более полутонны плоти и костей и развеять пепел, как заявил Ермаков, по ветру. Профессор Френсис Кэмпс, судебный патологоанатом из Британского Министерства Внутренних Дел, специалист с тридцатилетним стажем, объяснил авторам, как трудно, оказывается, сжечь человеческое тело. “Огонь обугливает тело, – пояснил он, – а затем этот обугленный слой предохраняет оставшееся от разрушения”. Профессиональная кремация, производимая в закрытых газовых печах при температуре около двух тысяч градусов, способна превратить тело в пепел, однако в сибирском лесу этот метод вряд ли был применён из-за отсутствия необходимого оборудования. “Что касается серной кислоты, – заявил авторам доктор Эдвард Рич, американский эксперт из Академии Вест-Пойнт, – то, имея одиннадцать взрослых тел, вряд ли можно нанести им слишком большой вред, если не считать обезображенной поверхности”.

“Наиболее бросающиеся в глаза противоречия в находках Соколова, – в один голос заявили оба эксперта, – это отсутствие человеческих зубов”. “Зубы являются единственным, практически, неразрушимым компонентом человеческого тела, – писали Саммерс и Менгольд. И если одиннадцать трупов – членов семьи Романовых и их слуг действительно были сброшены в шахту (если принять за версию, что все трупы были сожжены до пепла, а сам пепел сброшен на дно шахты – Ю. Ж.), то в таком случае не хватает около трехсот пятидесяти зубов”. Вейстпойнтский эксперт рассказал журналистам, как однажды ради эксперимента он погрузил несколько зубов в сосуд с серной кислотой, причем не на два дня, а на три недели. Когда он их вынул, зубы были в сохранности»[344].

Приведённый отрывок говорит сам за себя и полностью исключает версию об «отрубленных головах». Ведь если «царские головы» действительно были отделены от туловищ (пусть даже у всех Членов Царской Семьи), то где же тогда зубы остальных жертв, которые, как «справедливо заметил» Шая Голощёкин (со слов А. П. Мурзина!), «не горят»?

Выплеснувшиеся на поверхность в пик журналистской шумихи, поднимаемой вокруг «царских костей» в начале 90-х годов прошлого века, слухи о «царских головах» только лишь усилили общественные противоречия, связанные с признанием или непризнанием останков, извлечённых из уральской земли летом 1991 года.

Утратив за рубежом остроту сенсации ещё в конце 20-х годов минувшего столетия, эти слухи не представляли собой чего-либо нового, однако явились тем самым хорошо забытым старым, которое, благодаря информационному вакууму, продолжавшемуся в нашей стране многие десятилетия, было воспринято как нечто новое, заставившее поверить в них всерьёз некоторых исследователей «Романовской темы» (В. Е. Родиков, С. Рыбас и др.), которые стали излагать их в своих работах как доказанный исторический факт. Именно с лёгкой руки этих авторов, ссылающихся на зарубежные источники, в отечественной прессе в 1991–1992 годах стали появляться многочисленные публикации «легенд о царских головах», являющиеся от начала до конца досужим вымыслом.

А в качестве одного из дополнительных аргументов своей версии, В. Родиков (со ссылкой на книгу В. В. Шульгина «Что нам в них не нравится») приводит историю гибели Петра Алексеевича Хрусталёва (настоящая имя и фамилия – Георгий Степанович Носарь), согласно которой таковой был убит по приказу Л. Д. Троцкого в начале 1919 года.

«Легенда прибавляет, – пишет В. В. Шульгин, – что заспиртованная голова Носаря была послана Лейбе в знак исполнения его велений»[345].

К сведению некоторых исследователей должен сообщить, что П. А. Хрусталёв-Носарь был убит не в начале 1919 года, а летом. И хотя точная дата его смерти неизвестна, однако точно установлено, что этот факт произошёл вскоре после мая 1919 года. А, кроме того, решение о его ликвидации (расстреле) было принято вовсе не по указанию Л. Д. Троцкого, а явилось инициативой Переяславского Комитета партии большевиков, вынесшего таковое по инициативе его председателя – И. И. Крадонежа. (Это решение Переяславский Комитет партии большевиков вынес за его контрреволюционную деятельность, выражавшуюся в виде открытой агитации местного населения против «жидов-коммунистов».)

По словам непосредственного участника этих событий А. В. Яновского, П. А. Хрусталёв-Носарь был арестован вместе со своим братом Е. С. Носарем (офицером Добровольческой Армии, прибывшим в Переяславль в отпуск) и Волковым – местным фельдшером. Им также было предъявлено обвинение в контрреволюционной деятельности, после чего Е. С. Носарь и Волков без какого-либо суда были расстреляны лично А. В. Яновским, а их трупы сброшены в Днепр.

Сам же П. А. Хрусталёв-Носарь, со слов того же А. В. Яновского, был расстрелян «в городе Переяславле, в доме Симонова отрядом черниговцев», а его труп был также сброшен в Днепр лично А. В. Яновским и двумя его товарищами: И. Каневским и П. Глобой.

Именно тогда, когда экспертиза найденных под Екатеринбургом останков была ещё не завершена, версиям о «царских головах» могли придавать какое-то значение, однако с завершением таковой, расставившей всё по своим местам, дальнейшие дебаты на этот счёт видятся автору просто нецелесообразными.

Говоря, об отъезде Я. М. Юровского, нельзя также не сказать и о широко бытующем мнении в отношении того, что вместе с ним в Москву в отдельном салоне-вагоне отправился и Ф. И. Голощёкин. В качестве же своего личного багажа он, якобы, имел три очень тяжёлых укупоренных дощатых ящика, которые были заколочены гвоздями и перевязаны толстыми верёвками. А так как их вид явно контрастировал на фоне роскошного салона-вагона, то это обстоятельство не могло не привлечь всеобщего внимания – как спутников самого Ф. И. Голощёкина, так и сопровождавшей поезд охраны. И «товарищ Филипп» (партийная кличка Ф. И. Голощёкина), якобы, пояснил любопытствующим, что везёт в Москву образцы артиллерийских снарядов для Путиловского завода.

По прибытии в Москву Ф. И. Голощёкин, забрав ящики, уехал к Я. М. Свердлову, на квартире которого, по имеющимся сведениям, жил пять дней, не возвращаясь в свой вагон.

А вскоре среди мелких служащих ВЦИК и Совнаркома (преимущественно из числа американских эмигрантов, приехавших в Россию вместе с Л. Д. Троцким) распространился слух, что Ф. И. Голощёкин привёз в этих ящиках заспиртованные головы Государя и членов Его Семьи. И что, как докладывала агентура (непонятно только кому!), один из них, наиболее пессимистически оценивающий прочность Советской власти в это время, будто бы говорил: «Ну, теперь, во всяком случае, жизнь обеспечена: поедем в Америку и будем демонстрировать в кинематографах головы Романовых»[346].

Через указанное время Ф. И. Голощёкин будто бы возвратился в свой салон-вагон с четырьмя новыми спутниками, вместе с которыми отбыл в Петроград. Но среди его багажа упомянутых ящиков уже не было.

Спустя совсем незначительное время этот слух стал развиваться и обрастать новыми «подробностями». Так, эмигрировавший в Китай бывший царский офицер Ю. Р. Лариков в одной из своих публикаций (под псевдонимом В. Ушкуйник) написал о том, что, якобы, на Запад попал подписанный В. И. Лениным и прочими советскими вождями документ от 27 июля 1918 года о получении головы Государя и её опознании.

Писал об этом «факте» и известный писатель-публицист Н. Н. Брешко-Брешковский в своём романе «Царские бриллианты», которому таковой представлялся следующим образом:

« (…) … Юровский быстро повернулся, и в его руках было по мёртвой голове, мужской и женской. Он держал за волосы эти страшные почерневшие с холодной зеленоватой бледностью головы. Тусклые застеклявшиеся глаза. Полуоткрытые, запекшиеся, почерневшие губы…

Теперь уже Юровский чувствовал себя хозяином положения. Не дрожали губы, голос окреп.

– Каких доказательств можно ещё требовать? Каких? Вот её императорское величество, вот его императорское величество! И они склоняются к ногам товарищей Троцкого и Свердлова! – и Юровский опустил головы до земли»[347].

Роман этот был опубликован в Париже в 1921 году, где имея немалый успех в эмигрантской среде, послужил прототипом для всякого рода домыслов. Так, уже в 1925 году в СССР за авторством И. М. Василевского (Не-Буквы) вышла книга «Что они пишут?», в которой автор громил «буржуазных фальсификаторов», в число коих попал и Н. Н. Брешко-Брешковский. И, как бы подтверждая свой тезис о том, сколь далеко зашёл в своём вранье сей «бывший», приводит уже «свой вариант» этого эпизода:

«Юровский и Ермаков (уже “новые” действующие лица! – Ю. Ж.) в июле восемнадцатого года представили Президиуму ВЦИК головы казненной царской четы. Оказывается, стараниями Соколова была раскрыта тайна, будто бы большевики в первые годы революции практиковали такую форму отчетности о проделанной работе, как предъявление начальству отрубленных голов…

На представленные головы вышестоящие комиссары косятся недоверчиво. Но Юровский настаивает: “Каких доказательств вы еще можете требовать? Вот её императорское величество, вот его императорское величество…” И Юровский опустил головы до земли…»[348]

Запущенная «утка» понравилась и, начиная с 1928 года, о ней наперебой стали писать многие эмигрантские газеты, в числе коих наиболее подробными статьями на данную тему разразились такие известные периодические издания, как «Ганновирише цайтунг» и «Франкфуртский курьер»…

А вот что написал по этому поводу известный русский историк С. П. Мельгунов в своей книге «Судьба Императора Николая II после отречения»:

«Отметим одну такую фантастическую “быль”, которая в основе своей создана была разговором местных жителей и которая служит как бы эпилогом к екатеринбургской драме. Упомянуть о ней стоит уже потому, что распространение её связано с именем капитана “Б” (П. П. Булыгина. – Ю. Ж.), помогавшего ведению следствия Соколова, – по крайней мере на него, на его авторитетное свидетельство, ссылался в 29 г. автор статьи в парижском “Русском Времени”, впервые на столбцах эмигрантской прессы рассказавший этот апокриф. Дело идёт, не более и не менее, как о том, что в Москву среди вещественных доказательств, имевших отношение к убийству в д.[оме] Ипатьева, была доставлена в особой “кожаной сумке” стеклянная колба, наполненная красной жидкостью, в которой находилась голова казненного Императора!

В Берлине в 21 г. кап.[итан] Б., по словам автора статьи, говорил ему, что такой факт “несомненно имел место”. Тогда автор отнесся скептически к рассказанному, но в конце 28 г. в газете “Франкф.[уртский] Кур.[ьер]” 20 ноября он прочитал статью “Судьба царской головы”, принадлежащую перу некоего пастора Курт-Руфенбургера, который рассказывал со слов “очевидца”, как большевики сожгли в июле 18 г. полученный ими из Екатеринбурга “ужасный груз”. Были мнения, что заспиртованную голову Николая II надо сохранить в музее для назидания “грядущему поколению”, но, по предложению Петерса, в конце концов постановили во избежание превращения головы бывшего царя в “святыню” в глазах “глупых людей” уничтожить. “Очевидец” наблюдал процесс сожжения, происходивший будто бы в присутствии почти всего большевистского синклита. “Голову” Николая II в спирту видел, но уже в 19 г., и Иллиодор. “Сенсация”, за которую о. иеромонах с американской прессы получил 1000 долл.[аров] и которая показалась вероятной и “Последним Новостям”, вовсе не была тогда новая, ибо о ней было написано за три года перед тем в одном из органов той же парижской эмигрантской прессы.

Добавим, что П. А. Берлин подтверждал в печати, что он слышал о соответствии будто бы легенды с действительностью от авторитетных лиц, косвенно связанных с высшими советскими кругами»[349].

И этот миф оказался настолько живуч, что в погоне за очередной сенсацией уже советская газета «Неделя»[350] поместила статью о скандальном монахе Илиодоре (в миру С. М. Труфанове) – одном из заклятых врагов и гонителей Г. Е. Распутина, который при Советской власти стал сотрудником ВЧК, а ещё позднее сбежал за границу, где изредка пробавлялся журналистскими откровениями.

«В 1934 году, – пишет “Неделя”, – выходившая в Румынии газета “Наша речь” напечатала рассказ Илиодора о том, как 1919 году он видел в Кремле заспиртованную голову Николая II».

А по прошествии лет ведущие популярной в своё время программы «Взгляд» в одной из своих передач поведали телезрителям о том, что по полученной ими эксклюзивной информации после смерти В. И. Ленина из его личного сейфа была извлечена склянка с заспиртованной головой Государя…

И даже сейчас, когда отечественные учёные и компетентнейшие специалисты Великобритании, США и Японии подтвердили принадлежность найденных под Екатеринбургом останков Царской Семье, находятся люди, которые продолжают верить в подобные байки, на деле не имеющие ничего общего с реальной действительностью.

Но главное, пожалуй, даже не в этом. А в том, что Ф. И. Голощёкин, якобы, доставивший из Екатеринбурга в Москву сосуды с заспиртованными «царскими головами», на самом деле вовсе никуда не уезжал из города. Мало того, 23 июля он публично выступил в оперном театре на митинге, где официально объявил о расстреле Николая II. И даже случайно проговорился о расстреле всей семьи…

И ещё. Ф. И. Голощёкин никак не мог вести «образцы снарядов» для Путиловского завода, так как в то время на этом производстве не было снарядного цеха. Шрапнельный цех – был. Лафетно-снарядный, выпускающий лафеты для мощных крепостных и морских орудий, – тоже был. А вот выпускающего исключительно снаряды не было. И потом, с какой это стати передавать какие-то мифические «образцы» снарядов, когда на каждом предприятии, занятом производством снарядов, разумеется, имелись образцы таковых. Как были они на расположенном в Екатеринбурге Исетском металлическом заводе (Бр. Злоказовых), Невьянском снарядном и Мотовилихинском Казенном Пушечном Заводе!

А теперь, наверное, наступило время, наконец-то рассказать читателю о том, почему Н. А. Соколов всё же пришёл к выводу о «разрубленных на части» телах Царственных Мучеников.

И дело здесь, как видится автору, заключается в следующем.

Будучи назначенным к Предварительному Производству следствия «об убийстве бывшего Императора, его семьи и Великих Князей» повелением Верховного Правителя Адмирала А. В. Колчака от 3 марта 1919 года за № 588, следователь Н. А. Соколов формально приступил к выполнению своих обязанностей 7 февраля 1919 года. То есть, после полной передачи ему Генерал-Лейтенантом М. К. Дитерихсом материалов дела и вещественных доказательств по нему.

Фактически весь февраль, равно как и март, Н. А. Соколов находился в Омске, внимательно изучая следственные материалы. Поэтому свой переезд в Екатеринбург он смог осуществить ближе к середине апреля 1919 года, после чего на протяжении десяти дней (с 15 по 25 апреля 1919 г.) производил дополнительный осмотр дома Ипатьева, а всё последующее время был занят назначением различных экспертиз и допросами свидетелей по данному делу.

Следует также отметить, что весна 1919 года выдалась затяжной. А посему производству каких-либо следственных действий и дополнительному осмотру рудника и прилегающей к нему территории мешали погодные условия – снег в окрестностях Екатеринбурга окончательно сошёл лишь к началу мая. В силу этих обстоятельств некоторое время также потребовалось и для того, чтобы земля в данной местности хотя бы немного подсохла. А, кроме того, необходимо было ещё провести и целый ряд мероприятий, связанных не только с непосредственным проведением этих работ, но и с привлечением к ней специалистов и необходимой рабочей силы.

Однако, как наверняка знает читатель, всякого рода поиски в этом месте производились ещё летом 1918 года, о чём Товарищ Прокурора Екатеринбургского Окружного Суда Н. Н. Магницкий писал в своём Представлении от 30 декабря 1919 года:

«(…) К моменту моего вступления в дело уже было предположение, что трупы Царской Семьи и самого Государя Императора находятся в 14 верстах от города Екатеринбурга в лесу, в шахтах, расположенных неподалёку от дороги на деревню Коптяки. (…) На эту-то шахту и было обращено главное внимание…»[351].

Но трупы убиенной Царской Семьи и Её верных слуг в них так и не были найдены. Зато после проведения работ, связанных с откачкой воды и промывом срезанного грунта, находившегося рядом с шахтой за № 7, были обнаружены многочисленные вещественные доказательства, свидетельствующие о том, что первоначальным местом захоронения тел жертв была именно эта шахта.

Наряду с ней были обследованы и ещё множество расположенных в этом районе старых шахт, общим числом около 60-ти.

Но в конце июня – начале июля пошли дожди, которые замыли многие следы, ибо все упомянутые шахты окружала глина, «легко расплывающаяся при дождливой погоде». Для их осмотра был сформирован небольшой отряд, состоящий из специалистов горных работ – штейгеров и уроженцев Урала из числа местных охотников, «привыкших ходить по такого рода местам и сознающих опасность такого хождения».

К концу августа отряд под личным наблюдением И. д. Прокурора Екатеринбургского Окружного Суда А. Т. Кутузова обошёл все эти шахты, «обследуя их по мере сил и возможностей». Однако каких-либо существенных результатов так и не было достигнуто.

Осознавая, что при таком слабом раскладе сил надеяться на успех практически невозможно, а прилегающий к руднику район всё же обследовать надо, Н. Н. Магницкий обращается за помощью к имевшейся в городе организации бойскаутов и охотникам из числа добровольцев. И вскоре по приказанию Начальника Гарнизона г. Екатеринбурга Генерал-Майора В. В. Голицына для помощи в обследовании местности было выделено 50 бойскаутов под командой Капитана Березовского[352], а также Летучий отряд Екатеринбургского Уголовного Розыска. Пройдя цепью местность, ранее входящую в зону оцепления района шахт, удалось обнаружить лишь брошенную кем-то винтовку да солдатскую шинель…

А между тем, сигналы о возможном нахождении трупов Царской Семьи в тех или иных местах всё поступали и поступали… Сведения эти проверялись, вследствие чего были осмотрены районы нескольких заимок и старых шахт. И в старой старательской шахте, расположенной в одном из таковых, волею судеб носящей название «Старые шахты», были обнаружены трупы пяти бывших военнопленных Австро-Венгерской армии[353].

Посему, подводя итоги своей деятельности, Н. Н. Магницкий писал:

«Чистосердечно скажу, что обследованная нами местность – не обследована, ибо, если мне зададут вопрос “Где царские трупы?”, я прямо скажу: “Я их не нашёл, но они в Урочище Четыре Брата”. Что могли сделать – сделали. Ведь это место, сплошь покрытое лесом и болотами с топкой почвой, надо обследовать не через мальчиков бойскаутов, к ним мы прибегли по нужде, а людьми взрослыми и подчас даже специалистами. У нас не было средств иметь таковых, а без них на успех имелось не более 3 %. Ведь если сравнить картину убийств Великих Князей в Алапаевске с убийством Императора и Его Семьи, то невольно надо сказать, картина совершенно тождественна. Такие же шахты, такие же костры и такая же охрана местности. А разве найденный отрубленный палец и челюсть доктора Боткина, который был убит вместе с Царской Семьёй, не указывают на нахождение где-нибудь вблизи трупов? А серьги Государыни, а зашитый у Неё в корсет бриллиант, а следы от сожжённых в костре корсетов и прочей одежды? Вот все эти и ещё масса других данных приводят меня к выводу, что искали мы именно там, где надо искать, и, ничего не находя, всё-таки работали, ибо надеялись, хотя бы на те 3 %»[354].

Не подлежит сомнению, что все эти обстоятельства были известны Н. А. Соколову, как только он принял к производству порученное ему Верховным Правителем дело.

В первую очередь Н. А. Соколов пришёл к выводу, что все те, кто до него обследовал район заброшенных шахт, расположенный в Урочище «Четыре Брата», прибыли туда не по маршруту следования грузовика, перевозившего трупы убиенных, а по железной дороге или же на автомобилях до ст. «Исеть». А пересев там на лодки, переплыли через Исетское озеро, откуда пешком добрались до деревни Коптяки.

Учитывая это обстоятельство, Н. А. Соколов 23 мая 1919 года в присутствии Генерал-Лейтенанта М. К. Дитерихса, Прокурора Екатеринбургского Окружного Суда В. Ф. Иорданского и понятых[355] производил осмотр пути, ведущего к руднику. А, проще говоря, прошёл пешком вместе с ними весь путь следования грузовика от дома Ипатьева до района заброшенных шахт «Ганина яма», расположенных в Урочище «Четыре Брата».

Разумеется, по пути следования он просто не мог не миновать вновь возведённого чекистами в Поросёнковом логу мостика из шпал, который описал в протоколе нижеследующим образом:

«Самый лог (Поросёнков. – Ю. Ж.) представляет собой лесное сенокосное болото, покрытое местами небольшими кочками с водой. Дойдя до этого лога, дорога сворачивает в сторону и, обходя болото, идёт опушкой леса, окаймляющего лог в северо-восточном направлении. В расстоянии 414 шагов от переезда на полотне дороги в наиболее низком по уровню дороги месте, набросан мостик. Он состоит из нескольких сосновых брёвнышек, толщиной вершка в 3–4, и старых железнодорожных шпал. Шпалы и брёвнышки положены прямо на полотно дороги.

Нижний снимок на л. д. 46 передаёт вид этого большого лога, а верхний снимок на л. д. 47 передаёт вид этого мостика»[356][357].

Впоследствии именно это обстоятельство послужило поводом для того, чтобы некоторые исследователи «царской темы» пришли к выводу, что такой опытный следователь, как Н. А. Соколов, просто не мог не заметить того, что под этим мостиком спрятаны трупы Августейших Узников. А, значит, их там попросту не было…

А чтобы не быть голословным, могу сказать, что несколько лет назад посетившая Издательство «Посев» Председатель Благотворительного Фонда имени Е. И. В. Великой Княгини Ольги Александровны О. Н. Куликовская-Романова имела встречу с общественностью, на которой присутствовал и ваш покорный слуга. Так вот, в ходе нашей личной беседы ею была озвучена отнюдь не новая версия «о лже-останках», найденных в районе бывшего Поросёнкова лога. Причём, убеждения свои она аргументировала тем, что если вырыть яму на ровном месте, а потом просто взять и её засыпать, предварительно ничего в ней не схоронив, то и в этом случае будет бугорок земли, так как плотность грунта за миллионы лет невозможно воспроизвести вновь. Так какой же в таком случае должен быть бугор земли, если перед этим положить в эту яму девять тел? И как его в таком случае мог не заметить Н. А. Соколов?

Однако, повторяя давно уже озвученную версию оппонентов официального следствия, Ольга Николаевна не учла того, что в данном случае «чекисты-похоронщики» имели дело не с обычной материковой землёй, а с её раскисшим вариантом в виде болотной жижи, образованной подземным ручьём, протекающим близко к поверхности земли.

Не мог знать, конечно же, этого и Н. А. Соколов. И потом, не следует забывать, что всё его внимание было привлечено к району рудника, а точнее, к «Ганиной яме», где были обнаружены десятки вещественных доказательств. Так что всё своё основное время для поисков он посвятил обследованию именно этой местности! Поскольку подобно Н. Н. Магницкому также не сомневался, что трупы Царственных Мучеников и Их слуг должны быть схоронены где-то рядом…

Проходя же мимо «мостика из шпал», ему, как человеку Серебряного века, вероятнее всего, не могла и в голову прийти мысль о том, что бывшего Императора и Самодержца Всероссийского смогут вот так запросто «закатать в дорогу», как какого-то разбойника с большой дороги…

В свою очередь, Н. А. Соколов также прекрасно понимал и тот факт, что тела сами по себе не могли «испариться». Ибо их просто не могли найти или…

Исследуя местность в районе рудника ещё в мае–июне 1919 года, в числе прочих многочисленных предметов лично Н. А. Соколов обнаружил осколки костей, а также куски сальных масс, смешанных с землёй. Это обстоятельство нашло отражение в Протоколе осмотра предметов, обнаруженных при осмотре рудника и окружающей местности от 23 мая – 17 июня, в котором имеется запись следующего содержания:

«Вещи, найденные по склону того же шурфа на глиняной площадке:

(…) 38. 14 осколков костей.

Все кости, видимо, рублены. Они все носят ясно выраженные признаки ожогов их. Определить природу костей и самый характер ожогов не представляется возможным без научного исследования их. 14-й осколок образовался отделением от одной из костей в момент осмотра»[358].

После сдачи Екатеринбурга в июле 1919 года Н. А. Соколов некоторое время находился в Ишиме, где продолжил работу над порученным ему делом. Так, 22 июля 1919 года он в ходе допроса Врача-Инспектора Красного Креста А. И. Белоградского предъявил последнему упомянутые ранее фрагменты костей, по поводу коих тот пояснил:

«Я вижу предъявленные мне Вами предметы: вырезка из медицинских пособий (…) и кости (…). По поводу их я могу сказать следующее. (…) Что же касается костей, то я не исключаю возможности принадлежности всех до единой из этих костей человеку. Определённый ответ на этот вопрос может дать только профессор сравнительной анатомии. Вид же этих костей свидетельствует, что они рубились и подвергались действию какого-то агента, но какого именно, сказать может только научное исследование»[359].

Справедливости ради следует сказать, что Н. А. Соколов был не первым, кто обнаружил эти обгорелые кости. Так, в частности, будучи допрошенным, Лесничий Верх-Исетской посессионной дачи В. Г. Редников показал, что при посещении им и его товарищами упомянутого рудника почти сразу же после освобождения Екатеринбурга все они:

«…в костре у шахты (…) нашли несколько мелких осколков раздробленных, обгорелых костей. Это вовсе не были кости какого-либо мелкого животного, например, какой-либо птицы. Это были осколки костей крупного млекопитающего и, как мне тогда казалось, осколки трубчатых костей. Они, повторяю, были обгорелые. Мы их находили в самом кострище»[360].

Наряду с допросами свидетелей Н. А. Соколов продолжал изучать вещественные доказательства, добытые при производстве раскопок в районе рудника и промывке грунта из района «Глиняной площадки». Так вот, среди прочих вещей, найденных там 9 июля 1919 года, значились:

«27. 1 кусок сальной массы. Он имеет в длину 3 ½ сантиметра. Он несколько белее предыдущих кусков и также сплошь запачкан глиной. (…)

36. Куски сальной массы. Они различной величины. Самый большой из них имеет в длину 6 сантиметров. Они постоянно дробятся на более мелкие куски и их насчитывается более 20 из взятых при промывке засыпки. Сальная масса в большинстве кусков серо-грязного цвета. Не представляется возможным без научного исследования установить природу их»[361].

И хотя каких-либо дальнейших экспертиз как в отношении обгорелых костей, так и упомянутых сальных масс Н. А. Соколовым назначено не было, он, тем не менее, продолжал считать обгорелые кости – костями млекопитающего[362]. Но, как покажут все дальнейшие события, именно они в совокупности, скорее всего, натолкнули его на весьма и весьма оригинальный вывод в отношении жертв ипатьевской ночи.

Однако всё по порядку.

Надо сказать, что идея расчленения трупов Царской Семьи и Её верных слуг, вероятнее всего, пришла к Н. А. Соколову, как бы спонтанно, а, точнее, как бы в силу безвыходности его положения, как следователя… Ибо в августе 1919 года в Омск прибыли со специальным поручением от Вдовствующей Императрицы Марии Фёдоровны Гвардии Капитан П. П. Булыгин и Есаул А. А. Грамотин, главной задачей которых было узнать подлинную судьбу Государя и Его Семьи. А так как главная улика – трупы, так до сих пор и не были обнаружены, то положение Н. А. Соколова, на которого возлагали свои надежды курирующий следствие Генерал-Лейтенант М. К. Дитерихс и Верховный Правитель Адмирал А. В. Колчак, было в какой-то мере незавидным…

Ведь, в самом деле – как было объяснить, что в кострах и рядом с ними было найдено большое количество ткани от одежды, которая не сгорела, а вот от самих трупов ничего не осталось? И почему тогда в них же сохранились сальные массы, а груды человеческих костей или хотя бы некоторые фрагменты от них, которые непременно должны были находиться в бывших кострищах, полностью отсутствовали? Всё это вольно или невольно подводило только к одному выводу о том, что трупы были сначала разрублены на части, а потом сожжены. К тому же, большинство участвующих в поисках лиц, среди которых были не только упомянутые ранее попутчики Н. А. Соколова, но и помощник М. К. Дитерихса – Уполномоченный Командующего Сибирской Армией Генерал-Майор С. А. Домонтович, а также подданный Великобритании, корреспондент английской «Таймс», Р. А. Вильтон[363] склонялись к точно такому же мнению. Ибо для них метод уничтожения трупов был с самого начала ясным, чему в немалой степени способствовали следы сжигания одежды, обуви, осколки драгоценностей и прочего, принадлежавшего Царской семье и Её слугам.

Скороспелые выводы главных участников следствия как нельзя лучше описал Гвардии Капитан П. П. Булыгин в своей книге «Убийство Романовых», разбавив таковые полностью надуманными им сообразно собственной фантазии «фактами»:

«Сначала убийцы начали разрубать на куски тела в одежде. Работа выполнялась топорами: на молодой ели около костра есть глубокие порезы, свидетельствующие о том, что острота топоров сначала охотно проверялась. Доказательством того, что тела сначала разрубались в одежде, служит форма разрушенных алмазов и сапфиров кольца Государя, которые были найдены в траве во время расследования. Едва ли можно представить, чтобы кто-то из делавших эту страшную работу преступников, стал бы намеренно разрубать топорами драгоценные камни с тем, чтобы впоследствии этому могло быть дано необычное толкование. (…)

Так как все видимые драгоценности были сняты с тел ещё в подвале Ипатьевского дома, очевидно, что разрубленные на руднике камни были теми самыми камнями, которые Княжны зашивали в одежду. Так же ясно и то, что убийцы начали расчленять тела, как я сказал, не раздевая их, иначе камни не были бы разбиты.

Когда наличие драгоценных камней было обнаружено, ошибку исправили: одежду с трупов сняли, каждый предмет одежды был тщательно исследован и любой подозрительный шов должен был быть вспорот, иначе в пепле было бы обнаружено больше камней. (…)

За эти три дня в лесу, пока уничтожались тела, большевики обнаружили шкатулку с драгоценностями. Нет необходимости говорить, что она была заперта на ключ, и тот же, возможно, топор, что использовался для расчленения тел, разрубил и шкатулку. Был июль месяц, трава была в полном цветении, и когда шкатулку разрубили, часть драгоценностей, должно быть, затерялась в этой густой траве и была затоптана ногами.

Работа по уничтожению трупов осуществлялась на двух кострах. Предположительно на одном из них сжигали тела, а другой использовался для уничтожения предметов одежды. Пепел основного костра содержал кусочки свинца пуль, оставшихся в телах жертв и смешавшихся с пеплом, когда плоть вокруг них была выжжена. Теперь эти кусочки свинца содержатся в ящике с вещественными доказательствами, собранными в ходе следствия.

Немного в стороне от основного костра с его брызгами свинца был костёр, на котором сжигали одежду. Мы называли его “Обувным костром”, потому что в его пепле были найденные обугленные части обуви, что было также существенным доказательством…»[364].

Ну, что тут можно сказать? Комментарии, как видит читатель, излишни. А разрубленная топором шкатулка – просто авторская находка! Это надо же догадаться притащить (как я понимаю, из дома Ипатьева) на рудник шкатулку, чтобы там её «вскрыть» топором! И причём здесь «мы называли его …», когда П. П. Булыгин, как уже говорилось ранее, прибыл в Омск только в августе, в то время как Екатеринбург был оставлен частями Сибирской Армии уже в июле 1919 года?

И такие разночтения, если внимательно приглядеться к трудам М. К. Дитерихса, Р. А. Вильтона, П. П. Булыгина и даже, казалось бы, на первый взгляд, беспристрастного Н. А. Соколова (об этом будет сказано далее), встречаются сплошь и рядом.

И в самом деле – вроде бы, всё ясно. Шесть комплектов обгоревших металлических корсетных костей, безусловно, соответствовали количеству лиц женского пола, содержавшихся в доме Ипатьева, а кости сомнительной принадлежности и пули с выплавленными сердечниками явно давали повод для размышления о том, что тела сожгли.

«Но до научных экспертиз в военной суматохе, охватившей всю страну, дело не дошло – писал первооткрыватель “Царской могилы” А. Н. Авдонин. Не было ни исследователей, ни экспериментальной базы, ни средств на их проведение. И по этой причине Соколов постепенно и уверенно склонялся, как ему казалось, к единственно верной версии: всех сожгли, используя бензин и кислоту[365].

Располагая документами на получение по прямому распоряжению П. Л. Войкова со склада Аптекарского Магазина «Русское Общество» 11-ти пудов 4-х фунтов серной кислоты, а также подсчитав, что в район рудника было доставлено не менее 40 пудов бензина, Н. А. Соколов сделал неверный вывод о том, что все эти средства были предназначены для сожжения трупов. Хотя с самого начала было ясно, что бензин на руднике использовался не только для сжигания тел, но и для дозаправки грузовика С. И. Люханова в районе рудника.

Не смущало Николая Алексеевича и то обстоятельство, что сжечь такое количество тел за два-три дня до состояния пепла, пусть даже при помощи кислоты и бензина, да ещё и на открытом воздухе, абсолютно невозможно, подтверждением чему является попытка уничтожения чекистами тел Наследника Цесаревича Алексея Николаевича и Великой Княжны Марии Николаевны. И уж тем более растворить в кислоте части тел, пусть даже таковые бы и были погружены в специальные, доставленные на рудник, ванны… А таких ванн, как я понимаю, не было! А если это так, то значит кислота выливалась прямо на трупы, то есть по большей части уходила в землю? И какое тогда всё это производило действие? Правильно. Обезображивание внешнего вида тел, и не более того!

А ещё мне хотелось бы порекомендовать всякого рода «поборникам правды» призадуматься над тем, что стало бы с лёгкими человека, плеснувшего в костёр серную кислоту и вдохнувшим после этого, что называется, полной грудью её «аромат»?

Ведь даже в настоящее время, в условиях замкнутой печи современного крематория, где температура достигает свыше 1000 °С, полное сгорание трупа происходит приблизительно за час, после чего всё равно остаются фрагменты тазовых костей и позвонков, которые затем перемалываются в специальных мельницах.

Однако попробуем вновь возвратиться к выдвигаемой Н. А. Соколовым версии.

Уверовав в неё сам и убедив в ней своего добровольного помощника П. П. Булыгина, вместе с которым он отступал до Верхнеудинска, Николай Алексеевич пишет для Вдовствующей Императрицы Марии Фёдоровны доклад о проводимом им расследовании. Занявший 26 страниц машинописного текста, на которых в леденящих душу подробностях рассказывается о мученической кончине Августейшей Семьи, доклад завершается словами:

«Сей доклад по приказанию Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Марии Фёдоровны, лично мне переданному Гвардии Капитаном Павлом Булыгиным, составлялся мною, Судебным Следователем по особо важным делам Соколовым, по подлинным актам Предварительно Следствия, произведённого мною согласно требованиям науки, совести и закона»[366].

После этого Н. А. Соколову уже ничего не оставалось делать, кроме как закрепить эту версию уже в своей книге «Убийство Царской Семьи»:

«Главная цель была уничтожить трупы. Для этого, прежде всего, нужно было разделить трупы на части, разрезать их. Это делалось на площадке.

Удары острорежущих орудий, разрезая трупы, разрезали и некоторые из драгоценностей, втоптанные в землю. (…)

Части трупов сжигались в кострах при помощи бензина и уничтожались серной кислотой»[367].

И, как ни странно, версия эта, несмотря на всю свою несостоятельность, продолжает жить даже сегодня. Причём, у неё находятся всё новые и новые последователи, считающие таковую одной из «центровых» в деле «уличения» официальных властей в лице членов Государственной комиссии, сумевших сделать свои собственные выводы, идущие вразрез с их упорным нежеланием понять очевидное.

Что же касается позиции официального следствия по поводу якобы имевшего место посмертного отчленения голов у Членов Царской Семьи, то, отвечая на 10 вопросов Московской Патриархии, старший прокурор-криминалист Главного следственного управления Генеральной прокуратуры РФ, советник юстиции В. Н. Соловьёв в своём письме Святейшему Патриарху Московскому и Всея Руси Алексию II от 15 января 1998 года сообщал:

«В ходе дополнительного антропологического исследования проверено соответствие позвонков каждому из черепов и остальных костей скелета. Отсутствующих позвонков шейного отдела позвоночника не имеется, равно как и данных, свидетельствующих об отчленении голов»[368].

Но разве следует обращать внимание на такие «мелочи», когда речь идёт об «отрубленных царских головах», легенда о которых весьма удачно вписывается в общеошибочную версию Н. А. Соколова об разрубленных на куски и сожжённых на кострах телах Царской Семьи и Её верных слуг?

Глава 14

Как рассказ Я. М. Юровского стал «запиской Покровского»?

К числу тем для полемики, возникающей наиболее часто вокруг так называемого «Царского дела», можно смело отнести вопрос об авторстве воспоминаний Я. М. Юровского за 1920 год, озаглавленных «Воспоминания коменданта Дома особого назначения в г. Екатеринбурге Юровского Якова Михайловича, члена партии с 1905 года, о расстреле Николая II и его семьи». Ибо в данном случае мнения исследователей упомянутого дела разделились на два лагеря: одни считают её «запиской Юровского», а вторые – «запиской Покровского». Посему, многочисленные научные споры на этот счёт не сходят со страниц различных изданий на протяжении вот уже более двух десятилетий.

Впервые текст «записки Юровского» (для удобства восприятия автор впредь будет именно так называть этот документ), относящейся к 1920 году, был впервые обнародован в журнале «Родина» в 1989 году[369]. Автором публикации явился известный кинодраматург Г. Т. Рябов, который разместив её текст, разбавил таковой собственными комментариями.

Почти что одновременно с ним писатель и драматург Э. С. Радзинский на страницах майского выпуска журнала «Огонек» также приводит текст этого документа, начиная им авторскую серию публикаций под заголовком «Расстрел в Екатеринбурге»[370].

Учитывая популярность и многомиллионные тиражи «Огонька» (журнал «Родина» начал выпускаться лишь с января 1989 года, общим тиражом 300 000 экз.), сенсационность публикации Э. С. Радзинского имела эффект разорвавшейся бомбы.

Сейчас же, по прошествии более двадцати лет, даже трудно себе представить то количество перепечаток, которые претерпел этот документ, подлинность и правдивость которого поначалу ни у кого не вызывали сомнений.

Да и как же могло быть иначе? Ведь подлинник так называемой «записки Я. М. Юровского» многие годы находился на закрытом хранении в Центральном государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР СССР, ныне – в составе ГА РФ), а посему его публикация стала возможной лишь после демократических перемен, произошедших в нашей стране после 1985 года!

Публикуя текст «записки Юровского» в 1989 году, каждый из упомянутых авторов вряд ли тогда мог предположить, что по прошествии весьма незначительного времени этот воистину бесценный архивный документ станет предметом серьёзных научных споров, не прекращающихся до сих пор.

Как ни странно, но даже с высоты сегодняшнего дня многие исследователи продолжают считать «записку Юровского» заведомой фальшивкой, рождённой в недрах НКВД СССР, а авторов упомянутых публикаций – лицами, действующими по прямому указанию преемника данного ведомства – КГБ СССР.

Первые сомнения по поводу подлинности «записки Юровского» выразил писатель Валерий Родиков, который ещё в 1990 году высказал по поводу неё своё особое мнение на страницах журнала «Кубань»[371]. Мнение В. Е. Родикова целиком и полностью поддержал журналист Л. Е. Болотин, который на страницах сборника «Царь-Колоколъ» опубликовал свою статью «Подлог»[372] .

28 ноября 1992 года Л. Е. Болотин пишет «историческую справку» под названием «О так называемой записке Юровского», адресованную Митрополиту Санкт-Петербургскому и Ладожскому Иоанну, в которой, наряду со своими доводами, сообщает последнему, что:

«Доктор исторических наук Юрий Алексеевич Буранов, разработавший оригинальную методику выявления исторических фальсификаций, занимающийся архивными изысканиями о судьбе Царской Семьи с конца пятидесятых годов, 27 ноября нынешнего года в телефонном разговоре с составителем настоящей справки также подтвердил суждение, что так называемая “Записка Юровского” в строго историческом смысле документом не является и не может служить источником достоверной информации»[373]. (О профессоре Ю. А. Буранове и его «оригинальной методике» автор расскажет чуть далее.)

Возбуждение Генеральной Прокуратурой РФ в августе 1993 года уголовного дела № 18/123666-93 по факту обнаружения под Екатеринбургом в 1991 году девяти скелетированных останков (индивидуальные особенности и место захоронения которых уже тогда позволяли сделать предположительный вывод об их принадлежности к Членам Царской Семьи и находящимся при Ней лицам), а также создание в связи с этими обстоятельствами специальной правительственной «Комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков Российского Императора Николая II и членов его семьи», дали новый импульс для разговоров вокруг «записки Юровского».

По мере того как на основании выводов виднейших российских и зарубежных экспертов правительственная комиссия склонялась к однозначному выводу о принадлежности найденных под Екатеринбургом останков к Членам Царской Семьи и находящимся при Ней лицам (в связи с чем предполагала сроки предстоящего захоронения), дебаты вокруг подлинности останков вспыхивали с новой силой.

Главная причина «неразрешимости» этих споров заключалась в принципиальной позиции многочисленных авторов, опиравшихся в своих работах только лишь на материалы Предварительного Следствия И. А. Сергеева – Н. А. Соколова и не желавших ни под каким видом принимать во внимание новые факты и обстоятельства этого дела, ставшие известными следствию, проводимому Генеральной Прокуратурой РФ. Не служило сближению позиций и то, что выводы некоторых современных исследователей зачастую представляли собой длинную цепь заблуждений и ошибок, основанных на незнании самого предмета исследования в целом, что, в свою очередь, только лишь усугубляло неправильное толкование предмета спора как такового.

Не желая признавать ошибочности своих суждений, эти люди вольно или невольно втянули в бесконечные дискуссии широкие круги общественности, разделив её тем самым на два лагеря: сторонников подлинности найденных останков и их оппонентов.

Одним из наиболее весомых «доказательств» противников «официального мнения» и стала та самая «записка Юровского», споры об авторстве которой, как уже говорилось, не окончены до сего дня.

Ранее уже говорилось о писателе и журналисте В. Е. Родикове, впервые поставившем вопрос о достоверности «записки Юровского». Однако первоисточником научных споров на тему авторства и подлинности этого документа явился профессор Ю. А. Буранов, на авторитет которого зачастую ссылаются многие исследователи. Ибо именно этот учёный муж, большую часть своей жизни занимавшийся историей Урала и написавший десятки историко-биографических очерков о борьбе за становление на Урале Советской власти и о героях Красного Урала, многие годы представал в глазах россиян в качестве борца за правду «Царского дела» и возмутителя спокойствия в вопросах исследования этого вопроса. Начиная с 1996 года, он развернул в печати активную кампанию, имевшую своей единственной целью во что бы то ни стало доказать всем, что «записка Юровского» – не что иное, как фальшивка, а посему выводы официального следствия, проводимого Генеральной Прокуратурой РФ в лице прокурора-криминалиста В. Н. Соловьёва в отношении «екатеринбургских останков», – ложны.

Исследователя из России поддержал немецкий исследователь Н. А. Росс (хорошо известный отечественному читателю как составитель документального сборника «Гибель Царской Семьи», выпущенного издательством «Посев» в 1987 г.), который в апреле 1996 года под заголовком «“Записка Юровского” или “Записка Покровского”?» опубликовал свою статью в газете «Русская мысль».

Таким образом, именно 1996 год явился своеобразной точкой отсчёта пропагандистской кампании, направленной против официального следствия.

Думается, нет смысла перечислять великое множество публикаций, посвящённых теме данного исследования, поэтому достаточным будет упомянуть лишь о некоторых из них.

В январе 1997 года под заголовком «Кто писал записку Юровского?» «Литературная газета» публикует интервью Н. Н. Зеновой с профессором Ю. А. Бурановым[374].

В феврале 1998 года под заголовком «На шатких основаниях велось следствие по убийству Романовых» газета «Крестьянские ведомости» публикует уже статью всё того же Ю. А. Буранова, в которой им даётся подробный анализ «записки Юровского»[375].

В феврале 1998 года Ю. А. Буранов пишет статью «Ещё раз о так называемой “Записке Юровского”»[376].

В этом же году Ю. А. Буранов пишет научную статью «Краткий анализ источниковой базы по проблеме «екатеринбургских останков»[377], большая половина которой посвящена «записке Юровского».

Восприняв на веру версию Ю. А. Буранова, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, кандидат исторических наук С. А. Беляев[378] всецело поддержал её и поместил за своей подписью в упомянутом ранее сборнике статью с довольно громоздким названием «Доказательная ценность данных, содержащихся в представленных в Правительственную Комиссию документов Генпрокуратуры “Сравнительный анализ документов следствия 1918–1924 годов с данными советских источников и материалов следствия 1991–1997 годов” и “Справка о вопросах, связанных с исследованием гибели семьи бывшего Российского Императора Николая II и лиц из его окружения, погибших 17 июля 1918 года в Екатеринбурге”, а также судмедэкспертизы Минздрава Российской Федерации в документе “Справка о результатах экспертных исследований костных останков из места захоронения семьи бывшего Императора Николая Второго”»[379], в которой сопоставляет сведения, содержащиеся в «записке Юровского», с данными, добытыми Судебным Следователем Н. А. Соколовым.

Список этих статей можно было бы продолжать бесконечно, но главным, так сказать, краеугольным камнем всей «романовской эпопеи» была и остаётся упомянутая «записка Юровского», в свете исторического обоснования подлинности таковой (или таковых) и написана данная глава.

Наиболее ярыми противниками подлинности этого документа выдвигались следующие доводы, на основании которых был сделан вывод о её создании с целью фальсификации. Приведу лишь некоторые из них:

• Рукописный текст варианта записки принадлежит перу М. Н. Покровского.

• В тексте «записки Юровского» имеются путаницы в датах.

• Количество расстрелянных лиц, указанное в этой «записке», не соответствует подлинному числу жертв.

• В тексте «записки» имеются несоответствия некоторых фамилий (повар И. М. Харитонов назван как «Тихомиров»), а также не называется фамилия комнатной девушки А. С. Демидовой (А. С. Демидова упоминается в ней как «фрейлина»).

• Установлен факт изъятия рукописного и машинописного текста этих «записок» из личного сейфа М. Н. Покровского в апреле 1932 года представителями Центрального Архивного Управления.

• Очевидная вероятность того, что Я. М. Юровский приписал на машинописном тексте этой «записки» координаты места нахождения тайного захоронения Царской Семьи значительно позже, чем был написан её текст.

• Время происходивших событий, указанное в «записке Юровского», противоречит времени, указанному им же самим (или написанному с его слов) в других его воспоминаниях, что позволяет сделать вывод о том, что вся эта «записка» является вымыслом от начала и до конца.

• Свидетельства Г. П. Никулина, И. И. Родзинского и М. А. Медведева – противоречивы.

• Некоторые факты, упомянутые в «записке Юровского», взяты из книги Н. А. Соколова «Убийство Царской Семьи», вышедшей в 1924 году, вследствие чего её датировка не соответствует 1920 году.

• Год написания записки был взят в соответствии с пометкой: «Этот материал передан Я. М. Юровским в 1920 г. М. Н. Покровскому, историку», сделанной рукой сына Я. М. Юровского – А. Я. Юровским на одной из копий этой «записки», присланной им в ПАСО в 1958 году, и др.

Не выдвигая сразу каких-либо контраргументов, автор попробует проанализировать ход некоторых событий, напрямую связанных с происхождением этого исторического документа и всего того, что с ним, возможно, было связано.

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года в доме Ипатьева была убита Царская Семья, трупы которой вывезли в ближайший пригород Екатеринбурга, где и предали земле в общей могиле (за исключением трупов двух человек, которых пытались сжечь).

Покончив с захоронением, Я. М. Юровский, получив документы на имя Якова Михайловича Орлова, вечером 19 июля 1918 года выехал в Москву.

Этот факт не подлежит сомнению, так как уже 20 июля 1918 года со ст. «Бисерть» (ныне ст. «Бисертский Завод» Свердловской области) им была направлена телеграмма на имя А. Г. Белобородова, в которой он просил переслать ему бумажник с деньгами, забытый в ДОН.

Думается, что не позднее 22 июля Я. М. Юровский прибыл в Москву, где передал коменданту Московского Кремля П. Д. Малькову драгоценности, столовые предметы из благородных металлов, а также некоторые носильные вещи, принадлежавшие Царской Семье.

По всей вероятности, именно в этот день Я. М. Юровский был принят Председателем ВЦИК Я. М. Свердловым, который хорошо знал его по партийной работе на Урале. Каких-либо воспоминаний об этой встрече не сохранилось, однако, не исключена возможность того, что Я. М. Свердлов (после того как выслушал рассказ Я. М. Юровского о расстреле Царской Семьи) мог отвести последнего к В. И. Ленину, чтобы тот услышал этот рассказ, что называется, из первых уст.

В пользу этого предположения говорит письмо А. Н. Марковой (жены А. В. Маркова – одного из убийц Великого Князя Михаила Александровича и его секретаря Брайана Джонсона) к Заведующей фондами Пермского областного краеведческого музея (ПОКМ) С. К. Сахановой, которое мне удалось разыскать в этом музее:

«Спустя несколько месяцев Марков А.[ндрей] В.[асильевич] был командирован Пермским облисполкомом в Москву по вопросу о выделении средств для культурно-просветительных предприятий, над которыми Марков был комиссаром (театры, кино, клубы и др.) По приезде в Москву А. В. пошел в Кремль к т. Свердлову Я. М., кратко сообщил ему о расстреле Михаила Романова. Яков Михайлович сразу повел Маркова к В. И. Ленину. Владимир Ильич, поздоровавшись, спросил “Ну расскажите как вы там расправились с Михаилом?” А.[ндрей] В.[асильевич] кратенько сообщил, как было дело, упомянув при этом дядьку англичанина[380]. Тогда т. Ленин сказал: “Хорошо”, но предупредил, чтоб нигде об этом не было оглашено, т. к. “англичане могут предъявить нам иск и расплачивайся тогда Советская власть всю жизнь всем родичам его”. Так вот о том, что А.[ндрей] В.[асильевич] встречался и говорил с В. И. Лениным тоже не написал в своей автобиографии такого исторического факта, т. к. почти всю жизнь помнил наказ нашего дорогого вождя В. И. Ленина»[381].

Приведённый отрывок говорит в пользу того, что В. И. Ленин мог (как и в случае с А. В. Марковым) выслушать рассказ Я. М. Юровского об убийстве Царской Семьи, однако этот же самый отрывок позволяет сделать предположение и о том, что его рассказ вряд ли был застенографирован.

Примерно в это же самое время Я. М. Юровский встречается с Ф. Э. Дзержинским, который поручает ему доставить из Перми в Москву поезд с эвакуированным золотом уральских банков (Эшелон «3-Бис»). Взяв Г. П. Никулина себе в помощники, Я. М. Юровский 6 августа 1918 года доставляет этот эшелон в Москву, а все имеющиеся в нём ценности сдаёт в Народный Комиссариат Финансов. Сдав ценности, он встречается со своим старым уральским знакомым – Н. Н. Крестинским, вступившим в должность Наркома финансов Р.С.Ф.С.Р. В благодарность за выполненную работу Ф. Э. Дзержинский оставляет Я. М. Юровского в аппарате ВЧК и назначает на должность Следователя ВЧК.

После покушения на В. И. Ленина Я. М. Юровского включают в состав группы ответственных работников ВЦИК, НКЮ Р.С.Ф.С.Р., Верховного Трибунала Р.С.Ф.С.Р. и ВЧК, занятых расследованием этого террористического акта. Как следователь ВЧК, Я. М. Юровский выполняет в этом деле не только свои профессиональные обязанности, но и столь хорошо знакомые ему функции фотографа.

После того как Зам. Председателя ВЧК Я. Х. Петерс отдаёт приказ о расстреле Ф. Е. Каплан (Ройдман) М. Д. Малькову, тот исполняет это поручение в Кремлёвском гараже 3 сентября 1918 года в 16 часов пополудни. Расстрел Ф. Е. Каплан был произведён в присутствии известного пролетарского поэта Демьяна Бедного (Е. А. Придворова) (напросившегося на него с целью получения «импульса» для своего творчества) под звук заведённого автомобильного двигателя. (Этот метод зачастую использовался в чекистской среде тех лет.)

С сентября 1918 года Я. М. Юровский работает Заведующим Районными ЧК города Москвы, а с образованием Московской Чрезвычайной Комиссии (МЧК) в декабре 1918 года входит в состав членов её коллегии.

Ранее уже говорилось, что, начиная с июля 1919 года, Я. М. Юровский направляется на работу в Екатеринбург, где занимает одновременно сразу две должности: Председателя Екатеринбургской Губернской ЧК и Заведующего Екатеринбургским Губсобесом. Повторять этот факт, может быть, и не следовало бы, если бы не одно обстоятельство.

В январе 1920 года М. А. Медведев (Кудрин) прибывает в Омск, где получает назначение на должность Председателя Павлоградского Ревкома. На эту должность его рекомендует С. Г. Уралов (настоящая фамилия Кисляков), который в то время был одним из руководителей Омской Губернской ЧК.

В феврале 1920 года через Павлодар проезжал Председатель Семипалатинского ЧК В. Тиунов. Встретившись с М. А. Медведевым (Кудриным), он сообщил, что направляется в Омск по служебной надобности, куда везёт (в числе прочих документов) «Дело об убийстве отрекшегося от Престола Государя Императора Николая Александровича и Его Семьи», принадлежавшее бывшему Товарищу Прокурора Екатеринбургского Окружного Суда Н. Н. Магницкому, которое тот вёл в порядке надзора за этим следствием.

Упомянув об этих материалах, В. Тиунов также пояснил сам факт их обнаружения в его городе: незадолго до сдачи Екатеринбурга наступающим частям РККА весь архив Екатеринбургского Окружного Суда был эвакуирован в Семипалатинск.

Исходя из этого обстоятельства, можно предположить с очевидной долей вероятности, что в этом деле имелась копия Представления Н. Н. Магницкого, написанного им на имя Прокурора Екатеринбургского Окружного Суда Н. И. Остроумова 30 декабря 1918 года. Именно в этом представлении, впервые в деле, фигурирует упоминание об отрезанном пальце, челюсти и прочих предметах, обнаруженных в шахте № 7, расположенной в районе рудника «Ганина яма»:

«При промывке грунта найдены были пряжки от дамских подвязок, кусочек жемчуга от серьги Императрицы, пуговицы и другие мелкие вещи, а на дне шахты, в иле, оказался отрубленный палец и верхняя вставная челюсть взрослого человека»[382].

Как непосредственный начальник и человек, близко знавший М. А. Медведева (Кудрина), С. Г. Уралов мог узнать от него некоторые подробности, касающиеся расстрела Романовых. (В 60-е годы прошлого века С. Г. Уралов будет выдавать себя за одного из участников этого «исторического события», в связи с чем имеет смысл обратить внимание на книгу И. Вербицкого «Товарищ чекист»[383].)

В качестве члена Коллегии ВЧК С. Г. Уралов периодически выезжает в Москву, куда в то время из Омска можно было попасть двумя путями: через Пермь и через Казань. Наиболее короткий путь в обоих этих случаях лежал через Екатеринбург, проезжая который он вполне мог сделать в нём остановку и, как со старым товарищем, встретиться с Я. М. Юровским. Кроме того, Уральский Областной и Западно-Сибирский Совдепы граничили между собой территориально, что давало дополнительную возможность для встречи двух начальников ЧК: Я. М. Юровского и С. Г. Уралова[384].

Если догадка автора верна, то отсюда можно сделать вывод, что Я. М. Юровский мог знать об этих, приобщённых к следствию вещественных доказательствах, уже в феврале 1920 года! (А это серьёзно размывает «железную логику» некоторых исследователей!)

Ранее уже говорилось, что Н. А. Соколов и Р. Вильтон прибыли в Европу в середине июля 1920 года. Поскольку Р. Вильтон располагал одной из копий Следственного Производства, то ничто не могло помешать ему почти сразу же приступить к работе над задуманной им книгой «Последние дни Романовых».

В связи с этим автор не исключает, что, как журналист, Р. Вильтон уже к концу лета вполне мог опубликовать некоторые отрывки из этой работы, которые явились бы своего рода анонсом к подготавливаемому им изданию.

Находясь в Екатеринбурге на упоминаемых должностях, Я. М. Юровский, главным образом, проводил в жизнь политику «Красного террора» и даже сотрудничал с газетой «Уральский Рабочий», где за его подписью публиковались расстрельные списки.

Пробыв в Екатеринбурге до конца июля 1920 года, Я. М. Юровский ровно через год был вновь отозван в Москву, где по протекции того же Н. Н. Крестинского получает должность Управляющего Организационно-Инструкторским Отделом НК РКИ.

21 сентября 1920 года Постановлением СНК Р.С.Ф.С.Р. при Народном Комиссариате Просвещения Р.С.Ф.С.Р. была образована «Комиссия по истории Октябрьской революции и РКП(б)», именуемая сокращенно «Истпарт». Во главе этой комиссии был поставлен Заместитель Наркома просвещения М. Н. Покровский, который по инициативе В. И. Ленина, начиная с октября 1917 года, занимался подбором документов, связанных с Октябрьским переворотом и историей РСДРП–РКП(б).

Вероятнее всего, именно между сентябрем и декабрем 1920 года происходит встреча Я. М. Юровского с «красным профессором» М. Н. Покровским.

Однако прежде чем перейти к анализу текста «записки Юровского», следует всё же оговориться, что, собирая материалы по истории партии, М. Н. Покровский вполне мог к этому времени иметь какую-то информацию об убийстве Царской Семьи, полученную по своим каналам. (Имеется в виду информация из зарубежных источников.) Не следует также забывать, что лондонское издание книги Р. А. Вильтона приходится на вторую половину 1920 года, а П. Жильяр впервые опубликовал свои воспоминания в журнале «Illustration» 18 декабря 1920 года.

Упускать возможность поговорить с живым цареубийцей М. Н. Покровский, как историк и публицист, конечно же, не мог. И их встреча состоялась…

С большой долей вероятности можно считать, что рассказ Я. М. Юровского об убийстве Царской Семьи протекал в форме беседы, во время которой М. Н. Покровский задавал наводящие вопросы. Вполне возможно, что эта беседа происходила в присутствии стенографистки (не исключена также возможность, что М. Н. Покровский конспектировал рассказ Я. М. Юровского лично.)

Надо так же иметь в виду, что осенью 1920 года Р.С.Ф.С.Р. находилась в состоянии Гражданской войны, а посему открытие какой-либо информации о личности Я. М. Юровского было совершенно нежелательно. (Как М. Н. Покровский, так и Я. М. Юровский, вполне могли учитывать это обстоятельство).

Этим, на взгляд автора, и характеризуется особенность написания рассматриваемой записки: сокращение фамилий и имён членов Царской Семьи, а также непосредственно сам рассказ, изложенный от 3-го лица.

Рассказывая о событиях, происходивших более двух лет назад, Я. М. Юровский (не зная материалов Предварительного Следствия и не будучи знаком с упомянутыми ранее публикациями) мог ошибиться вполне естественным образом: перепутать фамилию Старшего повара И. М. Харитонова (назвав его «Тихомировым»), забыть фамилию Камер-Юнгферы А. С. Демидовой, спутать время и т. д.

Многим современным исследователям «Романовской темы» очень трудно понять, почему Я. М. Юровский так много «напутал» в своей «записке»? Нет ли здесь какой-нибудь новой, ещё большей каверзы большевиков, оставивших эту «записку» в качестве «головоломки» для будущих поколений? (Очень часто рассуждения на эту тему можно услышать по аналогии с так называемыми «письмами Офицера»[385].)

Для тех, кто до сих пор придерживается подобных рассуждений, скажу следующее. Я абсолютно не разделяю данную позицию, потому как для понимания сути вопроса надо хоть немного представлять себе психологию «пламенных революционеров» того времени, для которых расстрел Царской Семьи был ничем иным, как «естественным эпизодом их революционной биографии». Ибо никто из участвующих в расстреле наверняка не думал в 1918 году, что годы спустя им придётся, и не единожды, вспоминать о тех далеких событиях.

Скорее всего, этой же точки зрения придерживался и Я. М. Юровский, которому за калейдоскопом последующих в его жизни революционных событий было просто невозможно помнить до мельчайших подробностей ту самую ночь с 16 на 17 июля 1918 года. И если некоторые факты не отложились в памяти бывшего коменданта, то уж по поводу их изложения на бумаге хочется сказать особо.

Автор глубоко убеждён, что написать текст этой записки (даже в таком виде, в каком он есть) было выше человеческих сил Я. М. Юровского. Имея незаконченное низшее образование, Я. М. Юровский с трудом умел расписываться, не говоря уже о том, что заполнение какой-либо анкеты требовало от него немало сил. Именно поэтому все известные автору личные дела члена партии большевиков и Персонального пенсионера Я. М. Юровского хранят в себе листки его автобиографий, написанные не от руки, а выполненные (в обход существующим правилам) исключительно в виде машинописных копий.

В пользу того, что текст этой «записки» писал не Я. М. Юровский, говорит ещё и то, что указанное в ней количество расстрелянных людей не соответствует истине (возможно, подсчитав предварительно общее количество содержащихся в ДОН людей, М. Г. Покровский забыл исключить из их числа Поварского ученика Леонида Седнева, уведённого комендантом накануне убийства). То же самое можно сказать о неправильно записанной фамилии Лакея А. Е. Труппа – в «записке» она значится как «Труп».

Исходя из сказанного, автор позволит себе вынести на суд читателя дальнейшую цепь своих рассуждений.

Имея в своём распоряжении стенографические записи (скорее всего, уже в расшифрованном и перепечатанном виде), М. Н. Покровский просто не может не сделать их литературной правки. Проделав таковую (сохранив, по возможности, все особенности рассказа Я. М. Юровского), он вновь отдаёт их в перепечатку. Передавая выправленный текст машинисткам, М. Н. Покровский отдаёт им распоряжение изготовить три его копии (возможно, что больше «не брала» пишущая машинка, а, возможно, что просто в большем количестве копий не было необходимости), две из которых он планирует передать в Секретариат ВЦИК (а, возможно, что и лично М. И. Калинину, с 30 марта 1919 года сменившему Я. М. Свердлова на посту Председателя ВЦИК), а одну – Я. М. Юровскому «на память» (скорее всего, по его личной просьбе).

По всей видимости, именно при этой перепечатке в тексте «записки Я. М. Юровского» происходит подмена слова «телефонограмма» на «телеграмма».

(Из Биохроники В. И. Ленина известно, что 7 июля 1918 года кремлёвский вождь отдал распоряжение в Екатеринбург – предоставить возможность Председателю Президиума Исполкома Уральского Облсовдепа А. Г. Белобородову связаться с Москвой по прямому проводу. Но оговорённая связь, что называется, не заладилась. Поэтому все телеграммы, посылаемые Президиумом Исполкома Уральского Облсовета в Москву, шли, что называется, кружным путём: не напрямую – в Москву, а с обратной проверкой через Петроград, откуда через Секретариат Петроградской Трудовой Коммуны за подписью его председателя Г. Е. Зиновьева передавались по месту их назначения.)

Получив три отпечатанных экземпляра, М. Н. Покровский приглашает Я. М. Юровского и знакомит его с текстом его собственного рассказа. Ознакомившись с этим текстом, Я. М. Юровский делает необходимые уточнения, которые вписывает на полях одной из машинописных копий.

После того как Я. М. Юровский вносит свои поправки в упомянутый текст, М. Н. Покровский просит его указать более точно место захоронения Царской Семьи, координаты которого и записывает своей рукой на этой же самой копии. (Идентичность почерков Я. М. Юровского – в первом случае, и М. Н. Покровского – во втором полностью подтвердила почерковедческая экспертиза, проведённая Генеральной Прокуратурой РФ по постановлению прокурора-криминалиста В. Н. Соловьёва.)

После того как были, что называется, «расставлены все точки над i», М. Н. Покровский отдаёт один из невыправленных экземпляров Я. М. Юровскому, а два остальных оставляет себе.

Впоследствии М. Н. Покровский, переписав от руки «дополненный» экземпляр рассказа Я. М. Юровского, а также сделав с него машинописную копию в одном экземпляре, поместил эти документы в свой личный архив.

Оставшиеся два экземпляра так называемой «записки Юровского» М. Н. Покровский передал во ВЦИК, откуда они попали в подведомственный ему ЦЕНТРАРХИВ Р.С.Ф.С.Р., где были помещены в одну из папок ВЦИК под названием «Дело о семье б. царя Николая Второго 1918–1919 г.г.»[386]

Копия записки, хранящаяся в семье Юровских с 1920 года, действительно, была передана в Партийный архив Свердловского Обкома КПСС (ПАСО) его сыном – А. Я. Юровским в 1958 году. Как уже говорилось ранее, на ней имелась надпись следующего содержания: «Этот материал передан Я. М. Юровским в 1920 году М. Н. Покровскому, историку [387].

Из текста этой надписи, кстати, отнюдь не следует, что её автором является непосредственно Я. М. Юровский. В ней лишь говорится: «Этот материал был передан…», что можно понимать, в общем-то, двояко: написал и передал этот материал? Или рассказал, т. е. изложил на словах?

Точно такие же копии этой записки были переданы в 1964 году А. Я. Юровским в Государственный Музей Революции СССР и Музей КГБ СССР им. Дзержинского, с той только разницей, что они уже имели заглавие и приписку следующего содержания: «Копия документа, переданного моим отцом Яковом Михайловичем Юровским в 1920 г. историку Покровскому М. Н.».

Однако, как и в первом случае, эти приписки ничего нового не проясняли.

По мнению автора данного издания, Я. М. Юровский никакой «записки» не писал, а посему его сын, сделав эту надпись, думается, ошибся.

Ведь в 1920 году Александру Яковлевичу Юровскому было только 15 лет и, в силу своего возраста, он мог не придать в то время столь серьёзного значения авторству этого документа, а по прошествии лет стал искренне считать, что таковой написал его отец.

И, тем не менее, рассказ о «записке Юровского» был бы далеко не полным, если бы автор не упомянул о ещё одном немаловажном факте, произошедшем в начале весны 1932 года.

В это время в Москве умирал бессменный Заместитель Наркома просвещения М. Н. Покровский, который накануне своей кончины распорядился присоединить его секретную переписку по линии Наркомпроса к его личному архиву, хранящемуся в ЦЕНТРАРХИВЕ Р.С.Ф.С.Р.

На основании этого требования в Наркомпрос прибыла комиссия представителей Центрального Архивного Управления РСФСР (ЦАУ РСФСР), которая, произведя выемку этих документов из личного сейфа М. Н. Покровского, составила об этом нижеследующий акт:

«Копия. Секретно. Акт.

2 апреля 1932 года, мы нижеподписавшиеся, Заместитель Заведующего Центральным Архивным Управлением т. Максаков В. В., Заведующий секретной частью ЦАУ РСФСР Харитонова Н. И., в присутствии секретаря Зам. Наркомпроса Покровского М. Н. тов. Овсяникова В. О. – согласно личного распоряжения М. Н. Покровского о присоединении его личной секретной переписки, находящейся в Наркомпросе, к его личному архиву, хранящемуся в ЦЕНТРАРХИВЕ, по согласованию с Зам. Наркомпроса тов. Эпштейн М. С. изъяли из несгораемого шкафа личную секретную переписку без предварительного просмотра и опечатали в 2-х пакетах и портфеле печатью Наркомпроса.

Дата, подписи. «С подлинным верно» (Подпись неразборчива)

Внизу документа приписка карандашом:

«В секретной части у Голубева»[388].

Сразу же после смерти М. Н. Покровского, последовавшей 12 апреля 1932 года, из его квартиры были изъяты все личные бумаги. Но на этот раз изъятие бумаг М. Н. Покровского производилось Учётным Сектором Распредотдела ЦК ВКП(б), который впоследствии распределил эти документы по двум архивным ведомствам: в ЦЕНТРАРХИВ (в настоящее время ГА РФ) и в Институт Маркса-Энгельса-Ленина при ЦК ВКП(б) (в настоящее время Российский государственный архив социально-политической истории, РГАСПИ).

В числе документов, изъятых на квартире М. Н. Покровского, находились рукописный и машинописный варианты «записки Юровского». При составлении описи этих документов первый из них был записан под № 12 и значился как: «Рукописные записки М. Н. Покровского о расстреле Романовых», а второй, записанный под № 13, значился как: «Изложение расстрела семьи Романовых».

Упомянутые «записки Юровского» в настоящее время хранятся в РГАСПИ и проходят как документы Фонда 461 (5979) – рукописный экземпляр и Фонда 588, оп. 3 с, д. 1, л. 12–17 – его машинописная копия. Причем следует отметить, что рукописный и машинописный экземпляры этой записки были там переименованы и теперь называются: «Статья М. Н. Покровского “О расстреле семьи Романовых”».

Кроме того, во время проверки, производимой Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС в 1964 году, из Партийного Архива Свердловского Обкома КПСС была получена ещё одна «записка Я. М. Юровского» (та самая, которую в январе 1958 года прислал в ПАСО А. Я. Юровский).

С текста этой записки также была снята копия, которая была зарегистрирована в ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС как: «Воспоминания Я. М. Юровского о расстреле Николая II (2-й экземпляр машинописных копий)».

Многие годы исследованием авторства «записки Юровского» занимался профессор Ю. А. Буранов, которой впервые опубликовал в печати текст приведённого ранее акта изъятия. Наряду с этим, Ю. А. Буранов также впервые заявил о том, что текст так называемой «записки Юровского» написан академиком М. Н. Покровским.

Однако, несмотря на заслуженный авторитет исследователя, профессор Ю. А. Буранов, по убеждению автора, никак не хотел признать ошибочность некоторых своих выводов, касающихся «тайны происхождения» этой записки.

Первые воспоминания о Царской Семье, рассказывающие о Её переводе на Урал, были опубликованы в № 96 (360) газеты «Известия ВЦИК» от 16 мая 1918 года под заголовком «К переводу бывшего царя из Тобольска в Екатеринбург». Это сообщение имело вид интервью, взятого корреспондентом газеты у Чрезвычайного комиссара ВЦИК В. В. Яковлева (настоящая фамилия К. А. Мячин), осуществлявшим эту перевозку по поручению ВЦИК СНК Р.С.Ф.С.Р.

(В 1920 году в одной из книг серии «Февральская революция» были опубликованы воспоминания бывшего Начальника конного отряда дружины по охране народного состояния Г. И. Зенцова – одного из участников этой перевозки – существенно пополняющие воспоминания В. В. Яковлева.)

В 1921 году в Екатеринбурге выходит сборник «Рабочая революция на Урале» (Екатеринбург, 1921), в котором была опубликована статья «Последние дни последнего царя», написанная бывшим членом Уральского Областного Совета П. М. Быковым. Приобретя в личное пользование экземпляр этой книги, Я. М. Юровский с горечью констатирует, что в упомянутой статье П. М. Быкова нет даже какого-либо упоминания о его роли в судьбе Романовых. (Позднее он рассказывал об этом М. А. Медведеву (Кудрину), встречаясь с ним в Москве в 30-е годы прошлого века.)

В 1922 году в Москве выходят в свет первые советские исторические журналы «Пролетарская революция» и «Каторга и ссылка», которые, наряду с научной публицистикой, размещают на своих страницах различные воспоминания и другие материалы.

Апрельский номер этого журнала за 1922 год (№ 4 (16)) публикует на своих страницах воспоминания бывшего члена Президиума Тобольского Совдепа И. Я. Коганицкого («1917–1918 годы в Тобольске – Николай Романов – Гермогеновщина»), а также бывшего Начальника Красной Гвардии 3-го Района рабочих завода Злоказовых» А. Д. Авдеева («Из истории борьбы за Советы»).

Оба эти человека были хорошо известны Я. М. Юровскому, однако А. Д. Авдеева он помнил по Екатеринбургу особенно хорошо – в июле 1918 года ему довелось сменить его на посту Коменданта Дома особого назначения (ДОН).

Снятый со своей должности за развал службы и чудом не попавший под суд за пьянство, кражи и всякого рода попустительства (спасли прошлые заслуги и пролетарское происхождение), А. Д. Авдеев во искупление грехов был отправлен на фронт, где сумел отличиться, и в 1919 году был награждён орденом Красного Знамени Р.С.Ф.С.Р.

И. Я. Коганицкого А. Я. Юровский знал несколько хуже, чем А. Д. Авдеева. (А. Я. Юровский несколько раз встречался с ним в Екатеринбурге во время формирования там в июне 1918 года Отряда карательной экспедиции тобольского направления, выступившего под командованием Начальника Центрального штаба Красной Гвардии, бывшего матроса-балтийца П. Д. Хохрякова.)

Ознакомившись с публикациями, бывший Комендант ДОН был весьма удивлён тому, что его, что называется, «обошли» на литературном поприще.

К первой половине 1922 года немало книг, рассказывающих о Царской Семьи и Её трагической участи, вышло и за рубежом. Среди них, в первую очередь, можно отметить следующие книги: П. Жильяр «Трагическая судьба Николая II и Его Семьи» (русскоязычное издание этой книги, вышедшее в Вене в 1921 году, называлось «Императоръ Николай II и Его Семья»), Р. А. Вильтон «Последние дни Романовых», М. К. Дитерихс «Убийство Царской Семьи и других членов Дома Романовых на Урале», Т. Е. Мельник-Боткина «Воспоминания о Царской Семье до и после революции», Ю. А. Ден «Последняя Царица» и др.

В этом же году выходят в свет ещё два журнала подобной направленности: «Красный Архив» (Москва), под общей редакцией М. Н. Покровского, а также «Красная летопись» (Петроград).

Вероятнее всего, именно в это время у Я. М. Юровского возникает желание опубликовать свои воспоминания в каком-нибудь из этих журналов, чтобы донести до потомства свой собственный след в истории.

Начиная с апреля 1921 года Я. М. Юровский по рекомендации В. И. Ленина переходит на работу в Государственное хранилище НКФ Р.С.Ф.С.Р., где сначала занимает должность Заведующего Отделом учёта и сортировки ценностей, а несколько позднее – Заведующего Золотым отделом, а также Председателя Отдела по реализации ценностей.

В силу специфики своей новой работы Я. М. Юровский часто виделся со своим старым уральским товарищем Ф. Ф. Сыромолотовым – бывшим членом Исполкома Уральского Облсовета и комиссаром финансов Уральской области, а ныне – членом Коллегии НКФ РСФСР, куда его рекомендовал лично Нарком Н. Н. Крестинский.

Памятуя о том, что «Федич» (партийная кличка Ф. Ф. Сыромолотова) ещё с 1912 года сотрудничал с газетой «Правда» (как журналист, а, иногда, и как поэт), а он сам, что называется, не владеет пером, Я. М. Юровский, вероятнее всего, просит его записать и литературно обработать свои воспоминания.

Ф. Ф. Сыромолотов берётся за дело, и в течение апреля – мая 1922 года завершает эту работу. Встретившись с Я. М. Юровским в один из майских дней 1922 года, Ф. Ф. Сыромолотов знакомит того с текстом его собственных воспоминаний, а после некоторых уточнений и дополнений со стороны Я. М. Юровского делает на них свои рукописные пометки. По прочтении текста и последовавшим вслед за этим обсуждением их совместного творчества, они, вероятнее всего, вместе придумывают для него название, которое, по их мнению, должно наиболее ярко отражать его суть: «Последний царь нашёл своё место».

Сойдясь с Я. М. Юровским на этом варианте, Ф. Ф. Сыромолотов записывает его чёрным карандашом на первой странице своей рукописи, после чего в правом верхнем углу этого же листа делает надпись: «Секретно», но уже синим карандашом. Вслед за этим, Я. М. Юровский тем же чёрным карандашом ставит свою подпись на её последней странице, а затем пишет время и место её написания: «Апрель – май 1922» и «Москва».

Забегая несколько вперёд, скажу, что текст этих воспоминаний по своему художественному стилю значительно превосходит первую «записку Юровского». И это, в общем-то, понятно, поскольку в данном случае перед Ф. Ф. Сыромолотовым ставилась совершенно другая задача, нежели та, что стояла перед М. Н. Покровским.

Если М. Н. Покровский должен был записать эти воспоминания с максимальной приближённостью к изложению рассказчика (для того чтобы придать им характер документального отчета), то в данном случае задача была совсем иной. В новом варианте воспоминаний нужно было отобразить не только «суровую революционную необходимость» (вынудившую Советскую власть прибегнуть к расстрелу всей Царской Семьи), но и донести до широкого читателя незатейливый рассказ о мальчике из бедной еврейской семьи, нашедшего свой путь в революцию.

Наряду с текстовыми и другими особенностями, этот документ был ещё и напечатан на не совсем обычной бумаге – многие его страницы являлись бланками Финансового отдела СНХ при Пермском Губернском Исполкоме, использован был также и один бланк, имеющий шапку «Р.С.Ф.С.Р. Народный Комиссариат финансов. Член коллегии 1919 г.» (Об этом речь пойдет несколько далее). Принадлежность этих бланков очевидна, поскольку таковые могли находиться только лишь в распоряжении Ф. Ф. Сыромолотова, работавшего в системе Наркомфина Р.С.Ф.С.Р.

Дополнительным же аргументом, говорящим в пользу того, что автором этого текста был Ф. Ф. Сыромолотов, является следующий факт – на первой и последней его страницах стоят инициалы: «Ө. С.», что, безусловно, означает лишь только одно: «Федор Сыромолотов» (о чём также будет сказано чуть далее).

Видимо, эти воспоминания так и остались храниться у Ф. Ф. Сыромолотова в своём черновом варианте, поскольку какая-либо другая их копия, по имеющимся у автора сведениям, более нигде не всплывала.

Однако на этом история этой рукописи не была закончена.

Несколько лет назад мне удалось узнать от М. М. Медведева[389], что где-то в Рукописном фонде Российской Государственной библиотеки (РГБ) (бывшая Государственная Библиотека им. В. И. Ленина) находится один из автографов Я. М. Юровского, являющийся текстом его известной «записки». Посетив вместе с М. М. Медведевым Рукописный фонд РГБ, нам удалось узнать, что какого-либо варианта «записки Юровского» там никогда не хранилось.

Зато то, что по дошедшим до М. М. Медведева слухам считалось «запиской Юровского», на деле оказалось весьма любопытным документом – своеобразной рецензией на то самое совместное творчество Я. М. Юровского и Ф. Ф. Сыромолотова, опыт которого они приобрели в 1922 году. А предыстория этого документа вкратце такова.

22 декабря 1946 года Ф. Ф. Сыромолотов обращается с письмом к бывшему Управляющему делами СНК Р.С.Ф.С.Р. В. Д. Бонч-Бруевичу, которого знает как активного собирателя всевозможных документов (в том числе и автографов), относящихся к периоду революции и Гражданской войны в России.

Ф. Ф. Сыромолотов, ссылаясь на своё тяжёлое материальное положение, предлагает В. Д. Бонч-Бруевичу приобрести у него сборник документов, относящихся к истории промышленного Урала, начиная с эпохи царствования Императора Петра I, составленный им вместе с бывшим директором Музея Я. М. Свердлова (к тому времени уже покойным) тов. Киселёвым. Наряду с ними, он также предлагает и подлинные документы, имеющие отношение к убийству Царской Семьи летом 1918 года. И вот что он пишет сам по этому поводу в упомянутом письме:

«Деньги мне сейчас, очень нужны.

Кроме того, у меня имеются документы и материалы по ликвидации на Урале быв. царя.

Тоже уступлю»[390].

Говоря об этих документах, он, безусловно, имеет в виду записанные им воспоминания Я. М. Юровского, хранящиеся в его личном архиве с 1922 года. При этом Ф. Ф. Сыромолотов предлагает В. Д. Бонч-Бруевичу опубликовать их в одном из редактируемых им сборников: «Звенья» или «Летописи».

Ознакомившись с текстом этих воспоминаний, В. Д. Бонч-Бруевич делает для себя в одной из рабочих тетрадей следующую памятную запись:

«191/31/V. Юровский Я. ( апрель-май 1922г. Москва ).

Эта рукопись принадлежит перу исполнителю (так! – Ю. Ж.) казни Николая II-го, его жены, наследника [и] 3-ех его дочерей (так! – Ю. Ж.) вместе с окружающими их лицами представляет из себя несомненный исторический документ. Она состоит из четырех частей. 1). Предисловие. 2). За Николаем. 3). Николай нашел свое место. 4). Как меня искали. Общее название она имеет “Последний царь нашел свое место”. Заглавие написано черным карандашом. Тут же, в правом углу первой страницы синим карандашом написано: “секретно”. И то и другое написано другим почерком, чем почерк автора, подписавшегося в конце машинописи черным карандашом “Я. Юровский” и строкой ниже его [же]почерком “Апрель-май 1922” и еще ниже: “Москва”.

Внизу в правом углу скрепляющая подпись красным карандашом Ө.С. с росчерком, что означает “Өедор Сыромолотов”. Такая же монограмма находится и на первой стр. рукописи. В машинописи встречается правка черным карандашом мелким почерком, вероятно рукою Сыромолотова[:] почерк тот же что и заглавие, а также глава “Николай нашел свое место” [которая] тоже [написана] карандашом [и причем] тем же почерком. К этой исторической рукописи автор нашел нужным рассказать в предисловии о своем еврейском происхождении, бедности своего семейства, как будто бы это имело какое-либо значение при выполнении приказа центральной правительственной и партийной власти, когда он – как сам упоминает – должен был выполнить “свой революционный долг”, который по его мнению не захотели выполнять латыши, участвующие в этой ликвидации царской семьи, отказавшись стрелять “в девиц” – как заявили они. Латыши именно по этой причине были отстранены Юровским от выполнения [этого] предприятия. Эта несвязчивость со своим национальным происхождением ослабляет общую картину описания всего этого огромного исторического события, перенося его из сферы общенациональной в дело, в которое примешаны элементы почти личной мести. Вскрытие национальной принадлежности незаслуженно заостряло бы это историческое событие, каковое и без того дало после повод буржуазной печати к сильнейшим антисемитским выпадам. В рукописи написано с достаточной подробностью все это событие, начиная с перевозки царской семьи на Урал, до совершенно неорганизованных похорон всех убитых. Все делалось в тайне, но так неумело, что все тайное, очень быстро стало явным. После занятия “белыми” этих мест их следователи быстро все обнаружили, нашлись свидетели, предатели все объяснившие и в Западной Европе появилась целая литература, разоблачавшие все это конспиративное предприятие, о котором были даны через несколько дней после казни газетные правительственные сообщения.

Рукопись эта в будущем несомненно будет играть роль непреложного документа! В настоящее же время ее печатать конечно преждевременно, но необходимо тщательно сохранить ее в архиве.

P.S. Надо отметить, что машинопись частью писалась на обратной стороне бланок “Совета Народного Хозяйства при Пермск. губ. исп. ком. Сов. раб. крест. и солд. депутат. Финансовый отдел.” [А] частью на чистых листах, частью (один лист) на обороте бланки “РСФСР. Народный комиссариат финансов. Член коллегии. 1919г.” Всего в рукописи 21 страница. Все они сколоты медной кнопкой за левый угол и одеты в почтовый печатный лист бумаги, перегнутый пополам»[391].

Отказав Ф. Ф. Сыромолотову в покупке этой рукописи (в связи с несвоевременностью её публикации или по каким-либо другим причинам), а также сделав для себя упомянутую памятную запись, В. Д. Бонч-Бруевич возвращает её прежнему владельцу, в личном архиве которого она и находилась вплоть до самой его смерти, последовавшей в 1949 году.

Вероятнее всего, именно в это время органами НКВД были изъяты бумаги личного архива Ф. Ф. Сыромолотова, при разборе которых эти самые воспоминания были оставлены в недрах этой системы, в силу их специфичности и секретности.

В ходе дальнейших реорганизаций эта рукопись оказалась в Учётно-архивном отделе бывшего КГБ СССР, откуда в 1991 году была передана во вновь образованный Архив Президента РФ, в котором и находятся в настоящее время.

В апреле 1925 года находящееся в Ленинграде Кооперативное Издательское Т-во «Былое» издаёт книгу В. С. Панкратова «С царём в Тобольске»[392], приурочив её выход к траурному событию – кончине её автора, скоропостижно скончавшегося 5 марта 1925 года.

В 1926 году в Свердловске выходит книга П. М. Быкова «Последние дни Романовых», в которой тот, как и в своей прежней работе на эту тему[393], излагает историю последних полутора лет жизни Царской Семьи. Но, в отличие от прежней, его новая работа рассказывает о судьбе Царской Семьи уже более детально. То есть, даёт не только некоторые ранее неизвестные детали Её расстрела и места захоронения, но преподносит также и более полные сведения о поиске трупов белогвардейским следствием, а также дополнительно информирует читателя об убийстве других Членов Дома: Великого Князя Михаила Александровича в Перми и Князей Романовых в Алапаевске.

Думается, что это обстоятельство, что называется, переполнило чашу терпения бывшего Коменданта ДОН.

Где-то в начале марта 1927 года он сносится с директором Музея Революции С. И. Мицкевичем, с которым договаривается о передаче в музей своего «исторического» оружия. На эту встречу он приглашает своего бывшего помощника – Г. П. Никулина, с которым и приходит в музей 13 марта 1927 года. А годы спустя Г. П. Никулин признался, что, помимо сданного оружия и прочих документальных материалов, Я. М. Юровский и Г. П. Никулин записали и оставили там свои воспоминания.

В мае 1964 года, во время беседы в студии звукозаписи Комитета по Радиовещанию при Совете Министров СССР, Г. П. Никулин вспоминал:

«М. М. МЕДВЕДЕВ:

– Писал он воспоминания?

Г. П. НИКУЛИН:

– Писал он воспоминания. Писал он в двадцатых годах короткие воспоминания. Причем такой, знаете…

Он по своей скромности не называл ничью фамилию, в том числе и свою. Он там писал: “комендант – то”, “комендант – то-то”. Излишняя такая была, ложная такая, знаете… Он не понимал, что для истории надо было назвать, хотя бы себя. И затем, в 1933 (в 1934 г. – Ю. Ж.) году, уже в Екатеринбурге (Свердловске – Ю. Ж.), уже в Партархиве он тоже написал свои воспоминания, которые там [до сих пор] находятся.

О чем он там написал, я не знаю. Я не читал этих воспоминаний. Так, что вот…

Ну, надо вам сказать, что когда мы еще вели беседу в музее Революции (это было в 1927 году), куда мы сдали оружие – пистолеты. Он – свой, я – свой. Мой – Кольт, а его был Маузер короткий. Потом, там [находится] мое Удостоверение, моя автобиография [и] моя фотокарточка. Расписка у меня в этом есть. Мы там вели беседу. [Там] тоже записывали наши какие-то воспоминания. Не в таком порядке, как сейчас, а стенографистка была. Но, ничего этого мы найти не смогли»[394].

Ознакомившись с ответом Г. П. Никулина, думаю, становится ясно, что под «короткими воспоминаниями» он имел в виду ту самую «записку Юровского», копия текста которой была передана бывшему коменданту Дома Особого Назначения М. Н. Покровским осенью 1920 года.

Проживая постоянно в Москве с сентября 1919 года, Г. П. Никулин продолжает поддерживать с Я. М. Юровским самые дружеские отношения. С годами эти взаимоотношения окрепли ещё больше и, со слов очевидцев этой дружбы, переросли в почти что родственные. Естественно, что при таких отношениях они часто встречались и ходили друг к другу в гости. Вероятнее всего, что именно во время одной из такой встреч у Я. М. Юровского дома Г. П. Никулин мог ознакомиться с текстом той записки. По лично одному ему известным соображениям, Я. М. Юровский умолчал о том, что автором этого текста является М. Н. Покровский. (Думается, что ему было просто стыдно перед своим бывшим помощником за свою неграмотность.) И поэтому нет ничего удивительного в том, что в 1964 году Г. П. Никулин заявляет об этой записке как о «произведении» Юровского.

Что же касается воспоминаний Я. М. Юровского, записанных стенографисткой Музея Революции СССР в 1927 году, то автор данного издания ничего не может сказать по этому поводу. (Кроме, пожалуй, того, что в этом деле вновь присутствует стенографистка!)

Возможно, что текст этих воспоминаний (как верно заметил в своей книге «Господи… спаси и усмири Россию» Э. С. Радзинский со слов своей «старой подруги» – сотрудницы Государственного Музея Революции СССР) был изъят органами НКВД в связи с арестом дочери Я. М. Юровского – Риммы Яковлевны Юровской, взятой в 1938 году в ходе плановой чистки партийных кадров[395]. А, возможно, что и нет…

(Автор склонен думать, что во время своего посещения Музея Революции СССР 13 марта 1927 года Я. М. Юровский и Г. П. Никулин рассказывали больше о своих «исторических» биографиях, нежели о расстреле Царской Семьи.)

К 10-летней годовщине расстрела Царской Семьи и последующей за ней годовщине вытеснения войск Верховного Правителя с территории Урала у Я. М. Юровского возникает идея выпуска некого издания о расстреле Царской Семьи, в котором, по его замыслу, должны были быть опубликованы свидетельства непосредственных участников этих событий, которые смогли бы окончательно подтвердить факт произведения им того самого «исторического» выстрела. Предварительно он решает посоветоваться со своим старым приятелем по совместной работе на Урале Ф. И. Голощёкиным, занимавшим к тому времени пост Первого Секретаря Казахского Крайкома ВКП(б). На это предложение бывшего коменданта ДОН Ф. И. Голощёкин пояснил, что для решения этого столь важного вопроса необходимо получить «добро» у самого товарища Сталина.

Ибо к тому времени многие «герои» тех дней (А. Г. Белобородов, Г. И. Сафаров, Б. В. Дидковский, С. В. Мрачковский и др.) оказались в троцкистской оппозиции, и прославление их, пусть даже прошлых «революционных заслуг», к тому моменту было крайне нежелательным. Встретившись с И. В. Сталиным в 1928 году, Ф. И. Голощёкин уже от своего имени, что называется, озвучил это предложение Я. М. Юровского и, как и следовало ожидать, получил от «хозяина» резко отрицательный ответ в самой категоричной форме: «Ничего не печатать и вообще помалкивать…» Так ли оно было или нет, но об этом факте в 1992 году рассказывал Э. С. Радзинскому сын цареубийцы М. М. Медведев. А вот спустя годы правдивость его слов подтвердилась. В личном фонде И. В. Сталина в РГАСПИ сохранился «Журнал записи посетителей», в котором имеется запись о том, что Ф. И. Голощёкин был на приёме у И. В. Сталина 28 марта 1928 года.

Тем не менее, начиная с 1927 года, тема «Царской Семьи» вновь появляется на страницах советских исторических журналов.

Так, например, в журнале «Красная Башкирия» за ноябрь 1927 года под заголовком «Как мы перевозили бывшую царскую семью» были опубликованы воспоминания Д. М. Чудинова – бывшего Начальника «Отряда по перевозке царской семьи из Тобольска в Екатеринбург».

В № 3 (27) журнала «Красная Новь» за 1928 год под заголовком «Последний переезд полковника Романова» публикуются воспоминания бывшего Председателя Губисполкома Тюменского Совдепа Н. М. Немцова. А в № 5 (29) этого же журнала под заголовком «Николай Романов в Тобольске и Екатеринбурге (Из воспоминаний коменданта)» вновь публикует свои воспоминания А. Д. Авдеев.

В этом же году бывший Уральский Областной Комиссар печати В. А. Воробьев под заголовком «Конец Романовых» публикует свои воспоминания в № 29 (247) историко-публицистического журнала «Прожектор».

В 1930 году в № 9 (105) журнала «Пролетарская революция» под заголовком «С секретным поручением в Тобольске» А. Д. Авдеев публикует свои воспоминания в третий раз.

В 1933 году в № 1 (145) журнала «Каторга и ссылка» под заголовком «9 января в царской тюрьме» были опубликованы воспоминания М. А. Медведева (Кудрина). Список можно продолжать…

Надо заметить, что хоть воспоминания М. А. Медведева (Кудрина) и не описывали событий июля 1918 года, однако тяга этого человека к литературному творчеству была хорошо известна Я. М. Юровскому. (Проживая постоянно в Москве с 1931 года, М. А. Медведев (Кудрин) периодически встречался с Я. М. Юровским у себя дома, где они неоднократно обсуждали некоторые детали той страшной ночи.)

Говоря о воспоминаниях Я. М. Юровского, нельзя также не сказать хотя бы несколько слов о его выступлении в Свердловске 1 февраля 1934 года на «Совещании Старых большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале». На сегодняшний день эти воспоминания менее всего изучены и представляют собой весьма интересный материал для исследователей. (Даже, несмотря на то, что наименьшее количество «тайн» многие исследователи связывают именно с ними.) Однако всё по порядку.

В конце 1931 года Я. М. Юровский из-за обострившейся болезни сердца выходит на пенсию, однако в порядке партийной нагрузки продолжает выполнять отдельные общественные поручения по линии ЦКК РКИ и КСК при СНК СССР. В это же самое время он начинает собирать документы, необходимые ему для оформления Персональной пенсии.

Кроме того, в декабре 1933 года Я. М. Юровский пишет заявление о приёме его в члены Всесоюзного Общества Старых Большевиков (ВОСБ), с 1921 года состоящего при Истпарте. Этот запоздалый шаг Я. М. Юровского, вызывает некоторое удивление. Будучи членом РСДРП с 1905 года и имея только к 1917 году 12-летний партийный стаж (для вступления в члены ВОСБ необходимо было вступить в партию до 1917 года и на момент приёма в упомянутую организацию иметь общий партийный стаж не менее 18 лет), он мог стать членом этого Общества буквально с первых дней его создания.

(Автор предполагает, что мысль о вступлении в члены ВОСБ появилась у Я. М. Юровского только лишь после смерти основателя ВОСБ – М. Н. Покровского. Никоим образом не связывая этот факт с текстом «записки Юровского», автор всё же считает, что такой шаг не мог быть предпринят просто так, без какой-либо веской на то причины. Ибо куда более вероятно, что основанием для этого шага явилась деятельность Я. М. Юровского в бытность его Председателем Отдела по реализации ценностей Гохрана НКФ Р.С.Ф.С.Р. и связанный с этим скандал, возникший в связи с попыткой продажи за рубеж колоссальных ценностей Российской Империи, которые во все годы Советской власти цинично назывались её руководителями «Достоянием Республики».)

Став кандидатом в члены ВОСБ, Я. М. Юровский в конце января 1934 года выехал в Свердловск, чтобы получить там необходимые ему документы. Собирая эти документы в ставшим ему почти что родным городе, он просто не мог не обратиться за помощью в подборе некоторых из них в Свердловский Истпарт, возглавляемый с 1928 года С. С. Моисеевым. Скорее всего, именно Я. М. Юровский предложил С. С. Моисееву организовать его, Я. М. Юровского, выступление перед членами Свердловского областного филиала ВОСБ (СОФ ВОСБ), поскольку, во-первых, те должны были хорошо его помнить по совместной работе на Урале, а, во-вторых, он имел на то полное право – на тот момент вопрос о его членстве в рядах ВОСБ был, что называется, вопросом времени. (В случае отказа Я. М. Юровский всегда мог сослаться на один из основных пунктов Устава ВОСБ: «Установление тесного товарищеского общения между старыми большевиками».)

Находясь в Свердловске, Я. М. Юровский просто не мог не посетить открывшийся в бывшем доме Ипатьева Уральский Областной Музей революции. А, побывав в одном из его главных залов, – реконструированной комнате, где произошло убийство Царской Семьи, – не поверил глазам. Почетное место среди всех прочих экспонатов, развешанных по стенам этого зала-комнаты, занимал ранее принадлежавший П. З. Ермакову пистолет Маузера, надпись под которым гласила, что именно из этого пистолета П. З. Ермаковым лично «были убиты бывший царь, царица и наследник»…

Так что, посетившему музей бывшему коменданту ДОН, было о чём призадуматься. И уж конечно было что сказать своим старым товарищам, допустившим такую «историческую несправедливость». Посему, выступая на упомянутом совещании, он в самой категоричной форме осудил деятельность некоторых сотрудников этого музея, рассказывающих о расстреле Царской Семьи не со стороны «политической необходимости», а с позиций «зверской кровожадности»[396].

Стенограмма беседы «Совещания Старых большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале», состоявшегося, как уже говорилось ранее, в Свердловске 1 февраля 1934 года, сегодня хорошо известна многим исследователям. (Хотя её полный текст был опубликован только лишь в одном издании.)

Может быть, этим и объясняется своего рода пассивность некоторых исследователей в отношении более тщательного изучения её текста. (Достаточно сказать лишь о том, что запись этой беседы производилась двумя стенографистками, а расшифрованный текст до сих пор представляет собой лишь один вариант из этих записей[397].)

Работая с текстом указанной стенограммы, автор пришел к выводу, что текст её несколько специфичен. А, кроме того, автор глубоко уверен в том, что Я. М. Юровский организовал эту встречу исключительно по собственной инициативе и, как говорится, в собственных интересах, поскольку беседа эта (происходившая опять же таки в присутствии стенографистки) была для него последней возможностью вписать своё имя в историю.

Прекрасно разбираясь в людях, Я. М. Юровский просто не мог не понимать, что С. С. Моисеев ни за что не сможет отказать ему в этой разумной инициативе. С одной стороны, С. С. Моисееву (как более молодому члену партии) будет несколько затруднительно отказать в просьбе заслуженному члену партии. С другой стороны, как Заведующий Свердловским Истпартом, С. С. Моисеев был просто обязан пополнять вверенные ему архивные фонды различного рода документальными материалами. А, с третьей стороны, было совершенно невозможно отложить эту встречу на неопределённый срок – Я. М. Юровский абсолютно не мог ничего сказать о времени своего следующего визита в Свердловск.

Рассказ Я. М. Юровского на «Совещании старых большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале», в общем-то, не таит в себе чего-либо принципиально нового. (Всё те же недомолвки, касающиеся некоторых фактов, имеющих прямое отношение непосредственно к коменданту, за исключением, пожалуй, освещения некоторых, не меняющих существа вопроса, деталей, а также дополнительных штрихов к портретам участников этой исторической драмы.) Однако в нём всё же присутствуют пять весьма важных ключевых моментов, на которые следует обратить особое внимание.

• В первую очередь следует сказать о тексте этой стенограммы, который при внимательном прочтении наводит на размышление о том, что Я. М. Юровский пришёл на эту встречу, что называется, во всеоружии и был к ней заранее подготовлен. (В тексте в достаточном количестве присутствуют всякого рода цитаты, выдержки из газет и даже анекдоты про Николая II.)

• Во-вторых, это все те же претензии Я. М. Юровского на роль главного цареубийцы.

• Третий момент относится к довольно странному молчанию П. З. Ермакова, который, как член Свердловского Областного Филиала Всесоюзной Организации Старых Большевиков с 1931 года, вполне мог присутствовать на этом совещании.

(Предположение о его присутствии можно сделать по имеющейся в тексте фразе, заключённой в скобки: «Пётр Захарович сообщает, что баул, примерно 16 пудов весом, он сдал в [19] 18 году в Москве в Комиссариат вн[утренних] дел по записке комиссара вн[утренних] дел, тогда тов. Владимирского», которую вполне можно считать репликой с места. К сказанному можно лишь добавить, что вряд ли кто (кроме самого П. З. Ермакова, имевшего привычку гиперболизировать любое, происходившее с ним событие) мог бы «поднять» «баул, весом 16 пудов», то есть 256 кг!)

Если принять нашу гипотезу за факт, то тогда становится совершенно понятным, почему П. З. Ермаков промолчал, когда Я. М. Юровский рассказывал о том, что он лично застрелил бывшего Государя – он просто не посмел в его присутствии заявить на этот счёт свои собственные претензии!

В пользу этого обстоятельства говорит также и то, что Я. М. Юровский называет П. З. Ермакова не иначе как «Пётр Захарович», в то время как другие упоминаемые им участники этих событий (за исключением Г. П. Никулина) называются им исключительно по фамилии или, в лучшем случае, таковой в сочетании с именем.

С другой стороны, если П. З. Ермаков отсутствовал, и эту фразу произнёс в виде реплики с места кто-то другой, становится ещё более понятным расчёт Я. М. Юровского – документально зафиксировать свою главную роль в убийстве Царской Семьи, а заодно и заочно выставить П. З. Ермакова лжецом.

• В-четвёртых – категорически исключив П. З. Ермакова из числа претендентов на «исторический» выстрел, ещё раз акцентировать внимание своих уральских товарищей на его, П. З. Ермакова, вине за первое, неудачное, захоронение трупов Царской Семьи.

• И, наконец, пятое. Умолчав о подлинной роли М. А. Медведева (Кудрина) в убийстве Царской Семьи (исключив его, подобно П. З. Ермакову, из числа тех же самых претендентов на «исторический» выстрел), свести с ним старые счёты, для чего при всех объявить о его причастности и не меньшей, чем П. З. Ермакова, ответственности за первичное захоронение трупов Царской Семьи.

Сведя роль М. А. Медведева (Кудрина) в цареубийстве до минимума, Я. М. Юровский лишь вскользь упоминает о нём во время этого совещания:

«Принимать трупы я поручил Михаилу Медведеву. Это бывший чекист и в настоящее время работник Г.П.У. Это он вместе с Ермаковым Петром Захаровичем должен был принять и увезти эти трупы»[398].

Бывший комендант также «забыл», что именно М. А. Медведев (Кудрин) первым сообщил ему о начавшемся мародёрстве:

«Когда унесли первые трупы, то мне, точно не помню кто, сказал, что кто-то присвоил себе какие-то ценности»[399][400].

С годами это обстоятельство окажется своего рода «миной замедленного действия». Так, например, некоторые исследователи до сих пор уверены в том, что М. А. Медведев (Кудрин) не принимал в расстреле никакого участия, а заявил о себе лишь спустя годы как очередной самозванец!

Однако на это, как уже говорилось ранее, имелись довольно веские причины. С 1959 года М. А. Медведев (Кудрин) начинает собирать документы о своей революционной деятельности, необходимые ему для оформления Персональной пенсии. С этой целью он направляет письма в партийные архивы Курганского и Астраханского Обкомов КПСС, в которых, по его мнению, могут храниться эти документы.

Став Персональным пенсионером Союзного значения, М. А. Медведев (Кудрин) решает восстановить «историческую справедливость» – разыскать какие-либо официальные документы, подтверждающие его участие в расстреле Царской Семьи. Свои поиски М. А. Медведев (Кудрин) решает начать с ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС (где, как ему казалось, должны были находиться интересующие его документы), куда он обратился с заявлением от 24 июля 1962 года.

Поскольку ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС не располагал в то время какими-либо документами на тему убийства Царской Семьи (за исключением так называемой «записки Юровского»), Заместитель Заведующего этим архивом Р. А. Лавров решает переслать заявление М. А. Медведева (Кудрина) в ПАСО, что и было сделано 10 августа 1962 года.

21 августа 1962 года Заведующий ПАСО Л. П. Грязнов высылает на запрос ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС следующий ответ:

Зам. Заведующего Центральным Архивом ИМЛ при ЦК КПСС

тов. ЛАВРОВУ Р. А.

НА № 2038 от 10 августа 1962 г.

Сообщаем, что Медведев Михаил Александрович 24 июля 1962 года обратился в партархив с заявлением, в котором просил подтвердить его непосредственное участие в расстреле бывшего царя Николая и его семьи.

Проверкой имеющихся материалов установлено, что как в наших архивных документах, так и в секретном списке бывшего колчаковского следователя по особо важным делам Н. А. Соколова от 19 марта 1919 года на 164 человека и в двух списках особой важности бывшего колчаковского прокурора Екатеринбургского окружного суда на 60 и 75 человек, о непосредственном участии тов. Медведева М. А. в расстреле бывшего царя Николая II и его семьи, в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в г. Екатеринбурге по специальному постановлению Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, не упоминается.

В строго секретной стенограмме совещания старых большевиков при Уральском областном Истпарте от 1 февраля 1934 года по вопросу о пребывании семьи Романовых на Урале, в выступлении Якова Михайловича Юровского, бывшего коменданта Дома особого назначения, где в 1918 году содержался бывший царь Николай II с семьей, есть только следующая запись:

“… Покончив с расстрелом, нужно было переносить трупы, а путь сравнительно длинный, как переносить?.. Принимать трупы я поручил Михаилу Медведеву, это бывший чекист и в настоящее время работник Г.П.У. Это он вместе с Ермаковым Петром Захаровичем должен был принять и увезти трупы…”

Ответ и архивная справка высланы тов. Медведеву 7 августа 1962 года за № 457. Других данных о его работе в 1917–1918 годах партархив не имеет.

Основание

1. Государственный архив Свердловской области, фонд 13, опись 1, дело 104, листы 3–5.

2. Партархив Свердловского обкома КПСС, фонд 221, опись 2, дело 221, листы 2–7; фонд 41, опись 1, дело 452, листы 36–37, 77, 259–260.

ЗАВЕДУЮЩИЙ ПАРТАРХИВОМ

СВЕРДЛОВСКОГО ОБКОМА КПСС

/ ГРЯЗНОВ /

Отпечатано 2 экз.

Л.О.»[401][402].

Думается, что текст этого документа более чем наглядно, подтверждает авторскую версию в отношении «сведения счётов» Я. М. Юровским с М. А. Медведевым (Кудриным). Даже из могилы бывший комендант ДОН мстит своему коллеге-чекисту за предпринятую им попытку отнять у него «лавры главного цареубийцы».

В начале 30-х годов Я. М. Юровскому удалось достать книги Н. А. Соколова «Убийство Царской Семьи» и П. Жильяра «Трагическая судьба Николая II и Царской Семьи», которые он до самой смерти хранил в своём доме.

Вспоминает М. М. Медведев:

«Достав книгу Жильяра, Юровский как-то сказал об этом папе:

– Теперь никто не усомнится, что царя убил я. Вот, и Жильяр, прямо так и пишет об этом»[403].

Глава 15

Останки под «мостиком из шпал»: безусловный факт или умелая инсценировка?

Разговоры о «лже-останках», обнаруженных «группой Авдонина-Рябова» под Свердловском летом 1979 года, не стихают и по сей день. И не случайно именно на этот аспект «романовской темы» написаны сотни всякого рода статей и всевозможных исследований. Причём, от заслуживающих внимания работ, до голословных заявлений. А уж всяческих «версий» и всевозможных «доводов», убеждающих читателей в этой «фальсификации века» – просто не счесть. То есть, как сказал бы В. С. Высоцкий: «…от ларька до нашей бакалеи»! От версии бывшего комсомольского работника В. А. Винера, на протяжении нескольких лет дурачившего общественность рассказами о якобы обнаруженном им «дневнике Ваганова»[404], до утверждения одного из «соавторов литературного творчества» дорогого Леонида Ильича – А. П. Мурзина, со слов П. З. Ермакова поведавшего миру «великую тайну» сожжения тел Царственных Мучеников близ деревни Коптяки.

Нашлись и продолжатели: Болотины, Бурановы, Платоновы и прочая, и прочая, и прочая…

В конечном же итоге всё это привело к тому, что бльшая часть наших соотечественников окончательно запуталась в вопросе подлинности останков.

А уж после того как 17 июля 1998 года Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II не явился в Петропавловский собор на похороны останков Царской Семьи, многие верующие и неверующие уверовали в то, что налицо очередной подлог, инсценированный «демократами» в угоду их заокеанских хозяев. И хотя причина, вынудившая Алексия II отсутствовать на этой церемонии, крылась, отнюдь, не в его сомнениях в подлинности останков как таковых, а совсем в другом, факт этот только лишь усилил и без того существовавший в нашем обществе раскол между представителями двух лагерей: с одной стороны – оставшиеся в меньшинстве учёные, эксперты и просто серьёзные исследователи, а с другой – оказавшиеся в большинстве «воинствующие православные», не желающие ни под каким видом признать очевидного. А меж тем, после проведённых многочисленных экспертиз «ларчик» в этом вопросе, как говорится, просто открывался…

В своей книге «Гибель Романовых. По следам неразгаданных тайн»[405] я уже приводил в качестве примера отрывок из беседы О. Кармаза с членом Правительственной Комиссии, известным писателем-драматургом Э. С. Радзинским. Отвечая на вопросы корреспондента об отношении «к расхождениям» (имелось в виду отношение писателя к статье А. П. Мурзина «О чём рассказал перед смертью цареубийца Пётр Ермаков?», опубликованной в этой же газете[406]), Э. С. Радзинский ответил:

«(…) Ради Бога, простите, я занятый человек и не могу тратить время на глупости. Лучше давайте пройдём все заново. Итак, есть некая записка Юровского. Допустим, мы не знаем, о чём она. Мы знаем только то, что она есть, и что в ней говорится о каких-то трупах, которые автор объявляет трупами царской семьи. В записке указано место, где трупы находятся. Все. Остальное, – чушь, вымысел – называйте, как хотите.

Захоронение, о котором говорится в записке, вскрывается, и там обнаруживается столько трупов, сколько указано в записке, – девять. Что отсюда следует? Да, ничего! Странное совпадение. Останки собираются, черепа реставрируются и начинаются экспертизы. Главная из которых – фотосовмещение прижизненных снимков царской семьи с черепами.

И тут происходит удивительная вещь. Черепа, найденные в некоей безымянной могиле, полностью совпадают с черепами царской семьи. Снова совпадение? Правда, уже труднообъяснимое. Потому что, если черепа оппонентов или, не дай Бог, ваш череп совместить с фотографиями членов царской семьи, – ни за что не совместятся.

– Но долгое время утверждалось, что большевики “подложили” в то место останки какой-то купеческой семьи, и что якобы эту семью “отбирали” для последующего расстрела, имея в виду именно схожесть черепов членов купеческой семьи с императорской…

– Глупость несусветная. В условиях жуткой паники, которая была в Екатеринбурге, это невозможно. Юровский даже свою мать не успел вывезти! Он бумажник на столе забыл. Колчаковцы наступали на пятки – а в этот момент кто-то измерял линейкой черепа жертв? Впрочем, ладно. Представим себе, что мы почти сумасшедшие. Мы верим, что зловредные большевики подготовились заранее. И заявляем, что нам нужны ещё доказательства. Причем неопровержимые.

Именно поэтому и было решено обратиться к самому надежному методу идентификации – сделать молекулярно-генетический анализ. Выделить из найденных останков ДНК и сравнить с генетическим кодом кого-либо из ныне здравствующих близких родственников Романова.

Участвовать в этом эксперименте согласился муж британской королевы принц-консорт Филипп, герцог Эдинбургский, внучатый племянник последней русской царицы. Исследование было сделано в криминалистическом центре МВД Великобритании. В исследованиях участвовал один из самых наших блестящих ученых Павел Иванов и заведующий одного из отделов центра доктор Гилл.

Результат: полное совпадение ДНК принца и найденных в могиле (как сказано в заключении) “объектов, представляющих мать семейства и трех ее дочерей”. Ну, предположить, что кроме царской семьи множество других родственников английского принца захоронено по окрестностям Екатеринбурга, не сможет даже сумасшедший. Записка Юровского сообщала правду!

– Но у нас ещё остаются останки самого Николая II, для которого ДНК принца Филиппа, насколько я понимаю, не имеет значения.

– Вот! Это было последним, уязвимым звеном. И дабы и здесь было все ясно, подняли останки родного брата Николая, Георгия из могилы в Петропавловской крепости. И на этот раз уже в США идентификацией останков занялись такие “светила”, как авторитетнейший специалист в этой области – главный судебно-медицинский эксперт штата Нью-Йорк профессор Леви. Исследования проводились в лаборатории министерства обороны США, которая оснащена оборудованием, по сути, XXI века…

Были взяты пробы крови у потомков династии Романовых – графини Ксении Шереметевой – Сфири и члена герцогской семьи Файф. В результате сравнительных анализов выяснилось, что и в этом случае ДНК Николая и его дальних родственников полностью совпадают.

Казалось бы, всё закончено. Но мы всё равно не верим!

Именно так заявила группа русских эмигрантов, именовавшаяся “RussianExpertCommissionAbroad”. Они предложили продолжить генетические анализы и поручить сделать их ученому Евгению Рогаеву, консультанту их комиссии. При этом Рогаев должен был взять сохраненную кровь покойного Тихона Куликовского – сына ротмистра Куликовского и великой княгини Ольги, сестры последнего царя.

Результат снова показал – в могиле находится родственник Тихона Куликовского. То есть, Николай II!

Я повторюсь: 4 экспертизы с одним и тем же результатом. 99,99999999 процента. Всё равно не верят!

Опять требуют, чтобы не захороненные останки продолжали валяться по столам исследователей. Не знаю… Не понимаю, – что за этим? Упрямство? Тщеславие? Политические игры? Или простое непонимание?

Лично для меня это – кощунство. Второе убийство царской семьи»[407].

К сказанному трудно что-либо добавить. Остаётся только лишь пояснить, что, по мнению некоторых исследователей, место захоронения Царской Семьи было вскрыто, как минимум, 4 раза!

• Первый раз – летом 1919 года непосредственно Я. М. Юровским (который в целях дезинформации якобы и «организовал» этот могильник), вскоре после того, как в Екатеринбург вступили части Красной Армии.

• Второй раз – в 1945–1946 г.г. сотрудниками УНКГБ-УМГБ по Свердловской области, которые якобы произвели это вскрытие по личному распоряжению Зам. Наркома Внутренних Дел Б. З. Кобулова.

• Третий раз – в 1979 году инициативной группой известного уральского краеведа (тогда ещё кандидата геолого-минералогических наук) А. Н. Авдонина.

• И, наконец, – четвёртый раз – в 1991 году. При участии сотрудников прокуратуры Свердловской области в связи с телефонограммой Начальника Верх-Исетского РОВД Свердловска от 10 июля 1991 года (информировавшей о поступившем в его адрес заявлении гр. Авдонина А. Н., в котором сообщалось об обнаружении несколько лет назад человеческих останков в лесу неподалёку от расположения Мостоотряда № 72) и указанием и. о. прокурора Свердловской области Старшего советника юстиции Н. Н. Зайцева.

Не желая затевать длительную дискуссию о «тайнах царской могилы», хотелось бы, в свою очередь, привести некоторые контраргументы.

Да, действительно, Я. М. Юровский прибыл в Екатеринбург в июле 1919 года в качестве члена Екатеринбургского Губисполкома. Одновременно он занимал должности Председателя Екатеринбургской Губ. ЧК и Заведующего Губсобесом. На этих постах он находился до конца июля 1920 года, после чего в соответствии с Постановлением ЦК РКП(б) Решением Екатеринбургского Губернского Комитета РКП(б) от 27 июля 1920 года был откомандирован в Москву, где приступил к работе в должности Заведующего Организационно-Инструкторским Отделом в Народном Комиссариате Рабоче-Крестьянской Инспекции.

На сегодняшний день не существует никаких подтверждённых документально доказательств (кроме досужих домыслов), что Я. М. Юровский занимался «устройством» этого могильника, а приводимая в качестве основного аргумента фотография не подтверждает ничего, кроме того, что видные уральские большевики сфотографировались на месте тайного захоронения Романовых.

Некоторые исследователи, несмотря ни на какие доводы, относят эту фотографию к 1919 году, что, по моему глубокому убеждению, в корне не верно. А чтобы не быть голословным, постараюсь вкратце привести свои доводы.

• Во-первых, присутствующий на этой фотографии один из убийц Царской Семьи П. З. Ермаков (сидит крайним справа) никак не мог быть сфотографирован на этом месте в 1919 году, поскольку после июля 1918 года впервые возвратился в Екатеринбург только лишь в сентябре 1921 года. (П. З. Ермаков в это время состоял в должности Комиссара 20-х Кавалерийских Курсов.) Пробыв в городе до августа 1922 года, он получает назначение в Уфу, откуда вновь возвратился в родные места лишь в апреле 1924 года и стал работать в должности Начальника Екатеринбургского отделения Горно-Промышленной милиции вплоть до мая 1925 года, после чего был переведён на работу в Челябинск. Сменив ещё несколько мест работы, П. З. Ермаков только в сентябре 1927 года возвращается в родной город, где до конца ноября 1927 года находился в резерве комсостава НКВД, а с 22 ноября приступил к работе в должности Областного Инспектора мест заключений Уральской области.

• Во-вторых, запечатлённый на этой фотографии человек (стоящий крайним справа) есть не легендарный краском В. К. Блюхер, как утверждают некоторые исследователи, а известный пермский большевик А. Л. Борчанинов. Не трудно заметить, что на груди А. Л. Борчанинова отчетливо виден Орден Красного Знамени Р.С.Ф.С.Р. А, ознакомившись с биографией А. Л. Борчанинова, можно узнать, что свой орден он получил в 1923 году (за участие в боях по освобождению Перми и Прикамья).

• В-третьих, человек, стоящий в центре этого фото, есть не кто иной, как бывший Заместитель Председателя Президиума Исполкома Уральского Областного Совета Б. В. Дидковский, который прибыл в Екатеринбург с фронтов Гражданской войны лишь в марте 1920 года, после чего решением Екатеринбургского Губкома РКП(б) получил назначение на должность Управляющего районным рудным управлением «Райруда».

• А в-четвёртых, сидящие в центре два человека: это известный герой Гражданской войны на Урале М. В. Васильев и Виктор Быков, которых хорошо знали в этом регионе.

М. В. Васильев возвратился в Екатеринбург в августе 1919 года, то есть почти сразу же после изгнания из города войск Армии Верховного Правителя. Пока части Белой Армии находились в непосредственной близости от Урала, М. В. Васильев занимал должность Коменданта Екатеринбургского Укреплённого Района и Начальника гарнизона г. Екатеринбурга. А после того, как война откатывалась всё далее и далее на Восток, он с декабря 1920 года был назначен на должность Помощника Командующего войсками Уральского Военного округа, и в 1921 году руководил подавлением крестьянских восстаний на Урале и в Западной Сибири. Начиная с августа 1926 года, М. В. Васильев занимает пост Управляющего Ирбитским Отделением «Сельхозбанка», с 1928 года – Заместителя Председателя Правления Ирбитского Окрпромсельхоза, а с 1929 по декабрь 1930 года – Заведующего Коммунальным хозяйством Свердловска.

В отличие от М. В. Васильева, В. М. Быков (он сидит справа) возвращается в Екатеринбург только в 1920 году. До этого времени он находился на Украине, где с 1919 года руководил работой рудников Криворожья и Никополя. Осенью 1920 года он возвращается в Екатеринбург, где получает назначение в Уральский горный Комитет (преобразованный из «Райруды») и становится заместителем Б. В. Дидковского. Работая в Екатеринбурге, В. М. Быков редактирует журналы «Промышленность Урала», «Забойщик», «Экономический путь», а также, одно время, – газету «Уральский Рабочий». Подобно своему брату (П. М. Быкову, автору книги "Последние дни Романовых" и др.), он также напишет книги: «Возмутители», «Подполье», «Из жизни уральских организаций». В конце 1925 года В. М. Быков уезжает в Ленинград, где и умирает в 1926 году.

Таким образом, фотография, хранящаяся в Государственном Центральном Музее Современной Истории (бывший Государственный Музей Революции СССР), по глубочайшему убеждению автора могла быть сделана не ранее весны 1924 года (а, вероятнее всего, летом – осенью 1925 года) и не имеет никакого отношения к «лже-могиле Романовых», якобы тайно организованной Я. М. Юровским. К тому же, Я. М. Юровский (сделавший, по «версии» А. П. Мурзина, в этот же день снимок П. З. Ермакова на мостике из шпал) в 1925 году занимал пост Зам. Заведующего Экономической секцией РКИ, и до конца января 1934 года, т. е. до своего выхода на пенсию, никогда не посещал Урал.

В качестве косвенного довода в пользу сказанного приведу выдержку из письма рижской журналистки С. В. Ильичёвой, в котором она, отвечая на моё письмо, комментирует статью А. П. Мурзина «О чём рассказал перед смертью цареубийца Пётр Ермаков?»

«Последним собеседником Ермакова в 1952 году был мой папа. Они целый месяц пролежали в двухместной палате свердловской спецбольницы. Все, что в те годы мог, вернее, позволялось сказать, Ермаков рассказал, и отец все записал. Ничего похожего на мурзинский вариант не было. 52-й год – время сыска, бериевщины, всяческого умолчания даже мелких исторических фактов. После исповеди “по Мурзину” Ермаков просто бы рисковал головой. Он рассказывал на сильных тормозах, в рамках дозволенного. Ведь даже в 61-м году А. Медведев[408] вспоминал: “… отцу родному, матери родной – умирать будем – не рассказывать. Будет время – будем рассказывать. Это время, кажется, и на сегодня не настало”. И еще: “Я пытался несколько раз поговорить с Петром Захаровичем Ермаковым, и в его трезвом, и пьяном виде, кто был с ним там, внизу. А он только мата загнет – ничего не ответит. Так ничего и не сказал”.

А вот Саше Мурзину, незнакомому мальчишке-третьекурснику, взял, да и все выложил.

Моего отца Мурзин хорошо знал, лучше, конечно, чем Ермакова. Отец читал студентам лекции по истории русской журналистики, вел семинары, руководил дипломными работами, одновременно являясь гл. редактором областной газеты «Уральский Рабочий». Несколько раз Мурзин наезжал в Ригу. Отношения у нас очень свойские. Но никогда в долгих беседах он не обмолвился о встречах с Ермаковым, хотя я говорила, что отец собирает материалы о гибели царской семьи»[409].

Версия же о так называемом вскрытии «царской могилы» в 1945–1946 году силами сотрудников УНКГБ по Свердловской области тоже, мягко говоря, не выдерживает никакой критики. И хотя бы уже потому, что Заместитель Наркома Государственной Безопасности товарищ Б. З. Кобулов вряд ли мог получить такое задание лично от товарища Л. И. Берии в 1945 году, так как после войны дел, что называется, хватало по горло. А ещё сторонникам этой версии хотелось бы напомнить, что должность Заместителя Наркома Государственной Безопасности Б. З. Кобулов занимал лишь до 4 декабря 1945 года, после чего был назначен Заместителем Начальника Главного Управления Советским Имуществом за границей (ГУСИМЗ) при Министерстве Внешней Торговли СССР (с 1947 при Совете Министров СССР). И одновременно – Заместителем Главноначальствующего Советской Военной Администрацией в Германии (г. Берлин). Так что руководить организацией «мифических могильников» он просто не смог бы по двум причинам. Первая из них заключается в том, что «мероприятия» подобного плана, даже если бы и проводились сотрудниками НКВД–НКГБ, то уж никогда бы не осуществлялись под руководством начальства столь высокого ранга. (За исключением, разве что «Катынского дела», которое планировалось к представлению в Международный Военный Трибунал в качестве одного из пунктов обвинения на Нюрнбергском процессе.) А вторая состоит в том, что к началу 1946 года Б. З. Кобулов уже занимал упомянутые ранее должности и большую часть своего рабочего времени находился в Германии.

Но несмотря ни на что, некоторые исследователи (как, в частности, всё тот же г-н А. П. Мурзин, а также его сторонники) изо всех сил пытаются доказать, что это событие происходило в реальной действительности. Вот что пишет об этом сам А. П. Мурзин в статье «Ермаков исповедовался перед нами 30 марта 1952 года»:

«А в 1945 году его (П. З. Ермакова. – Ю. Ж.) вызвали в Москву. Был он принят в аппарате “самого товарища Берия”. Дотошно выспрашивали его обо всем, связанном с казнью Царя. Почти год велось новое следствие. И под мостиком раскопали “могилу”, в которой наткнулись на какие-то кости. Ермаков, узнав об этом, был немало удивлен. Однако убеждение своего не изменял, твердо сказав нам мартовским днем 1952 года: захоронение в этом месте Юровский производил в 1919-м…»[410].

Вот, уж, воистину, удивился бы П. З. Ермаков своему собственному «свидетельству»! Ведь именно в этом – 1919 году – он, П. З. Ермаков, находился в составе 3-й Армии Восточного фронта (последнее время в связи с открывшимся старым ранением в должности комиссара Караульного батальона), откуда в марте 1920 года выбыл в распоряжение Реввоенсовета Западного фронта!

Кстати сказать, А. П. Мурзин не кривит душой, когда говорит о вызове П. З. Ермакова в «аппарат самого товарища Берии». Склонный к разным «интерпретациям» своей биографии, П. З. Ермаков заврался до того, что рассказывал некоторым своим уральским товарищам о том, что был вызван в Москву самим товарищем Сталиным!

Об этом факте, кстати, свидетельствует Г. П. Никулин, рассказывая о нём во время беседы, состоявшейся в помещении Госкомитета СССР по радиовещанию:

«М. М. МЕДВЕДЕВ:

– Отлично. Понимаете, к папе (М. А. Медведеву (Кудрину)) во время ХХ съезда партии приходила делегатка этого съезда – Бычкова.

Г. П. НИКУЛИН:

– Жена Быкова?

М. М. МЕДВЕДЕВ:

– Нет, наверное. Я сейчас вспомню. [Да], Бычкова. [А] Вы знаете ее?

Г. П. НИКУЛИН:

– Я слышал [про] такую – Бычкову, но я её не помню.

М. М. МЕДВЕДЕВ:

– Вот, она…

Г. П. НИКУЛИН, перебивая, вставляет реплику:

– Уже не помню.

М. М. МЕДВЕДЕВ, продолжая:

– Она приходила к нам и у нас, значит, разговаривала с папой. И она рассказывала [что] будто бы одно выступление этого Петра Захаровича Ермакова в 1952 году попало в американскую прессу.

Его по этому поводу, будто бы [даже] вызывали в ЦК партии и он утверждал, что с ним лично, будто бы, разговаривал Сталин, [который] и сказал [ему], чтобы он, вообще, никому не говорил об этом. (О расстреле Царской Семьи. – Ю. Ж.)

После этого, он, будто бы, действительно, умолк и больше нигде [ об этом] не говорил»[411].

Приведённый отрывок явно говорит в пользу того, что П. З. Ермаков, мягко говоря, не всегда доносил истину до своих собеседников.

Однако интервью с американским журналистом Ричардом Хэллибертоном (встретившимся с П. З. Ермаковым в 1935 году и посвятившим ему одну из глав своей книги «Семимильные сапоги», которую он написал под впечатлением своего пребывания в СССР) здесь вовсе ни при чём, так как на их беседу официальные власти, что называется, закрыли глаза.

Глава 16

Анна Андерсон – Иоганн Майер: охота за царским золотом или «венгерский гамбит»?

То, что работа Иоганна Людвига Майера (правильно – И. Л. Майера) «Как погибла Царская Семья» является откровенной фальсификацией, ясно для многих исследователей.

Скорее всего, этот человек, поступив на службу к большевикам, действительно в 1918 году проходил воинскую службу в 1-м Камышловском Стрелковом полку наряду с другими наёмниками, именовавшимися в советские времена интернационалистами. Но, не более.

Всё же остальное – плод его фантазии с лёгкой примесью реальных фактов. Однако в этой фантазии есть одна отличительная особенность. А заключается она в том, что в своём изначальном виде данная работа являлась своего рода «свидетельскими показаниями» против лже-Анастасии (настоящее имя – Ганна Шанцковская), известной более под именем Анны Андерсон (Чайковской) или Анастасии Манахан, которая с конца 1921 года и до самых последних дней своей жизни выдавала себя за Великую Княжну Анастасию Николаевну, чудом спасшуюся от неминуемой гибели во время расстрела Царской Семьи.

Начиная с 1958 года, А. Андерсон выступала в качестве истицы на трёх судебных процессах (1958–1961, 1964–1967 и 1970 г.г.), главной целью которых было стремление к доказательству её прямого родства с погибшей Царской Семьёй.

Поддерживаемая всякого рода авантюристами, Анна Андерсон затевала все эти процессы исключительно с меркантильной целью – стать единственной наследницей состояния бывшей Царской Семьи, хранящегося в одном из английских банков.

Узнав о готовящемся процессе, И. Майер решил предложить свои услуги в качестве одного из «свидетелей», готового за соответствующее вознаграждение действовать в пользу истицы.

Вот что писал по этому поводу П. П. Пагануцци в своей книге «Правда об убийстве Царской Семьи»:

«Впоследствии Мейер вёл торг с агентами лже-Анастасии, предлагая свои услуги: лжесвидетельствовать о спасении Вел. Княжны Анастасии Николаевны, конечно, за хорошую мзду. Но запросил он слишком много, и сделка не состоялась. И тогда Мейер стал утверждать совершенно обратное. Не заслуживает доверия его объяснение, что молчал он долгих 38 лет из страха перед кем-то. Имеются сведения, что Гестапо было известно пребывание Мейера в Екатеринбурге в период революции, и его несколько раз допрашивали. Некоторые русские монархические круги придавали слишком большое значение выдумкам Иоганна Мейера»[412].

К сказанному П. П. Пагануцци следует добавить, что первая публикация «воспоминаний» И. Майера в журнале «7 Tage» была сопровождена своего рода рекламным комментарием издателя: «Главный свидетель – против Анастасии!»

Участие И. Майера в деле «Анастасии Романовой» началось ещё в декабре 1955 года, когда он связался с ней при помощи своего друга. Он также заявил, что в ночь с 16 на 17 июля 1918 года находился в доме Ипатьева и за соответствующее вознаграждение может засвидетельствовать, каким «чудесным способом» Великая Княжна Анастасия Николаевна смогла избежать смерти. Свои услуги в этом деле он расценил в 250 фунтов ежемесячно, начиная с первого дня его появления в суде. А в случае выигрыша судебного процесса Анна Андерсон должна будет выплатить ему за посредничество 200 000 фунтов единовременно…

Однако адвокат Анны Андерсон посчитал подобные условия абсолютно неприемлемыми и от дальнейшей помощи И. Майера отказался…

В мае 1956 года И. Майер появился у редактора означенного издания и предложил опубликовать серию статей «исключительной важности» о том, что именно он – Майер – является непосредственным живым свидетелем, воочию видевшим трупы всей Царской Семьи после Её убийства в доме Ипатьева. А чтобы не быть голословным, он в подтверждение своих слов предоставил в распоряжение редакции сохранившиеся у него «документальные доказательства» этого свершившегося факта, включая и саму «копию Постановления Уральского Облсовета о расстреле царя. (На представленном им «документе» слова «и его семейство» якобы были вычеркнуты большевиками, что давало основания предположить, что смертная казнь в отношении остальных Членов Семьи Государя была отменена в самый последний момент!)

В редакции И. Майеру повезло больше – за право публикации его фальшивки журнал выложил 400 фунтов! А противники А. Андерсон привлекли его в качестве свидетеля по «делу Анастасии».

Показания «свидетеля» И. Майера поначалу вызвали серьёзные осложнения. Однако в ходе рассмотрения указанного дела они уже довольно скоро начали терять свою значимость, ибо появились весьма серьёзные причины не доверять им, равно как и самому И. Л. Майеру. Обман начал раскрываться тогда, когда свидетель истицы – также бывший военнопленный Отто Стефан – заявил, что лично знал Майера, который никогда не блистал литературными талантами. И что именно он – Майер – попросил его написать тот самый, представленный в редакцию, опус. Вспомнил Стефан также и тот самый день, когда И. Майер явился к нему с целой кипой подложных документов, которые, якобы, имели отношение к убийству Романовых. Показывая их, он признался, что напечатал их в Берлине в одной из частных типографий. А когда О. Стефан заметил, что все они имеют слишком подозрительно новый вид, И. Майер, учтя это замечание, слегка повозил их по полу, после чего все они приняли «надлежащий исторический вид»…[413]

Ещё один человек – русский эмигрант Роберт фон Лерх – письменно уведомил представителей Анны Андерсон, что представленные И. Майером документы содержат серьёзные ошибки, как то: «Руководитель Революционного Штаба» (вместо принятого слова – «Начальник»), подпись «Голочёкин» (вместо правильной – «Голощёкин») и т. д. Выдумкой оказался и список охранников дома Ипатьева (большинство из них были отнесены к лицам венгерской национальности), якобы принимавших участие в расстреле…

Сам И. Майер умер в 1957 году, но его «показания» всё же наложили свой отпечаток на ход всего процесса в целом. Однако, когда в 1964 году «дело Анастасии Романовой» стало рассматриваться в гамбургском суде, показания «свидетеля» И. Майера были признаны лживыми.

И, тем не менее, «свидетельства» И. Майера продолжают использоваться некоторыми исследователями и историками вплоть до настоящего времени. Попав, что называется, на «благодатную почву» исторической некомпетентности отдельных лиц, они оказались на редкость живучими. А подложные документы с фамилиями палачей-инородцев нашли активную поддержку ряда представителей церкви, наглядным примером чему является изданная в США и переизданная в России книга «Письма Святых Царственных Мучеников из заточения».

Раскрывая далее означенную тему, хочется также отметить, что «золотом Николая II» интересовались не только всякого рода авантюристы, но и всесильное КГБ СССР, занимавшееся разработкой так называемых «монархистов» в России и за её пределами. Вот тут, вероятнее всего, и кроются истоки знания И. Майером указанных ранее фактов, с которыми он для полноты собственного свидетельствования был каким-то образом ознакомлен в рамках сотрудничества с сотрудниками КГБ. А поскольку Советские оккупационные войска находились на территории Австрийской Республики вплоть до 1955 года, КГБ СССР имел там разветвлённую агентуру, в поле зрения которой вполне мог попасть (и попал) бывший интернационалист И. Майер.

Не стану утверждать, что такой факт имел место, но вполне допускаю, что КГБ СССР мог при его посредстве вести свою игру.

Но не следует забывать и то, что к 1956 году отношения между КПСС и ВПТ (Венгерской партией трудящихся[414]) стали резко обостряться в результате расхождения во взглядах на построение социализма в ВНР. Натянутости отношений между двумя государствами в значительной мере способствовали принципиальные разногласия по методам управления страной, возникшие как между членами правительства ВНР, так и среди партийного руководства страны.

Видную роль в противостоянии политическому курсу, навязываемому венгерскому народу Советским Союзом, занимал бывший Председатель Совета Министров ВНР Имре Надь. Выдвигая призывы к открытому несогласию с политикой вмешательства во внутренние дела ВНР, сторонники И. Надя решительно потребовали от СССР в самое ближайшее время отказаться от своих «имперских амбиций». Действия «оппозиционеров» вернули И. Надю оставленный им пост и поставили его вновь во главе страны. Такая смена официального правительственного курса не могла не вызвать раскола в обществе, который в свою очередь привёл к драматическим событиям осени 1956 года.

В преддверии этих событий политическому руководству СССР было как нельзя кстати выставить своего бывшего агента влияния (с 1937 по 1941 г.г. И. Надь активно сотрудничал с органами НКВД и значился в её агентурной сети под кличкой «Володя») в самом невыгодном свете.

Нельзя также сбрасывать со счетов и то обстоятельство (впрочем, это только гипотеза), что перед тем как взяться за перо, И. Майер имел встречу с кем-нибудь из числа австрийской резидентуры КГБ, прознавшей о его намерениях написать «мемуары». А если это так, то не следует исключать возможность того, что именно кто-нибудь из них мог предложить И. Майеру написать эти «воспоминания», подсказав для них некоторые новые подробности, известные лишь узкому кругу лиц. В пользу данного обстоятельства говорит изложение в его «воспоминаниях» некоторых фактов, о которых он не мог узнать из эмигрантских источников. Посему есть все основания предполагать, что текст таковых был «подкорректирован» товарищами из Москвы. («Воспоминания очевидца» И. Майера «Как погибла Царская Семья» были мной детально исследованы в книге «Гибель Романовых. По следам неразгаданных тайн».)

А если данная версия верна, то было бы вполне логичным предположить, что товарищи из КГБ поставили И. Майеру обязательное условие – включить «некоего Имре Надя» в списки так называемой «Команды особого назначения». (Впрочем, судя по представленным И. Майером «документам», это была бы слишком топорная для КГБ работа!)

Таким образом, следуя этой версии, можно предположить, на чём в данном случае строился их расчёт. Имя Имре и фамилия Надь в Венгрии распространены так же, как в России имя Иван и фамилия Кузнецов. К тому же, заинтересованные лица были прекрасно информированы о том, что соратникам интересующего их Имре Надя доподлинно известно, что их идейный вождь с начала 1917 года был в числе военнопленных Австро-Венгерской армии и содержался в одном из лагерей военнопленных, расположенных «где-то за Уральским хребтом».

Не являлось секретом и то, что, обретя свободу в октябре 1917 года, И. Надь до 1921 года оставался в России, где в 1917–1919 г.г. принимал активное участие в борьбе за упрочение Советской власти в Восточной Сибири. Опираясь на этот факт, можно было сделать предположение, что это и есть «тот самый Надь», который принимал участие в расстреле Царской Семьи. И хотя эта гипотеза оставалась всего лишь досужим вымыслом и не была подкреплена на деле даже маломальскими доказательствами, она всё же явилась тем самым «камнем преткновения», который, по прошествии времени, сделал, как говорится, своё «чёрное дело».

Но наряду со сказанным, работа И. Майера была выгодна политическому руководству СССР ещё и тем, что лишний раз «доказывала» непричастность центральной власти к гибели Царской Семьи, подчёркивая тем самым в который раз сепаративность уральских властей, «самостоятельно» принявших это «историческое решение».

Думается также, что в силу именно этих обстоятельств И. Майер указал в своей работе (видимо, не без согласия «кураторов» из КГБ) лишь тех уральских руководителей, которые к 1956 году окончили свой земной путь. При этом, пытаясь придать правдивость своим «воспоминаниям», он весьма грубо изображает перед читателем свою неосведомлённость в дальнейших судьбах вождей Красного Урала. Вероятнее всего, именно поэтому он позволил себе «подправить» биографии некоторых из них, не являющихся плодом его фантазии (Ф. И. Голощёкина и А. Г. Белобородова), а также ускорил смерть «главного цареубийцы» – Я. М. Юровского, «репрессировав» его «для надёжности» и похоронив на 12 лет раньше!

Таким образом, работа И. Майера должна была бы убить, что называется, не двух, а даже трёх зайцев.

• Первое. Подтвердить в очередной раз «невиновность» центральной власти в убийстве Царской Семьи, а также признать действия Президиума Исполкома Уральского Областного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов (у И. Майера – «Революционного штаба») правильными, поскольку таковые были вызваны сложившейся в стране внешней и внутренней политической обстановкой.

• Второе. Подтвердить в очередной раз факт смерти Великой Княжны Анастасии Николаевны, для того чтобы пресечь какие-либо попытки претензий на «царское золото».

• Третье. Создать почву для появления слухов, доносящих до мировой общественности факт возможного участия Имре Надя в цареубийстве, желая тем самым опорочить его в глазах таковой.

А в заключение к сказанному следует ещё раз обратить внимание читателя на то, что «воспоминания» австрийского подданного И. Майера вышли не где-нибудь, а в ФРГ!

Ведь именно в этой стране, во 2-й Гражданской Палате Гамбургского Суда с 1958 по 1961 годы проходил первый (или «гамбургский») процесс Анны Андерсон, закончившийся 15 мая 1961 года и подводящий черту беспристрастным вердиктом: «Госпожа Андерсон не может претендовать на имя Великой Княжны Анастасии».

Глава 17

Виновен ли Б. Н. Ельцин в сносе ипатьевского дома?

После убийства Царской Семьи и верных слуг, совершённого в Екатеринбурге летом 1918 года, дом Ипатьева почти на шесть десятилетий стал объектом поклонения или просто живого интереса людей из самых разных социальных групп. К его многое повидавшим стенам приходили не только горожане, но и гости города, многие из которых почти сразу же по прибытии задавали один и тот же вопрос: «Как побывать у дома, где убили царя?»

В дни годовщины гибели Царской Семьи, начиная со времён «хрущёвской оттепели», у окна печально знаменитой полуподвальной комнаты стали появляться скромные букеты полевых цветов, а иногда и теплились поминальные свечи, количество которых, зачастую, равнялось количеству принявших смерть Романовых. Посещали это место и иностранцы, у которых дом Ипатьева так же вызывал «нездоровый интерес».

Все эти обстоятельства, конечно же, не могли не беспокоить местные власти, так как подобные «акции» представляли собой явную угрозу государственной идеологии, главной задачей которой было полное оболванивание народонаселения «в духе преданности делу коммунизма».

Но особую озабоченность партийных чиновников вызывал тот настораживающий слух, что ЮНЕСКО, вдруг, всё-таки, возьмёт, да и включит дом Ипатьева в реестр исторических памятников варварству, среди которых значатся такие объекты как фашистские концентрационные лагеря смерти и разные прочие, созданные человечеством, мерзости. А красоваться рядом с Бухенвальдом или Аушвицем (Освенцимом) бесконечно лживой и лицемерной коммунистической власти никак не хотелось.

Встал извечный вопрос: что делать? И как, в конце концов, поступить с давно уже надоевшим партийной элите особняком, к тому же вызывающим постоянное беспокойство у местного КГБ?

Посовещавшись, решили, что далее подобного терпеть нельзя. Но действовать проверенным годами «советским способом» – из-за угла и втихаря. Из воспоминаний Б. Н. Ельцина:

«Нынче, в эпоху гласности, идёт много разговоров о доме Ипатьевых, в подвалах которого были расстреляны бывший царь и его семья. Возвращение к истокам нашей искорёженной, изодранной ложью и конъюнктурой истории – процесс естественный. Страна хочет знать правду о своем прошлом, в том числе, и страшную правду. Трагедия семьи Романовых – это как раз та часть нашей истории, о которой было принято не распространяться.

Именно в те годы, когда я находился на посту первого секретаря обкома, дом Ипатьева был разрушен. Расскажу, как это произошло.

К дому, где расстреляли царя, люди ходили всегда, хоть и ничем особенным он сильно от соседних зданий не отличался, заселяли его какие-то мелкие конторки, но страшная трагедия, случившаяся здесь в 1918 году, заставляла людей подходить к этому месту, заглядывать в окна, молча стоять и смотреть на старый дом.

Как известно, расстреляли семью Романовых по решению Уральского Совета. Я сходил в областной архив, прочитал документы того времени[415]. Ещё совсем недавно факты об этом преступлении практически никому не были известны, существовала фальсифицированная версия в духе “Краткого курса”, поэтому легко представить, с какой жадностью я вчитывался в страницы, датированные 18-м годом. Только в последнее время о последних днях семьи Романовых были опубликованы несколько подробных документальных очерков в нашей прессе, а тогда я оказался первым из немногих, кто прикоснулся к тайне жестокого расстрела царя и его семьи. Читать эти страницы было тяжело.

Близилась одна из дат, связанных с жизнью последнего русского царя. Как всегда на Западе в газетах и журналах появились новые исследования, что-то из этих материалов передавали западные радиостанции на русском языке. Это подхлестнуло интерес к дому Ипатьевых, люди приезжали посмотреть на него даже из других городов. Я к этому относился совершенно спокойно – поскольку совершенно понятно было, что интерес этот вызван не монархическими чувствами, не жаждой воскрешения нового царя. Здесь были совсем другие мотивы: и любопытство, и сострадание, и дань памяти, обыкновенные человеческие чувства.

Но по каким-то линиям и каналам информация о большом количестве паломников к дому Ипатьевых дошла до Москвы. Не знаю, какие механизмы сработали, чего наши идеологи испугались, какие совещания и заседания проводились, тем не менее скоро получаю секретный пакет из Москвы.

Читаю и глазам своим не верю: закрытое постановление Политбюро о сносе дома Ипатьевых в Свердловске. А поскольку постановление секретное, значит, обком партии должен на себя брать ответственность за это бессмысленное решение.

Уже на первом же бюро я столкнулся с резкой реакцией людей на команду из Москвы. Не подчиниться секретному постановлению Политбюро было невозможно. И через несколько дней, ночью, к дому Ипатьевых подъехала техника, к утру от здания ничего не осталось. Затем место это заасфальтировали.

Ещё один печальный эпизод эпохи застоя. Я хорошо себе представлял, что рано или поздно всем нам будет стыдно за это варварство. Будет стыдно, но ничего исправить уже не удастся»[416].

Этот отрывок из книги Б. Н. Ельцина требует некоторых пояснений. Так, в частности, под «новыми исследователями на Западе», в первую очередь, должна была подразумеваться вышедшая в середине 60-х годов прошлого века в Великобритании книга «Дом специального назначения», написанная бывшим учителем английского языка Августейших Детей Сиднеем Гиббсом. (Кстати, именно в качестве «нашего ответа буржуазным фальсификаторам» бывшим сотрудником ГРУ ГШ МО СССР М. К. Касвиновым была написана весьма популярная в своё время книга «Двадцать три ступени вниз».)

Думается также, что Б. Н. Ельцин вряд ли мог не знать и о существовавших тогда настроениях некоторых руководителей Управления КГБ СССР по Свердловской области, сильно обеспокоенных «нездоровым интересом» к дому Ипатьева, проявляемых со стороны «отдельных граждан» и «многочисленных иностранных делегаций»[417]. А ещё весьма странным кажется то обстоятельство, что в «рябовские» времена (когда Первым Секретарём Свердловского Обкома КПСС был Я. П. Рябов) указание Москвы по поводу сноса дома Ипатьева игнорировались в «лучших уральских традициях», а вот в «ельцинские» – снесли в считанные дни, из чего можно сделать вывод, что Борис Николаевич всё же что-то не договаривает…

Сейчас существует много версий по поводу того, кто всё-таки, в конце концов, явился изначальным, главным инициатором этого преступления по убийству памяти: Ю. В. Андропов, А. П. Кириленко или ещё кто-то другой, подсказавший ЦК эту мысль. А, может быть, и сам «главный идеолог страны» М. А. Суслов (чтобы не впутывать в это дело ЦК КПСС), воспользовавшись «телефонным правом», попросту «намекнул» Ю. В. Андропову, чтобы тот выступил с этой инициативой от своего имени…

И уж совсем «фантастической» на фоне всего этого выглядит версия о причастности к уничтожению этого дома бывшего Министра Внутренних Дел Н. А. Щёлокова и бывшего Первого Секретаря Свердловского Обкома КПСС Я. П. Рябова[418].

Ибо первый, посещая Свердловск в 1975 году (как бы странно это ни выглядело с позиции сегодняшнего дня), просто отдавая дань человеческой памяти, пришёл, чтобы лично постоять на том месте, «где упали Романовы». А второй, после того, как уже вовсю был задействован механизм уничтожения этого памятника истории, ещё долго сопротивлялся оказываемому на него давлению нижестоящих структур местной власти.

Однако, факт остаётся фактом. 26 июля 1975 года за подписью Председателя КГБ СССР Ю. А. Андропова в ЦК КПСС поступило письмо за № 2004-а «О сносе особняка ИПАТЬЕВА в городе Свердловске», в котором, в частности, говорилось:

«Антисоветскими кругами на Западе периодически инспирируются различного рода пропагандистские кампании вокруг царской семьи РОМАНОВЫХ, и в этой связи нередко упоминается бывший особняк купца ИПАТЬЕВА в г. Свердловске. Дом ИПАТЬЕВА продолжает стоять в центре города. В нем размещается учебный пункт областного управления культуры. Архитектурной или иной ценности особняк не представляет, к нему проявляет интерес лишь незначительная часть горожан и туристов.

В последнее время Свердловск начали посещать иностранные специалисты. В дальнейшем круг иностранцев может значительно расшириться, и дом ИПАТЬЕВА станет объектом их серьёзного внимания.

В связи с этим представляется целесообразным поручить Свердловскому Обкому КПСС решить вопрос о сносе особняка в порядке плановой реконструкции города…

Проект Постановления ЦК КПСС прилагается.

Просим рассмотреть»[419].

На состоявшемся через четыре дня заседании ЦК КПСС это письмо Ю. В. Андропова было рассмотрено и большинством голосов утверждено как план к действию. В принятой по этому вопросу резолюции, представляющей собой отдельный документ с практически аналогичным названием («О сносе особняка Ипатьева в гор. Свердловске»), данный вопрос был поставлен на голосование.

Вот они – бывшие «слуги народа», которые в своём стремлении стереть из народной памяти кровавые преступления большевизма, проголосовали «ЗА» снос этого исторического памятника:

• БРЕЖНЕВ Леонид Ильич – Генеральный Секретарь ЦК КПСС (отсутствовал[420][421]).

• АНДРОПОВ Юрий Владимирович – Председатель КГБ СССР.

• ГРЕЧКО Антон Иванович – Министр Обороны СССР.

• ГРИШИН Виктор Васильевич – Первый Секретарь Московского Городского Комитета КПСС (находился в отпуске).

• ГРОМЫКО Андрей Андреевич – Министр Иностранных Дел СССР (находился в Хельсинки).

• КИРИЛЕНКО Андрей Павлович – Секретарь ЦК КПСС.

• КОСЫГИН Алексей Николаевич – Председатель Совета Министров СССР.

• КУЛАКОВ Фёдор Давыдович – Секретарь ЦК КПСС.

• КУНАЕВ Динмухамед Ахмедович – Первый Секретарь Компартии Казахской ССР.

• МАЗУРОВ Кирилл Трофимович – Первый Заместитель Председателя Совета Министров СССР (болел).

• ПЕЛЬШЕ Арвид Янович – Председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС.

• ПОДГОРНЫЙ Николай Викторович – Председатель Президиума Верховного Совета (находился в отпуске).

• ПОЛЯНСКИЙ Дмитрий Степанович – Министр сельского хозяйства СССР.

• СУСЛОВ Михаил Андреевич – член Политбюро ЦК КПСС (находился в отпуске).

• ЩЕРБИЦКИЙ Владимир Васильевич – Первый Секретарь Компартии Украины.

То есть десятью голосами «против» пяти отсутствующих предложение Ю. А. Андропова было утверждено.

Однако столь важное решение никак нельзя было начинать претворять в жизнь без согласования «с самим». А «сам», то есть «дорогой Леонид Ильич» находился в то время в Хельсинки, где с 30 июля по 1 августа 1975 года проходило так называемое «Хельсинкское совещание по вопросам безопасности и сотрудничества в Европе», на котором присутствовали первые лица 35-ти государств.

Поэтому, только когда Л. И. Брежнев возвратился в Москву, ему было об этом доложено, и лишь после его одобрения в Особую папку ЦК КПСС, под грифом «Совершенно секретно» и за подписью Секретаря ЦК КПСС К. У. Черненко, лег документ, регламентирующий, дословно, следующее:

«1. Одобрить предложение Комитета госбезопасности при Совете Министров СССР, изложенное в записке № 2004-А от 26 июля 1975 г.

2. Поручить Свердловскому обкому КПСС решить вопрос о сносе особняка Ипатьева в порядке плановой реконструкции города».

Но взять и никому ничего не объясняя снести это историческое здание, было не так-то просто. Поскольку дом этот, «как на грех», имел ещё и статус историко-революционного памятника, а значит, состоял на учёте во Всесоюзном обществе охраны памятников истории и культуры (ВООПиК), то есть охранялся государством. Да и принятое в ЦК КПСС решение было секретным. Поэтому, чтобы не вызывать лишнего шума, решили провести его в жизнь немного погодя, чтобы совершить этот акт вандализма под благовидным предлогом – «плановой реконструкции города».

Согласно этим соображениям и появился на редкость бестолковый проект спрямления улицы К. Либкнехта в месте, проходившем мимо дома № 49/9. Однако, как только ни тянули дорожное полотно в его сторону, дом всякий раз «убегал» от его края на 8 метров.

Параллельно с этим с конца 1975 года стали «планово» разрушать имевшиеся при бывшей усадьбе службы, хозяйственные постройки и каретник. Этот факт, в свою очередь, серьёзно обеспокоил общественность. В газете «Вечерний Екатеринбург» появилось несколько публикаций, за что её главного редактора чуть было не сняли с работы.

На некоторое время всё затихло. Казалось, что «гроза прошла мимо»…

Но в преддверии 60-летия «Великого Октября» вопрос о сносе дома Ипатьева вновь встал весьма остро. Ибо к этому событию, как всегда, надо было укрепить «идеологические тылы» и снять лишние проблемы «периферийного плана», к каковым, по мнению слуг народа, относилась и эта. Тем более, что к этому времени уже подоспел и проект «плановой реконструкции» дороги.

Начался новый виток вандализма. Дом ещё состоял «под охраной государства», а из него уже начали изымать дорогой дубовый паркет. Но Председатель Совета Министров РСФСР М. С. Соломенцев не торопился утверждать решение о снятии с учёта этого исторического здания. К тому же, в этом его поддерживал и Первый Секретарь Свердловского Обкома КПСС Я. П. Рябов.

В газетах стали появляться новые публикации. А в журнале «Урал» № 3 за 1977 год (в ответ на публикацию, помещённую в № 8 этого же журнала за 1976 год) была опубликована статья кандидата искусствоведения А. Берсенёвой «Семь раз отмерь…», в которой, в частности, говорилось:

«… Следует особо сказать и о доме на ул. К. Либкнехта, 49/9 (так называемом Ипатьевском доме, что напротив Дворца Пионеров). Это здание – историко-революционный памятник республиканского значения. С ним связан конец 300-летней династии Романовых. (…) Позднее здесь размещался Музей революции, а затем Антирелигиозный музей, Совет безбожников, ректорат Урало-Сибирского коммунистического университета, областной партархив. Сохранение этого историко-революционного памятника, безусловно, очень важно для будущего поколения людей. Однако в последнее время началась самая настоящая атака на Ипатьевский дом. Уже снесены подсобные хозяйственные помещения. И только благодаря активному выступлению общественности города цело пока ещё само здание. Потомки не простят нам, если будет снесён Ипатьевский дом»[422].

Понимая, что город может лишиться памятника, имевшего, в первую очередь, важнейшее как нравственно, так и безнравственно-историческое значение, общественность Свердловска начала сбор подписей в его защиту. Поначалу это обращение подписали немногие, поскольку в то время какое-либо инакомыслие не допускалось в принципе. Подписать же оное – было актом большого гражданского мужества, ибо этим действием человек почти сразу же противопоставлял себя решению «мудрейшего Политбюро», а значит, и всей политике «родной партии» в целом. А это уже были не шутки… И, тем не менее, свои подписи под этим воззванием поставили такие известные люди, как Главный редактор журнала «Урал» В. К. Очеретин, Заместитель председателя президиума Совета Свердловского отделения ВООПиК А. Верилов, директор Свердловского Областного Краеведческого музея А. Д. Бальчугов, один из старейших городских архитекторов В. И. Смирнов, секретарь президиума Совета Свердловского городского отделения ВООПиК П. Галкин, краевед Ю. М. Курочкин и др.

Однако и внутренняя «анти-рябовская» оппозиция тоже, как говорится, не сидела сложа руки. Секретарь Свердловского Обкома КПСС по идеологии Л. Н. Пономарёв, Председатель Свердловского Облисполкома А. А. Мехринцев, Первый Секретарь Свердловского Горкома КПСС В. М. Матюхин и Начальник Управления КГБ СССР по Свердловской области генерал-майор государственной безопасности Ю. И. Корнилов настойчиво «сигнализировали» в Москву о нездоровой атмосфере, сложившейся вокруг «надоевшего дома», буквально требуя разрешения на его немедленный снос. А их московский патрон – А. П. Кириленко, занимавший ранее (с декабря 1955 по апрель 1962 года) пост Первого Секретаря Свердловского Обкома КПСС, потворствовал им в этих усилиях «на самом верху».

И достучались…

Постановлением Совета Министров РСФСР за № 1221-р от 3 августа 1977 года дом Ипатьева был снят с государственной охраны, после чего его дальнейшая участь, фактически, была предрешена.

В связи намечающимся сломом, в июле 1977 года дом Ипатьева был обследован специальной комиссией во главе с известным уральским геологом профессором А. А. Малаховым, который впоследствии прославился тем, что долго и безуспешно пытался разыскать клад Емельяна Пугачёва, который тот, якобы, спрятал где-то на берегу реки Чусовой близ Екатеринбурга. Главной задачей этой «секретной» комиссии был поиск «спрятанных» в особняке Ипатьева сокровищ Царской Семьи. (Видимо, местному КГБ не давали покоя лавры Тюменского НКВД, сумевшего сорока годами ранее разыскать в Тобольске часть спрятанных «романовских ценностей».) Возглавляя эту «секретную» комиссию, А. А. Малахов, владевший к тому же секретами лозоходства, тщетно искал несуществующие тайники в доме Редикорцева – Ипатьева, для чего все его стены тщательно простукивались, а полы зондировались специальными щупами. Но, как и следовало ожидать, после нескольких недель самой кропотливой работы найти ничего не удалось…

В конце августа 1977 года в Свердловске проходил партийный актив Свердловского Обкома и Горкома КПСС, на котором рассматривались вопросы, связанные с подготовкой проведения праздничных мероприятий, посвящённых 60-летней годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, и на котором присутствовал Секретарь ЦК КПСС Б. Н. Пономарёв.

В ходе этого совещания архитектор В. И. Смирнов отправил Б. Н. Пономарёву записку с вопросом: «Намечается снос памятника республиканского значения – Ипатьевского дома. Прошу разъяснить, чем это вызвано»[423].

Пока записка шла по рядам, с её содержанием многие сумели ознакомиться и теперь с нетерпением ждали, что скажет представитель ЦК партии.

Через некоторое время Б. Н. Пономарёв (кстати, полный тёзка присутствовавшего на этом же совещании Первого Секретаря Свердловского Обкома КПСС Б. Н. Ельцина) спросил:

– Кто здесь Смирнов?

Поднявшись с места, архитектор указал на себя.

А Б. Н. Пономарёв, с трудом сдерживая себя, произнес:

– Товарищ Смирнов, это здание не является памятником, мы его будем сносить[424].

Теперь всем всё стало окончательно ясно. Дому – не жить.

Немногим ранее автором приводилась выдержка из книги воспоминаний Б. Н. Ельцина, в которой он трактовал свою версию уничтожения дома Ипатьева. Но описываемый им ход событий не совсем верен.

Так, по воспоминаниям бывшего Председателя Свердловского Горисполкома В. В. Гудкова:

«С Ельцина спросили, а он, как многие, ничего не знал об этих документах. Я решил его проинформировать. Он позвонил Рябову в Москву, тот удивился, говорит, я думал, дом уже снесли. Ельцин меня спрашивает: почему не исполнено? Я говорю, что дом этот – исторический памятник, нужно решение Совета Министров СССР об изъятии его из списков. Ельцин в пятницу позвонил Предсовмину Соломенцеву, в субботу вечером бумага о снятии защитного статуса с дома Ипатьева уже лежала у меня на столе. Мы собрались с соратниками, тогда помню, главный архитектор города Белянкин сказал: “Мы войдем в историю как разрушители. Но у нас выхода нет. Организуем замеры, чтобы в крайнем случае дом можно было восстановить”»[425].

К началу сентября 1977 года из комнат (кабинетов) и залов дома выехали последние сотрудники, после чего полновластными хозяевами в этом уже навсегда покинутом помещении стали студенты и преподаватели Свердловского архитектурного института. В течение нескольких дней ими были выполнены кроки (предварительные эскизы) в количестве 36 штук, по которым создали 10 чертежей бывшего дома Ипатьева[426].

Пока шли обмеры, сотрудники СОКМ во главе с его директором А. Д. Бальчуговым спасали всё то, что ещё можно было спасти: дверную и оконную фурнитуру, части багета, некогда украшавшего столовую, балясины лестницы, по которой Царская Семья и Её верные слуги сошли навстречу своей гибели, фигурные ограждения крыши, кованые решётки «той самой комнаты» и др. Все эти немые свидетели прошлого были перенесены в помещение музея, располагавшегося тогда в Вознесенской церкви.

Однако главным успехом музейных работников было спасение камина чудесного каслинского литья, на который уже «положил глаз» начальник Свердловского Городского Отдела КГБ СССР[427].

Накануне слома, дом Ипатьева, как и в 1918 году, обнесли забором. Потому что за ним, как и прежде, затевалось убийство. Не менее жестокое по своему цинизму убийство «последнего свидетеля». А значит – убийство памяти.

Непосредственно снос самого дома поручили тресту «Строймеханизация-2» Главсредуралстроя. 16 сентября 1977 года к нему подвезли технику – гусеничный экскаватор с «клин-бабой» (раскачивающимся на толстых тросах железным цилиндром, имевшим в своей нижней части заострение в виде конуса).

Посмотреть, как «убивают» дом-памятник, сбежалось всё городское начальство во главе с Секретарем Свердловского Горкома КПСС В. М. Матюхиным, а также руководители местной милиции, военные и, конечно же, представители УКГБ.

«Убивали» дом три дня, так как сделан он был «на славу»[428]. Первый удар пришёлся по той части стены, где ранее была пристройка для швейцара. Затем начали сносить парадное крыльцо, расположенное со стороны улицы К. Либкнехта. Ломать стены дома было сложно, поскольку кладка была прочной и сделана на века. Отдельные кирпичи дома и мелкие камушки разбирали на сувениры как случайные свидетели, так и сами строители. А на ночь вокруг дома (опять, как и в 1918 году) был выставлен караул, который на сей раз состоял из невооружённых курсантов Свердловского военно-пожарного училища.

Начиная со следующего дня (когда немного улеглась висевшая в воздухе красноватая строительная пыль), на подъезжавшие к дому машины стали грузить крупные куски кирпичной кладки и прочий строительный мусор, в спешном порядке вывозя всё это на городские свалки, чтобы тянувшиеся к дому горожане не имели возможности на исторический строительный мусор «покуситься».

Когда всё было кончено, по месту, где уже когда-то стоял дом Ипатьева, прошелся нож бульдозера, вминая в землю обломки всего того, что ещё когда-то было частью красивейшей усадьбы. И лишь на месте бывшего сада, словно в почётном карауле, остались стоять последние свидетели – тополя, жить которым оставалось ещё ровно 25 лет…

А через два дня, когда в город из отпуска возвратился Председатель Свердловского Горисполкома В. В. Гудков, его заместителем была подписана следующая бумага:

«СВЕРДЛОВСКИЙ ГОРОДСКОЙ СОВЕТ ДЕПУТАТОВ ТРУДЯЩИХСЯ

Решение от 21 сентября 1977 г. № 351

О сносе Управлением благоустройства города жилого дома № 49 по ул. К. Либкнехта.

В соответствии с генеральным планом города, комплексной транспортной системой и в связи с возросшим движением транспорта и пассажиров от железнодорожного вокзала к центру города, запрограммирована реконструкция улиц Я. Свердлова, К. Либкнехта, с расширением их проезжих частей и организацией движения транспорта в двух направлениях, расширением тротуаров, устройством пешеходных переходов и переносом трамвайных путей на пер. Красный.

Одновременно с организацией движения транспорта намечено развитие Комсомольской площади, которая должна получить развитие в нескольких уровнях и органически связаться с эспланадой террасного сквера в районе киноконцертного театра “Космос” и набережной.

При разработке проекта в зону строительства дороги попал дом № 49 по ул. К. Либкнехта.

Распоряжением Совета Министров РСФСР от 3.08.77 № 1221-р дом № 49 по ул. К. Либкнехта исключен из списков исторических памятников, подлежащих охране как памятник государственного значения.

Учитывая неотложную потребность ул. Я. Свердлова и К. Либкнехта с преобразованием их в дальнейшем в проспект им. Я. М. Свердлова,

Исполком Городского Совета РЕШИЛ:

Разрешить Управлению благоустройства города снести жилой дом № 49 по ул. К. Либкнехта, в связи с ее расширением.

Обязать Управление благоустройства перед сносом здания произвести фотографирование фасада, архитектурных фрагментов дома и представить их в Отдел по делам строительства и архитектуры.

Отделу архитектуры снять архитектурные фрагменты и детали дома.

Принять к сведению, что Бюро Технической Инвентаризации выполнены обмеры дома № 49 по ул. К. Либкнехта и готовится к выпуску техническая документация.

Контроль за выполнением настоящего решения возложить на Управление благоустройства и Отдел культуры Горисполкома.

Зам. Председателя Исполкома

Подпись В. П. Букин

Секретарь Исполкома

Подпись О. И. Леонова»[429].

Глава 18

«Дневник Степана Ваганова»: а был ли он?

Одним из тех, кому приписывают участие в убийстве Царской Семьи, был бывший матрос С. П. Ваганов, которого судебный следователь Н. А. Соколов в своей книге «Убийство Царской Семьи» со слов свидетеля А. Р. Зудихина называет «хулиган и бродяга добрый»[430].

В отличие от колчаковского следователя, Генерал-Лейтенант М. К. Дитерихс был более конкретен, назвав С. П. Ваганова «правой рукой Ермакова», не забыв при этом добавить, что «…бывший кронштадтский матрос Степан Ваганов – такой же зверь, грабитель, хулиган, как и сам Ермаков»[431].

В тон Н. А. Соколову и М. К. Дитерихсу писали о С. П. Ваганове и современные исследователи. Так, в своей книге с претенциозным названием «Убийство Царской Семьи», О. А. Платонов пишет:

«Ермаков имел большой отряд, состоявший преимущественно из деклассированных уголовных элементов. Ближайшими сподвижниками Ермакова были: беглый кронштадтский матрос Степан Ваганов, Александр Болотов, Василий Леватных, Александр Костоусов, Алексей Грудин, Александр Рыбников»[432].

Так кто же такой на деле был этот самый «бродяга добрый» – С. П. Ваганов?

В настоящее время при упоминании имени Степана Ваганова, как правило, вспоминается лишь то, что было указано только что выше. Отдельные упоминания о нём содержатся ещё и в материалах Предварительного Следствия (в показаниях Коллежского Асессора Сретенского, жительницы д. Коптяки Н. П. Зыковой, лесничего В. Г. Резникова, А. Р. Зудихина и др.).

Однако автору удалось в какой-то степени приподнять завесу таинственности над биографией этого человека.

Степан Петрович Ваганов родился в 1886 году в посёлке Верх-Исетского металлургического завода (ВИЗ). Его отец – Пётр Иванович, рабочий ВИЗ, умер ещё не старым человеком, оставив на руках супруги троих несовершеннолетних детей, самому старшему из которых – Степану, не исполнилось и 10-ти лет.

Как и большинство детей – выходцев из семей рабочих-визовцев – своё образование он ограничил всего двумя классами местной Церковно-приходской школы.

Трудовую деятельность Степан Ваганов начал 14-летним подростком на екатеринбургском машиностроительном заводе Ф. Е. Ятеса, а затем на ВИЗе. Работал подручным слесаря и электромеханика.

В 1907 году Степан Петрович сочетался браком с жительницей этого же посёлка Ольгой Ивановной, венчание с ней происходило в единоверческой церкви Рождества Христова пос. ВИЗ. После свадьбы молодые зажили в родительском доме Вагановых, который в то время находился в районе 7-й Опалихи (сейчас это место находится между улицами Толедова и Халтурина), где у них за семь лет родилось семеро детей.

В 1910 году Екатеринбургским уездным Присутствием по Воинской повинности С. П. Ваганов был призван на военную службу и направлен на Императорский Военный Флот Балтийского Моря.

После окончания Минной школы для нижних чинов в Кронштадте, он в качестве гальванёра (морского минёра) проходит службу на крейсере 2-го ранга «Азiя», откуда с началом Первой мировой войны переводится на минный заградитель «Ладога». И, надо сказать, что служил он исправно, поскольку за проявленную храбрость в морских сражениях, пресекающих попытки прорыва германских кораблей в Рижский залив, С. П. Ваганов неоднократно отмечался в донесениях.

Однако карьера справного матроса вскоре закончилась. Поддавшись влиянию большевиков, он в 1915 году вступает в РСДРП и уже в качестве партийного агитатора начинает вести подрывную работу не только среди членов своего экипажа, но и экипажа эскадренного миноносца «Доброволец», равно как и других кораблей, базирующихся в то время в Либаве. За попытку пронести на корабль номер газеты «Пролетарский голос» Петроградского Комитета РСДРП(б) Матрос 2-й статьи С. П. Ваганов был в 1916 году арестован и по приговору Военно-Полевого Суда Кронштадтского гарнизона осуждён на 6 месяцев тюремного заключения, которое отбывал в Ревельской береговой тюрьме. А по истечении срока такового вплоть до Октябрьского переворота служил в команде сторожевого судна «Ворон».

Октябрьскую революцию С. П. Ваганов встретил с энтузиазмом, активно участвуя во многих революционных событиях, происходивших в то время в Петрограде и Кронштадте. После роспуска старой армии, он в январе 1918 года возвращается домой, где сразу же записывается в Красную Гвардию 4-го Района г. Екатеринбурга (ВИЗ) и входит в состав активистов большевистской ячейки завода.

Встав вскоре одним из ближайших помощников Военного Комиссара ВИЗ П. З. Ермакова, С. П. Ваганов активно участвует в карательных экспедициях и экспроприациях, проводимых специальным «Летучим» красногвардейским отрядом этого завода на территории Екатеринбургского уезда.

В марте 1918 года в составе 2-й Уральской дружины под командованием П. З. Ермакова он в качестве конного разведчика участвует в боях на так называемом Дутовском фронте. По возвращении домой в апреле 1918 года, С. П. Ваганов получает повышение и становится командиром упомянутого «Летучего отряда», то есть «правой рукой» П. З. Ермакова.

В июне 1918 года он вместе со своим отрядом участвует в аресте членов «Союза фронтовиков», собравшихся на митинг на заводской площади.

Во время тайного захоронения тел Царской Семьи и Её верных слуг, бойцы отряда под командованием С. П. Ваганова осуществляли охрану Коптяковской дороги и близлежащей местности.

О том, сколь ревностно и бдительно люди Ваганова и он сам охраняли вверенный им участок, видно из показаний уже упоминаемой ранее крестьянки д. Коптяки Н. П. Зыковой, которая вместе со своими родственниками ехала в то время в Екатеринбург:

«Не помню вот, проехали мы первую от Коптяков свёртку к руднику или Ганиной яме, или не проехали, как нам навстречу двое верховых. Один был в матросской одежде, я его хорошо узнала. Это был верх-исетский матрос Ваганов. Другой был в солдатской одежде: в солдатской шинели и солдатской фуражке.

Верховые скоро нам навстречу ехали: впереди Ваганов, а сзади солдат. Как они только к нам подъехали, Ваганов на нас заорал: “Заворачивайтесь назад”. А сам вынул револьвер и держит у меня над головой. Лошадь мы быстро завернули круто, чуть коробок не свалился. А они скачут около нас, и Ваганов орёт: “Не оглядывайтесь, гребу вашу мать. Застрелю”. Лошадь у нас сколько духу в ней было скакала. А они нас провожают, и Ваганов всё револьвер у меня над головой держит и кричит: “Не оглядывайтесь, граждане. Гребу вашу мать”. Так мы скакали до слани, за которой Большой покос. Так они нас провожали около полверсты или трёх четвертей версты. А потом отстали»[433].

25 июля 1918 года последние части красных оставляли Екатеринбург. В числе таковых была и 2-я Уральская дружина, которая при отходе вела арьергардные бои. Вместе с бойцами конной разведки отходил и С. П. Ваганов.

8 августа большой воинской группой красных (состоящей по большей части из китайцев, латышей, мадьяр и рабочих-красногвардейцев уральских заводов) была предпринята попытка овладения Екатеринбургом со стороны Верхотурского тракта. Воспользовавшись тактической внезапностью, этой группе удалось достичь временного успеха, однако уже 11 августа после решительного боя красные в беспорядке бежали.

В должности Помощника Начальника 2-й Уральской дружины, входящей в состав наступавших красных частей, состоял и С. П. Ваганов, который в бою у ст. «Решотье» был контужен. Взяв из вагона лошадь, он кружным путем добрался до пригорода Екатеринбурга, где надеялся оправиться в течение нескольких дней, прячась близ родного дома. Днём он скрывался в лесу, прилегающем почти вплотную к Верх-Исетскому заводу, куда ему тайно носила еду жена. А ночью скрытно приходил в посёлок Опалиха, в котором проживала его семья.

В ночь с 24 на 25 августа, выйдя из дома, С. П. Ваганов попытался вновь укрыться в лесу, но был замечен соседской 10-летней девочкой, проживающей в одном из соседних домов. При виде злодея-комиссара девочка подняла крик, на который сбежались соседи. Испугавшись шума, С. П. Ваганов забежал в соседний двор и укрылся в погребе. Послав гонца с сообщением о случившимся в штаб Верх-Исетского Добровольческого Отряда, вооружённые охотничьими ружьями соседи блокировали бывшего матроса, предлагая ему сдаться. Находясь в критическом положении и услышав, что о нём уже сообщено, он попытался вырваться из этой «мышеловки». Неожиданно для всех выскочив из погреба с револьвером и гранатой в руках, он попытался метнуть последнюю, но тут же был сражён выстрелами из нескольких ружей. Так что, прибывшим на место бойцам Комендантской роты во главе с Подпоручиком С. К. Химичевым и добровольческого отряда под началом Н. А. Ренарда осталось лишь констатировать его смерть.

Похоронили «красного героя» на Никольском кладбище в Верх-Исетске.

По окончании Гражданской войны судьба пропавшего при неизвестных обстоятельствах Степана Ваганова по-прежнему оставалась неясной, так как доподлинно о ней знала лишь его вдова. Поэтому Ольга Николаевна, начиная 1922 года, приступила к сбору документов, подтверждающих, что её покойный муж был членом партии, убитым белогвардейцами в 1918 году.

На то, чтобы доказать в различных инстанциях, что С. П. Ваганов, действительно, является «красным героем», павшим в борьбе за Советскую власть, ушло долгих 11 лет. Но, в конце концов, правда восторжествовала. В своём постановлении от 10 января 1933 года Уральский Областной Исполнительный Комитет Советов Рабочих, Крестьянских, Красноармейских и Казачьих Депутатов постановил:

«Решение Свердловской Горкомиссии отменить и присвоить семье Ваганова звание семьи погибшего красногвардейца»[434].

А так как с 4 ноября 1935 года Ольга Ивановна находилась на заслуженном отдыхе, получая от государства 47 рублей пенсии, то льготы, вытекающие из этого её нового статуса, были совсем не лишними…

И, вполне возможно, что разговоры об этом человеке никогда не вышли бы за рамки Следственного Производства да недоброй памяти потомков, если бы не одно обстоятельство. Годы спустя судьбой С. П. Ваганова решили воспользоваться, если так можно выразиться, в корыстных целях. Однако всё по порядку.

24 февраля 2011 года в 17.00 в Атриум-Палас-Отеле Екатеринбурга (ул. Куйбышева, 44) прошёл приём, приуроченный к 10-летию «Центра по расследованию обстоятельств гибели членов семьи Дома Романовых», бессменным руководителем которого состоит В. А. Винер. И, надо сказать, личность этого человека весьма примечательна.

К сожалению, биографические сведения о Вадиме Винере куда более отрывочны, нежели о Степане Ваганове. И, тем не менее…

Вадим Александрович Винер родился в Екатеринбурге в 1968 году. В 1985 году окончил среднюю школу № 108 (сейчас – МОУ Гимназия № 108), где на протяжении пяти лет был председателем Совета школьного Музея боевой и революционной славы. Год окончания школы пришёлся на начало перестройки, когда по всей стране прокатилась долгожданная волна гласности. В каком учреждении В. А. Винер начинает свою трудовую деятельность, автору доподлинно не известно. Однако, вероятнее всего, в Музее истории Комсомола Урала, так как именно в это время он становится Научным консультантом движения «Коммунары». Движения, зародившегося в недрах Свердловского Горкома ВЛКСМ и в рамках «75-летия Великого Октября» осуществлявшего работу по подготовке «Книги памяти жертв культа личности».

В 1987 году членам этого движения удалось добыть в местных архивах биографические сведения на С. П. Ваганова, Н. С. Партина и др.

1989 и 1990 год совпал с началом в нашей стране бума «романовской темы». Впервые в СССР выходят книги Н. А. Соколова, М. К. Дитерихса, П. Жильяра и др. И, видимо, именно в это время В. А. Винер всерьёз увлёкся темой гибели Царской Семьи.

Пользуясь своим положением консультанта, В. А. Винер делает ловкий ход: 4 октября 1990 года он за своей подписью и личной печатью направляет в ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС (ныне РГАСПИ) письмо, в котором сообщает, что:

«В ходе поисковых работ обнаружены имена следующих товарищей:

1. Никулин Григорий Петрович, член ВКП /б/ с 1917 года, № партийного билета 128185, Краснопресненская организация…»[435]

Конечно же, В. А. Винер явно схитрил, так как все эти сведения были им почерпнуты из статьи Э. С. Радзинского «Расстрел в Екатеринбурге», которые тот немногим ранее опубликовал на страницах журнала «Огонёк». Но разве результат не стоил этого?

Летом 1991 года по заявлению доктора геолого-минералогических наук А. Н. Авдонина Прокуратурой Свердловской области было возбуждено уголовное дело по факту обнаружения под Екатеринбургом останков, которые, по его мнению, принадлежали убитым в 1918 году членам Царской Семьи и Её слугам. (Надо отметить, что указанные останки были обнаружены А. Н. Авдониным ещё в 1979 году.)

В ходе проводимого прокуратурой следствия и экспертизы, осуществлённой Свердловским областным Бюро судебно-медицинских экспертиз, следствие и учёные пришли к однозначному выводу о подлинности обнаруженных останков.

В свою очередь, пытаясь привлечь внимание общественности к своей персоне, В. А. Винер делает заявление о том, что эти останки не являются «царскими», а принадлежат семье известного только ему екатеринбургского купца, возраст и численный состав семьи которого полностью совпадают с Царской Семьёй. А в качестве подтверждения своих слов он сообщает, что прийти к этому выводу ему помог «дневник Степана Ваганова», который ему, якобы, удалось обнаружить у неких хозяев частного дома, расположенного в одном из ближайших к Екатеринбургу населённых пунктов.

19 августа 1993 года Генеральная Прокуратура РФ по факту обнаружения под Екатеринбургом останков возбудила Уголовное дело за № 18-123666-93, расследование которого было поручено Старшему прокурору-криминалисту Главного Следственно Управления ГП РФ В. Н. Соловьёву. В связи с этим обстоятельством была образована «Правительственная комиссия по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков Российского Императора Николая II и членов его семьи».

В этом же году Вадим Винер оканчивает Исторический факультет УрГУ по специальности «Архивоведение». Вслед за тем он встаёт во главе организованной им же самим «Комиссии по расследованию обстоятельств гибели членов семьи дома Романовых», главный офис которой располагался всё в том же Музее Комсомола Урала.

Вновь образованная общественная комиссия почти сразу же занимает позицию, всегда прямо противоположную результатам прокурорского расследования. И поэтому, какие бы сообщения ни делались официальными властями, сам В. А. Винер и его сторонники прилагают все усилия для того, чтобы оные в глазах общественного мнения выглядели бы «очередным подлогом», чему в немалой степени способствует и распространяемый ими бюллетень, под названием «Истина?..»

В № 1 этого бюллетеня под заголовком «Поиск Царских останков: нужна ли нам истина?» была опубликована статья профессора Д. В. Гаврилова, явившаяся очередным перепевом версии о «лже-останках», а также обвиняющая обнаруживших эти останки А. Н. Авдонина и Г. Т. Рябова во всех смертных грехах. Но если посмотреть глубже, то вся эта шумиха была лишь очередной пиар-акцией, затеянной с одной-единственной целью – привлечь к своей «самодеятельной комиссии» как можно больше внимания общественности. А для того, чтобы усилить статус возглавляемой В. А. Винером комиссии, в каждый из выпускаемых ей бюллетеней вкладывались по два листка с заголовком «Подробный план подготовки и проведения международной экспертизы», который был якобы «Высочайше согласован с Главой Российского ИМПЕРАТОРСКОГО Дома, Великой Княгиней, Государыней Марией Владимировной».

А если это так, то становится понятным, почему «дневник Степана Ваганова» стал одним из ключевых моментов этой пиар-кампании. Ибо на деле таковой был не более чем мифом, созданным воображением В. А. Винера, поскольку «дневник» сей не мог существовать в принципе, для чего достаточно вспомнить образовательный уровень Степана Ваганова и возможность оставления им всякого рода письменного наследия в условиях обстановки того времени.

И в подтверждение этого ответ следователя В. Н. Соловьёва, некоему «Соколу», который тот 11 января 2010 года выложил на интернет-сайте:

«…Вы упоминаете Гаврилова Д. В. Это один из ученых в области экономической и социальной истории Урала и России XVIII–XX вв. Почти всю свою жизнь проработал в педагогических институтах Шадринска, Липецка и Ульяновска. К антропологии, генетике и археологии он не имеет прямого отношения и не может считаться специалистом в этих областях науки. В раскопках и исследованиях останков Царской Семьи участия не принимал. Во время написания статьи Гаврилов Д. В. по своей позиции примыкал к некому авантюристу Вадиму Винеру. Они вместе с Винером “проталкивали” “дневники матроса Ваганова”, фальшивку, которую так и не решились показать. В “дневниках” матрос Ваганов описывал выдуманную Винером историю о том, что якобы расстреляли семью некого купца и захоронили её вместо Царской. Поэтому вполне естественна была подчеркнутая критика “непрофессионализма” людей, занимавшихся останками. Жульничество Винера вскрылось, а “идеи” бродят до сих пор. Не зря же вы так часто цитируете сайт Вадима Винера»[436].

Ещё конкретнее по поводу означенного дневника В. Н. Соловьёв высказывается 2 августа 2010 года в своём ответе «Александру К.»:

«Вы процитировали “писания” “профессора” Вадима Винера. Скажите пожалуйста, где находится “Российская Академия истории и политологии”, в которой работает Винер (раньше это была “Российская Академия истории и палеонтологии”). Я при всем своем желании не смог её найти.

Я знаком с В. Винером достаточно давно. Никакой он не профессор, а авантюрист, которых сейчас, к сожалению, много. В 1992 году Винер громогласно заявлял о находке подлинных дневников одного из участников захоронения и уничтожения останков Царской Семьи Ваганова. В “дневнике Ваганов” якобы было написано об одновременном расстреле Царской Семьи и семьи некого екатеринбургского купца, зарытой под “мостиком из шпал”. Разумеется, никакого “параллельного расстрела” не было, и дневника Винер не представил, поскольку его не существовало. Потом Винер говорил о себе как о единственном “законном представителе” Марии Владимировны Романовой и потребовалось её вмешательство, чтобы избавиться от такого “представителя”»[437].

Однако «версия» сия сработала, и у неё появились всякого рода последователи. Версия же сводилась к тому, что в ночь на 17 июля в Екатеринбурге было расстреляно более 30 человек (не только Царская Семья и слуги), но также и семья некоего купца. (Об этом уже говорилось ранее.) Основываясь на этой позиции, сторонники данной версии считают, что найденные Г. Т. Рябовым и А. Н. Авдониным останки, которые в 1998 году были перезахоронены в Санкт-Петербурге, – это как раз и есть останки той самой семьи Филатовых. В развитие же этой «версии» некоторые исследователи додумались до того, что тогда же – между 17 и 20 июля 1918 года или в 1919 году – были «перемешаны» останки Царской Семьи с останками Филатовых. Вот только непонятно каким образом! Впрочем, для подобной сенсации это были уже детали…

А если принять данное предположение за истину, становится понятно, почему немецкая судебная генетическая экспертиза подтвердила «идентичность екатеринбургских останков» с ДНК ныне здравствующих родственников В. К. Филатова. (По одной из версий В. К. Филатов был тем самым чудом «спасшимся царевичем».)

Другой вариант этой «версии» заключался в том, что после революционных событий 1905 года Царская Семья имела двойников. И что для этой цели, якобы, даже были подобраны две (или больше) семьи полных двойников: одной из которых, как раз и была семья купца Филатова, а другой – семья Берёзкиных[438].

А далее, если поверить во всю эту чушь, выходило, что семья Берёзкиных, якобы, была оставлена чекистами в живых и в 1918 году отвезена ими в Пермь, а затем в Сочи, где ГПУ – ОГПУ– НКВД–МГБ использовало её вплоть до конца 1940-х годов в качестве «приманки» для монархистов. (Сторонником этой версии, начиная с начала 90-х годов минувшего столетия, выступал рижский исследователь А. Н. Грянник. А потерпев в ней фиаско, он тут же нашёл «новую Анастасию», на деле оказавшуюся гражданкой Грузии Натальей Белиходзе, 1915 года рождения.)

И далее – в том же духе. Версии, версии, версии…

Поэтому не приходится удивляться тому, что РПЦ с самого начала заняла в вопросе обретения останков воинствующе-непримиримую позицию. И дело здесь вовсе не в том, что Патриарх Алексий II сомневался в подлинности таковых – следствием было приведено достаточно всякого рода доказательств. А в том, что к тому времени, то есть к июлю 1998 года, отношения между Московской Патриархией и РПЦЗ были в состоянии ещё присутствующего сильного противостояния. Главными же вопросами такового были:

• признание Собора Св. Новомучеников Российских во главе с Царской Семьёй;

• вопрос экуминизации (объединения христианских церквей);

• вопрос покаяния РПЦ, признавшей на основании декларации митрополита Сергия Советскую власть, как Богом данную.

А поскольку ни по одной из перечисленных позиций не было достигнуто каких-либо соглашений, то присутствие Патриарха в 1998 году на похоронах Царской Семьи в Санкт-Петербурге, равно как и кого-либо из иерархов РПЦ, было недопустимо в принципе. Ибо в данном случае этот факт мог рассматриваться не иначе, как политический шаг навстречу «зарубежникам». А этого РПЦ в то время допустить не могла …

Поэтому, как ни пытался В. Н. Соловьёв доказать обратное, ничего не получалось. Церковь, что называется, намертво стояла на своих позициях. Так вот, в связи с этим в одном из своих интервью он пояснял:

«Владыка Викентий (епископ Екатеринбургский и Верхотурский. – Ю. Ж.) привозил в январе этого года к Святейшему патриарху трех специалистов. И они доложили патриарху, что всё, чем занимается группа экспертов Соловьева, – ерунда. Была-де семья некоего купца в Екатеринбурге, их расстреляли, бросили в яму и сказали: это семья царя. Но Екатеринбург тогда был городом с 55 тысячами жителей. Купцов столь высокого ранга, чтобы им делали особую операцию на зубах, как делали Александре Федоровне, – не было. А у царицы корни зубов лечили через десну – для того времени высшее ювелирное стоматологическое мастерство. В России начала века таких операций не делали. У царицы передние зубы были спилены до корня, вставлены штифты и сверху коронки на платине – фарфоровые коронки изумительной работы, какую и сейчас трудно найти. И таких примеров – десятки, если не сотни»[439].

А вот мнение ещё одного «авторитетнейшего историка» – Старшего научного сотрудника Института всеобщей истории РАН С. А. Беляева, состоявшим ранее членом Правительственной комиссии. В интервью газете «Алтпресс» от 16 сентября 2010 года он прямо заявляет о том, что: «вероятность захоронения Царской Семьи в Ганиной Яме, минимальная»[440]. (Видимо, сей учёный муж путает «Ганину яму» с «Поросёнковым логом»!) Ибо, по его мнению, настоящие «останки Царской Семьи» находятся в трясине примерно в 400 метрах от Ганиной ямы.

«Где-то в районе Ганиной Ямы, – продолжает Сергей Беляев, – тела Царственных Мучеников разрубили, затем опустили в емкости с серной кислотой, а то, что не поддалось полному уничтожению, по версии Николая Соколова спрятали в районе уничтожения, а по свидетельству Павла Быкова – в болоте на некотором расстоянии от места уничтожения. Подчеркну: последняя версия не противоречит выводу следствия Соколова, а дополняет и уточняет её, поскольку в обоих случаях речь идет о территории внутри красногвардейского оцепления вокруг Ганиной Ямы, а не снаружи, где были обнаружены неизвестные останки, признанные царскими»[441].

А в дополнение к сказанному С. А. Беляев ссылается на рассказ «некоего Парамонова»:

«В начале 20-х годов один из участников убийства семьи Государя, некто Парамонов, рассказывал, что ради сокрытия истинного места ее захоронения они расстреляли и закопали поблизости купеческую семью – примерно того же состава по полу и возрасту»[442].

Но при этом «эксперт», видимо, забывает, что этот «некий Парамонов» на деле есть не кто иной, как Анатолий Иванович Парамонов, который в 20-е годы минувшего столетия был Председателем Екатеринбургского Горисполкома и Свердловского Окружного Исполкома и который в 1928 году возил на «царскую могилу» посетившего Екатеринбург В. В. Маяковского, написавшего впоследствии стихи «Император», в которых почти с максимальной точностью указал место нахождения таковой.

Точки зрения С. А. Беляева придерживается и известный уральский историк – Академик РАН, доктор исторических наук В. В. Алексеев, который, разделяя мнение С. А. Беляева,

«не исключает, что в Петропавловском соборе в 1998 году с императорскими почестями могли похоронить и семью екатеринбургского купца»[443].

И список подобных «экспертов» можно продолжать до бесконечности…

В 2007 году рядом с местом обретения останков Царственных Мучеников и Их верных слуг были обнаружены фрагменты костных останков преданных огню тел Наследника Цесаревича и Великой Княжны Марии Николаевны. На месте их сожжения были также обнаружены фрагменты керамической посуды (кувшинов с серной кислотой) и три пули. Одна – к пистолету Браунинга кал. 7,65 мм и две пули от пистолета Браунинга кал. 9 мм. А ещё, недалеко от этого места (а не в месте раскопа!) – 15 копеечная монета выпуска 1930 года, которая впоследствии стала «притчей во языцех» противников официального следствия.

Но более всех в обличениях преуспел сам В. А. Винер, который к тому времени возглавлял уже не комиссию, а целый «Центр по расследованию обстоятельств гибели членов семьи Дома Романовых». Так, в частности, в одном из своих интервью, растиражированных в многочисленных газетах и на интернет-сайтах, под заголовком «Могилу мою не ищите!» он сообщал:

«Новые останки были найдены в 25 метрах от Поросенкова лога – места первого открытия останков в 1991 году. В чем особенность этого захоронения? Нашли свод черепа, несколько зубов с нижней челюсти, тазобедренные косточки с левой и с правой ноги – одна нога мужская, другая женская. И все! Но при раскопках в одном и том же культурном слое вместе с останками были также обнаружены следующие вещи, о которых не знает широкая общественность. Это – пятнадцатикопеечная монета 1930 года выпуска. А также в продолжение исследований найдены одна, три, пять копеек 1943 года и три пули от пистолета ТТ, который появился в Советском Союзе только в 1934 году. Денежная реформа произошла в 1947 году. До этого все найденные монеты имели хождение. Фактически это означает, что захоронение никакого отношения к Дому Романовых не имеет. И это только подтверждает сомнения по тем останкам, которые сейчас находятся в Петербурге»[444].

В ответ на это заявление мне хочется спросить: господин Винер, зачем Вы в который раз передёргиваете факты, пытаясь снова ввести общественность в заблуждение?

Ведь в своём ответе к уже упомянутому ранее «Александру К.» В. Н. Соловьёв более чем ясно расставил все акценты:

«Место, где в 2007 году были обнаружены останки Цесаревича Алексея и Великой княжны Марии, описано следователем Соколовым. Оно находится рядом со старой дорогой и, естественно, что там нашли много предметов, в том числе и монет, не имеющих отношения к захоронению 1918 года. Монеты были найдены на разном удалении от захоронения, но ни одной из них не было в самой могильной яме или в слоях земли, относящихся к захоронению. Что касается пуль, то одна из них калибром 7,65 мм была выстрелена из пистолета системы Браунинга образца 1900 года, а две других из пистолета системы Браунинга образца 1903 года и имели калибр 9 мм. Подобные пули в 1918 и 1919 годах были обнаружены при осмотре дома Ипатьева[445][446]. Никаких пуль от пистолета системы ТТ ни в первом, ни во втором захоронениях, конечно, не было»[447].

А от себя лично я хочу добавить, что пистолет ТТ («Тула, Токарев») был разработан в 1930 году конструктором Ф. В. Токаревым на Тульском Оружейном Заводе и в этом же году принят на вооружение Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Причём, патрон к пистолету данной системы был разработан на основе уже существовавшего патрона к пистолету Маузера кал. 7,63 мм. Так что, калибр этого пистолета составляет 7,62 мм, что далеко не 7,65 мм и уж, тем более, никак не 9 мм!

Но какое это может иметь значение, если официальная версия РПЦ по-прежнему остаётся незыблемой: тела Царственных Страстотерпцев, после того как были разрублены на части, уничтожались методом сожжения и растворения в кислоте. А прислушаться к тому, что говорят серьёзные учёные и исследователи, а не шарлатаны всех мастей, ей, видимо, недосуг…

А это, в свою очередь, не прибавляет оптимизма и желанного умиротворения в нашем обществе.

И наглядный пример тому две памятных плиты: у Мемориала Романовых на старой Коптяковской дороге и расположенного близ него Монастыря «Ганина Яма».

Ибо рядом с первым установлена памятная плита с надписью:

А немногим далее, в монастыре – следующая, вслед за которой идут слова Пророка Амоса:

Вблизи сей шахты в июле 1918 огнём и серною кислотою были уничтожены честные тела святых царственных мучеников и их верных слуг.

– – – – – —

Не пощажу его, ибо он пережёг кости царя Едомского в известь.

Амос. Гл. 2.

Ну что ж, продолжение, как видно, следует…

Список использованной литературы

Мемуары, публицистика, историческая и научно-популярная литература

1. Авдонин А. Н. Дело жизни судебного следователя Николая Соколова. Екатеринбург, ЗАО «Издательский дом «ЯВА», 2000.

2. Беседовский Г. З. На путях к термидору. (Серия «Жестокий век: Кремлёвские тайны») М., Издательство «Современник», 1997.

3. Бочкарёв Б. И. Грозой мощёные дороги. М., Издательство политической литературы, 1985.

4. Брешко-Брешковский Н. Н. Царские бриллианты. М., Издательство «Таус», 2007.

5. Булыгин П. П. Убийство Романовых. М., Издательство «ACADEMIA»-«Рандеву-АМ», 2000.

6. Буранов Ю. А., Хрусталёв В. М. Гибель императорского дома. М., Издательство «Прогресс», 1992.

7. Быков П. М. Последние дни последнего царя. Архив Русской Революции, издаваемый Г. В. Гессеном, Берлин, 1926, том XVII.

8. Василевский И. М. (Не-Буква). Что они пишут? Л., Издательство «Красная звезда», 1925.

9. Вильтон Р. Последние дни Романовых. Издание книжного магазина «Град Китеж», Берлин, 1923.

10. Власов Ю. П. Женевский счет. (Трилогия «Огненный крест»). М., Издательская группа «Прогресс», 1993.

11. Гибель Царской Семьи. Сборник документов и материалов. М., Издательство «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001.

12. Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи. (Август 1918 – февраль 1920). Франкфурт-на-Майне, Издательство «Посев», 1987.

13. Грянник А. Н. Завещание Николая II, часть вторая. Рига, МФ «Кондус».

14. Дитерихс. М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале», часть 1. М., Издательство «Скифы», 1991.

15. Документы внешней политики СССР. Т. 7.

16. Ельцин Б. Н. Исповедь на заданную тему. Ассоциация «Новый стиль», М., 1990.

17. Жук Ю. А. Гибель Романовых. По следам неразгаданных тайн. М., ООО «Издательский дом «Вече», 2009.

18. Жуковский Н. П. Дипломаты нового мира. М., Издательство политической литературы, 1986.

19. Зайцев Г. Б. Романовы в Екатеринбурге. 78 дней. Документальное повествование. Екатеринбург. Издательство «Сократ», 1998, стр. 166.

20. Захаров С. А. Комиссар-дипломат. Свердловск, 1962.

21. Император Николай II и Его Семья (Петергоф, Сентябрь 1905 – Екатеринбург, Май 1918 г.) по личным воспоминаниям П. Жильяра бывшего наставника Наследника Цесаревича Алексея Николаевича. Вена. Книгоиздательство «Русь», 1921.

22. Исповедь цареубийц. Убийство Царской Семьи в материалах Предварительного Следствия и в воспоминаниях лиц, причастных к совершению этого преступления. Автор-составитель Ю. А. Жук. ООО «Издательский дом «Вече», М., 2008.

23. Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М., Издательство «Мысль», 1989.

24. Легенда о царской голове. М., Товарищество советских писателей, 1992.

25. Ленинская гвардия Урала. Свердловск, Средне-Уральское книжное издательство, 1967, Яковлев А. «Товарищ Маузер».

26. Масси Р. К. Романовы. Последняя глава. (Серия «Тирания»). Смоленск. Издательство «Русич», 1996.

27. Медведев А. И. По долинам и по взгорьям. М., Военное Издательство Министерства Обороны Союза ССР, 1960.

28. Майер И. Как погибла Царская Семья. М., Товарищество «Возрождение» Всероссийского фонда культуры, 1990.

29. Мельгунов С. П. Судьба Императора Николая II после отречения. Нью-Йорк, Издательство «Телекс», 1991.

30. Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти. Екатеринбург, Фонд «Русский предприниматель», Екатеринбург, 2008.

31. Некрасов В. Ф. Тринадцать «железных» наркомов. История НКВД-МВД от А. И. Рыкова до Н. А. Щёлокова. М., Издательство «Вёрсты», Государственная фирма «Полиграфресурсы», 1995.

32. Никонов В. А. Молотов. Молодость. М., Издательство «Вагриус», 2005.

33. Пагануцци П. Н. Правда об убийстве Царской Семьи. Историко-критический очерк. М., «Товарищество Русских Художников», 1992.

34. Платонов О. А. Убийство Царской Семьи, М., Издательство «Советская Россия», 1991.

35. Плотников И. Ф. «Правда истории. Гибель Царской Семьи». Свердловская региональная общественная организация «За духовность и нравственность», Екатеринбург-Москва, 2003.

36. Плотников И. Ф. Князь Г. Е. Львов: Жизнь и деятельность, тюремное заключение в Екатеринбурге, обстоятельства освобождения. (Серия: «Очерки истории Урала». Выпуск 56). Екатеринбург. Банк культурной информации, 2011.

37. Покаяние. Материалы правительственной Комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков Императора НИКОЛАЯ II и членов его семьи. Составитель Аксючиц В. В. М., Издательство «Выбор»,1998.

38. Попов В. Л. Идентификация останков царской семьи Романовых. Санкт-Петербург, Издательство АООТ «Эвэланш», 1994.

39. Правда о екатеринбургской трагедии. Сб. статей под редакцией д.и.н. Ю. А. Буранова. М., Редакция газеты «Русский вестник», 1998.

40. Пушкарский Н. Ю. Всероссийский Император Николай II (1894–1917). Жизнь. Царствование. Трагическая смерть. Саратов, Издательство «Соотечественник», 1995.

41. Радзинский Э. С. Господи… спаси и усмири Россию! Николай II: жизнь и смерть. М., Издательство «Вагриус», 1993.

42. Рабочая революция на Урале. Эпизоды и факты. Сборник подготовлен к печати П. М. Быковым и Н. Г. Нипоркиным под общей редакцией Н. И. Николаева. Екатеринбург, Государственное издательство «Уральское Областное Управление», 1921.

43. Рабочее движение в Азербайджане в годы нового революционного подъёма (1911–1914 г.г.). Издание Академии Наук Азербайджанской ССР. Институт истории и философии. Архивное управление МВД Азербайджанской ССР. Баку, 1960.

44. Революционеры Прикамья. 150 биографий деятелей революционного движения, работавших в Прикамье. Составители: Н. А. Аликина, И. Г. Горовая. Пермское книжное издательство, 1966.

45. Резник Я. Л. Чекист. Повесть о Я. М. Юровском. Свердловск, 1972.

46. Реликвии Октября. Составители: Л. Ф. Муртузалиева, Б. А. Свалова, С. Б. Кохан. Свердловск, 1987.

47. Романовы. Подвиг во имя любви. Составители: В. П. Долматов, Л. А. Лыкова М., Издательский дом «Достоинство», 2010.

48. Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII – XX в.в. Выпуск VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 г.г. Составитель Л. А. Лыкова. М., Студия «ТРИТЭ» Никиты Михалкова, РИО «Российский Архив», РЦХИДНИ, 1998.

49. Саммерс А., Мангольд Т. Дело Романовых или расстрел, которого не было. М., ООО «Алгоритм-Издат», 2011.

50. Сибирская вандея. Том 2, 1920–1921. (Серия Россия. ХХ век.) Составитель и научный редактор В. И. Шишкин. Под общей редакцией академика А. Н. Яковлева. М., Международный фонд «Демократия», Гуверовский институт войны, революции и мира, 2001, стр. 456.

51. Скорбный путь Михаила Романова: от Престола до Голгофы. Документы. Материалы следствия. Дневники. Воспоминания. Составители: Л. А. Лыкова, В. М. Хрусталёв. Пермь, Издательство «Пушка», 1996.

52. Скробов С. Б. Дом Ипатьева. Историко-архитектурное описание. Издание первое (с сокращениями). Научно-популярное издание. Екатеринбург, 2003

53. Энциклопедический словарь Гранат. Издание 7-е. М., Государственный институт «Советская Энциклопедия».

54. Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., Совместное итало-советское издательство «Сирин», 1990.

55. Сонин Л. М. Загадки гибели царской семьи. ООО «Издательский дом «Вече», М., 2006.

56. Тайна Царских останков. Материалы научной конференции «Последняя страница истории Царской Семьи: итоги изучения екатеринбургской трагедии». Екатеринбург. Ассоциация уральских издателей, Средне-Уральское книжное издательство. Екатеринбург, 1994.

57. Тайны коптяковской дороги. «Дело Веры». Информационно-аналитический сборник № 2. М., Издательский Дом «Купина», 1998.

58. Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 14-ти томах. М., Издательство «Художественная литература».

59. Троцкий Л. Д. Дневники и письма. М., Издательство гуманитарной литературы, 1994.

60. Убийство Войкова и дело Бориса Коверды. Париж, 1927.

61. Убийство царской семьи Романовых. Свердловск, Издательство «Урал-Советы», 1991.

62. Царское дело. Материалы к расследованию убийства Царской Семьи. М., Информационно-исследовательская служба «Царское Дело», 1996.

63. Чернова О. В. Верные. О тех кто не предал Царственных Мучеников. М., Издательство «Русскiй Хронографъ», 2010.

64. Энель. Жертва. Югославия. Издательство «Новый сад». 1925.

65. Якубовский Э. Г. Расстрел в подвале. Екатеринбург. Банк культурной информации, 1998.

66. Ezell Edward. Handguns of the World. Stackpole Book, USA, 1981. Harrisburg.

Периодические издания

1. Газета «Известия» Уральского Областного Совета рабочих и солдатских депутатов от 23 июня 1918 года. «Похороны жертв контрреволюции».

2. Газета «Уральский Рабочий» № 144 (241) за 23 июля 1918 года. Сафаров Г. И. «Казнь Николая Кровавого».

3. Газета «Наш Путь» (Тяньцзинь) от 21 июля 1927 г. (№ 171).

4. Известия ЦК КПСС. 1989, № 5.

5. Газета «Голос России» (Берлин), 1958.

6. «Балтийская газета» № 1, октябрь 1991. Ильичёва С. В. «Сенсационный список: Юровский не был главным цареубийцей».

7. Газета «Неделя». 1990. № 26.

8. «Литературная газета» № 3 от 22 января 1997 года. Зенова Н. Н. «Кто писал “записку Юровского”?»

9. Газета «Комсомольская правда» от 25 ноября 1997 года.

10. Газета «Час пик» № 179 (908) за 3 декабря 1997 года. Лыкова Л. А., Малкин В. Б. «Каин из города Каинска».

11. Газета «Крестьянские ведомости». №№ 5, 6 за 9–15 и 16–22 февраля 1998 года. Буранов Ю. А. «На шатких основаниях велось следствие по делу об убийстве Романовых».

12. Газета «Комсомольская правда» от 27 февраля 1998 года.

13. Газета «Благовест» (Самара) от 31 октября 2007 года. «Могилу мою не ищите». (Интервью с В. А. Винером).

14. Газета «Совершенно секретно» от 30 ноября 2007 года. Сысоев Н. Г. «Телохранитель, ставший палачом».

15. Газета The New Times (Москва) № 29 от 21 июля 2008 года. Интервью Прокурора-криминалиста В. Н. Соловьёва газете.

16. Журнал «Прожектор». 1928 № 29 (147). Воробьёв В. А. Конец Романовых (Из воспоминаний).

17. Журнал «Вопросы истории КПСС». 1963, № 12. Берзин Р. И. Дорожные заметки.

18. Журнал «Уральский следопыт». 1979. № 10. Бирюков Е. «Фотограф “Товарищ Маузер”».

19. Журнал «Родина». 1989. № 5. Рябов Г. Т. «Принуждены вас расстрелять».

20. Журнал «Огонёк». 1989. № 21. Радзинский Э. С. «Расстрел в Екатеринбурге».

21. Журнал «Царь-Колоколъ». 1990. № 2. Дёмин В., Болотин Л. Е.

22. Журнал «Родина». 1993. № 1. «Исповедь палача». (Воспоминания Я. М. Юровского «Последний царь нашёл своё место»).

23. Журнал «Урал». 1993. № 6. Зайцев Г. Б. «78 дней».

24. Журнал Московской Патриархии. 1996. № 7. Соколов Н. А. Крестный путь Царской Семьи. (Текст доклада Судебного Следователя по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколова Е. И. В. Вдовствующей Императрице Марии Фёдоровне).

Неопубликованные рукописи

1. Свикке Я. М. «Латышские стрелки – надёжный оплот революции». Датирована 15.11.1957 г.

2. Свикке Я. М. «Ясные дали великого пути». Неопубликованная рукопись.

Иллюстрации

Знак и звезда Благороднейшего ордена Подвязки – высшей светской награды Великобритании, учреждённого как имитация ордена Рыцарей Круглого Стола времен короля Артура, героя популярных рыцарских романов XII-XVI в.в.

Знак ордена Подвязки в виде подвязки символизировал пояс Благословенной и Непорочной Девы Марии, а изображение образа Св. Георгия символизировало высшую природу человека. Кавалерами этого ордена были все Члены Российского Императорского Дома Романовых

Государь Император Николай II в английском гусарском мундире и Его кузен Английский Король Георг V. Лондон 1913. У обоих монархов на груди – звезда Благороднейшего ордена Подвязки. А у Короля Георга V, наряду с прочими иностранными наградами – высшая награда Российской Империи – Орден Святого Апостола Андрея Первозванного

Начальник Штаба Ставки Верховного Главнокомандующего Генерал-Адьютант, Генерал от Инфантерии M. B. АЛЕКСЕЕВ

Государь Император Николай II с представителями (военными атташе) командования стран-союзников. Могилёв. 1916.

Слева направо: Помощник военного агента толковник МАРСЕНГО (Италия), генерал барон де-РИККЕЛЬ (Бельгия), генерал ВИЛЬЯМС (Великобритания), генерал МАНЖЕН (Франция), полковник ЛЕОНТКОВИЧ (Королевство Сербия)

Министр-Председатель Временного Правительства Князь Г Е. ЛЬВОВ

Председатель Государственной Думы М. В. РОДЗЯНКО

Военный и Морской Министр Временного Правительства А. И. ГУЧКОВ

Министр иностранных дел Временного Правительства П. Н МИЛЮКОВ

Посол Великобритании Д. БЬЮКЕНЕН

Министр юстиции Временного Правительства А. Ф. КЕРЕНСКИЙ (с мая по сентябрь 1917 г – Военный и Морской Министр, а с 8/21 июля ещё и Министр-Председатель)

Министр финансов Временного Правительства М. И. ТЕРЕЩЕНКО (с 5/18 мая 1917 г – Министр иностранных дел)

Председатель Петроградского Совета Н. С. ЧХЕИДЗЕ

Командующий Петроградским военным Округом Генерал-Лейтенант Л. Г. КОРНИЛОВ

Государь Император Николай II под арестом в Царском Селе. 1917

Премьер-министр Великобритании Д. ЛЛОЙД-ДЖОРДЖ

Президент Франции Р. ПУАНКАРЕ

Президент Северо-американских Соединенных Штатов. В. ВИЛЬСОН

Германский Кайзер ВИЛЬГЕЛЬМ

Принц АЛЬБЕРТ КОННАУТСКИЙ с супругой

Т. МАСАРИК

Ч. КРЕЙН

С. РЕЙЛИ

Б. ЛОККАРТ

Народный Комиссар по Военным и Морским делам и одновременно Председатель РВС Р.С.Ф.С.Р. Л. Д. ТРОЦКИЙ (Бронштейн)

Зав Отделом Центральной Европы в НКИД и одновременно Зав. Отделом внешних сношений ВЦИК Советов К.Б. РАДЕК (Собельсон)

Председатель Совета Народных Комиссаров РСФСР. В. И. ЛЕНИН

Уральский Областной Военный Комиссар и Секретарь Уральского Обкома РКП (б) Ф. И. ГОЛОЩЁКИН

Секретарь Совета Народных Комиссаров РСФСР и личный секретарь В. И. Ленина Н. П.. ГОРБУНОВ

Шифрованная телеграмма № 2029/А от 17.07 1918 года, сообщающая центральной власти об уничтожении всей Царской Семьи

А. Г. БЕЛОБОРОДОВ. Фото из материалов Следственного Производства

А. Г. БЕЛОБОРОДОВ. 20-е годы

Телеграмма А. Г. Белобородова от 4 июля 1918 года за № 4558, уведомляющая Ф.И. Голощёкина о смене комендантов ДОН и внутреннего караула.

Л. Д. Троцкий в группе ближайших соратников. Справа от него сидят бывшие– «уральцы» Л. С. Сосновский и Е. А. Преображенский. За спиной вождя (2-й справа) А. Г. Белобородов. Москва. Начало 20-х годов

Мандат о назначении А. Г. Белобородова Заместителем Народного Комиссара Внутренних Дел Р.С.Ф.С.Р. Октябрь 1921

Мемориальная доска А.Г. Белобородову в г. Александровске (бывшей Александровской слободе) Пермского края

Художник В. Н. Пчелин. ПЕРЕДАЧА РОМАНОВЫХ УРАЛСОВЕТУ. Холст. Масло. 1927. Почтовая открытка УРМ

Слева направо: член Президиума Исполкома Уральского Облсовета. Секретарь Уральского Обкома РКП (б) Ф. И. Голощёкин, член Исполкома Уральского Облсовета – А. Д. Авдеев, Председатель Президиума Уральского Облсовета А. Г. Белобородов, Товарищ Председателя Президиума Исполкома Уральского Облсовета Б. В. Дидковский, Чрезвычайный Комиссар ВЦИК В. В. Яковлев (К. А. Мячин), Государь Император Николай II Александрович, Государыня Императрица Александра Фёдоровна, Помощник Чрезвычайного Комиссара ВЦИК – П. В. Гузаков, Великая Княжна Мария Николаевна

Фрагмент музейной витрины с личными вещами А. Г. Белобородова в экспозиции СОИКМ. Фото автора 2011 (На манекене с гимнастеркой надет поясной ремень командного состава РККА обр. 1935 г., который вряд ли мог носить опальный нарком А. Г. Белобородов, работая в то время Начальником Ростовской конторы «Заготскот». Но если этот факт можно ещё допустить с большой долей натяжки, то подвешенная на ней, изготовленная из кирзы кобура к револьверу Нагана могла быть пошита не ранее 1942 года, что явно не укладывается во временные рамки этого человека)

Рапорт Пом. Начальника Севастопольского Жандармского Управления в Ялтинском уезде от 19 июля 1908 года в Департамент Полиции в связи с привлечением бывшего студента ИМПЕРАТОРСКОГО С-Петербургского Университета П. Л. Войкова по делу о взрыве бомбы на Пушкинском бульваре в г. Ялте

Студент Женевского университета П. Л. ВОЙКОВ. 1908

Уральский Областной Комиссар снабжения и продовольствия П. Л. ВОЙКОВ. 1918

Записка П.Л. Войкова в Аптекарский магазин «Русское Общество» с предложением о выдаче 5-ТИ пудов серной КИСЛОТЫ. (На документе имеется помета. "Серной кислоты 2 л 3 ф получил 17.VII. Секретарь Зимин)

Осколки керамической посуды из-под серной кислоты в экспозиции СОГИКМ. Фото автора. 2011

Полномочный Представитель СССР в Польше П. Л. ВОЙКОВ. 1926

Убийца П. Л. Войкова, русский эмигрант Б.С. КОВЕРДА. 1927

Гроб с телом П. Л. Войкова несут через площадь Белорусско-Балтийского вокзала сотрудники аппарата НКИД. 1927 (Первый справа – Зам. Наркома Иностранных Дел СССР М. М. Литвинов, за ним – Нарком Иностранных Дел СССР Г. В. Чичерин)

Советский солдат сбивает нацистскую свастику с ворот Металлургического завода им П. Л. Войкова. Керчь. Апрель 1944 (Весьма примечателен тот факт, что за все годы немецкой оккупации завод продолжал носить имя П. Л. Войкова!)

Вплоть до сегодняшнего дня имя цареубийцы П. Л. Войкова носит одна из станций Московского метрополитена!

Г. И. САФАРОВ

С. Е. ЧУЦКАЕВ

Председатель Президиума ВЦИК Я. М. СВЕРДЛОВ. 1918

Строка из стихотворения Г. Гейне «Валтасар'», оставленная на обоях комнаты в доме Ипатьева

Я. М. СВИККЕ 1917

Фрагмент анкетного листа, написанного рукой Я. М. Свикке

План верхнего этажа дома Ипатьева, с обозначенными на нём спальными местами, нарисованный Государем на странице Своего дневника за 5 мая 1918 года. Вероятнее всего, точно такой же план был нарисован Государем для вложения в одно из писем, направляемых в Тобольск. В ходе перлюстрации такового этот план был изъят комендантом А. Д. Авдеевым и представлен членам Президиума Исполкома Уральского Облсовета, как одно из свидетельств готовящегося «монархического заговора».

Первое письмо "Офицера" и ответ на него Царской Семьи, написанный рукой Наследника Цесаревича

Член Коллегии Уральской Областной Чрезвычайной Комиссии И. И. РОДЗИНСКИЙ (Рукой этого человека были написаны все переданные в ДОН подмётные письма, текст которых ему был продиктован П. Л. Войковым)

Комендант Дома Особого Назначения Я. М. ЮРОВСКИЙ. 1918

Помощник Коменданта Дома Особого Назначения Г. П НИКУЛИН 1920

Комната коменданта в доме Ипатьева (Снимок из материалов Предварительного Следствия) Фото Н. Н. Введенского (Именно в этой комнате вечером 16 июля 1918 года цареубийцы под руководством Я. М. Юровского обсуждали возможные варианты убийства Царской Семьи)

П. З. ЕРМАКОВ (Жандармский снимок). 1907

Член Коллегии Уральской Чрезвычайной Комиссии М. А. МЕДВЕДЕВ (КУДРИН). 20-е годы

Караульный внутренней охраны ДОН К. Б. КРУУМИНЬШ. 1916

Начальник внутренней охраны Дома Особого Назначения Я. М ЦАЛМС. 60-е годы

Начальник Пулеметной команды Дома Особого Назначения А. Г. КАБАНОВ. 30-е годы

Караульный внутренней охраны Дома Особого Назначения Я. КАЯКС. 60-е годы

Караульный внутренней охраны В. Н НЕТРЕБИН. 30-е годы

Караульный внутренней охраны ДОН Е. А. КАЯКС. 1917

Помощник начальника наружного караула ДОН П. С. МЕДВЕДЕВ. 1914

Караульный наружной охраны М. И. ЛЕТЕМИН. 1917

Караульный наружной охраны ДОН (Пулемётчик) А. А. СТРЕКОТИН. 20-е годы

Караульный наружной охраны ДОН Ф. П. ПРОСКУРЯКОВ. 20-е годы

Караульный наружной охраны ДОН И. Н. КЛЕЩЁВ (Фото из материалов Следственного Производства)

ГРАФИЧЕСКАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ СТЕНЫ КОМНАТЫ II НИЖНЕГО ЭТАЖА ДОМА ИПАТЬЕВА, НА ФОНЕ КОТОРОЙ БЫЛА УБИТА ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ

Рисунок автора

Патрон и пуля кал. 7,62 мм к 3-линейному револьверу Нагана обр. 1895 года (7,62 Nagant)

Пули кал. 7,62 мм к патрону револьвера Нагана обр. 1895 года, изъятые следствием из стен и пола комнаты в 1918 году

Пули кал. 7,62 мм к патрону револьвера Нагана обр. 1895 года, обнаруженные на месте эксгумации останков членов Царской Семьи в пригороде Екатеринбурга (район Мостоотряда № 72) в 1991 году

3 пули кал. 7,62 мм к патрону револьвера Нагана обр. 1895 года из 6-ти обнаруженных на месте "Глиняной площадки! (район «Ганина яма» в Урочище Четыре Брата) в 1993 году (От длительного пребывания в огне (кострах) свинцовый сердечник этих пуль выплавился и застыл в виде бесформенной металлической массы)

Пули кал. 7,62 мм к патрону револьвера Нагана обр. 1895 года, обнаруженные в районе «Ганиной ямы» в 1998 году в экспозиции СОГИКМ. Фото автора 2011

Вверху: Гильзы от винтовочных патронов кал. 7,62×54 R иностранного производства, обнаруженные в районе «Ганиной ямы» в 1998 году в экспозиции СОГИКМ. Фото автора. 2011.

(Патроны данных фирм-производителей поставлялись в Россию союзными государствам в годы Первой мировой войны)

Внизу: Донные части тех же самых гильз с фирменными маркировками

Слева направо;

1. "КАЙНОКЪ" (Kynoch & Со). Выпуск 1917. (Великобритания)

2. U.S.C. Со (Американская компания по производству боеприпасов Лоуэл. Массачусетс). Выпуск 1916. (САСШ)

3. "REMINGTON Arms Со. Inc." ("Ремингтон") Выпуск 1917 (САСШ)

7,63 мм патрон к пистолету Маузера К-96 (7,63 mm Mauser) и его пуля

Пуля кал. 7,63 мм к патрону пистолета Маузера К-96, изъятая следствием из стены комнаты в 1918 году

Пуля патрона к пистолету Маузера К-96, обнаруженная на месте эксгумации останков членов Царской Семьи и Ее слуг в пригороде Екатеринбурга (район Мостоотряда № 72) в 1991 году (Предположительно выстрелены из пистолета Маузера К-96 мод. 1912 г., принадлежавшего Я. М. Юровскому)

7,65 мм патрон Браунинга (7,65 mm Browning) и некоторые разновидности его пуль

Пули кал. 7.65 ми к патрону пистолета Браунинга и Кольта, изъятые следствием из стены и пола комнаты в 1918 году.

Пули кал. 7.65 мм к патрону Браунинга (имеющие левый угол попей нарезов), обнаруженные на месте эксгумации останков членов Царской Семьи и Её слуг в пригороде Екатеринбурга (район Мостоотряда № 72) в 1991 году. (Предположительно выстрелены из пистолета Браунинга мод. 1900 года, принадлежавшего М. А. Медведеву/Кудрину/)

Пули кал. 7,65 мм к патрону Браунинга (имеющие правый угол попей нарезов), обнаруженные на месте эксгумации останков членов Царской Семьи и Её слуг в пригороде Екатеринбурга (район Мостоотряда № 72) в 1991 году. (Предположительно выстрелены из пистолета Кольта-Браунинга мод. 1906 года)

Пуля кал. 7.65 мм к патрону Браунинга (имеющая правый угол полей нарезов), обнаруженная на месте эксгумации останков Великой Княжны Марии Николаевны и Наследника Цесаревича Алексея Николаевича в пригороде Екатеринбурга (район Мостоотряда № 72) в 2007 году. (Предположительно выстрелена из пистолета Кольта-Браунинга мод. 1906 года. От длительного воздействия огня оболочка пули оплавилась)

9 мм патрон Браунинг длинный (9 mm Browning long) и его пуля

Пули кал. 9 мм к длинному патрону Браунинга, обнаруженные на месте эксгумации останков Великой Княжны Марии Николаевны и Наследника Цесаревича Алексея Николаевича в пригороде Екатеринбурга (район Мосгоогряда № 72) в 2007 году.

Патрон калибра .45 к пистолету Кольта (.45 Automatic Colt. Government Model) и его пуля

Пуля кал 45 (11,43 мм) к патрону пистолета Кольта, изъятая следствием из пола комнаты в 1918 году. (Предположительно выстрелена из пистолета Кольта М1911, принадлежавшего М. А Медведеву /Кудрину/)

Оружие расстрельной ночи: маузер, наган, кольт. Фото Б.Полякова.

Иллюстрация из книги Э. Г. Якубовского "Расстрел в подвале", в соответствии с которой некоторые авторы (И. Ф. Плотников и П. В. Мультатули) таким представляют себе оружие цареубийц. И наглядным примером этому служит рисунок револьвера Нагана мод. 1878 года (а не обр. 1895 года, как следовало бы), взятый автором из книг А. Б. Жука о стрелковом оружии

Фото принадлежащего П. З. Ермакову пистолета Маузера К-96 мод 1912 года. Зав. № 161474, опубликованное в журнале «Родина» № 1 за 1993 год, снабженное пояснительной надписью: «Пистолет, принадлежавший Юровскому, из которого был убит последний российский император.»

Фото револьвера Нагана обр. 1895 года, выпущенного не ранее 1940 года (на что указывает его модифицированная мушка), опубликованное в журнале «Родина» № 7 за 1998 год, снабженное пояснительной надписью: «Револьвер, из которого был застрелен Николай II». Весьма примечательно, что это фото было опубликовано в качестве иллюстративного материала к интервью обозревателя данного журнала Л. Аннинского, взявшего таковое у Старшего прокурора-криминалиста Отдела криминалистики Главного Следственного Управления Генеральной Прокуратуры РФ В. Н. Соловьёва. Посему не приходится удивляться, что вина за подобные «ляпы» зачастую выставляется не как ошибка отдельно взятого журналиста, а раздувается до масштабов «некомпетентности» всего следствия в целом

Художник И. Г. Джембулат. ЕКАТЕРИНБУРГСКОЕ ЗЛОДЕЯНИЕ 17 ИЮЛЯ 1918 ГОДА

Художник С. Сармат. УБИЙСТВО ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

Кандидат искусствоведения, профессор кафедры музееведения УРГУ Г. Б. ЗАЙЦЕВ

Расположение палачей и жертв по версии Г. Б. Зайцева (Статья "78 дней". Журнал "Урал", №6, 1993)

Расположение расстреливаемых, палачей и свидетелей в доме Ипатьева 17 июля 1918 года, 1 час ночи (Из книги Ю. И. Сенина «Подлинная трагедия Николая II или кого убили в Ипатьевском доме». М.,"ЭКСМО",2010)

Расположение палачей и жертв по версии неизвестного автора. (www.ROMANOV_MEMORIAL.com. IPATIEV HOUSE)

ЖЕРТВЫ

1. Комнатная девушка А. С. Демидова

2. Лейб-Медик Е. С. Боткин

3. Великая Княжна Ольга Николаевна

4. Наследник Цесаревич Алексей Николаевич

5. Великая Княжна Мария Николаевна

6. Великая Княжна Анастасия Николаевна

7. Государыня Императрица Александра Федоровна

8. Повар И.М. Харитонов

9. Лакей А. Е. Трупп 10. Государь Император

Николай II Александрович

11. Великая Княжна Татьяна Николаевна

УБИЙЦЫ

12. Г. П. Никулин

13. М. А. Медведев (Кудрин)

14. Я. М. Юровский

15. А. Верхаш

16. Л Хорват

17. А. Фишер

18. П. З. Ермаков

19. Э. Фекете

20. И. Надь

21. В. Гринфельд

22. П. С. Медведев

23. И. Н. Клещев

24. Н. С. Дерябин

Картина неизвестного автора, изображающая убийство Царской Семьи в полуподвальной комнате дома Ипатьева. (В отличие от других авторов, художник изобразил жертвы с весьма близким портретным сходством, хотя и с некоторыми неточностями по части их одежды. Зато образы убийц оказались полностью вымышленными, а «человек с ружьем» оказался и вовсе выписанным в образе китайского «интернационалиста». Хотя задолго до написания этой картины национальный состав внутренней охраны ДОН был доподлинно установлен ещё в ходе следствия)

Такое расположение в комнате убийства Романовых и Их слуг представил неизвестный художник (На фоне общего исторического несоответствия, весьма примечательным выглядит тот факт, что больной Наследник Цесаревич стоит на ногах, Камер-Юнгфера А. С. Демидова одета в не подобающий её положению наряд, а мужская половина будущих жертв одета в гимнастёрки РККА обр. 1935 г. с отложными воротниками и нагрудными карманами. Не менее странно выглядит также и доктор Е. С. Боткин, оказавшийся одетым в солдатскую шинель, которую он, видимо, «променял» на свою генеральскую, подбитую красным шелком!)

А такое расположение Романовых и Их слуг передаёт другой неизвестный автору художник-график (В данной реконструкции количество убийц и их местоположение соответствует истине, однако почему-то отсутствуют «латыши», а Государыня и Наследник Цесаревич стоят)

Экспертная реконструкция обстоятельств расстрела Членов Императорской Семьи и Её окружения в ночь с 16 на 17 июля (и. ст.) 1918 года е доме инженера Н. Н. Ипатьева (вид сверху) (Из книги "Романовы. Подвиг во имя любви' Издательский дом «Достоинство» М., 2010)

Схема расположения убийц и жертв в Комнате I и Комнате II нижнего этажа дома Ипатьева

ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ И СЛУГИ:

Н II – Государь Император Николай II

А. Ф. – Государыня Императрица Александра Федоровна

Н. Ц. – Наследник Цесаревич Алексей Николаевич

О. Н. – Великая Княжна Ольга Николаевна

Т. Н. – Великая Княжна Татьяна Николаевна

М. Н. – Великая Княжна Мария Николаевна

А. Н. – Великая Княжна Анастасия Николаевна

Бот -доктор Е. С. Боткин

Дем – Камер-Юнгфера А. С.Демидова

Тр – Лакей

Хар – Старший повар

УБИЙЦЫ И СОУЧАСТНИКИ:

Юр – Комендант ДОН Я. М. Юровский

Ник – Пом. коменданта ДОН Г. П. Никулин

М-К – сотрудник УОЧК М. А. Медведев (Кудрин)

Ерм – Военный комиссар ВИЗ П. З. Ермаков

Бр – сотрудник УОЧК С. И. Бройд

Пар – прикомандированный к УОЧК А. Т. Паруп

"Л" – караульные внутр. охраны (этнические латыши): Я. М. Цалмс. Е. А. Каякс, Я. М. Сникер, Г. Г. Индриксон

В – А. Верхаш

Каб – караульный внутр. охраны А. Г. Кабанов

Нет– караульный внутр. охраны В. Н. Нетребин

Чер – караульный внутр. охраны Черняк

Стр – караульный наружной охраны А.А. Стрекотин

М – Пом. начальника наружного караула П. С. Медведев

Рисунок автора

Предполагаемые секторы видимости Комнаты I и Комнаты II нижнего этажа дома Ипатьева караульными постов № 7 и № 8

Поросенков лог. «Мостик из шпал». Фото из архива Н.А. Соколова. 1919

Мостоотряд № 72 (бывш. Поросенков лог). Фото из архива автора. Июль 2011

П. 3. Ермаков на мостике из шпал, под которым «похоронена» Царская Семья. 20-е годы

Группа видных уральских большевиков, фотографировавшаяся у «могилы Романовых». 20-е годы

Стоят: 1-й – А. И. Парамонов, 3-й – М. М. Харитонов, 4-й – Б. В. Дидковский, 5-й – И. П. Румянцев, 7-й – А. Л. Борчанинов

Сидят: 1-й-Д. Е. Супинов, 3-й – M. B. Васильев, 4-й – В. М. Быков, 5-й – Р. М. Кабаков, 6-й – П. З. Ермаков

(Перед В. М. Быковым, вероятнее всего, лежит принадлежавший П. З. Ермакову пистолет Маузера К-96 мод. 1912 г. Зав. № 161474)

Зам. Наркома Просвещения РСФСР М. Н. ПОКРОВСКИЙ

Я. М. ЮРОВСКИЙ. 30-е годы

Фрагмент рукописного текста «записки Я. М. Юровского» с указанием «места захоронения Царской Семьи», выполненный рукой М.Н. Покровского

А. Я. ЮРОВСКИЙ 1978

Машинописный текст "записки Юровского", переданный его сыном А. Я. Юровским в Партийный архив Свердловского обкома КПСС с его личной пометкой

Р. ВИЛЬТОН

Фотоснимок части южной стены полуподвальной комнаты дома Ипатьева с нанесенными на ней так называемыми «каббалистическими знаками» (вверху) и «цифрами-шифровками» (внизу). Графическое изображение этих «каббалистических знаков», оказавшееся на деле ничем иным, как обычной «пробой пера», было впервые опубликовано в книге Р. Вильтона «Последние дни Романовых» в 1923 г. И вот уже на протяжении многих десятилетий даёт повод для всевозможных измышлений и самых смелых предположений об их изначальном смысле и происхождении А с конца 80-х годов подобная «незавидная участь» постигла и цифры-подсчёты

Южная стена полуподвальной комнаты дома Ипатьева, на которой были обнаружены те самые «каббалистические знаки» и «загадочные» столбцы цифр Фото Н. Н. Введенского

Франциска ШАНЦКОВСКА. 20-е годы.

(Эта женщина, выдававшая себя за Великую Княжну Анастасию Николаевну на протяжении нескольких десятилетий, была более известна под именем Анастасии Чайковской или Анны Андерсон. В замужестве – Анна Манахан)

Последнее прижизненное фото одной из самой известной авантюристки XX в. А. АНДЕРСОН (Манахан)

Первый Секретарь Свердловского Обкома КПСС Я. П. РЯБОВ (Занимал эту должность с 1971 по 1976 год)

Первый Секретарь Свердловского Обкома КПСС Б. Н. ЕЛЬЦИН (Занимал эту должность с 1976 по 1985 год)

Бывший дом Ипатьева накануне сноса. Лето 1977

Снос дома Ипатьева. Теперь – убийство памяти. Сентябрь 1977. Фото В. В. Шитова

Снос дома Ипатьева. 16 и 17 сентября 1977 года

Примечания

1

В этой книге автором использованы некоторые нормы правописания, применявшегося в Императорской России до 1917 года в обозначениях сословно-династической принадлежности, названиях придворных и воинских чинов, государственных, частных и коммерческих учреждений. Сохранена при этом подобная историческая подлинность и в наименованиях государственных структур, должностных категорий партийных и советских работников, принятых в первые годы Советской власти. – Прим. ред.

2

Так, например, изначальная точка зрения американцев и администрации президента Вудро Вильсона заключалась в том, что Февральская революция 1917 года перевела Россию в идеальное положение – установив прогрессивное правительство, Россия сможет развиваться от автократической страны в такую, которая в конечном итоге займёт своё должное место в ряду демократических наций.

3

Доменик Венер в своей книге «Белое и красное», опубликованной в Париже в 1997 году, цитирует телеграмму, которую Якоб Шифф в апреле 1917 года послал Павлу Милюкову, тогдашнему министру иностранных дел Временного Правительства: «Позвольте мне как врагу тиранической автократии, которая безжалостно преследует людей моей веры, поздравить Вас и русский народ».

4

Думается, что узнав об этих намерениях, генерал Д. Х. Вильямс сообщил по своим каналам относительно планов Государя отправиться в Англию, ответом на что, вероятнее всего, послужила телеграмма короля Георга V от 7/20 марта 1917 года.

5

Но, подавая эту телеграмму, генерал М. В. Алексеев умолчал об одной немаловажной детали, которая имелась в записке-первоисточнике: «О приезде [Царской Семьи – Ю. Ж.] по окончании войны в Россию, для постоянного жительства в Крыму – в Ливадии».

6

По поручению генерала М. В. Алексеева, генерал Д. Вильямс сделал запись беседы, состоявшейся 6/19 марта 1917 года в Ставке между Вдовствующей Императрицей Марией Фёдоровной (приезжавшей туда для встречи с Государем) и Великим Князем Александром Михайловичем. (Текст этой беседы впоследствии был передан генералу М. В. Алексееву.) По мнению Вдовствующей Императрицы, «главным образом в данное время предстоит решить вопрос об отъезде Государя, который отказывается ехать куда бы то ни было без Государыни». Генерал Д. Вильямс пояснил, что уже телеграфировал в Лондон (см. п. 3 примечаний к данной главе), но Марию Фёдоровну в то время беспокоил вопрос о морском путешествии, ибо Она предпочитала, чтобы «Его Величество поехал в Данию». Великий Князь Александр Михайлович выразил опасение, что «какие-нибудь революционеры могут задержать поезд или оказать какие-нибудь затруднения дороге», на что генерал Д. Вильямс ответил, что « … мы – военные представители союзников готовы сопровождать Государя до Царского Села». Великий Князь сказал, «…что это является необходимым и настаивал весьма энергично, чтобы я (Д. Вильямс. – Ю. Ж.) настоял на этом даже против желания Его Величества». Генерал Д. Вильямс обещал обо всём телеграфировать своему послу, а в заключение выразил собственное мнение, что Великим Князьям следовало бы обратиться к народу с манифестом о признании нового российского правительства с целью обеспечения продолжения войны («Совсем непрактичный совет» – сделал свою отметку на тексте записи этой беседы генерал М. В. Алексеев.

7

Эта телеграмма не была получена Государем, который отбыл из Ставки в Царское Село утром 7/20 марта 1917 года.

8

2/15 марта 1917 года, то есть уже в день отречения Государя Императора Николая II от Российского Престола, на заседании Кабинета Министров Министр иностранных дел П. Н. Милюков сделал сообщение, которое нашло своё отражение в Журнале № 1 заседания Временного Правительства:

«Министр иностранных дел по вопросу о дальнейшей судьбе членов бывшей императорской фамилии высказался за необходимость выдворения их за пределы Российского государства, полагая эту меру необходимой как по соображениям политическим, так равно и небезопасности их дальнейшего пребывания в России. Временное Правительство полагало, что распространять эту меру на всех членов семьи дома Романовых нет достаточных оснований, но что такая мера представляется совершенно необходимой и неотложной в отношении отказавшегося от престола бывшего императора Николая II, а также и по отношению к великому князю Михаилу Александровичу и их семьям. Что касается местопребывания этих лиц, то нет надобности настаивать на выдворении за пределы России и при желании их оставаться в нашем государстве. Необходимо лишь ограничить их местопребывание известными пределами, равным образом как ограничить и возможность свободного их передвижения».

9

В ходе этого разговора П. Н. Милюков также заметил, что если его предложение будет принято, Временное Правительство «благоволит ассигновать необходимые средства для их содержания», заверив посланника в том, что таковое будет весьма щедрым.

10

При описании этой встречи в своей книге «Мемуары дипломата» Д. Бьюкенен несколько смещает акцент данного разговора, преподнося его в следующем виде:

«Он (П. Н. Милюков. – Ю. Ж.) не сочувствует тому, сказал он, чтобы Император проследовал в Крым, как первоначально предполагал Его Величество, и предпочитал бы, чтобы Он остался в Царском, пока Его Дети не оправятся в достаточной мере от кори для того, чтобы Императорская Семья могла выбыть в Англию. Затем он спросил, делаем ли мы какие-нибудь приготовления к Их приёму. Когда я дал отрицательный ответ, то он сказал, что для него было бы крайне желательно, чтобы Император выехал из России немедленно. Поэтому он был бы благодарен, если бы Правительство Его Величества предложило ему убежище в Англии и если бы оно, кроме того, заверило, что Императору не будет дозволено выехать из Англии в течение войны».

11

9/22 марта 1917 года состоялось очередное заседание Исполкома Петросовета, на котором обсуждался вопрос о недопущении «отъезда в Англию Николая Романова и его аресте».

12

Примечательно, что совершенно противоположная оценка была дана тогда ещё молодым Уинстоном Черчиллем – Первым лордом Адмиралтейства (Нач. Штаба Королевских Британских ВМС), который также представлял Российскую Империю в «корабельных образах»:

«Трагедия состояла в том, что русский корабль затонул, когда гавань уже была видна. Русская армия в Первой мировой войне проявила уникальную способность – в кратких промежутках между боями она полностью восстанавливала свою боевую мощь. Расстояния, обстоятельства – кто бы мог это исправить? Заслуги царя оценены недостаточно. Как бы его ни критиковали, кто ещё на его месте сделал бы лучше?».

13

В конце концов, Д. Бьюкенену посоветовали не предпринимать в дальнейшем действий, могущих способствовать этому делу, в связи с тем, что есть признаки значительного подъёма антимонархического движения, включая персональные нападки на короля. Частично поводом для этих нападок служит предполагаемый приезд экс-императора и короля Греции Константина, которого он поддерживал. Поэтому не исключалась возможность того, что приезд Царской Семьи мог в значительной степени усилить эту опасную тенденцию.

14

В этом полном отчаяния письме от 20.06./2.07-1918 года П. С. Боткин писал, что с величайшим сожалением должен констатировать, что все его стремления оказались напрасны, а на его письменные обращения и просьбы ни разу не ответили. Так что единственным доказательством того, что эти письма дошли до адресатов, служат лишь курьерские квитанции.

15

В связи с этим запросом Д. Бьюкененом на имя А. Бальфура была отправлена телеграмма следующего содержания:

«Лично. Моя личная телеграмма от 25 июля.

Министр иностранных дел (М. И. Терещенко. – Ю. Ж.) сообщил мне сегодня, что Керенский видел вчера Императора, условился относительно Его отъезда в Тобольск во вторник. Его Величество предпочёл бы уехать в Крым, но, по-видимому, остался доволен предложением переместить место жительства. Я выразил надежду, что в Сибири свобода Императора не будет так ограничена, как в Царском Селе, и что ему разрешат свободу передвижения. Несмотря на то, что он совершил много ошибок, и несмотря на слабость характера, он не преступник, и к нему должны относиться с возможно большим вниманием. Министр иностранных дел ответил, что Керенский, вполне разделяя это мнение, готов всецело идти навстречу желаниям Его Величества. Он дал Ему разрешение выбрать лиц, которые будут сопровождать Его. Возможность для Него свободы передвижения будет зависеть исключительно от общественного настроения в Тобольске. В Царском Селе это было для него опасно. Истинной причиной переезда Императора является растущая среди социалистов боязнь контрреволюции. Я сказал министру иностранных дел, что по моему мнению, эта боязнь неосновательна, поскольку дело идёт о династии. Правда, существует движение в защиту порядка и сильной власти, но … это совершенно другое дело. Министр иностранных дел вполне с этим с согласился».

16

По дороге на Мальту и во время нахождения там Вдовствующая Императрица находилась в хорошем настроении. Она, в частности, настаивала на том, что оба Её Сына живы, но сопровождавшая Её в этой поездке маркиза Милфорд Хейвен впоследствии писала, что Мария Фёдоровна уверяла её, что Царская Семья спрятана на севере России, куда добраться можно только в летнее время. А их охранниками и слугами, как уверяла Она, были жители-старообрядцы, поселившиеся там ещё с петровских времён.

17

5 мая 1917 года М. И. Терещенко сменил на посту Министра иностранных дел подавшего в отставку П. Н. Милюкова.

18

Об этой встрече в Киеве стало известно непосредственно от самого Т. Масарика, так как она не упоминается в личных бумагах Ч. Крейна. Будучи представителем президента В. Вильсона, он, по всей видимости, поехал в Англию для выполнения одной из порученных ему миссий. И то же самое он сделает на следующий год, когда в декабре 1918-го отправится в Китай для выполнения очередной секретной миссии по поручению президента. Однако ясно одно, что непосредственно после того, как он оставил Англию в ноябре 1917 года, строительство дома было ускорено, а также начала оформляться банковская схема финансирования антибольшевистских сил генерала А. М. Каледина, в которой он сам принимал непосредственное участие своими личными капиталовложениями.

19

Командир Донской армии генерал от кавалерии А. М. Каледин застрелился 29 января 1918 года в Новочеркасске.

20

Предполагаемая банковская схема должна была быть использована для того, чтобы приобрести контроль над определёнными банками, включая и Сибирский банк, для размещения в нём фондов союзников.

21

11 декабря 1917 года В. Вильсон уже принял решение оказать тайную помощь генералам А. М. Каледину и М. В. Алексееву против большевиков, но колебался, – участвовать ли ему в подкупе персов, основывая своё решение на отчетах американского консула Маддина Саммерса и результатах поездки Ч. Крейна на юг. (Оба они указывали, что генералы М. В. Алексеев и А. М. Каледин являются «спасением России».) Осознавая, что моральный дух войск Юга России был достаточно низким вследствие недостатка финансирования и снабжения, Государственный секретарь САСШ Роберт Ленсинг считал, тем не менее, что он может предложить им только «Заявление о поддержке», всерьёз полагая, что «ситуацию можно спасти с помощью нескольких слов ободрения».

22

Мак Аду был зятем президента В. Вильсона и, безусловно, не был безучастным наблюдателем – его дочь вышла замуж за Второго секретаря посла при Временном Правительстве. (Соединённые Штаты Америки не признали советское правительство и не высылали посольство до начала 1930-х годов.)

23

В своей книге «Американская секретная война против большевизма» Дэвид Фоглсонг прямо указывает на то, что причина, по которой В. Вильсон обеспечивал союзническую поддержку России именно таким образом, заключалась в том, чтобы, передавая «деньги через союзников Америки, (…) обойти законодательные ограничения на президентскую власть».

24

Вскоре после этого американский консул Де Витт Пул (Дэвид Пул) под предлогом оценки коммерческой ситуации в Центральной России прибыл в Ростов-на-Дону. На самом же деле, главной целью его поездки была встреча с генералом А. М. Калединым и общая оценка военной ситуации. Де Витт Пул также считал, что САСШ должны поддержать «контингент Каледина». Помимо Ростова-на-Дону, Де Витт Пул посещал также и Киев, который, как и упомянутый город, был центром деятельности Ч. Крейна и Т. Масарика.

25

Как писала известный американский историк Присцилла Робертс:

«Большевистская революция в ноябре 1917 г., более чем подтвердила дурные предчувствия (Шиффа) и обусловила стремительное и драматическое изменение в отношении Шиффа к России».

26

Сидней Рейли, широко известный теперь как «ас среди шпионов», до войны проживал в Нью-Йорке, где в качестве военного подрядчика России принимал участие в контрактах на многие миллионы долларов. На сегодняшний день есть все основания предполагать, что он был завербован британской разведкой ещё задолго до 1918 года. Однако первая официальная информация о его связи с британской разведкой относится к 1917 году.

Настоящая имя и фамилия Сиднея Рейли – Соломон Григорьевич Розенблюм. Он родился в марте 1874 года в еврейской семье, проживающей на территории русской Польши. При получении британского паспорта в 1899 году он поменял своё имя на Сиднея Джорджа Рейли. (Насколько удалось установить, С. Рейли получил свой паспорт без прохождения через официальные инстанции, а взятая им фамилия предположительно была девичьей фамилией его первой жены.)

На протяжении многих лет С. Рейли умело вёл свои дела в русских деловых и придворных кругах, а также и за их пределами, а его деловые предприятия в Америке во время Первой мировой войны обеспечили ему финансовую независимость. В самом начале войны он был агентом, принимавшим участие в контракте на поставку русскому правительству 1,2 миллиона 3-линейных винтовок, изготовленных на заводах компании «Ремингтон». (Как мы сможем убедиться позднее, эта фирма будет иметь непосредственное отношение к нашей истории.)

После захвата власти большевиками, одним из первых членов внутреннего круга банковской программы в Москве был некто Хью Линч. А когда в определённых деловых кругах утвердилось мнение, что он стал вести себя неблагоразумно, выбор пал на С. Рейли, который был послан британцами в Россию ему на замену в апреле 1918 года. Косвенное свидетельство этому назначению имеется в книге В. Крымова «Портреты выдающихся людей», где приводится выдержка из воспоминаний бывшего царского чиновника инженера Белоя, знавшего С. Рейли ещё до войны 1914 года и вновь встретившегося с ним в России в 1918 году:

«Мне было известно, что в Москве и Петербурге есть некий Линч, англичанин, хорошо говоривший по-русски, который занимался продажей чеков английских банков на крупные суммы, а вырученные от этих сделок деньги поступали для поддержки Деникинской армии. Я спросил Рейли, правда ли это, и был изумлён, когда Рейли полностью и открыто подтвердил, что это так, но некоторые круги английского правительства не были удовлетворены деятельностью Лича и отдали приказ о смещении Лича и передаче дел в руки Рейли».

27

До революции Кароль Ярошинский вполне успешно вёл свои дела и с разрешения Государя приобрёл контрольные пакеты нескольких банков в Санкт-Петербурге. Кое-кто описывал К. Ярошинского как спекулянта, тогда как другие видели в нём опытного бизнесмена, который использовал акции одного банка, для того чтобы закладывать и использовать кредиты для биржевой игры и скупки акций других банков. В конце концов, ему удалось поставить под свой контроль несколько русских банков, что, безусловно, мог сделать только человек, обладающий опытом и глубоким знанием русской банковской системы. Помимо своих банковских интересов, К. Ярошинский обладал акциями Восточно-Сибирской железной дороги и некоторых нефтяных компаний в Баку. Свой первоначальный капитал он сделал на сельскохозяйственных предприятиях близ Киева, где осуществлял крупные операции с зерном и сахаром. Будучи известным покровителем искусств как в России, так и за её пределами, К. Ярошинский свою особую поддержку оказывал пианисту Артуру Рубинштейну. Щедрость же его была не менее известна, чем меценатство, как, впрочем, и увлечение азартными играми в Монте-Карло. Известно также и то, что К. Ярошинский сохранял лояльность по отношению к союзникам, несмотря на то, что имел место случай, когда один английский репортёр и один из английских чиновников, которые не были проинформированы относительно банковской программы, пытались публично дискредитировать его. Подтверждение лояльности К. Ярошинского мы также находим в сообщении, посланном Директором военной разведки САСШ 25 сентября 1918 года, в котором выражается официальная точка зрения союзников на его личность:

«По неподтвержденному сообщению из Стокгольма, датируемому 5 июня 1918 года, Русский банк для иностранной торговли и Петроградский международный банк принадлежали одному Каролю Ярошинскому».

А далее в нём утверждается, что К. Ярошинский настроен просоюзнически. Некоторое время К. Ярошинский работал в паре со своим помощником Б. Н. Соловьёвым – молодым монархистом и офицером Гвардейской Конно-Артиллерийской бригады. Будучи сыном действительного статского советника и казначея Священного Синода Н. В. Соловьёва и мужем Матрёны Распутиной (на которой он женился после гибели её отца из корыстных побуждений), он довольно быстро вошёл в доверие к А. А. Вырубовой и впоследствии стал её связником с Царской Семьёй. Именно Б. Н. Соловьёву К. Ярошинский поручал для доставки и передаче Царской Семье некие крупные суммы денег, часть из которых тот утаивал для личных нужд.

28

Интересно также и то, что Сидней Рейли – правая рука Ярошинского в этой банковской программе – также был чрезвычайно близок с Великим Князем. В так называемую «группу Вонлярлярского», помимо него самого, входили два бывших царских министра: бывший Министр иностранных дел Н. Н. Покровский и бывший Министр земледелия А. В. Кривошеин. А. В. Кривошеин стоял на конституционно-монархических позициях и был членом консервативного Правого центра, в то время как В. М. Вонлярлярский был двоюродным братом бывшего Председателя Государственной Думы М. В. Родзянко. (Сам же М. В. Родзянко выразил желание остаться в тени, поскольку понимал, что своими недальновидными политическими действиями в марте 1917 года он нанёс всей патриотично настроенной части Русской Армии непоправимую обиду.)

Так вот именно эта группа отвечала за введение финансиста К. Ярошинского в программу оказания помощи союзникам и в финансировании любой деятельности антибольшевистской направленности. И что также весьма примечательно, каждый из этих людей был весьма лоялен по отношению к бывшему Государю.

29

Если только для того, чтобы успокоить В. И. Ленина? Но это не представляется достаточной причиной. И потом, для чего возникла необходимость в секретной передаче денег В. И. Ленину? Или же это был путь для передачи ему взятки в завуалированном виде? (Ведь даже сегодня остаётся невыясненным вопрос о том, были ли вообще получены какие-либо деньги «прогерманскими акционерами».) Непонятым также остаётся и то, были ли вообще какие-либо «прогерманские акционеры». А если это так, то какая же в самом деле цель преследовалась при передаче этих денег В. И. Ленину?

30

В то время К. Ярошинский действовал под псевдонимом Лайвуэе (живой провод).

31

Роберта Брюса Локарта, специального посланника Британии в Советской России, который был оставлен в деле, когда Фрэнсиса Линдли отозвали назад в Лондон, вероятно, по той же самой причине, что и Кейеса, – для прояснения ситуации с банковской программой.

32

Раймонду Роббинсу из американского Красного Креста, который фактически действовал как американский представитель у большевиков.

33

Этот знак был любимым знаком Государыни. Она верила в его магическую силу и оставляла его изображения на личной переписке и многих других принадлежавших ей личных вещах, включая и собственный автомобиль, где таковой был укреплён над облицовкой радиатора, подобно логотипу, устанавливаемому на машинах фирмы «Мерседес-Бенц». В день приезда Царской Семьи в Екатеринбург Императрица нарисовала карандашом этот знак между окнами Своей комнаты в Ипатьевском доме.

34

С. В. Марков был знаком со своим однофамильцем – монархистом и депутатом Государственной Думы Н. Е. Марковым, возглавлявшим фракцию «Союз русского народа». Во избежание путаницы, в Царской Семье С. В. Марков именовался «Маленький Марков», а Н. Е. Марков – «Марков-II».

35

Как выяснилось впоследствии, о. Алексей (Васильев) присвоил себе многое из того, что было передано ему на хранение Царской Семьёй.

36

Великий Князь Михаил Михайлович – 2-й сын Великого Князя Михаила Николаевича и Великой Княгини Ольги Фёдоровны. Как сочетавшегося морганатическим браком без разрешения родителей в 1891 году, Александр III лишил его всех воинских регалий и запретил возвращение в Россию. В течение многих лет он вместе со своей женой графиней Торби проживал на вилле «Казбек» в Каннах. Но основным местом его проживания стал Лондон. Вернуться в Россию Великому Князю Михаилу Михайловичу и его семье было разрешено только спустя двадцать один год, на празднование 100-летней годовщины Бородинского сражения. В начале Первой мировой войны Великий Князь стал Председателем комиссии по консолидации русских заказов за рубежом. В 1916 году он писал Государю о том, что британской разведкой предсказывается вспышка революции в России.

37

Что в дальнейшем произошло с Ольгой Старжевской, остаётся загадкой, но ходили слухи, что она была расстреляна. Как бы там ни было, со всей определённостью можно сказать, что с такими тесными связями, которые были у Рейли во ВЦИК, союзники могли быть хорошо осведомлены.

38

Это утверждал Ф. Энгельс в своём письме к А. Зорге от 10 ноября 1894 года:

«(…) Что касается прочих мировых событий – смерть русского царя, вероятно повлечет за собой перемену либо в результате движения внутри страны, либо из-за финансовой нужды и невозможности получить деньги за границей.

Не могу себе представить, чтобы теперешняя система пережила смену монарха, в результате которой придет к власти идиот, и морально и физически расслабленный онанизмом! (Этот факт известен во всех медицинских факультетов.) Профессор Краузе из Дерпта (ныне – Тарту. – Ю. Ж.), который пользовал Николая по желанию царя Александра, указал на онанизм как на непосредственную причину болезни, за что и получил от царя пощечину; тогда он подал в отставку, вернул посланный ему вдогонку орден Владимира и возвратился в Германию, где рассказал всю эту историю.) Но если заварится каша в России, то и молодому Вильгельму доведется увидеть кое-что новое. Тогда над всей Европой повеет моральный ветер, который теперь может быть нам только кстати».

К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Издание второе. Издательство политической литературы, М., 1966, т. 39, стр. 259.

39

Ленин В. И. ПСС, т. 34, стр. 35, 56, 59, 66, 285 и др.

40

Там же, т. 32, стр. 97, 186; т. 36, стр. 85, 215, 269, 362.

41

Журнал «Тридцать дней», 1934, № 1, стр. 19.

42

Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX в.в. Выпуск VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 г.г. (Сборник документов). Составитель Л. А. Лыкова. М., Студия ТРИТЭ, Издательство «Российский Архив», 1998, стр. 268, 269.

43

Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., Издательство «Сирин», 1990, стр. 139.

44

В соответствии с Брест-Литовскими соглашениями на оккупацию на часть Украины немецкими войсками, находящаяся в Крыму Вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна находилась там вместе со своими дочерьми: Великой Княгиней Ольгой Александровной и Великой Княгиней Ксенией Александровной, которая была замужем за Великим Князем Александром Михайловичем. В то же самое время в Крыму вместе со своей супругой Великой Княгиней Милицей Николаевной проживал Великий Князь Петр Николаевич, который 11 апреля 1919 года вместе с Вдовствующей Императрицей и остальными Романовыми покинул Кореиз на английском крейсере «Мальборо».

45

Запись беседы с Г. П. Никулиным в Радиокомитете 13 мая 1964 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 213.

46

Телеграмма за подписью В. Д. Бонч-Бруевича за № 2729 от 20.06.1918 г. была принята в Екатеринбурге 23.06.1918 г.

47

Берзин Р. И. Дорожные заметки (Декабрь 1921 – январь 1922). Опубл.: в журнале «Вопросы истории КПСС» № 12, 1963.

48

В этом письме А. А. Иоффе, в частности, писал:

«(…) Невозможно работать, если не знать, что происходит в России. (…) Что делается с бывшим царём? (…) …почти не сомневаюсь в том, что его убьют, ибо на Урале германофобское настроение. Необходимо, что на случай, если что-нибудь, действительно, произойдёт, мы могли бы опубликовать вполне убедительный материал, доказывающий нашу непричастность».

РГАСПИ Ф. 5, оп. 1, д. 2134, л. 18–19. Подлинник.

Позднее в своих воспоминаниях А. А. Иоффе писал, что при разговоре с Дзержинским последний рассказал ему о категорическом запрете Ленина говорить кому бы то ни было правду о расстреле царя, а конкретно – А. А. Иоффе: «чтобы ему там легче было врать».

49

Подробнее об этом см. в главе «О некоторых вопросах «Романовской темы», Ю. А. Жук. Гибель Романовых. По следам неразгаданных тайн, М., ООО «Издательский дом «Вече», 2009.

50

Ю. А. Жук. Гибель Романовых. По следам неразгаданных тайн. М., ООО «Издательский дом «Вече», 2009, стр. 32.

51

Из протокола заседания Президиума ВЦИК от 19.05.1918 г.:

«(…) Тов. Свердлов сообщает, что в Президиуме [В]ЦИК стоит вопрос о дальнейшей участи Николая, тот же вопрос ставят уральцы и с[оциал]-р[еволюционер]ы. Необходимо решить, что делать с Николаем.

Принимается решение не предпринимать пока ничего по отношению к Николаю, озаботившись лишь принятием необходимых мер предосторожности. Переговорить об этом с уральцами поручается Свердлову».

«Известия ЦК КПСС», 1989, № 4, стр. 147.

52

МакНил Ш. Секретный план спасения царской семьи. М., ООО «Издательство Астрель», 2006, стр. 114.

53

Там же.

54

Там же, стр. 116.

55

Российский Архив. Выпуск IV.

56

С 1939 года – город Серов, названный так в честь уроженца этого города Героя Советского Союза А. К. Серова – прославленного лётчика, трагически погибшего во время испытательных полётов.

57

Полк вступил в бой, плохо ориентируясь на местности, что в немалой степени и послужило причиной его гибели.

58

К примеру, именно так был спасён из китайского плена правитель Монголии Джебузун-дамба-хутухта во время наступления Азиатской дивизии Р. Унгерна на Ургу.

59

Суворов Д. В. Неизвестная гражданская война. Екатеринбург, Издательский дом «Пакрус», 1999, стр. 24.

60

Используя в названии своей книги слова из дневника Государя, написанные им по случаю начала смуты 1905–1907 года, Э. С. Радзинский воспользовался одним из эмигрантских изданий, изданном сначала на немецком языке, а затем переведённого вновь на русский. В силу этого и возникла ошибка перевода: вместо слова «умири» было напечатано «усмири», что, в принципе, меняет смысл написанного.

61

Медведев-Кудрин М. А. Расстрел Царской Семьи РОМАНОВЫХ в Екатеринбурге в ночь на 17 июля 1918 года (воспоминания участника расстрела). РГАСПИ. Ф. 588, оп. 3, д. 12, л.л. 40–58. Опубл.: Исповедь цареубийц. Убийство Царской Семьи в материалах Предварительного Следствия и в воспоминаниях лиц, причастных к совершению этого преступления. Автор-составитель Ю. А. Жук. ООО «Издательский дом «Вече», М., 2008, стр. 184, 185.

62

Белобородов А. Г. Из воспоминаний. ГАРФ. Ф. 601, оп. 2, д. 56, л.л. 1–25. Опубл.: в сокращ. Авдонин А. Н. В жерновах революции. Документальный очерк о комиссаре В. В. Яковлеве. Екатеринбург, Банк культурной информации, 1995, стр. 204.

63

ГАРФ. Ф. 130, оп. 23, д. 7, л. 170 (а). Заверенная копия. Опубл.: Скорбный путь Романовых 1917–1918 г.г. Гибель Царской Семьи. Сборник документов и материалов. М., Издательство «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001, стр. 132.

64

Там же. Д. 8, л. 204. Заверенная копия. Опубл.: Там же, стр. 133.

65

Там же. Ф. 353, оп. 2, д. 835, л. 86. Опубл.: Буранов Ю. А., Хрусталёв В. М. Гибель императорского дома. М., Издательство «Прогресс», стр. 251.

66

Бочкарёв Б. И. Грозой мощёные дороги. М., Издательство политической литературы, 1985, стр. 138, 139.

67

Беседовский Г. З. На путях к термидору. (Серия «Жестокий век: Кремлёвские тайны») М., Издательство «Современник», 1997, стр. 111–113.

68

Белобородов А. Г. Указ. соч. Опубл.: Сенин Ю. И. Подлинная судьба Николая II или Кого убили в Ипатьевском доме. М., ООО «Алгоритм-книга», 2010, стр. 457, 458.

69

Запись беседы с Родзинским И. И. в Комитете по Радиовещанию при Совете Министров СССР 15 мая 1964 года. РГАСПИ. Ф. 588, оп. 1, д. 13, л.л. 1–48. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 419.

70

Об этом обстоятельстве автору рассказал М. М. Медведев, который, в свою очередь, знал об этом со слов своего отца.

71

Радзинский Э. С. Господи… спаси и усмири Россию! Николай II: жизнь и смерть. М., Издательство «Вагриус», 1993, стр. 399, 400.

72

Дословно текст телеграммы выглядел следующим образом:

«из екатеринбурга по прямому проводу передают сообщение: “сообщите [в] москву ЧТО УСЛОВЛЕННОГО С ФИЛИППОВЫМ (правильно «Филиппом». – Ю. Ж.) СУДА ПО ВОЕННЫМ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ НЕ ТЕРПИТ ОТЛАГАТЕЛЬСТВА ЖДАТЬ НЕ МОЖЕМ. ЕСЛИ ВАШИ МНЕНИЯ ПРОТИВОПОЛОЖНЫ СЕЙЧАС ЖЕ ВНЕ ВСЯКОЙ ОЧЕРЕДИ СООБЩИТЕ. ГОЛОЩЁКИН. САФАРОВ”.

СНЕСИТЕСЬ ПО ЭТОМУ ПОВОДУ САМИ С ЕКАТЕРИНБУРГОМ.

ЗИНОВЬЕВ.»

ГАРФ. Ф. 130, оп. 2, д. 653, л. 12. Телеграфный бланк. Опубл.: Скорбный путь Романовых 1917–1918 г.г. Гибель Царской Семьи. Сборник документов и материалов, стр. 222, 223.

73

Радзинский Э. С. Указ. соч., стр. 403, 404.

74

Эту телеграмму В. И. Ленин получил в 13 час. 27 мин. 16 июля 1918 года. РГАСПИ. Ф. 2, оп. 1, д. 6601, л. 1. Подлинник. Перевод с англ. яз. Опубл.: Скорбный путь Романовых 1917–1918 г.г. Гибель Царской Семьи. Сборник документов и материалов, стр. 222.

75

ГАРФ. Ф. 601, оп. 2, д. 27, л.л. 8–9. Телеграфный бланк. Опубл.: Скорбный путь Романовых 1917–1918 г.г. Гибель Царской Семьи. Сборник документов и материалов, стр. 223, 224.

76

Воробьёв В. А. Конец Романовых (Из воспоминаний). Журнал «Прожектор» № 29 (147), 1928, стр. 26.

77

Протокол № 1 заседания Президиума ВЦИК от 18.07.1918 г. ГАРФ. Ф. 1235, оп. 28, д. 24, л. 1. Подлинник. Опубл.: Скорбный путь Романовых 1917–1918 г.г. Гибель Царской Семьи. Сборник документов и материалов, стр. 224, 225.

78

Дословно текст телеграммы выглядел следующим образом:

«ПЕРЕДАЙТЕ СВЕРДЛОВУ ЧТО ВСЕ СЕМЕЙСТВО ПОСТИГЛА ТАЖЕ УЧАСТЬ ЧТО И ГЛАВУ. ОФФИЦИАЛЬНО СЕМИЯ ПОГИБНЕТ ПРИ ЕВАКУАЦИИ».

79

Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. М., Совместное итало-советское издательство «Сирин», 1990, стр. 309, 310.

80

Троцкий Л. Д. Дневники и письма. М., Издательство гуманитарной литературы, 1994, стр. 117, 118.

81

Протокол № 159 заседания СНК Р.С.Ф.С.Р. от 18.07.1918 г. РГАСПИ. Ф. 19, оп. 1, д. 158, л. 8. Подлинник. Опубл.: Скорбный путь Романовых 1917–1918 г.г. Гибель Царской Семьи. Сборник документов и материалов, стр. 225.

82

Никонов В. А. Молотов. Молодость. М., Издательство «Вагриус», 2005, стр. 441.

83

Белобородов А. Г. Указ. соч. Опубл.: Сенин Ю. И. Указ. соч., стр. 463.

84

ГАРФ. Ф. 130, оп. 23, д. 1109, л.л. 40, 41. Опубл.: Ленин В. И. Биохроника. М., 1974. Т. 5, стр. 640.

85

Выступление А. Н. Яковлева по каналу НТВ.

86

Там же.

87

В. А. Воробьёв. Указ. соч., стр. 26.

88

Подробнее об этом см. История одной фальсификации, или о чём писал журнал «7 Тage». (Жук Ю. А. Гибель Романовых. По следам неразгаданных тайн. М., ООО «Издательский дом «Вече», 2009).

89

Быков П. М. Последние дни последнего царя. Архив Русской Революции, издаваемый Г. В. Гессеном. Берлин, 1926, том XVII, стр. 316.

90

Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале», часть 1. М., Издательство «Скифы», 1991, стр. 283.

91

Вильтон Р. Последние дни Романовых. Издание книжного магазина «Град Китеж», Берлин, 1923, стр. 111.

92

Дитерихс М. К. Указ. соч., стр. 283.

93

Там же, стр. 293, 294.

94

Там же, стр. 291–293.

95

Там же, стр. 284.

96

Майер И. Как погибла Царская Семья. М., Товарищество «Возрождение» Всероссийского фонда культуры, 1990, стр. 10,11.

97

Верный Х. Цареубийцы. Газета «Голос России» (Берлин), 1958.

98

Белобородов А. Г. (автобиография). Деятели Союза Советских Социалистических Республик и Октябрьской Революции (Автобиографии и биографии). Приложение к циклу статей «Союз Советских Социалистических Республик». Часть I. 7-е издание Русского Библиографического Института «Гранат». Том 41–1, стр. 26–29.

99

Революционеры Прикамья. 150 биографий деятелей революционного движения, работавших в Прикамье. Составители: Аликина Н. А., Горовая И. Г. Пермское книжное издательство, 1966, стр. 52.

100

Белобородов А. Г. (автобиография). Там же.

101

Революционеры Прикамья, стр. 53.

102

Там же, стр. 55.

103

ГАСО. Ф. 193, оп. 1, д. 35, л. 7.

104

Буранов Ю. А., Хрусталёв В. М. Гибель императорского дома. М., Издательство «Прогресс», 1992, стр. 281.

105

Дословно текст телеграммы выглядел следующим образом:

«ВЫСЛАН из ПЕТРОГРАДА 2 АПРЕЛЯ [В] ВЯТКУ С ПРАВОМ СВОБОДНОГО ПРОЖИВАНИЯ. ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ [ПО] ПОСТАНОВЛЕНИЮ ГУБЕРНСКОГО СЪЕЗДА СОВЕТОВ ВЫСЛАН [В] ЕКАТЕРИНБУРГ. НЫНЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕМ ОБЛАСТНОГО СОВЕТА ВЫСЫЛАЮСЬ [В] АЛАПАЕВСК. БОЛЕН РЕВМАТИЗМОМ СУРОВЫЙ КЛИМАТ ЗАСТАВЛЯЕТ ПРОСИТЬ ПЕРЕВЕСТИ МЕНЯ В ВОЛОГДУ ИЛИ ВЫТКУ.

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ РОМАНОВ.

ГАРФ. Ф. 393, оп. 1, д. 97, л. 6. Телеграфный бланк. Опубл.: Буранов Ю. А., Хрусталёв В. М. Указ. соч., стр. 283.

106

Дословно текст телеграммы выглядел следующим образом:

«ИЗ ЕКАТЕРИНБУРГА.

ДВА АДРЕСА. МОСКВА, ЛЕНИНУ СВЕРДЛОВУ.

ВЫСЛАННЫЕ [ИЗ] ЕКАТЕРИНБУРГА БЫВШИЕ ВЕЛИКИЕ КНЯЗЬЯ ХЛОПОЧУТ [ОБ] ОСТАВЛЕНИИ ИХ [В] ЕКАТЕРИНБУРГЕ. ЭТО ПО МНЕНИЮ ОБЛСОВЕТА НЕВОЗМОЖНО. МЫ ПОСТАНОВИЛИ ВЫСЕЛЕНИЕ ИХ [В] АЛАПАЕВСК ВЕРХОТУРСКОГО УЕЗДА.

ПРЕДОБЛСОВЕТА БЕЛОБОРОДОВ.

Там же, Ф. 1235, оп. 93, д. 558, л. 28. Телеграфный бланк. Опубл.: Буранов Ю. А., Хрусталёв В. М. Указ. соч., стр. 283.

107

Дословно текст телеграммы выглядел следующим образом:

«ЕКАТЕРИНБУРГ. СЕРГЕЮ МИХАЙЛОВИЧУ РОМАНОВУ.

ХОДАТАЙСТВО ВАШЕ [О] ПЕРЕВОДЕ ВАС В ВОЛОГДУ ОТКЛОНЕНО.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВСЕРОССИЙСКОГО ЦЕНТРАЛЬНОГО ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА [СВЕРДЛОВ].

Там же, л. 31. Телеграфный бланк. Опубл.: Буранов Ю. А., Хрусталёв В. М. Указ. соч., стр. 283.

108

Дословно текст телеграммы выглядел следующим образом:

«ЕКАТЕРИНБУРГ. ПРЕДСЕДАТЕЛЮ ОБЛАСТНОГО СОВЕТА.

ПО РАСПОРЯЖЕНИЮ ОБЛАСТНОГО СОВЕТА МЫ С СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ НАХОДИМСЯ ПОД ТЮРЕМНЫМ РЕЖИМОМ. ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ МЫ ПРОЖИЛИ ПОД НАДЗОРОМ АЛАПАЕВСКОГО СОВДЕПА И НЕ ПОКИДАЛИ ЗДАНИЯ ШКОЛЫ И ЕЕ ДВОРА, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ПОСЕЩЕНИЯ ЦЕРКВИ ВСЕГДА В СОПРОВОЖДЕНИИ КРАСНОАРМЕЙЦА. НЕ ЗНАЯ ЗА СОБОЙ НИКАКОЙ ВИНЫ, ХОДАТАЙСТВУЕМ О СНЯТИИ С НАС ТЮРЕМНОГО РЕЖИМА. ЗА СЕБЯ И ЗА МОИХ РОДСТВЕННИКОВ, НАХОДЯЩИХСЯ В АЛАПАЕВСКЕ,

СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ РОМАНОВ

Дело Прокурора Екатеринбургского Окружного Суда В. Ф. Иорданского об убийстве Великих Князей. ЦДООСО, ф. 41, оп. 1, д. 149. Телеграфный бланк. Опубл.: Буранов Ю. А., Хрусталёв В. М. Указ. соч., стр. 286.

109

Дословно текст телеграммы выглядел следующим образом:

«ВОЕННАЯ. ЕКАТЕРИНБУРГ. ОБЛАСТНОЙ СОВЕТ.

СЧИТАТЬ ЛИ ПРИСЛУГУ РОМАНОВЫХ АРЕСТОВАННЫМИ, ДАВАТЬ ЛИ ВЫЕЗД.

ОСНОВАНИЕ 4227.

АЛАПАЕВСКИЙ СОВДЕП

Там же. Телеграфный бланк. Опубл.: Буранов Ю. А., Хрусталёв В. М. Указ. соч., стр. 287.

110

Дословно текст телеграммы выглядел следующим образом:

«АЛАПАЕВСКИЙ СОВДЕП.

ПРИСЛУГУ [НА] ВАШЕ УСМОТРЕНИЕ, ВЫЕЗД НИКОМУ [НЕ ПОЗВОЛЯТЬ] БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ [В] МОСКВУ – ДЗЕРЖИНСКОГО, [В] ПЕТРОГРАД – УРИЦКОГО, [В] ЕКАТЕРИНБУРГ – ОБЛСОВЕТА. ОБЪЯВИТЕ СЕРГЕЮ РОМАНОВУ, ЧТО ЗАКЛЮЧЕНИЕ ЯВЛЯЕТСЯ ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНОЙ МЕРОЙ ПРОТИВ ПОБЕГА [В] ВИДУ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ МИХАИЛА [ИЗ] ПЕРМИ.

БЕЛОБОРОДОВ».

Там же. Телеграфный бланк. Опубл.: Буранов Ю. А., Хрусталёв В. М. Указ. соч., стр. 287.

111

Дословно текст телеграммы выглядел следующим образом:

«ИЗ ЕКАТЕРИНБУРГА.

3 АДРЕСА: МОСКВА. ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ КОМИССИЯ ДЗЕРЖИНСКОМУ. СОВНАРКОМ, ВЫСЛАННАЯ БОНЧ-БРУЕВИЧУ. ПРЕДСЕДАТЕЛЮ [В]ЦИК СВЕРДЛОВУ.

[ИЗ] ЕКАТЕРИНБУРГА ЕЛИЗАВЕТА ФЁДОРОВНА ПЕРЕВЕДЕНА [В] АЛАПАЕВСК. ПОСЛЕ ПОБЕГА МИХАИЛА РОМАНОВА [В] АЛАПАЕВСКЕ НАМИ [ПО] ОТНОШЕНИЮ ВСЕХ СОДЕРЖАЩИХСЯ ЛИЦ РОМАНОВСКОГО ДОМА ВВЕДЁН ТЮРЕМНЫЙ РЕЖИМ.

ПРЕДОБЛСОВЕТА БЕЛОБОРОДОВ.»

ГАРФ. Ф. 130, оп. 2, д. 1109, л. 35. Телеграфный бланк. Опубл.: Буранов Ю. А., Хрусталёв В. М. Указ. соч., стр. 287.

112

ЦДООСО. Ф. 41, оп. 2, д. 178, л. 87 об.

113

Протокол допроса П. И. Лылова Инспектором 1-го Отдела Екатеринбургского Уголовного Розыска Смоленского от 4 сентября 1918 года. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской Семьи. (Август 1918 – февраль 1920). Составитель Росс Н. Г., стр. 72.

114

Революционеры Прикамья, стр. 58.

115

Некрасов В. Ф. Тринадцать «железных» наркомов. История НКВД-МВД от А. И. Рыкова до Н. А. Щёлокова. М., Издательство «Вёрсты», Государственная фирма «Полиграфресурсы», 1995, стр. 119.

116

Известия ЦК КПСС. 1989, № 5, стр. 84.

117

Воробьёв В. А. Указ. соч., стр. 25.

118

Жуковский Н. П. Дипломаты нового мира. М., Издательство политической литературы, 19186, стр. 292.

119

Газета «Наш Путь» (Тяньцзинь) 1927, № 171 от 21 июля, стр. 3.

120

Бочкарёв Б. И. Указ. соч., стр. 16.

121

Жуковский Н. П. Указ. соч., 295.

122

Там же, стр. 296.

123

Там же.

124

Там же.

125

Там же, стр. 296, 297.

126

Там же.

127

Жуковский Н. П. Указ. соч., 301.

128

Захаров С. А. Комиссар-дипломат. Свердловск, 1962, стр. 45.

129

ГАРФ. Ф. 601, оп. 2, д. 34, л. 156.

130

Там же, л. 39.

131

Документы внешней политики СССР. Т. 7, стр. 441.

132

Там же, стр. 439.

133

Там же, стр. 440.

134

Беседовский Г. З. Указ. соч., стр. 105.

135

Там же, стр. 106, 107.

136

Жуковский Н. П. Указ. соч., 346.

137

Убийство Войкова и дело Бориса Коверды. Париж, 1927. Опубл.: http://bokatch.com.ru/Koverda.php, стр. 28.

138

Сафаров Г. И. «Казнь Николая Кровавого». Газета «Уральский Рабочий» № 144 (241) за 23 июля 1918 года.

139

Чуцкаев С. Е. (автобиография). Деятели Союза Советских Социалистических Республик и Октябрьской Революции (Автобиографии и биографии). Приложение к циклу статей «Союз Советских Социалистических Республик». Часть III. 7-е издание Русского Библиографического Института «Гранат». Том 41–3, стр. 231–235.

140

Там же.

141

Там же.

142

Дословно текст телеграммы выглядел следующим образом:

«21 Марта 1918 г.

ИЗ МОСКВЫ. ЕКАТБ. СРОЧНО.

КОПИЯ КОМИССАРУ ЮСТИЦИИ.

№ 4729. ПРИНЯТА 21/3-го 1918 г.

ПРИМИТЕ СРОЧНЫЕ РЕШИТЕЛЬНЫЕ МЕРЫ [ПО] ОТМЕНЕ ПРОИЗВОЛЬНОГО АРЕСТА МОРСКИМ КАРАТЕЛЬНЫМ ОТРЯДОМ В ТЮМЕНИ ЛЬВОВА ГОЛИЦЫНА ЛОПУХИНА К ЗАЧИСЛЕНИЮ ИХ ЗА СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИЕЙ И ПРИМЕНЕНИЮ МЕРЫ ПРИСЕЧЕНИЯ СООТВЕТСТВУЮЩЕЙ ДЕЯНИЮ ИХ. О РЕЗУЛЬТАТАХ СРОЧНО СООБЩИТЕ.

ЗА НАРОДНОГО КОМИССАРА ЮСТИЦИИ КРАСИКОВ. № 215.

ЦДООСО. Ф. 41, оп. 1, д. 94, л. 30. Телеграфный бланк. Подлинник. Опубл.: И. Ф. Плотников. Князь Г. Е. Львов: Жизнь и деятельность, тюремное заключение в Екатеринбурге, обстоятельства освобождения. (Серия: «Очерки истории Урала». Выпуск 56). Екатеринбург. Банк культурной информации, 2011, стр. 47, 48.

143

Там же, л. 44. Подлинник. Опубл.: И. Ф. Плотников. Указ. соч., стр. 48.

144

Там же, л. 127. Подлинник. Опубл.: И. Ф. Плотников. Указ. соч., стр. 58.

145

Полтнер Т. И. Жизненный путь Князя Г. Е. Львова, Париж, 1932.

146

ГАТО. Ф. 2р., оп. 1, д. 66, л. 70. Телеграфный бланк. Опубл.: Сибирская вандея, том 2, 1920–1921. (Серия Россия. ХХ век.) Составитель и научный редактор В. И. Шишкин. Под общей редакцией академика А. Н. Яковлева. М., Международный фонд «Демократия», Гуверовский институт войны, революции и мира, 2001, стр. 456.

147

Чернова О. В. Верные. О тех кто не предал Царственных Мучеников. М., Издательство «Русскiй Хронографъ», 2010, стр. 537.

148

Протокол допроса Судебным Следователем по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым Е. С. Кобылинского от 6–10 апреля 1919 года. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи. (Август 1918 – февраль 1920), стр. 306.

149

Свикке Я. М. «Латышские стрелки – надёжный оплот революции». Неопубликованная рукопись, датированная 15 ноября 1957 года. ЦМВС РФ Б 4/1564.

150

Там же.

151

Свикке Я. М. «Ясные дали великого пути». Неопубликованная рукопись. Фонды Военного музея Латвии (Рига). Опубл.: частично. Ильичёва С. В. «Сенсационный список: Юровский не был главным цареубийцей». «Балтийская газета» № 1, октябрь 1991, стр. 8.

152

Там же, стр. 9.

153

Стенограмма «Совещания Старых Большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале 1/II-34 года» (Окончательная расшифровка). ЦДООСО. Ф. 41, оп. 1, л. 150, л.л. 1–17. Подлинник. Машинопись. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 317.

154

Там же, Ф. 41, оп. 2, д. 200, л. 25. Воспоминания участника Гражданской войны Е. М. Дрягилева.

155

«Похороны жертв контрреволюции». Газета «Известия Уральского Областного Совета рабочих и солдатских депутатов от 23 июня 1918 года.

156

Ильичёва С. В. Указ. соч., стр. 9.

157

Сводка сведений на Царскую Семью Отделения Военно-Полевого Контроля при Уполномоченном по охранению государственного порядка и общественного спокойствия в Пермской губернии от 11/III/1919 года. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи, (Август 1918 – февраль 1920), стр. 240.

158

Свикке Я. М. «Ясные дали великого пути». Опубл.: частично. Сысоев Н. Г. «Телохранитель, ставший палачом». Газета «Совершенно секретно» от 30 ноября 2007 года.

159

Берзин Р. И. Дорожные заметки. Журнал «Вопросы истории КПСС». 1963, № 12, стр. 54, 55.

160

Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М., Издательство «Мысль», 1989, стр. 397.

161

Резник Я. Л. Чекист. Свердловск, Средне-Уральское книжное издательство, 1972, стр. 103, 104.

162

Архив русской революции, издаваемый Г. В. Гессеном. Берлин, 1926, Том XVII, стр. 312, 313.

163

ГАРФ Ф. 604, оп. 2, д. 34, л. 37. Подлинник. Рукопись.

164

Там же, л. 38.

165

В то время Княгиня Елена Петровна находилась в Екатеринбурге, ожидая там членов Сербской Дипломатической миссии, но узнав об ужесточении режима для алапаевских узников, решила возвратиться назад, что, в свою очередь, создало определённые затруднения для членов Президиума Исполкома Уральского Облсовета.

166

Государственный архив Свердловской области (ГАСО). Ф. 1913, оп. 1, д. 2, л. 10.

167

Перед тем как посетить туалет или ванную комнату, арестованные должны были нажать кнопку звонка, сообщавшую караульному расположенного рядом с ними внутреннего поста о своих намерениях.

168

Доктор В. Н. Деревенко имел право прохода в дом Ипатьева, в чём ему был выдан соответствующий пропуск. Там же, л. 29.

169

Там же, д. 29.

170

Имеется в виду Великий Князь Николай Николаевич, имя которого указано А. Д. Авдеевым для придания ещё большей значимости готовящемуся «монархическому заговору».

171

На самом деле это событие происходило 24 апреля (7 мая) 1918 года, то есть во время очередного дежурства А. Д. Авдеева, который лично просматривал и передавал в Исполком Уральского Облсовета всю скопившуюся без него корреспонденцию.

172

Авдеев А. Д. Указ. соч., стр. 106, 107.

173

Запись в дневнике Государя Императора Николая II за 4 мая (21 апреля) 1918 г. ГАРФ. Ф. 601, оп. 1, д. 266.

174

Запись в дневнике Государя Императора Николая II за 7 мая (24 апреля) 1918 г. Там же.

175

И. И. Сидоров должен был передать Царской Семье письма З. И. Толстой, её мужа Петра Сергеевича, их детей Сергея и Натальи, М. С. Хитрово, а также Генерал-Адъютанта Н. Ф. Иванова-Луцевина. Письма эти, как явствует из протокола допроса монахини Августины от 9 июля 1919 года, так и не были переданы Царской Семье, посему впоследствии она передала их следователю Н. А. Соколову.

176

Толстой Пётр Сергеевич (1876–1918) – Ротмистр Кавалергардского Е.В.Г.И. Марии Фёдоровны полка, впоследствии Полковник.

177

При обыске у И. И. Сидорова была обнаружена икона Св. Мученицы Маргариты, которую он заказал для Государя, вероятнее всего, по поручению М. С. Хитрово в Ново-Тихвинском монастыре.

178

Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах. XVIII–XX в.в. Том VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 г.г. Составитель Л. А. Лыкова. Студия «ТРИТЭ» Никиты Михалкова, «Российский архив», РЦХИДНИ, М., 1998, стр. 309, 310.

179

Гибель Царской Семьи. Составитель Н. Г. Росс, стр. 390, 391.

180

Епископ Гермоген в то время содержался в Арестном доме (Тюрьме № 2).

181

Гибель Царской Семьи. Составитель Н. Г. Росс, стр. 388, 389.

182

Андогский Александр Иванович (25.07.1876–25.02.1931) Полковник (06.12.1914). Генерал-Майор (1918). Окончил Военную Гимназию в Вологде и юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета (1890). Сдал экзамены на офицерский чин при Павловском Военном Училище (1899). Окончил Императорскую Николаевскую Военную Академию (1905). Начал службу Подпоручиком в Лейб-Гвардии Московском полку. С 1909 года – командир роты этого полка (1905–1911). С 1911 по 1914 годы возглавлял Мобилизационный Отдел Штаба Санкт-Петербургского военного Округа. Участник Первой мировой войны: Офицер в штабе 2-й Армии, Начальник штаба 3-й Гвардейской пехотной дивизии. С июля 1915 года Командир 151-го пехотного Пятигорского полка. С августа 1915 по ноябрь 1916 года – служба в Императорской Николаевской Военной Академии. С июля 1917 года – Начальник Академии. После Октябрьского переворота перешёл на службу Советской власти. Оставлен в прежней должности начальника Академии. С началом эвакуации Академии в марте 1918 года выехал на Урал, а затем вместе с ней и в Казань. Отказался выступить против наступавших на Казань частей Белой Армии. Перейдя на их сторону, во главе и вместе со всем штатом Академии переехал в Екатеринбург, затем в Томск и Омск.

183

Плотников И. Ф. Правда истории. Гибель Царской Семьи. Екатеринбург. Свердловская региональная общественная организация «За духовность и нравственность», стр. 129, 130.

184

ГАРФ. Ф. 5960. Рукопись воспоминаний М. А. Иностранцева «Конец Империи, революция и начало большевизма» // Уральская старина. Литературно-краеведческий альманах. Екатеринбург, 1994, Выпуск 1, стр. 35, 37–38.

185

Мэсси Р. Николай и Александра. М., Издательство «Интерпракс», 1990, стр. 428.

186

Иванов Николай Иудович (22 июля/3 августа 1851 – 27 января 1919). Родился в семье офицера, выслужившегося из солдат сверхсрочной службы. Окончил 2-ю Санкт-Петербургскую Военную Гимназию, Павловский кадетский корпус и Михайловское Артиллерийское Училище (1869). Служил в 3-й Гвардейской и Гренадерской артиллерийских бригадах. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 г.г. Был инструктором Румынской армии, затем состоял при Э. И. Тотлебене. С 28 июля 1884 года – командир 2-й батареи Лейб-Гвардии 2-й артиллерийской бригады. С 1888 года заведовал Мобилизационной частью ГАУ. С 11 апреля 1890 командовал Кронштадтской крепостной артиллерией. С 14 декабря 1899 года состоял для особых поручений при Генерал-фельдцейхмейстере Великом Князе Михаиле Николаевиче. Во время Русско-японской войны 1904–1905 года состоял в распоряжении командующего Маньчжурской Армией. С 18 июля 1904 года командовал Восточным отрядом, впоследствии преобразованном в 3-й Сибирский Армейский корпус. За боевые отличия в войне награждён Орденом Святого Георгия 4-й и 3-й степени и Золотым Оружием с бриллиантами. После окончания военных действий – Начальник тыла Маньчжурских Армий. С 19 декабря 1905 по 6 ноября 1907 года – Командир 1-го Армейского корпуса (Санкт-Петербургский военный Округ). С 20 апреля 1907 года – Главный Начальник Кронштадта и одновременно (с 6 ноября 1907 г.) – Временный Кронштадтский Генерал-губернатор. Принял решительные действия к пресечению беспорядков во вверенных ему частях. Генерал-Адъютант (1907). Генерал от артиллерии (13.04.1908). Со 2 декабря 1908 года – Командующий войсками Киевского военного Округа. Во время Первой мировой войны (с 19 июля 1914 по 17 марта 1916 года) – Главнокомандующий Армиями Юго-Западного фронта. Под его командованием русские войска одержали крупную победу в Галицийской битве. В марте 1916 был заменён на посту командующего фронтом генералом А. А. Брусиловым и переведён в Ставку, где состоял в Свите Николая II. С началом Февральской смуты Николай II (27 февраля 1917 года) назначил генерала Н. И. Иванова Главнокомандующим войсками Петроградского военного Округа с чрезвычайными полномочиями и с подчинением ему всех министров. Задачей Н. И. Иванова было с отрядом надёжных войск прибыть в Петроград и прекратить возникшие в столице беспорядки. Однако Иванову не удалось выполнить эту задачу, и 3 марта он был арестован, как и сам Государь. Через некоторое время генерала Н. И. Иванова освободили по распоряжению А. Ф. Керенского, и он уехал в Новочеркасск, где присоединился к Белому движению. В 1918 году генерал Н. И. Иванов командовал Южной белоказачьей армией. Был разбит под станицей Вешенской, после чего остатки его армии влились в состав Войска Донского.

187

Шульгин Борис Викторович (13 июля 1878 – 29 сентября 1953). Окончил Пажеский Е.И.В. Корпус (1897). Офицер Лейб-Гвардии Преображенского полка. Генерал-Майор. И. д. Гагринской климатической станции. С лета 1918 года входил в одну из контрреволюционных организаций Петрограда. В Вооружённых Силах Юга России и Русской Армии до августа 1920 года. (Командир Гвардейской пехотной бригады.)

188

Это заявление Д. А. Малиновского говорит о том, что сведения о расположении узников в дома Ипатьева у него имелись ещё при нахождении в нём Т. И. Чемадурова, т. е. до 24 мая 1918 года.

189

Вероятнее всего, Гвардии Капитан Д. А. Малиновский имел в виду гимназистов братьев Тележниковых, пытавшихся сфотографировать дом Ипатьева и задержанных охраной ДОН.

190

Гибель Царской Семьи. Составитель Н. Г. Росс, стр. 367–369.

191

Булыгин П. П. «Убийство Романовых». Издательство «ACADEMIA», М., 2000, стр. 22–24.

192

Вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна до самых последних дней своей жизни не верила в гибель Своих родственников.

193

Под путаницей «подлинных вещей» (подлинного положения вещей) М. М. Медведев имел в виду хранящиеся в ЦГАОР СССР (ныне ГАРФ) подмётные письма уральских чекистов, долгое время выдаваемые властями за письма некого «Офицера», якобы вступившего в тайную переписку с Царской Семьёй с целью организации Их побега.

194

И. И. Родзинский имеет в виду тот факт, что эти документы были сфабрикованы исключительно с целью того, чтобы впоследствии быть представленными центральной власти в виде некоего «оправдательного свидетельства»: мол, готовился побег, и нам ничего другого не оставалось делать, как…

195

Вероятнее всего, под «поисками царской фамилии» И. И. Родзинский имеет в виду какие-либо попытки скорейшего освобождений Царской Семьи.

196

Здесь И. И. Родзинский противоречит сам себе, так как ранее он рассказывал о мифических белогвардейских организациях «Белая роза» и «Белый» или «Алый крест». Хотя обвинить бывшего чекиста в обмане было бы тоже несправедливо. Ведь в то время сотрудники УОЧК зачастую сами запутывались в реальных и мнимых заговорах, большая часть которых либо не существовала вовсе, либо же была искусственно создана ими же самими с целью ужесточения террора по отношению к классовому врагу.

197

В свидетельских показаниях опрошенных следствием лиц, неоднократно упоминается некто «Хохряков», которого большинство исследователей ассоциируют с П. Д. Хохряковым – Начальником Красной Гвардии Екатеринбурга. Однако есть основания полагать, что это не так. Ибо Заведующим Осведомительным отделом УОЧК был его однофамилец – Осип Хохряков, который, вполне возможно, и имел отношение к передаче этих писем либо лично, либо через кого-то из караульных внутренней охраны ДОН.

198

РГАСПИ. Ф. 588, оп. 3, д. 14, л.л. 23–25.

199

Текст этих писем с небольшими сокращениями впервые был опубликован на страницах газеты «Известия ВЦИК» за 3 апреля 1919 года.

200

Все четыре письма и ответы на них хранятся в ГАРФ в числе прочих документов, хранящихся в так называемом «Деле В.Ц.И.К. о семье бывшего царя». ГАРФ. Ф. 601, оп. 2, д. 27, л.л. 1–45.

201

Лыкова Л. А. «Следствие по делу об убийстве Российской Императорской Семьи». Издательство РОСПЭН, М., 2007, стр. 84.

202

Радзинский Э. С. «Господи… спаси и усмири Россию» Николай II: жизнь и смерть». Издательство «Вагриус», М., 1993, стр. 374, 375.

203

Медведев (Кудрин) М. А. Указ. соч. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 186, 187.

204

ГАРФ. Ф. 601, оп. 2, д. 34, л. 35 об.

205

Юровский Я. М. «Последний царь нашёл своё место». Архив Президента РФ, Ф. 3, оп. 58, д. 280. Машинопись с рукописной правкой. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 295, 296.

206

Запись беседы с Никулиным Г. П. в Комитете по Радиовещанию при Совете Министров СССР 13 мая 1964 года. РГАСПИ. Ф. 588, оп. 3, д. 13, л.л. 1–71. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 223.

207

Рассказ Я. М. Юровского о расстреле Царской Семьи, записанный с его слов профессором М. Н. Покровским («Записка Я. М. Юровского»). ГАРФ. Ф. 601, оп. 2, д. 27, л.л. 31–34. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 225.

208

Запись беседы с Никулиным Г. П. … Там же, стр. 217.

209

Дитерихс М. К. Указ. соч., стр. 281.

210

Зайцев Г. Б. Романовы в Екатеринбурге. 78 дней. Документальное повествование. Екатеринбург. Издательство «Сократ», 1998, стр. 166.

211

Платонов О. А. Убийство Царской Семьи, М., Издательство «Советская Россия»,1991, стр. 130.

212

Там же, стр.

213

На самом деле это была его подлинная фамилия.

214

Запись беседы с Никулиным Г. П. … Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 250, 251.

215

Там же, л. 66 об.

216

Ермаков П. З. Расстрел бывшего царя. ЦДООСО. Ф. 221, оп. 2, д. 774, л.л. 7–12. Машинописная копия. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 110.

217

В подтверждение своих слов Ю. А. Буранов передал записку следующего содержания:

«Из допроса Ермакова П. З.

август 1945 года. Свердловск.

«В числе непосредственных исполнителей приговора расстрела над царской семьёй Романовых Медведева Павла Спиридонова не было. Выполняли этот акт, как ранее я указывал, мы втроём: начальник охраны Юровских, зам. командира латвийских красногвардейцев – Ян и я Ермаков П. З.».

Личный архив автора.

218

Автобиография члена ВКП(б) А. Т. Парупа. РГАСПИ. Ф. 124, оп. 1, д. 1454, л.л. 4, 5. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 505.

219

Более подробные биографические сведения о С. А. Бройде см. Исповедь цареубийц, стр. 452.

220

По некоторым сведениям, это был автомобиль Командующего Северо-Урало-Сибирским фронтом Р. И. Берзина, находившегося в то время в Перми и накануне расстрела Царской Семьи отстранённого от своей должности Председателем РВСР Л. Д. Троцким.

221

Летом 1918 года посёлок Верх-Исетского являлся пригородом Екатеринбурга и не имел статус городского района. Однако неофициально он всё же считался таковым и именовался как 4-й Район Екатеринбурга.

222

Уроженец посёлка ВИЗ Степан Петрович Ваганов (1886–1918) был призван на флот в 1910 году. Окончил минно-торпедную школу в Кронштадте. Проходил службу на крейсере 2-го ранга «Азiя». Матрос 2-й статьи. За проявленную храбрость в морских сражениях при попытке прорыва германского флота в Рижский залив неоднократно отмечался в донесениях. Член РСДРП(б) с 1915 года. Впервые был арестован в 1916 году за попытку пронести на корабль номер газеты «Пролетарский голос» Петроградского Комитета РСДРП(б). Был осуждён на 6 месяцев. Наказание отбывал в Ревельской береговой тюрьме. До октября 1917 года служил в команде сторожевого судна «Ворон». В Екатеринбурге с января 1918 года.

223

Протокол допроса обвиняемого А. А. Якимова Судебным Следователем при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым от 7–11 мая 1919 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 472.

224

Помимо автобиографии А. Т. Парупа, опубликованной в книге «Исповедь цареубийц», краткие сведения о нём имеются в книге «Рабочее движение в Азербайджане в годы нового революционного подъёма (1911–1914 г.г.)».

225

Автобиография Я. М. Юровского, датированная 25/IX-1923 г. ЦДООСО. Ф. 221, оп. 2, д. 497, л.л. 7, 7 об, 8.

226

Н. Н. Введенский – фотохудожник, предприниматель. В 1911 году становится профессионалом, открыв собственное фотоателье по названием: «Первая Уральская передвижная фотография Н. Н. Введенского. Работы вне павильона. Снимки зданий, групп и прочее в городе и окрестностях». В этом же году выпустил серии открыток «Виды Урала» и «Виды Екатеринбурга». А его репортажные снимки «Гимнастические упражнения учениц Екатеринбургской частной женской гимназии Румянцевой» (1912 г.) удостаиваются Бронзовой медали на Всероссийской гигиенической выставке в Санкт-Петербурге.

В декабре 1913 года Н. Н. Введенский окончательно оседает в Екатеринбурге, для чего приобретает в собственность «Фотографию братьев Козловых» (Златоустовская, 22) и приглашает к сотрудничеству опытного фотопортретиста из Москвы – «из Придворной фотографии г. Трунова, по личной рекомендации». Сам же Н. Н. Введенский предпочитает работы на выезде. По заданию УОЛЕ Н. Н. Введенский обслуживает почётных гостей Екатеринбурга: норвежского учёного и полярного исследователя Ф. Нансена (экскурсия по городу) и Великую Княгиню Елизавету Фёдоровну (фото на "Каменных палатках"). Известно также его фото членов Строительной Комиссии Горного Института, в числе коих запечатлён и Н. Н. Ипатьев. В 1918 году по просьбе Члена Екатеринбургского Окружного Суда И. А. Сергеева Н. Н. Введенским было сделано восемь фотографических снимков дома Ипатьева, наиболее известным из коих стало фото «расстрельной комнаты».

227

Ермаков П. З. Указ. соч. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 110.

228

См. главу 4 «Большая ложь маленького человека, или как комиссар Я. М. Свикке стал “комиссаром Родионовым”»?

229

Белобородов А. Г. Указ. соч. Опубл.: Сенин Ю. И. Указ. соч., стр. 463.

230

Протокол допроса обвиняемого П. С. Медведева Членом Екатеринбургского Окружного Суда И. А. Сергеевым от 21–22 февраля 1919 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 367, 368.

231

Протокол допроса обвиняемого Ф. П. Проскурякова Судебным Следователем по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым от 1–3 апреля 1919 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 393.

232

Там же, стр. 397.

233

Медведев (Кудрин) М. А. Указ. соч. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 181.

234

«Личные воспоминания Стрекотина Александра Андреевича, бывшего Красногвардейца караульной команды по охране быв. Царской Семьи Романовых». ЦДООСО, ф. 221, оп. 2, д. 849, л.л. 2–17. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 452.

235

На основании этого отрывка из воспоминаний А. А. Стрекотина, кое-кто из исследователей поспешил сделать вывод о том, что Я. М. Юровский, с целью облегчения задачи назначенным в расстрельную команду лицам, специально попросил встать приговорённых так, чтобы тело каждого из них не перекрывало бы тела других. Свои же действия будущим жертвам он пояснял якобы тем, что их должны будут сфотографировать. А после того, когда все были «расставлены по местам», зашла расстрельная команда… Но это никак не соответствует истине, ибо, как мы уже знаем, и палачи, и их жертвы оказались в этой комнате одновременно.

236

Запись беседы с Никулиным Г. П. … Там же, 212.

237

Стрекотин А. А. «Личные воспоминания». ЦДООСО, ф. 41, оп. 1, д. 149 (Коллекция документов по «делу Романовых»), л.л. 164–166 об. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 446, 447.

238

Медведев (Кудрин) М. А. Указ. соч. Исповедь цареубийц, стр. 188.

239

Данный вариант обращения Я. М. Юровского к Государю приводится А. А. Якимовым (со слов И. Н. Клещёва и Н. С. Дерябина) во время его допроса следователем Н. А. Соколовым.

240

По прошествии многих лет, А. А. Стрекотин и М. А. Медведев (Кудрин) давали свою трактовку произнесённых Я. М. Юровским слов: «Ваши родственники мешают Вам жить и идут войной, а потому Ваша жизнь покончена» (А. А. Стрекотин) и «Николай Александрович! Попытки Ваших единомышленников спасти Вас не увенчались успехом! И вот, в тяжёлую годину для Советской республики (…), на нас возложена миссия покончить с Домом Романовых!» (М. А. Медведев (Кудрин)). Но от небольших разночтений суть этих слов не меняется – и в том, и в другом случае речь идёт о так называемом «белогвардейском заговоре», якобы послужившем главной причиной физического устранения всех членов Царской Семьи.

241

Официальный текст этого постановления позднее был изъят следствием в виде черновой записи, написанной на бланке Президиума Исполкома Уральского Областного Совета.

242

Радзинский Э. С. Указ. соч., стр. 396.

243

Упоминания о том, что Я. М. Юровский перед расстрелом Царской Семьи зачитывал какую-то бумагу, имеются в показаниях М. И. Летемина, П. С. Медведева и Ф. П. Проскурякова, а также в воспоминаниях А. А. Стрекотина. Но среди перечисленных лиц только один А. А. Стрекотин являлся непосредственным свидетелем этого убийства. Ибо П. С. Медведев, как мы уже знаем, на момент такового был отослан Я. М. Юровским на улицу, а посему не мог засвидетельствовать данное обстоятельство, как факт. М. И. Летемин же упоминает о нём со слов А. А. Стрекотина, а Ф. П. Проскуряков – со слов П. С. Медведева.

244

Запись беседы с Никулиным Г. П. … Опубл.: Исповедь цареубийц, 222.

245

Там же.

246

Имеется в виду рукопись неопубликованных воспоминаний М. А. Медведева (Кудрина) «Сквозь вихри враждебные», датированная 1957 годом.

247

Медведев (Кудрин) М. А. Указ. соч. Исповедь цареубийц, стр. 188.

248

По мнению Э. С. Радзинского, которое полностью разделяет автор, приехавший на машине в ДОН П. З. Ермаков, находился в состоянии алкогольного опьянения.

249

Радзинский Э. С. Указ. соч., стр. 445, 446.

250

Ермаков П. З. Указ. соч. Исповедь цареубийц, стр. 111.

251

Медведев (Кудрин) М. А. Указ. соч. Исповедь цареубийц, стр. 188.

252

Письмо А. Г. Кабанова М. М. Медведеву от 11/XI-1964 г. Автограф. Личный архив М. М. Медведева. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 152.

253

Радзинский Э. С. Указ. соч. 447.

254

Стенограмма «Совещания Старых Большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале 1/II-34 года». (Окончательная расшифровка). Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 328.

255

Радзинский Э. С. Указ. соч., 454.

256

Юровский Я. М. «Последний царь нашёл своё место». Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 296.

257

Запись беседы с Никулиным Г. П. … Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 230.

258

Беседовский Г. З. Указ. соч., стр. 115.

259

Протокол допроса обвиняемого А. А. Якимова Судебным Следователем при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым от 7–11 мая 1919 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 480.

260

Постановление Чиновника Екатеринбургского Уголовного Розыска С. А Алексеева, производившего дознание в отношении П. С. Медведева, от 12 февраля 1919 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 362.

261

Рассказ Я. М. Юровского о расстреле Царской Семьи, записанный с его слов профессором М. Н. Покровским («Записка Я. М. Юровского»). Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 286.

262

Юровский Я. М. «Последний царь нашёл своё место». Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 296.

263

Стенограмма «Совещания Старых Большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале 1/II-34 года». (Окончательная расшифровка). Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 328.

264

Письмо А. Г. Кабанова М. М. Медведеву от 11/XI-1964 г. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 152.

265

Там же, стр. 152, 153.

266

Запись беседы с Никулиным Г. П. … Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 238, 239.

267

Протокол допроса обвиняемого П. С. Медведева Членом Екатеринбургского Окружного Суда И. А. Сергеевым от 21–22 февраля 1919 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 368.

268

Юровский Я. М. «Последний царь нашёл своё место». Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 296.

269

Медведев (Кудрин) М. А. Указ. соч. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 189.

270

Письмо А. Г. Кабанова М. М. Медведеву от 11/XI-1964 г. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 153.

271

Стрекотин А. А. «Личные воспоминания». Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 447.

272

«Воспоминания участника расстрела Романовых Нетребина Виктора Никифоровича». ЦДООСО, ф. 41, оп. 1, д. 149 (Коллекция документов по «делу Романовых»), л.л. 175–181. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 381.

273

Соколов Н. А. Указ. соч., стр. 217.

274

Протокол осмотра квартиры Ипатьева в доме Поппель Судебным Следователем по важнейшим делам при Екатеринбургском Окружном Суде А. П. Намёткиным от 2, 5, 6, 7 и 8 августа 1918 года. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920), стр. 36.

275

Медведев (Кудрин) М. А. Указ. соч., стр. 189.

276

Запись беседы с Г. П. Никулиным … Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 240.

277

Медведев (Кудрин) М. А. Указ. соч. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 189.

278

Там же.

279

Масси Р. К. Романовы. Последняя глава. (Серия «Тирания»). (Пер. с англ.). Смоленск. Издательство «Русич», 1996, стр. 7.

280

Там же.

281

Радзинский Э. С. Указ. соч., стр. 430.

282

Там же, стр. 430, 431.

283

Зайцев Г. Б. «78 дней». Журнал «Урал». 1993, № 6, стр.

284

Причем эта же самая ошибка Г. Б. Зайцева перекочевала в его книгу «Романовы в Екатеринбурге. 78 дней», выпущенную издательством «Сократ» в 1998 году.

285

Впоследствии работа этого автора была расширена и издана в виде книги, под названием «Покер на костях».

286

http://www.agama.ru/rclub/journal/ural/UR//sonin.html.

287

Попов В. Л. Идентификация останков царской семьи Романовых. Издательство АООТ «Эвэланш», Санкт-Петербург, 1994.

288

Сонин Л. М. Загадки гибели царской семьи. ООО «Издательский дом «Вече», М., 2006, стр. 170.

289

Там же.

290

В журнале «Родина» (1993, № 1) они были опубликованы под заголовком «Исповедь палача».

291

Якубовский Э. Г. Расстрел в подвале. Екатеринбург. Банк культурной информации, 1998, стр. 165.

292

Плотников И. Ф. «Правда истории. Гибель Царской Семьи». Свердловская региональная общественная организация «За духовность и нравственность», Екатеринбург-Москва, 2003, стр. 236, 237.

293

Мультатули П. В. «Свидетельствуя о Христе до смерти». Екатеринбург, Фонд «Русский предприниматель», Екатеринбург, 2008, стр. 696.

294

Там же, стр. 699.

295

Там же.

296

Там же.

297

Там же, стр. 700.

298

Там же, стр. 701.

299

Там же.

300

Там же, стр. 702.

301

ГАРФ. Ф. 601, оп. 2, д. 34, л. 55.

302

Протокол допроса обвиняемого А. А. Якимова Судебным Следователем при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым от 7–11 мая 1919 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 481.

303

Протокол допроса обвиняемого П. С. Медведева Членом Екатеринбургского Окружного Суда И. А. Сергеевым от 21–22 февраля 1919 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 368.

304

Медведев (Кудрин) М. А. Указ. соч. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 187.

305

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ РОМАНОВЫХ. Личные записки чекиста А. Кабанова, непосредственного участника кровавых событий – казни Николая Второго. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 130.

306

Медведев (Кудрин) М. А. Указ. соч. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 188.

307

Подробнее об этом см. в главе «Команда особой охраны Дома Особого Назначения». Жук Ю. А. Гибель Романовых. По следам неразгаданных тайн.

308

Протокол допроса обвиняемого П. С. Медведева Членом Екатеринбургского Окружного Суда И. А. Сергеевым от 21–22 февраля 1919 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 368.

309

Протокол допроса обвиняемого А. А. Якимова Судебным Следователем при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым от 7–11 мая 1919 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 479, 480.

310

Протокол допроса Судебным Следователем по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым обвиняемого Ф. П. Проскурякова от 1–3 апреля 1919 года. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 394.

311

Опись. Фотографические снимки дома Ипатьева в городе Екатеринбурге, гда был заключён б. Государь Император Николай II и Его Семья и где было совершено убийство Их. Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX в.в. Том VIII., Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 г.г. Составитель Л. А. Лыкова. М., Студия «ТРИТЭ» Никиты Михалкова, «Российский Архив», РЦХИДНИ, 1998, стр. 403.

312

«Записка Юровского», Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 285.

313

Юровский Я. М. «Последний царь нашёл своё место». Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 296.

314

Запись беседы с Г. П. Никулиным … Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 212.

315

«Воспоминания участника расстрела Романовых Нетребина Виктора Никифоровича». Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 381.

316

«Личные воспоминания Стрекотина Александра Андреевича…». Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 447.

317

Стенограмма «Совещания Старых Большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале 1/II-34 года». (Первичная расшифровка). Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 312.

318

Ермаков П. З. Указ. соч. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 110.

319

Медведев (Кудрин). Указ. соч., 188.

320

«Личные записки чекиста А. Г. Кабанова». Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 130.

321

Письмо А. Г. Кабанова М. М. Медведеву от 11/XI-1965 г. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 152.

322

Платонов О. А. Указ. соч., стр. 107, 108.

323

Радзинский Э. С. Указ. соч., стр. 444, 445.

324

Зайцев Г. Б. 78 дней. Журнал «Урал», 1993, № 6, стр. 124.

325

Впоследствии текст этого интервью вошёл в книгу «Романовы. Подвиг во имя любви».

326

Романовы. Подвиг во имя любви. Составители: Долматов В. П., Лыкова Л. А. Издательский дом «Достоинство», М., 2010, стр. 307–310.

327

Попов В. Л. Идентификация Царской Семьи Романовых (судебно-стоматологические и судебно-баллистические экспертизы). Санкт-Петербург. Издательство «Эвеланш», 1994.

328

Тайна Царских останков. Материалы научной конференции «Последняя страница истории Царской Семьи: итоги изучения екатеринбургской трагедии». Екатеринбург. Ассоциация уральских издателей, Средне-Уральское книжное издательство. Екатеринбург, 1994, стр. 96.

329

Письмо А. Г. Кабанова М. М. Медведеву от 11/XI-1965 г. Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 152.

330

Вильтон Р. Указ. соч., стр. 114.

331

Протокол дополнительного осмотра дома Ипатьева Судебным Следователем по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым от 15–25 апреля 1919 года. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи. (Август 1918 – февраль 1920), стр. 316.

332

Вильтон Р. Указ. соч., стр. 92.

333

В подлиннике машинописного текста Протокола осмотра вещественных доказательств следователем Н. А. Соколовым от 24 февраля 1919 года стояли кавычки, а сама буква была вписана им от руки. В копиях же этого документа (имеются в виду копии Следственного Производства, имевшиеся в распоряжении Генерал-Лейтенанта М. К. Дитерихса и Р. Вильтона) были проставлены только кавычки, посему при работе с ними составитель Н. Г. Росс просто не учёл этого обстоятельства, отправив в набор гранки с повторяющимися буквами.

334

Протокол осмотра предметов, переданных к следствию Генерал-Лейтенантом М. К. Дитерихсом, составленный 24 февраля 1919 года Судебным Следователем по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920), стр. 220, 221.

335

Грянник А. Н. Завещание Николая II, часть вторая. Рига, МФ «Кондус», стр. 127.

336

Стенограмма «Совещания Старых Большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале 1/II-34 года». (Первичная расшифровка). Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 316.

337

Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920), стр. 603.

338

Разумов А. Б. Цифры на подоконнике, http://rasumov-ab.livejournal.com/79298.html.

339

Энель. Жертва. Югославия. Издательство «Новый сад», 1925.

340

Покаяние. Материалы правительственной Комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков Императора НИКОЛАЯ II и членов его семьи. Составитель Аксючиц В. В. М., Издательство «Выбор», 1998, стр. 241, 242.

341

Экспертное заключение Центра изучения религий Российского государственного гуманитарного университета о брошюре Энеля (Михаила Скарятина) «Жертва» от 27.09.2004. Архив РГГУ. Опубл.: Розанова Н. Царственные Страстотерпцы. Посмертная судьба. М., Издательство «Вагриус», 1998, стр. 521.

342

Соколов Н. А. Крестный путь Царской Семьи. (Текст доклада Судебного Следователя по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколова Е. И. В. Вдовствующей Императрице Марии Фёдоровне). Опубл.: Журнал Московской Патриархии, 1996, № 7, стр. 89.

343

Summers А, Mangold Т. TheFiletheTsar. New-York – London, 1976. См. также Саммерс А. Мангольд Т. Дело Романовых или расстрел, которого не было. М., ООО «Алгоритм-Издат», 2011.

344

Мэсси Р. К. Указ. соч., стр. 32, 33.

345

Родиков В. Е. Легенда о царской голове или история самого циничного преступления. Опубл.: Легенда о царской голове. М., Товарищество советских писателей, 1992, стр. 132, 133.

346

Дитерихс М. К. Указ. соч., стр. 368.

347

Брешко-Брешковский Н. Н. Царские бриллианты. М., Издательство «Таус», 2007, стр. 29.

348

Василевский И. М. (Не-Буква) Что они пишут? Л., Издательство «Красная звезда», 1925, стр. 29.

349

Мельгунов С. П. Судьба Императора Николая II после отречения. Нью-Йорк, Издательство «Телекс», 1991, стр. 411.

350

Газета «Неделя», 1990, № 26.

351

Представление Товарища Прокурора Екатеринбургского Окружного Суда Н. Н. Магницкого Прокурору Екатеринбургского Окружного Суда В. Ф. Иорданскому от 30 декабря 1918 года. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920), стр. 123, 124.

352

Не исключено, что этим человеком был Комендант 7-го Района г. Екатеринбурга Капитан Березин.

353

Некоторые исследователи отождествляют трупы этих военнопленных с «латышами», входящими в состав внутренней охраны Дома Особого Назначения, которые впоследствии якобы были ликвидированы по приказу сверху, что на деле ни коим образом не соответствует реальной действительности.

354

Представление Товарища Прокурора Екатеринбургского Окружного Суда Н. Н. Магницкого Прокурору Екатеринбургского Окружного Суда В. Ф. Иорданскому от 30 декабря 1918 года. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920), стр. 126.

355

Этими лицами были Потомственный Дворянин Поручик Б. В. Молостов и Личный Почётный Гражданин А. П. Куликов.

356

Протокол осмотра пути, ведущего к руднику, в районе которого были обнаружены вещи Августейшей Семьи, сего рудника и окружающей его местности от 23 мая – 17 июня 1919 года, составленный Судебным Следователем по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым. Опубл.: Российский Архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX в.в. Выпуск VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 г.г. Составитель Л. А. Лыкова. М., Студия «ТРИТЭ» Никиты Михалкова, РИО «Российский Архив», РЦХИДНИ, 1998, стр. 31.

357

Впоследствии Н. А. Соколов разместил эти фото в своей книге «Убийство Царской Семьи», снабдив последнюю надписью:

«Мостик, набросанный большевиками на коптяковской дороге, где застрял грузовой автомобиль, доставивший трупы Царской Семьи к руднику».

358

Протокол осмотра предметов, обнаруженных при осмотре рудника и окружающей его местности 23 мая – 17 июня 1919 года, составленный Судебным Следователем по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым 19–22 июня 1919 года. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920), стр. 375.

359

Протокол допроса свидетелей А. И. Белоградского и В. С. Котенова Судебным Следователем по особо важным делам при Омском окружном Суде Н. А. Соколовым от 22 июля 1919 года. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920), стр. 409.

360

Протокол допроса свидетелей В. Г. Редникова Судебным Следователем по особо важным делам при Омском окружном Суде Н. А. Соколовым от 4 августа 1919 года. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920), стр. 427.

361

Протокол осмотра предметов, обнаруженных при производстве раскопок в районе рудника и окружающей его местности 6–10 июня 1919 года, составленный Судебным Следователем по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым 9–13 августа. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920), стр. 445.

362

Найденные в 1993 году во время раскопок, производимых в районе «Глиняной площадки», аналогичные обгорелые кости были впоследствии подвергнуты экспертному исследованию, которое полностью подтвердило первичный вывод о том, что таковые принадлежат млекопитающему.

363

Роберт Альфредович Вильтон (1865–1925) всей своей жизнью был связан с Россией. Его отец был горным инженером, работающим на шахтах Урала. А сам он, проживая в России, был корреспондентом лондонской «Таймс», освещавшим события с полей сражений Первой мировой войны. За свою личную храбрость был награждён Знаком Ордена Св. Георгия 4-й степени, который ему на позициях вручил лично Государь Император Николай II. После убийства Царской Семьи, как журналист, прибыл в Екатеринбург. Познакомившись близко с Н. А. Соколовым, оказал следствию неоценимую помощь в деле фотографирования. Обладал одной из копий материалов Предварительного Следствия. Впоследствии опубликовал книгу «Последние дни Романовых», изначальное название которой было «Злодеяние над Царской семьёй, совершенное большевиками и немцами».

364

Булыгин П. П. Убийство Романовых. М., Издательство «ACADEMIA»-«Рандеву-АМ», 2000, стр. 97, 98.

365

Авдонин А. Н. Дело жизни судебного следователя Николая Соколова. Екатеринбург, ЗАО «Издательский дом «ЯВА», 2000, стр. 50, 51.

366

Там же, стр. 52.

367

Соколов Н. А. Указ. соч., стр. 273.

368

Покаяние. Материалы правительственной Комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков Императора НИКОЛАЯ II и членов его семьи, стр. 269.

369

Рябов Г. Т. «Принуждены вас расстрелять». Журнал «Родина», 1989, № 5.

370

Радзинский Э. С. «Расстрел в Екатеринбурге». Журнал «Огонёк», 1989, № 21.

371

Впоследствии анализу «записки Юровского» В. Е. Родиков посвятил свой очерк «Легенда о царской голове», вошедший в сборник статей под одноименным названием, выпущенный в 1991 году в Москве «Товариществом советских писателей».

372

Е. Л. Болотин подписал свою статью псевдонимом «В. Дёмин». (См. Журнал «Царь-Колоколъ», 1990, № 2).

373

Болотин Е. Л. О так называемой «записке Юровского». Историческая справка. Царское дело. Материалы к расследованию убийства Царской Семьи. М., Информационно-исследовательская служба «Царское Дело», 1996, стр. 75.

374

Зенова Н. Н. «Кто писал записку Юровского?» Литературная газета. 1997, № 3 от 22 января 1997 г.

375

Буранов Ю. А. На шатких основаниях велось следствие по делу об убийстве Романовых. Газета «Крестьянские ведомости». №№ 5, 6 за 9–15 и 16–22 февраля 1998 года.

376

Буранов Ю. А. Ещё раз о так называемой «Записке Юровского». Тайны коптяковской дороги. «Дело Веры». Информационно-аналитический сборник № 2. М., Издательский Дом «Купина», 1998.

377

Буранов Ю. А. Краткий анализ источниковой базы по проблеме «екатеринбургских останков». Правда о екатеринбургской трагедии. Сб. статей под редакцией докт. ист. наук Ю. А. Буранова. М., Редакция газеты «Русский вестник», 1998.

378

Беляев С. А. был членом правительственной Комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков Российского Императора Николая II и членов его семьи.

379

Правда о екатеринбургской трагедии. Сб. статей под редакцией докт. ист. наук Ю. А. Буранова.

380

Под «дядькой-англичанином» А. Н. Маркова имеет в виду Секретаря Великого Князя Михаила Александровича Брайана Джонсона.

381

Маркова А. Н. Воспоминания. ПОГАНИ и ОПД. Ф. 90, оп. 2, д. М-6, л. 30. Подлинник. Опубл.: Скорбный путь Михаила Романова: от Престола до Голгофы. Пермь, Издательство «Пушка», 1996, стр. 171.

382

Представление Товарища Прокурора Екатеринбургского Окружного Суда Н. Н. Магницкого Прокурору Екатеринбургского Окружного Суда В. Ф. Иорданскому от 30 декабря 1918 года. Опубл.: Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920), стр. 125.

383

Сведения о книге писателя-эмигранта Г. Г. Вербицкого почерпнуты автором из книги П. П. Пагануцци «Правда об убийстве Царской Семьи». (Издание Свято-Троицкого Монастыря, Джорданвилль, Нью-Йорк, 1981.) В этом издании на стр. 98 говорится, дословно, следующее:

«До своей политической эмиграции из СССР Вербицкий написал в 1958 году книгу, по-видимому, в “патриотическом” советском духе, о чем говорит ее название “Товарищ чекист”!!!»

384

Некоторые исследователи упоминают в своих работах о том, что газета «Уральский Рабочий» в 1919 году публиковала так называемые «расстрельные списки» за подписью Я. М. Юровского. Эти заявления не соответствуют действительности, поскольку эта газета подобных списков никогда не публиковала. Однако, начиная с № 91 (443) от 20 ноября 1919 года, в ней появилась новая рубрика: «В Губернском Революционном Трибунале», первые заседания которого состоялись в конце августа 1919 года под председательством А. И. Парамонова. С 26 августа по 1 декабря 1919 года в Екатеринбургский Губернский Революционный Трибунал поступило 301 дело, из которых 136 дел было рассмотрено (остальные 165 дел были переданы в другие учреждения по подсудности). Несмотря на политику широчайшего массового террора, проводимого екатеринбургскими чекистами в 1919–1920 году (за это время только в одном уральском регионе было репрессировано около 25 тысяч человек!) газетные публикации того времени не освещали карательной деятельности Екатеринбургской Губернской ЧК (за исключением только одной публикации «Уральского Рабочего» от 10.12.1919 г., доводившей до сведения граждан постановление в отношении гр. Г. О. Макарова и гр. И. Зуева, приговорённых к высшей мере социальной защиты за расстрелы красноармейцев, советских работников и пр.). Как бы в противовес деятельности Екатеринбургской Губ. ЧК, деятельность Екатеринбургского Губернского Революционного Трибунала освещалась более чем подробно – почти каждый ноябрьский и декабрьский номер «Уральского Рабочего» сообщал о новых амнистированиях и даже оправдательных приговорах! Нетрудно догадаться, что вся эта кампания носила чисто пропагандистский характер. А в качестве наглядного примера, связанного с этим беспрецедентным цинизмом, думаю, будет достаточным привести статью из «Уральского Рабочего» за № 84 (436) от 12 ноября 1919 года под названием «Епископ Гермоген». К немалому удивлению читателей (многие из которых к тому времени были прекрасно осведомлены о трагической смерти епископа Гермогена ещё в июне 1918 года), газета сообщала, что владыко по-прежнему жив и вновь продолжает свою контрреволюционную деятельность против Советской власти, а именно – послал приветственную телеграмму генералу К. К. Мамонтову, в которой поздравляет последнего с блестящими победами его доблестной конницы.

385

Под письмами за подписью «Офицер» имеются в виду несколько посланий на французском языке, переданных через доверенного человека членам Царской Семьи. На самом деле, эти записки были написаны членом Коллегии УОЧК И. И. Родзинским под диктовку А. Г. Белобородова и П. Л. Войкова и по их замыслу должны были спровоцировать Царскую Семью на побег, во время которого Она должна была бы быть ликвидирована.

386

В настоящее время эти документы находятся в ГАРФ – Ф. 601 (Фонд Николая II), оп. 2, д. 27, л.л. 31–34.

387

ЦДООСО. Ф. 221, оп. 2, д. 497.

388

РГАСПИ. Дело фонда в М 147 (Архив М. Н. Покровского).

389

Михаил Михайлович Медведев (р. 1925) – историк-архивист, сын М. А. Медведева (Кудрина).

390

Письмо Ф. Ф. Сыромолотова В. Д. Бонч-Бруевичу от 22 декабря 1946 года. Рукописный фонд РГБ. Ф. 369, карт. 347, ед. хр. 16, л. 7.

391

Редакционный дневник (сведения о редактировании рукописей, отзывы о рукописях, полученных редакцией сборников «Звенья» и «Летописи»). Автограф. Тетрадь № 2 (декабрь 1945 г. – ноябрь 1948 г.). Рукописный фонд РГБ. Ф. 369, карт. 112, ед. хр. 1, л. 37, 37 об, 38, 38 об.

392

С 21 августа 1917 года по 24 января 1918 года В. С. Панкратов исполнял обязанности «комиссара по охране бывшего царя Николая Александровича Романова, его супруги и его семейства, находящегося в Тобольске», на должность которого он был назначен непосредственно Министром-Председателем А. Ф. Керенским.

393

Об убийстве Царской Семьи П. М. Быков уже рассказывал в своей более ранней работе «Последние дни последнего царя». (См. «Рабочая революция на Урале. Эпизоды и факты». Сборник подготовлен к печати П. М. Быковым и Н. Г. Нипоркиным под общей редакцией Н. И. Николаева. Государственное издательство «Уральское Областное Управление» Екатеринбург, 1921.)

394

Запись беседы с Г.П. Никулиным … Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 229.

395

Р. Я. Юровская была репрессирована вместе со своим мужем в марте 1938 года за сочувствие троцкистам.

396

Зачастую посетители этого музея задавали экскурсоводу один и тот же вопрос: «Ну, ладно царя и царицу… А детей-то за что?»

397

Ранее уже говорилось о том, что выступление Я. М. Юровского было застенографировано. Для этой цели были приглашены две стенографистки, имена и фамилии которых (в первичном виде расшифровки этой стенограммы) были обозначены сочетанием букв «З. С.» и «В. М.». Все тексты стенограмм, а также их дальнейшие расшифровки, хранящиеся в ЦДООСО (Ф. 41, оп. 1, д. 150), подшиты в архивное дело, состоящее из 94-х листов. Непосредственно сами нерасшифрованные стенограммы занимают в деле 24 листа, каждый из которых имеет свой порядковый номер. (В отдельных случаях некоторые из листов пронумерованы разными порядковыми номерами.) Любопытно отметить, что листы всех нерасшифрованных стенограмм подшиты не по смысловому значению, а по принадлежности их к каждой из стенографисток (за исключением 3-х первых листов этих записей, относящихся к стенографистке «З. С»: листы под №№ 17, 19, 21). В ходе, непосредственно, самого процесса стенографирования работа стенографисток чередовалась по очереди: все нечётные листы записями сделаны стенографисткой «З. С.», а чётные – стенографисткой «В. М.». Первичная расшифровка этого текста представляет собой машинописный текст, отпечатанный, по всей видимости, после рукописной расшифровки этой стенограммы (т. к. только этим, на мой взгляд, можно объяснить несоответствие номеров листов самой стенограммы номерам листов с машинописным текстом). Машинописный текст этой стенограммы занимает в деле 33 листа (как правило, заполненных до половины), каждый из которых сохраняет в своей верхней части нумерацию листа первичной стенограммы, а также сочетание букв, относящееся к каждой из стенографисток. Вероятнее всего, именно при перепечатке этот документ впервые получил своё наименование: «Совещание старых большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале». Говоря о тексте этого документа, следует отметить, что его содержание совпадает с текстом одноимённого (так хорошо известного исследователям) лишь по смыслу. Являясь, как уже было сказано ранее, его «литературной правкой», он не только претерпел значительные изменения, но и был существенно сокращён. Так, например, в нём опущены некоторые серьёзные, на мой взгляд, детали, фамилии и т. д. Кроме того, в этом известном документе напрочь отсутствуют прения Е. Б. Вайнер, А. Н. Жилинского, С. С. Моисеева, Чевардина и Я. М. Юровского. Таким образом, в результате «литературной правки» первичный текст этой стенограммы подвергся значительному сокращению, а также некоторой политической «корректировке». В результате этой корректировки указанная стенограмма была поделена на пять разделов, два из которых (4-й и 5-й) имели названия: «Как содержался бывший царь Николай и семья, каков был режим, распорядок, питание и т. д.» и «Казнь Николая и семьи и всех приближенных, которые неотлучно оставались с ними». После того, как «корректировка» текста стенограммы была завершена окончательно, таковой был отпечатан не менее, чем в 2-х экземплярах. Указанный текст был показан Я. М. Юровскому, который своей рукой внёс в него некоторые уточнения и поправки. Этот же самый факт полностью подтверждает и А. Я. Юровский, который, ознакомившись с текстом этой стенограммы, оставил в деле запись следующего содержания: «Эта стенограмма выправлена лично Я. М. Юровским, его почерком. А. Юровский. 29.11.1963 г.»

398

Стенограмма «Совещания Старых Большевиков по вопросу пребывания Романовых на Урале 1/II-34 года». (Окончательная расшифровка.) Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 328.

399

Там же.

400

О начавшемся мародёрстве Я. М. Юровскому сообщил М. А. Медведев (Кудрин). В своих воспоминаниях, записанных под диктовку его сыном М. М. Медведевым, он прямо говорит об этом: «Замечаю, что в комнате во время укладки (убитых на носилки. – Ю. Ж.) красноармейцы снимают с трупов кольца, брошки и прячут их в карманы. После того, как все уложены в кузов, советую Юровскому обыскать носильщиков».

401

РГАСПИ. Ф. 588, оп. 3с, д. 2, л.л. 20, 21.

402

В правом верхнем углу заглавного листа этого документа имеется мастичный штамп прямоугольной формы, который содержит надпись следующего содержания: «Входящий группы № 2230 29/VIII 1962 г.». В левом углу заглавного листа этого документа имеется надпись, выполненная чернилами синего цвета в виде десятичной дроби: «Тов. Степанову в архив».

403

Из личных записей автора, произведённых во время беседы с М. М. Медведевым.

404

См. об этом подробнее в главе 18 «Дневник Степана Ваганова»: а был ли он?»

405

См. Жук Ю. А. Гибель Романовых. По следам неразгаданных тайн. М., ЗАО «Издательский дом «Вече», 2009.

406

Газета «Комсомольская правда от 25 ноября 1997 года.

407

Газета «Комсомольская правда» от 27 февраля 1998 года.

408

Медведев А. А. – боец Особого («летучего») отряда под командованием П. З. Ермакова. Автор книги «По долинам и по взгорьям».

409

Личный архив автора.

410

Мурзин А. П. Ермаков исповедовался перед нами 30 марта 1952 года. Правда о екатеринбургской трагедии, стр. 55.

411

Запись беседы с Г. П. Никулиным … Опубл.: Исповедь цареубийц, стр. 251, 252.

412

Пагануцци П. Н. Правда об убийстве Царской Семьи. Историко-критический очерк. М., «Товарищество Русских Художников», 1992, стр. 88.

413

Позже О. Стефан увидел публикацию этих документов на страницах журнала «7 Tage».

414

ВПТ образовалась в 1948 году в результате слияния двух партий: Венгерской социалистической рабочей партии (ВСРП) и Венгерской социал-демократической партии (ВСДП).

415

Под «документами того времени» Б. Н. Ельцин имеет в виду коллекцию документов «по делу Романовых», которая хранилась в ПАСО и по сложившейся традиции всякий раз представлялась для ознакомления лицу, вступающему в должность Первого Секретаря Свердловского Обкома КПСС.

416

Ельцин Б. Н. Исповедь на заданную тему. Ассоциация «Новый стиль», М., 1990, стр. 35, 36.

417

Начиная с 1960 года Свердловск стал открытым городом, куда стал разрешенным въезд для иностранных граждан.

418

Я. П. Рябов занимал пост Первого Секретаря Свердловского Обкома КПСС с 1971 по 1976 год.

419

Журнал «Родина», № 1, 1993, стр. 187.

420

На подлиннике этого документа «О сносе особняка» имеется помета: «Просмотрено т. Цукановым».

421

Цуканов Э. Г. – с 1966 по 1983 годы состоял в должности Помощника Генерального Секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева.

422

Скробов С. Б. Дом Ипатьева. Историко-архитектурное описание. Издание первое (с сокращениями). Научно-популярное издание. Екатеринбург, 2003, стр. 61, 62.

423

Там же, стр. 63.

424

Там же.

425

Как уничтожали дом Ипатьева. Екатеринбургская инициатива, стр. 3, http://ei.pravaya.ru/content/view/2495/2/.

426

Время исполнения этих чертежей датируется 20 сентября 1977 года.

427

Из-за этого случая был снят с работы директор СОКМ А. Д. Бальчуков, хотя официальный повод для этого был, конечно же, другой.

428

В многочисленных источниках упоминается о том, что дом Ипатьева, якобы, был взорван ночью. Но эти «литературные пассажи» на деле не имеют ничего общего с реальной действительностью.

429

Убийство царской семьи Романовых. Свердловск, Издательство «Урал-Советы», Свердловск, 1991, стр. 248, 249.

430

Соколов Н. А. Указ. соч., стр. 300.

431

Дитерихс М. К. Указ. соч., стр. 287.

432

Платонов О. А. Указ. соч., стр. 129.

433

Протокол допроса Н. П. Зыковой от 27 июня 1919 года на разъезде № 120 Судебным Следователем по особо важным делам при Омском Окружном Суде Н. А. Соколовым. Опубл.: Гибель Царской семьи. Составитель Н. Г. Росс, стр. 383.

434

ГАСО, ф. 1200, оп. 2, д. 40, л. 8.

435

Эти сведения были почерпнуты В. А. Винером из статьи Э. С. Радзинского «Расстрел в Екатеринбурге» (фрагменты книги «Господи… спаси и усмири Россию»), опубликованной в журнале «Огонёк» (1989, № 21 1990, № 2, 29, 38, 1991, № 18).

436

Соловьёв В. Н. Ответ читателю «Соколу» от 11.01.2010 г. Опубл.: Интернет-сайт Информационно-аналитической службы «Русская народная линия».

437

Соловьёв В. Н. Ответ читателю Александру К. от 02.08.2010 г. Опубл.: Комментарии к статье «Кто же в действительности захоронен в усыпальнице Дома Романовых?» Интернет-сайт Информационно-аналитической службы «Русская народная линия».

438

Сторонники данной версии считают, что чекисты «вычислили» этих «двойников» Царской Семьи по захваченными в ноябре 1917 года архивам Охранного Отделения.

439

Интервью Прокурора-криминалиста В. Н. Соловьёва газете The New Times (Москва), № 29 от 21 июля 2008 года.

440

«Историк Беляев сомневается, что найденные под Екатеринбургом останки принадлежат царской семье». Опубл.: Интернет-сайт URAL Web. Городской портал 23.06.2010 г.

441

Там же.

442

Там же.

443

Там же.

444

Интервью В. А. Винера газете «Благовест» (Самара) от 31 октября 2007 года.

445

Отождествляя пули кал. 9 мм к патрону типа Browning long, обнаруженные в ходе раскопок в районе «Мостоотряда № 72» в 2007 году с пулями, изъятыми в комнате убийства нижнего этажа дома Ипатьева в 1918 году, В. Н. Соловьёв (либо лицо, бравшее у него интервью) ошибается. Поскольку в ней, в числе прочих, были изъяты пули кал. 7,65 мм к пистолетам Браунинга мод. 1900 года и Кольта-Браунинга мод. 1906 года. Пуль же кал. 9 мм, ни в 1918, ни в 1919 году, как в упомянутой комнате, так и в самом доме Ипатьева, обнаружено не было.

446

Справедливости ради следует также отметить, что в своём ответе читателям «Русской линии» В. Н. Соловьёв также уточнял, что

«…находки пуль от пистолета системы Браунинга калибра 9 мм (модель 1903 года) обнаружены в 2007 году одновременно еще с одной пулей тоже от пистолета Браунинга, но уже калибра 7,65 мм (модель 1900 года). Кстати, пуля от того же самого экземпляра (не модели, а именно экземпляра (!) пистолета калибра 7,65 мм обнаружена при раскопках в районе Ганиной Ямы в 1999 году. Пистолет системы Браунинга калибра 9 мм (модель 1903 года) широко применялся в России до революции и специальная “русская” модель состояла до 1917 года на вооружении у полиции».

Однако здесь, всё же, следует дать некоторые пояснения в отношении того, что, во-первых, никакой такой «русской» модели» этого пистолета не существовало в принципе. А во-вторых, партия в несколько тысяч штук (снабжённая деревянными кобурами-прикладами) была закуплена для нужд полиции Москвы по инициативе и на средства Московской городской Думы (на кожухе затвора и крепёжно-пристежном устройстве кобуры для пистолетов этой партии имелось клеймо «Моск. Стол. Полицiя» или «М.С.П.»), а также на средства Департамента Полиции для нужд Отдельного Корпуса Жандармов (на кожухе затвора и крепёжно-пристежном устройстве кобуры для пистолетов этой партии имелось клеймо «Отд. Корп. Жандармовъ.» или «О.К.Ж»). Опубл.: Соловьёв В. Н. Ответ читателям интернет-сайта Информационно-аналитической службы «Русская народная линия» от 01.09.2009 г.

447

Соловьёв В. Н. Ответ читателю Александру К. от 02.08.2010 г. Опубл.: Комментарии к статье «Кто же в действительности захоронен в усыпальнице Дома Романовых?» Интернет-сайт Информационно-аналитической службы «Русская народная линия».

Content

Юрий Жук
Вопросительные знаки в «Царском деле»

От автора

Глава 1 Почему Британский Лев не пришёл на помощь Двуглавому Орлу? (Планы союзников по спасению Царской Семьи)

Глава 2 Как происходила подготовка к убийству Царской Семьи, и санкционировал ли В. И. Ленин Её расстрел?

Глава 3 «Евреи» нееврейского происхождения в деле цареубийства: кто они?

Белобородов Александр Георгиевич (1891–1938)

Войков Пётр Лазаревич (1888–1927)

Сафаров Георгий Иванович (1891–1942)

Чуцкаев Сергей Егорович (1876–1944)

Глава 4 Большая ложь маленького человека, или как комиссар Я. М. Свикке стал «комиссаром Родионовым»?

Глава 5 «Белогвардейский заговор»: а был ли он?

Глава 6 Как изначально планировалось убить Царскую Семью?

Глава 7 Цареубийцы: кто они?

Сергей Александрович Бройдт

Пётр Захарович Ермаков

Алексей Георгиевич Кабанов

Михаил Александрович Медведев (Кудрин)

Павел Спиридонович Медведев

Григорий Петрович Никулин

Август Тенисович Паруп (А. Я. Биркенфельд)

Яков Михайлович Юровский

Глава 8 Кто приехал в ДОН перед самым убийством?

Глава 9 Как происходило убийство Царской Семьи, и кто, всё-таки, произвёл тот самый «исторический» выстрел?

Глава 10 Из какого оружия была убита Царская Семья?

Глава 11 Как располагались палачи и их жертвы в комнатах нижнего этажа дома Н. Н. Ипатьева, и как себе это представляют некоторые исследователи?

Глава 12 Каббала или «проба пера»?

Глава 13 Легенда об отрубленных головах: правда или вымысел?

Глава 14 Как рассказ Я. М. Юровского стал «запиской Покровского»?

Глава 15 Останки под «мостиком из шпал»: безусловный факт или умелая инсценировка?

Глава 16 Анна Андерсон – Иоганн Майер: охота за царским золотом или «венгерский гамбит»?

Глава 17 Виновен ли Б. Н. Ельцин в сносе ипатьевского дома?

Глава 18 «Дневник Степана Ваганова»: а был ли он?

Список использованной литературы

Мемуары, публицистика, историческая и научно-популярная литература

Периодические издания

Неопубликованные рукописи

Иллюстрации

Примечания