Бестселлеры Голливуда

ГЕРОЙ

БОННИ И КЛАЙД

Леонора Флейшер

ГЕРОЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В вихре жизни Берни ла Планту никогда не удавалось поймать миг удачи. Время от времени, когда он порой запутывался в бесконечном круговороте событий, ему иногда удавалось увидеть его золотое мерцание, многообещающее, дразнящее ложными надеждами и явно недостижимое для него. Жизнь всегда забирала у Берни свой самый дорогой приз, и из-за своей медлительности он никогда не мог завладеть им. Некоторым людям везет постоянно благодаря их таланту, блеску ума. Берни был не из их числа. Иным даруется удача после долгих усилий, как награда за тяжелый честный труд. Берни ла Плант определенно не принадлежал и к таким людям.

Он не был удачливым, талантливым, не был выдающейся личностью, и тяжелая работа была не в его характере. Ему больше подходила погоня за легкими долларами, мелкое мошенничество и воровство, и время от времени укрывательство краденого. Что бы ни попадалось ему под руку — он прикарманивал все, не будучи особенно разборчив.

Никаких серьезных, заранее спланированных действий, силового давления или, упаси Боже, насилия. Просто Берни обладал чутьем на доллары или считал, что обладает. Но события разворачивались таким образом, что Берни не везло как на поприще мелкого преступления, так и в безделье, которое он проповедовал много лет. Он никогда не зарабатывал настоящих денег, а ловили его часто.

Но пусть у вас не сложится неправильное впечатление о Берни. Он был в общем-то неплохим парйем, совсем неплохим. Он просто много раз оступался, заходил в тупик и стал потерянным человеком. Берни стало слишком трудно двигаться по дороге жизни, поскольку он утратил цель своего путешествия.

По иронии судьбы, Берни труднее давалась жизнь нечестным путем, чем иным людям — честность. Ему постоянно приходилось делать над собой усилия. Узкие плечи Берни опускались под тяжестью его нечестивого образа жизни, и он постоянно ощущал усталость от этого.

Если жизнь предлагает вам звездный час, она требует взамен лишь одного, одного и того же от всех, будь то удачливые, талантливые или прилежные. Нужно выпрямиться и посмотреть жизни прямо в глаза, прежде чем можно будет пожинать ее плоды.

Но Берни ла Плант не смотрел прямо в глаза ни жизни, ни кому бы то ни было, еще с тех пор, как тридцать пять лет назад в детском саду отводил взгляд от сердитых очей воспитательницы, желающей знать, не Берни ли украл у нее красный карандаш (а он действительно стащил его, и тот теперь пылал в его кармане, пока она ругала пятилетнего Берни прямо перед всей гогочущей группой малышей).

Итак, если бы вам вздумалось отправиться на поиски героя, надо было бы быть полным идиотом, чтобы даже представить себе Берни ла Планта в подобной роли. Он меньше всего подходил для этого. Такой щуплый и тощий, с маленькими черными хитрыми и блестящими глазками, узко посаженными по обе стороны от огромного носа; с неровно подстриженными волосами; в потрепанной одежде; с шаркающей походкой и мельтешащими нервными движениями рук; точно нечаянными косыми взглядами через плечо, вечно разведывающими, что там еще ему угрожает. Словом, у него на лбу было написано, что он неудачник. Ничего героического, подумали бы вы, и Берни первым согласился бы с вами.

Но что замечательно в жизни, так это ее постоянные сюрпризы. Стоит вам подумать, что ваше время пришло, как Жизнь тут же вносит свои поправки, выбивает вас из колеи. И вы вдруг понимаете, что кто-то сыграл с вами злую шутку. И, как это ни парадоксально, может быть, именно такую шутку сыграл с собой сам Берни. Но в тот момент Берни даже не собирался включаться ни в какую игру Жизни. Он находился в комнате № 17 — зале здания суда, где его судили за вымогательство и за продажу нескольких коробок с двадцатилитровыми банками украденной латексной краски. Краски, о Боже мой! Суд мог бы не возбуждать дела против него, что значат какие-то чертовы банки с краской по сравнению с бесконечностью Вселенной! Песчинка в море, да и только. Но правосудие так не считало. Суд присяжных рассмотрел обвинение Бернарда ла Планта в тайной продаже украденных товаров, что делало его, согласно закону, соучастником кражи, добавил к этому еще пару-другую неблагоприятных подробностей, и Берни от всего этого было явно не по себе.

На счету у Берни было несколько приводов по незначительным поводам, но, слава Богу, дело никогда не доходило до обвинения, и никогда он не представал перед судом. Но на этот раз ситуация была явно не в его пользу.

Эта афера с краской с самого начала не нравилась Берни. Если бы не его дурацкая работа по очистке ковров, за которую ему платили по пять долларов в час и после которой он прямиком бежал в ванную, он бы и не подумал о краске, — слишком это было рискованно. Если бы он не связался с тем янки, который сам предпочитал скрываться, а подставлял Берни, его бы тогда не поймали. Если бы он тогда не остановился, чтобы подобрать упавшие коробки во время перевозки краденого всего лишь в квартале от 14-го полицейского участка или если бы ему достался более опытный адвокат, уже имевший опыт подобных дел, а не эта назначенная судом девчонка, у которой еще молоко на губах не обсохло — если бы, если бы, если бы… Бесконечные «он мог бы», «он бы», «ему следовало бы»… Это были самые главные и употребительные слова в лексиконе ла Планта.

Он уныло обвел взглядом знакомый зал суда: характерная желтоватая окраска стен, на фоне которой выделялись темно-коричневые оконные рамы и двери; высокие, поглощающие звук потолки с яркими лампами дневного света; битумно-кафельное покрытие пола, который никогда не выглядел абсолютно чистым; коричневато-красная скамья, на которой восседал судья Хирвард Ф. Гойнз, мрачный в своей черной нейлоновой мантии, в окружении свернутых флагов США, штата Иллинойс; большой бронзовой пластины с эмблемой округа Кук на стене за его головой, подобной нимбу. Берни бывал в этом зале и раньше, но он всем сердцем мечтал о том, чтобы ему не надо было бы присутствовать здесь сейчас.

Присяжные возвращались в зал суда, впереди шел судебный пристав-бейлиф. Они удалялись на обсуждение решения суда всего на полчаса — это плохой признак.

Свидетельские показания полицейского, наткнувшегося на Берни, когда тот разгружал машину — в настоящий момент даже Берни приходилось признать, что все было против него. Пойман на месте преступления во время торговли краденым товаром. Подумаешь, несколько банок с краской, черт побери! Да отпустите вы меня! Ну, оступился человек! Берни почувствовал приступ оптимизма: его не признают виновным, он снова избежит наказания, как и всегда.

— Господин Фореман, Вы вынесли вердикт? — спросил судья Гойнз.

Тут встал высокий, начинающий лысеть господин в очках с толстыми стеклами и в галстуке.

— Да, Ваша честь. Мы вынесли подсудимому обвинительный приговор.

Обвинительный! Да что же это такое, что они, специально издеваются над ним? Пара несчастных банок с краской — за это нельзя признать человека виновным! Разве можно сесть в тюрьму из-за краски? Кроме того, ведь он во всем признался. Что же случилось с системой правосудия, черт возьми?!

Берни в отчаянии повернулся к своему адвокату Донне О’Дей, серьезной молодой даме с чувствительным ртом и большими темными, полными сочувствия глазами. Всего три месяца назад ей ис полнилось двадцать четыре года, и Берни ла Плант был пока ее первым и единственным клиентом. Это было ее первое дело в суде, и она страдала при одной только мысли о том, что может проиграть его, хотя, в общем, свидетели защиты отсутствовали, за исключением самого Берни. Но, даже несмотря на свою неопытность, Донна не решилась бы посадить его на скамью подсудимых.

— Ваша Честь, можно мне подойти к Вам? — спросила она.

Судья кивнул, и Донна подошла к нему вместе с прокурором. Берни, исполненный гнева и отчаяния, угрюмо наблюдал, как оба представителя правосудия тихо совещались с судьей, но слов он не слышал. Внезапно что-то привлекло его внимание, и он буквально застыл на месте. Донна О’Дей оставила на столике защиты свой адвокатский кейс, и Берни заметил, что на документах сверху лежал предел его мечтаний, ее бумажник. Берни привстал и впился взглядом в спины беседующих. Те углубились в разговор, и к тому же крышка открытого кейса отгораживала Берни от них. Если кто-то и мог за ним наблюдать, так это зрители за его спиной, сидящие на скамейках в зале. Берни как бы случайно обернулся. Зал суда был пуст, там не было никаких зрителей. Даже те, кому некуда было податься, выбрали для себя более интересные зрелища, нежели дело Берни ла Планта и банок с латексом.

Воришка быстро смахнул бумажник из кейса к себе на колени и, не спуская глаз с юристов и судьи, пересчитал банкноты. Ему следовало быть осторожным и не проявлять слишком большой жадности, чтобы не вызвать подозрения. Он мог стянуть только часть денег, но не все. Берни украдкой вытащил две банкноты по двадцать долларов и одну или две десятидолларовые бумажки и сунул их в карман, а бумажник швырнул обратно в кейс как раз перед тем, как Донна вернулась к своему столику.

— В чем дело? — сердито спросил Берни. — Виновен! Что это значит?

— Я добилась отсрочки вынесения приговора, — сообщила молодой адвокат.

— О Боже, какого приговора! — голос Берни дрожал от негодования. — Я невиновен!

В эту минуту Берни ла Плант действительно верил в свою невиновность. Таково свойство человеческой натуры.

Со скамьи, на которой восседал судья, раздался удар молоточка, призывающего к порядку.

— Господин ла Плант, — сердито заявил судья. — Меня убедили, что, принимая во внимание вашу непрерывную работу и отсутствие судимостей, вас можно выпустить под залог. Ваш денежный залог будет действовать еще шесть дней, начиная с этого момента. За вами будет наблюдать куратор из полиции, который даст мне рекомендации относительно вашего приговора.

Судья сердито посмотрел на Берни, который, как обычно, отвел глаза от испытующего взгляда судьи, и глаза его забегали.

— Я настаиваю, — важно продолжал судья, — чтобы вы использовали эти шесть дней для приведения в порядок своих дел в ожидании заключения.

Берни вздрогнул. В ожидании «заключения». Ему ненавистно было это слово. Затем он вновь услышал стук молоточка судьи, объявляющего судебное заседание закрытым. Как и слова судьи, этот глухой стук эхом отозвался в голове Берни ла Планта, как будто большие тяжелые ворота тяжело захлопнулись прямо перед его носом.

— В ожидании тюремного заключения… Что бы это означало? Что он имел в виду? — вопрошал Берни своего адвоката по дороге из зала суда к выходу.

— Это означает тюрьму, господин ла Плант, — ответила Донна О’Дей, поняв его вопрос в буквальном смысле.

Берни нетерпеливо махнул рукой и раздраженно посмотрел на адвоката; одетая в строгий деловой костюм Донна напоминала девочку, нарядившуюся в материнское платье.

— Нет, я понимаю, что он имел в виду. Но я не привык сидеть в тюрьмах, я рабочий человек,

— он нахмурился и закусил нижнюю губу. — Мне неприятно произносить эти слова, мисс Дей, но вам, похоже, надо избавиться от меня. В прошлый раз мой адвокат добился моего освобождения.

— Поэтому, я полагаю, окружной прокурор был столь непреклонен на этот раз, — заметила Донна.

Но у Берни не было настроения слушать причины.

— А как насчет апелляции?

Донна О’Дей удивленно подняла брови:

— Апелляция? У нас нет мотивов для апелляции, — она открыла свой кейс, вызвав тем самым дрожь, пробежавшую у Берни по позвоночнику. Но Донна вытащила какой-то документ, а не бумажник. Берни вздохнул с облегчением: она явно не заметила пропажи.

Он упрямо закусил губу.

— Вам надо отыскать эти проклятые мотивы, простите за вульгарность.

Адвокату, наконец, удалось разыскать в кейсе нужный документ.

— Сейчас нам следует сосредоточиться на отчете куратора из полиции, — сказала Донна.

Глаза Берни сузились.

— Вы хотите сказать, что, если он напишет благоприятный отчет, меня освободят? — тихо спросил он.

Донна опустила глаза и пожала плечами.

— Ну, по-моему, они вряд ли отменят приговор, — призналась она, продолжая рыться в своих бумагах.

— А мне можно продолжать работать, да? — Сам Берни был привязан к своей работе до мозга костей.

— А то я сказал, что болен, там думают, что у меня грипп.

— А сын Вашей бывшей жены — Джозеф?

Берни от неожиданности вздрогнул. Он не предвидел этого вопроса.

— А, сын, да… Как там его? Джо.

— Вы участвуете в его воспитании? — спросила адвокат.

— Участвую? О Боже, — справедливое негодование поднялось в душе Берни при этом вопросе, и его голос сорвался. — Вы наступили на мою больную мозоль. Зачем мне дали назначенного судом адвоката вместо… более опытного! (Черт побери его длинный язык. Он только хотел сказать: вместо настоящего адвоката.)

— Я понимаю, — обиженно сказала Донна. — Как часто Вы видитесь с сыном?

— Ах, очень часто, — солгал Берни и почти поверил в свою ложь.

— Я имею в виду — в последнее время?

При чем тут «в последнее время»? Берни наморщил лоб и задумался, прежде чем ответить:

— Когда последний раз видел сына? Не знаю. Думаю, в его день рождения. Когда же это было? В мае?

Донна О’Дей казалась потрясенной.

— А теперь уже ноябрь, мистер ла Плант. Прошло уже целых шесть месяцев.

— Вот так, как хотите, так и понимайте, — пожал плечами Берни.

Молодой адвокат обиженно сжала губы. Сама она происходила из большой дружной ирландской семьи, все члены которой любили и заботились друг о друге.

— Мне кажется, Вам следует навестить Вашего сына и попытаться добиться от Вашего начальника, чтобы он написал Вам хорошую характеристику, — посоветовала она.

— Моя бывшая жена не хочет, чтобы я часто виделся с сыном, — тихо ответил Берни. — Она считает, что я плохо на него влияю.

Когда Берни вспоминал об отношении к нему его бывшей жены, он начинал чувствовать себя неуютно, поэтому он старался пореже вспоминать об этом.

— Вы должны произвести хорошее впечатление, — продолжала Донна, — впечатление приличного человека, хорошего семьянина, который однажды случайно оступился.

— Вы правы, — согласился Берни. Но он терзался сомнениями: разве кто-нибудь поверит ему? Впервые в жизни над ним нависла угроза тюрьмы, и он дрожал от страха. Капли пота выступили у него на лбу.

Теперь настал черед Донны О’Дей почувствовать себя смущенной.

— Ах, — робко начала она, — мистер ла Плант, я знаю, Вы испытываете финансовые затруднения, но я… я имею в виду… те деньги, которые я Вам одолжила на прошлой неделе… Вы их уже потратили?

Берни настолько обезумел при мысли о внезапном «ожидании тюремного заключения», что признался Донне, что у него есть еще деньги, чего он никогда бы не сделал, будь он в здравом уме.

— Немного есть, — ответил он, доставая из кармана те десятки и двадцатки, которые он вытащил из бумажника Донны. — Вот они. Остальное я верну, как только смогу.

Он сунул деньги ей в руки.

Донна казалась удивленной, даже тронутой. Она не предполагала получить от Берни ничего, кроме извинений. И теперь ее нежное, неопытное, доброжелательное сердце растаяло перед патетичным извинением ее клиента.

— Я знаю, Вы испытываете финансовые затруднения, мистер ла Плант. Я не хочу забирать у Вас последнее.

Придя в себя, Берни забрал назад двадцатидолларовую бумажку.

— Вы правы. Лучше мне оставить их у себя, если я пойду погулять с сыном. — Он с нерешительностью то убирал пальцы от денег, то снова пододвигал к ним, хватая другую бумажку. Как он мог устоять?

— И… мистер ла Плант, — добавила Донна, стараясь говорить как можно деликатнее, — не могли бы Вы надеть что-нибудь поприличнее, когда пойдете к куратору? — она окинула критическим взглядом старый мятый плащ Берни, его жалкий спортивного покроя пиджак из твида, поношенную рубашку и мешковато сидящие i на нем брюки. Только туфли у него были новые, блестящие.

— Кроме того, не могли бы Вы побриться?

Берни был поражен. Побриться? Проведя пальцами по своему шершавому подбородку, он так и не сумел вспомнить, когда брился в последний раз. Вчера? Позавчера?

— Да, конечно, — пробормотал он. — Побриться, почему бы и нет? Все, что вы скажете. Здесь вы командир.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Хотите верьте, хотите, нет, но у Берни ла Планта был какой-то шарм. Даже теперь, когда жизнь сжимала его в своих тисках и давила на его плечи, как могучий старик, повелитель морей; даже теперь время от времени в нем вспыхивала искра этого шарма и обаяния. Например, у него была удивительная улыбка. Улыбался он редко, поскольку мало находилось причин для этого, но если он все же улыбался, все его лицо озарялось ею.

Хотя ему было уже под сорок, но в чертах страдающего лица и в его душе все еще сохранялись черты ребенка, которые иногда проявлялись. Берни не имел никакого понятия о своей улыбке и о ребячьем духе, скрывавшемся в нем, и это было хорошо, иначе он бы, наверняка, нашел способ извлечь из них выгоду в своей следующей афере.

Берни никогда не пользовался успехом у женщин, хотя у него и были какие-то романтические встречи; лишь одна женщина по-настоящему влюбилась в него и вышла за него замуж. Ее звали Эвелин. У нее был хороший характер, но ошибочные взгляды. Эвелин не стремилась вырвать двадцативосьмилетнего Берни из своего сердца, потому что она считала, что ей удастся вылепить что-то из этого очень сырого материала. Ей казалось, что благодаря силе своей любви она сумеет сделать из Берни такого человека, каким ему следует быть. Бедная Эвелин! Она видела, как ее мечты одна за другой обращаются в пыль и ее жизнь с Берни превращается в клубок обманов, извинений, его несоответствия роли мужа и отца. Все стало ясно уже вскоре после того, как они поженились.

Берни ничего не значил в этой жизни, и его не стоило сохранять для будущего. У него не было нравственных устоев, не было твердости характера, честолюбия, не было и честности в его жалкой душонке. Однако Эвелин задержалась в браке на некоторое время, поскольку глубоко в ее душе, подавляемая разочарованием, все же таилась искра любви к мужу. Только после рождения маленького Джоя Эвелин решила избавиться от Берни. Одно дело возиться и нянчиться со взрослым человеком, который ведет себя как капризный ребенок, и совсем другое дело — иметь настоящего ребенка с его реальными детскими потребностями и мужа, который отказывался стать взрослым и встретиться лицом к лицу с жизненными трудностями. Берни не смог справиться с ответственностью, которую на него накладывала роль отца. А Эвелин была не в состоянии управляться одновременно с двумя детьми.

В тот день, когда Эвелин бросила Берни, спираль его жизни раскрутилась с новой силой. Он предвидел это, как и многие другие неприятные события своей жизни. Он знал, что развод неминуем, но делал вид, что ничего не замечает, и окончательное решение Эвелин застало его врасплох. Ему было жаль потерять свою жену и сына, свой дом, но во всем этом была жестокая неизбежность, и он принял ее. Такова твоя жизнь, Берни ла Плант. Кроме того, в одиночку он двигался вперед быстрее.

Он по-своему продолжал любить Эвелин, но прекрасно понимал, что бесполезно пытаться убедить ее в этом. Взаимоотношения Берни с Джоем можно было, в лучшем случае, назвать весьма поверхностными. Во-первых, Берни понятия не имел о том, что значит быть отцом. Во-вторых, он не знал, как вести себя с сыном, что говорить ему. Испытывая искреннюю любовь к ребенку, он в то же время винил себя за то, что отказывает сыну в чем-то очень личном.

И, поскольку Берни всегда предпочитал оставаться самим собой, он сжег в себе чувства к Джою. Ему было вполне достаточно знать, что где-то на свете у него есть сын, носящий его фамилию, с большими, темными, как у Берни, глазами, черными волосами, такой же тощий и узкоплечий, как он, с вытянутым подбородком. Слава Богу, нос ребенок унаследовал от своей матери. Но, несмотря ни на что, Джой ла Плант обожал своего отца, и даже расстояние между ними делало Берни привлекательнее в глазах Джоя — этакой романтической натурой, сильным, смелым и ловким. То, что Джой воспринимал Берни согласно своему обожаемому идеалу, сильно ранило Эвелин. Она желала для своего сына лучшей доли, чем мог предложить ему отец. Сюда входило достойное подражания поведение, которое никак не вязалось с Берни. Поскольку она не одобряла их общения и была благодарна Берни за то, что тот пренебрегает своим отцовским долгом, он почти не приходил.

Но сейчас Берни нужно было навестить сына, чтобы куратор из полиции увидел в нем отца. Таково было мнение его адвоката. Это ведь вполне нормальный поступок — навестить своего сына. У Берни осталось всего шесть дней на то, чтобы привести свою жизнь в какое-то подобие порядка, и свидание с Джоем должно было стать первым шагом первого дня.

Эвелин с сердитым видом и с большой неохотой отпустила пришедшего в восторг Джоя, отмытого до блеска, одетого в совершенно новое зимнее пальто. Ее огромные серые глаза предупреждали Берни: «Если ты причинишь ребенку какой-либо вред эмоциональный, психологический или физический, если ты не приведешь его обратно через несколько часов в том же виде, в каком тебе его отдали, я, Эвелин ла Плант, стану худшим из твоих ночных кошмаров».

Берни кивнул головой, переминаясь с ноги на ногу и отвел глаза от пронзительного взгляда Эвелин, успев оценить ее стройную фигуру. Эвелин все еще выглядела очень привлекательной.

Берни не ошибся, взяв сорок долларов у Донны. Посадив Джоя в свою расшатанную «Тойоту», он повез сына в зоопарк, частично из-за того, что туда принято было ходить разведенным отцам с сыновьями, но в большей степени потому, что туда пускали бесплатно.

Джой был на седьмом небе от счастья: вместе с отцом, да еще в зоопарке, как и другие мальчишки, только его отец лучше, намного лучше, чем у других ребят.

— Ах, папа, посмотри! — задыхаясь от восторга, кричал Джой, указывая на большого сердитого льва, полуспящего на бетонном возвышении. Одним своим огромным желтым глазом лев свирепо пялился на мир людей, так несправедливо упрятавших его в клетку.

— А посмотри сюда! — все тело десятилетнего Джоя вибрировало от возбуждения при виде черной пантеры, мерившей взад и вперед шагами свою тесную клетку и ударявшей по земле своим длинным и пушистым хвостом.

— Ведь если попасть к ней в клетку, она тебя задерет, да, папа? — мальчик нерешительно произнес слово «папа», поскольку редко произносил его.

Берни смотрел на пантеру с некоторым опасением. Достаточно ли прочны решетки, чтобы сдержать всю эту злобную силу и ярость? Зверь послал Берни такой зловещий взгляд, что тому стало не по себе, и Берни отвернулся.

— Да, — пробормотал он сыну. — Наверное.

Но Джой молча покачал головой. Он был уверен, что его папа смог бы победить эту пантеру, если бы захотел. Берни просто скромничал.

Часа два они гуляли по зоопарку, переходя от одной клетки к другой. Видели, как высокие жирафы проворно достают листья с вьющихся деревьев своими длинными языками; наблюдали, как грелся на солнышке в бассейне наполовину высунувшийся из воды гиппопотам; любовались длиннохвостыми обезьянами, выбирающими друг у друга блох и поедающими их. Берни ощущал близость к сыну, но, как всегда, мысль о том, что он не может оправдать ожиданий мальчика, оставляла у него в душе чувство вины, которое портило удовольствие от их общения.

Джой никогда ни о чем не просил Берни, поэтому лишь тогда, когда сам Берни проголодался, он понял, что мальчик, должно быть, умирает с голоду.

«Тойота» «откашлялась» и медленно поползла к гамбургерной, где часто бывал Берни; усевшись за столик, они заказали себе гамбургеры с сыром, жаркое и лимонад.

Сидя рядом с отцом, как и другие дети, Джой разоткровенничался и болтал вовсю о своей жизни.

Может быть, даже слишком разоткровенничался, потому что вскоре он уже рассказал Берни о новом друге Эвелин.

Берни нахмурился: это было новостью для него. После развода у Эвелин не было любовных приключений, по крайней мере, Берни не знал о них.

— Послушай, этот тип, ну, тот, с которым встречается твоя мать, он пожарник? — спросил Берни. — Как там его, он когда-нибудь остается у вас ночевать?

Джой откусил большой кусок гамбургера и измазал соусом подбородок.

— Иногда — вежливо ответил Джой. — Его зовут Эллиот. Он однажды спас жизнь человеку, вытащил его из огня.

Берни еще меньше понравилось это сообщение, и он еще сильнее нахмурился.

— Правда? Он герой, да? А он в Наме был?

Джой казался озадаченным.

— Наме? А что это такое?

— Была такая война во Вьетнаме, — ответил Берни. — Ну, ладно, не важно.

— А ты был там? — с надеждой спросил Джой, мечтая найти черты героизма в своем отце.

— А ты разве не видел фотографию?

— Какую фотографию? — глаза Джоя загорелись.

— Меня в военной форме, — грустно ответил Берни. — Она раньше стояла над камином. (Эвелин, должно быть, выбросила ее, вместе со всеми их общими воспоминаниями, — подумал Берни с острым разочарованием.)

Его больше не было в их квартире ни в буквальном, ни в переносном смысле. Их дом стал теперь совсем другим, он с трудом узнал его. Берни понял, как мало он знал о жизни Джоя, в которой он когда-то в какой-то мере участвовал. Он также осознал, как редко виделся с сыном, почти не общался с мальчиком, который так сильно его любил.

Джой покачал головой, он никогда не видел фотографию папы в военной форме. Но его глаза блеснули гордостью, и Берни вновь ощутил то щемящее чувство вины и ненависти к себе. Он был фактически чужим для своего сына. Как низко может пасть человек!

Но все же нельзя было сказать, что ему нечего было предложить Джою. Берни обладал жизненным опытом. Без сомнения, он мог поделиться с Джоем настоящим умом-разумом, который имел большую ценность, чем вся та ерунда, которой пичкают в книгах. Он мог передать сыну свою собственную мудрость. Взять, к примеру, настоящий момент, когда оба они, отец и сын, отправились в мужской туалет в гамбургерной и справляли малую нужду в писсуары. Если уж Берни знал что-то наверняка, так это как надо писать, и разумный отец считал своим долгом поделиться этой жизненно важной информацией с сыном.

— Когда ты хочешь помочиться, малыш, подойди поближе, чтобы не намочить туфли.

Джой слушал с важным видом, его глаза светились, когда он впитывал отцовскую мудрость.

— Сейчас для тебя это неважно, потому что на тебе кроссовки, но когда на тебе будут хорошие дорогие ботинки, ты не обрызгаешь их, ты будешь беречь их.

Берни с нежностью посмотрел на свои собственные ботинки, которыми он гордился, отличные кожаные ботинки, влетевшие ему в кругленькую сумму — в сто долларов! Берни всегда питал слабость к хорошей обуви. Он считал дорогую обувь признаком настоящего джентльмена.

Оба они, отец и сын, стояли рядом.

— Ты возьмешь меня куда-нибудь в следующий выходной? — с надеждой спросил Джой.

— Я буду занят, — ответил Берни, которого запросто могли упрятать в тюрьму на будущей неделе. Оставалось всего шесть дней, и за это короткое время ему предстояло собрать по крупицам воедино всю свою потерянную жизнь.

— У меня кое-какие деловые проблемы, а что такое? — он замолчал, так как Джой нагнулся под одно из сидений, поднимая что-то е полу.

— Кто-то бумажник потерял, — сообщил Джой, взяв его и показывая отцу.

Берни протянул руку и резко выхватил черный кожаный бумажник у Джоя. Заглянул в него — там оказалось немного денег: пара пятидесятидолларовых банкнот, одна или две пятидолларовые бумажки и несколько кредитных карточек, которые могли пригодиться.

— Мы должны вернуть это, папа? — спросил Джой.

Как тут объяснишь десятилетнему мальчику, что в жизни все не так просто.

— Ну, мы могли бы вернуть его управляющему…

— начал Берни, и Джой кивнул.

— Но, с другой стороны, — продолжал Берни, быстро выводя мальчика из туалета и через выход к автостоянке у кафе, — если отдать управляющему, то он присвоит деньги себе, а бумажник выбросит. Многие люди, занимающие руководящие посты, имей в виду…, конечно, не все… — это плуты и шарлатаны. Нет, мне пришла в голову лучшая мысль.

— Он украдкой взглянул на Джоя, чтобы увидеть, как тот воспримет его слова. Мальчик слушал его внимательно.

— Я хочу сделать с этим бумажником вот что. Завтра, когда я пойду в офис, я попрошу секретаря позвонить этому парню, там есть его водительские права. Когда он придет ко мне за своим бумажником, я потребую у него вознаграждения для тебя. Ведь это ты нашел бумажник. Ты хочешь получить награду, правда?

— Да, конечно, — ответил Джой.

Когда они пересекали автостоянку, им навстречу попалась бездомная женщина в лохмотьях, толкающая перед собой две тележки, доверху нагруженные жалкими пожитками. Осенний ветер пронизывал ее сквозь лохмотья до костей, и она дрожала от холода. Увидев мужчину с мальчиком, она с надеждой улыбнулась, показывая красные воспаленные десны с зияющими провалами, где должны были бы быть зубы.

— Простите меня, сэр, — начала она, протягивая потрескавшуюся и невероятно грязную руку. — У вас нет лишней мелочи?

— Нет, — грубо рявкнул Берни. Он торопливо обогнал ее, подталкивая плечом Джоя впереди себя. Мальчик оглянулся на несчастную женщину, и Берни понял, что выглядит слишком бесчувственным в глазах Джоя.

— Нужно бороться с искушением быть с ними слишком добрыми, — торопливо объяснял он. — Многие из них — аферисты, пользующиеся отзывчивостью твоего сердца, а сами финансово устроены лучше, чем мы.

— Правда? — мальчик явно сомневался, думая о том, какой несчастный вид был у этой старой женщины с мешками.

— Можешь мне поверить, — ответил Берни.

Тут они подъехали к тому месту, где Берни решил оставить свою «Тойоту». Модель 1981 года, с пробегом почти четыреста тысяч миль, доживала свои последние дни. Но Берни, тем не менее, держал ее на замке, как будто машина была новая, как будто ворам придет в голову украсть ее. Им еще приплатить надо за то, чтобы они взяли ее на буксир.

Нащупав ключи, он с трудом вставил правый ключ в ржавый замок.

— Нужно не забывать о главном, — излагал сыну свою философию Берни ла Плант. — Звучит слишком грубо, черт побери, прости меня за эту грубость… Мы все живем как в джунглях, а главное в джунглях — не высовываться. Понял? Не высовываться.

Отперев «Тойоту», он посадил Джоя и решил поскорее смыться, пока владелец бумажника не хватился пропажи.

Когда машина, задыхаясь, поползла по шоссе к дому Эвелин, Берни ощутил нечто вроде грусти. Возможно, в ближайшие несколько лет это была его последняя встреча с сыном, и мысль об этом подействовала на Берни угнетающе. Было что-то такое в детской душе Джоя, его искренней привязанности к отцу, что трогало те струны души Берни, которые он предпочитал не задевать. Чувства к Джою причиняли Берни боль. Ему больно было даже просто находиться в атмосфере такой невинности и доверия.

Они молча проехали несколько миль, каждый погруженный в свои мысли. Для Джоя это был незабываемый день, проведенный в обществе человека, которого он считал своим кумиром, такого мудрого, бывшего солдатом на войне и, возможно, героя; человека, знавшего, как надо писать и что такое честность, и даже хотевшего добыть вознаграждение для своего сына за то, что тот нашел бумажник.

— Сейчас поворот, да? — вдруг спросил Берни.

Мальчик кивнул, опечаленный тем, что встреча подходит к концу.

Берни ощутил его печаль и даже немного огорчился.

— …Послушай, Джой, я хочу тебе сказать… мне было приятно провести с тобой время.

— Ты бы мог сводить меня в кино в четверг вечером, — тихим голосом, без особой надежды на успех предложил Джой. — Если у нас в пятницу не будет уроков.

— Ну, я бы с удовольствием… — ответил Берни.

Лицо мальчика осветилось, но снова погрустнело, когда отец добавил:

— Дело в том, что у меня деловые проблемы беседа с юристами и тому подобная ерунда.

Как он мог рассказать сыну правду? Их отношения бы испортились из-за этого.

Джой кивнул и опустил свои черные, цвета маслин, глаза, всем своим видом показывая неприятие этого факта. Чувствуя себя виноватым, он более, чем всегда, походил на Берни, и даже сердце отца будто перешло к мальчику.

— Но я подумаю над твоим предложением, — оживленно сказал Берни. — А сейчас нам важно вернуться вовремя домой, чтобы не огорчать маму. Ведь она просила вернуться вовремя? Пунктуальность! Ты должен быть пунктуальным, — сказал

Верни, передразнивав Эвелин, вспомнив, как тысячи раз слышал от нее эти слова. Джой кивнул и усмехнулся.

— Ты должен быть пунктуальным, — повторили они уже хором, вместе передразнивая Эвелин.

— Она всегда ругала меня за опоздания, — сказал Берни. — Но я ведь не считаю, что пунктуальность не важна.

— Вот, — показал Джой, — поворот.

Берни повернул руль, не очень веря в то, что машина повернет.

— Правильно, спасибо тебе. А я чуть было не пропустил его. Спасибо тебе, дружище.

«Дружище». Джой просиял: Берни назвал его «дружище»! Он и его отец были друзьями. Они встретились взглядом и улыбнулись друг другу, и Берни ла Плант почувствовал, как то знакомое чувство вины, смешанное с чувством собственной неполноценности, сжало его сердце. Он по-своему любил сына, да, он действительно любил Джоя, но наивная вера мальчика в отца действовала Берни на нервы.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Оставив Джоя с Эвелин, Берни занялся куда более неотложным делом. В бумажнике, который сын подобрал в туалете, было несколько кредитных карточек, в том числе и золотая с наивысшим кредитом, а это чего-то стоило на нерегулируемом рынке ценных бумаг. Но ему следовало поторопиться, пока тип, потерявший бумажник, не обзвонил свои компании, не предупредил их о пропаже кредитных карточек и не аннулировал их.

Прежде всего он подрулил на своей «Тойоте» к уличному телефону-автомату и позвонил Банни, мелкому доносчику и подлецу, поддерживающему небезупречные связи с улицей. За пятьдесят долларов Банни был готов рассказать вам, кто что собирается купить, а за дополнительную сумму он даже мог организовать для вас встречу. В важных деловых вопросах подобного рода Банни часто выступал у Берни в качестве секретаря.

Берни выслушал от Банни список имен потенциальных покупателей кредитных карточек. Два имени, которые Банни особенно навязывал ему, были Берни незнакомы.

— Эспиноза и Варгас? Это их настоящие фамилии? — осторожно спросил Берни.

— Конечно, нет, — крикнул Банни. — Если бы это были их настоящие фамилии, зачем бы они стали покупать кредитные карточки? — Он захохотал над своей шуткой.

— Да, о’кей, — пробормотал Берни. — Скажи им, чтобы они сегодня пришли на встречу в «Шэдоу Лоундж». В восемь или восемь тридцать вечера. И пусть захватят с собой деньги.

— А мои шестьдесят?

— Ты получишь их. Как только я заключу сделку.

— Твои дела, кажется, идут на лад. Я не позволю снова надуть меня, Берни. Так не делают, ты понял меня?

— Да, я понял. Запомни: сегодня вечером в «Шэдоу Лоундж». Не подведи меня, Банни.

Берни, как-то сразу осунувшись, снова сел в «Тойоту». Он сильно волновался. Что-то в глубине души предупреждало его об опасности. Нутром он чувствовал, что это неразумный шаг — заниматься продажей украденных кредитных карточек, будучи на волосок от тюрьмы, когда до вынесения приговора ему осталось всего несколько дней.

— Они не украдены, я нашел их, — пробормотал вслух Берни самому себе. Но он понимал, что, если карточки пойдут в дело, они будут все равно что украденные. Кроме того, «укрывательство» даже «найденных» карточек каралось законом. Берни знал, что ему следует слушаться своего адвоката Донну О’Дей, делать то, что она посоветовала ему, то есть собрать воедино лоскутки своей жизни, чтобы та приобрела респектабельный вид, но он не мог устоять перед искушением получить легкие деньги. Эти кредитные карточки свалились на него, как небесный дар. Было бы неблагодарностью, даже грехом, упустить такой случай. Кто знает? Если сделка окажется удачной, ему, быть может, удастся зашибить пару сотен за проданные карточки. Золотая карточка может запросто пойти за сто долларов, а у Берни каждый пенни был на счету.

Берни ла Плант часто ссылался на свой липовый «офис», но если он и был у него, то это «Шэдоу Лоундж», место, где он совершал свои сделки. Это был гриль-бар для рабочего люда на окраине города. Берни действительно чувствовал себя своим человеком в этом слегка затрапезном мужском баре с низкими ценами и фотографиями знаменитых спортсменов на стенах. Здесь относительно спокойно можно было вести финансовые дела, так как не было назойливых посетителей, норовящих заглянуть через плечо. Владелец и бармен, весельчак с детским лицом по имени Чик, чьей фамилией Берни никогда не интересовался, был очень приветлив и дружелюбен, с удовольствием болтал с посетителями об обычных делах, но знал свое место и никогда не лез в душу. Многие из сомнительных сделок Берни заключались в этом баре; Чик всегда делал вид, что его ничего не касается, пока Берни соблюдал тишину и не провоцировал полицию.

Знакомый запах несвежего пива подбодрил Берни, когда он около восьми пятнадцати вечера пришел в «Шэдоу Лоундж». На улице шел сильный дождь, настоящий ноябрьский ливень; в баре почти никого не было, и Чик стоял на своем обычном посту за стойкой бара, с тряпкой в руке, протирая полки и одним глазом следя за футбольным матчем по телевизору, стоящему на одной из полок для ликеров.

Увидев Берни, Чик обрадовался, лицо его засветилось:

— Берни! Откуда ты взялся, приятель?

Берни обвел взглядом бар, просмотрел все столики и кабины в поисках своих новых знакомых.

— Тут меня никто не искал, Чик? Испанистого вида парни?

— Испанистого вида? — повторил за ним Чик, покачав головой.

— У нас деловая встреча. Налей мне, пожалуйста, семь и семь.

Берни проверил часы, и на лице его отразилось беспокойство. Кредитные карточки с каждой минутой теряли свою силу. Если эти два потенциальных покупателя сегодня не придут, проклятые карточки можно будет с таким же успехом выбросить. Сунув руку в карман, он достал двадцатидолларовую бумажку и положил на прилавок. Чик с легким удивлением взглянул на деньги, ставя перед Берни высокий бокал с «Сиграм Сэвен Краун» со льдом и «Сэвен АП». Обычно Берни давал ему не больше пятерки; двадцать долларов считались здесь крупной суммой.

— Что случилось? Ты не приходил сюда пять дней…

Берни нахмурился. Вопрос был щекотливый, ему даже не хотелось говорить об этом.

— Дело в том, что я приземлился на копчик в самое дерьмо! Кроме того, у меня неприятности с законом… Никто не спрашивал меня? — он нервно оглянулся, снова всматриваясь в слабо освещенные кабины.

— Нет, — ответил Чик. — Неприятности с законом? Но ведь у тебя хороший адвокат, — заметил он, всегда готовый поддержать беседу.

Берни с горечью улыбнулся:

— Мой адвокат! Да она только что окончила юридический колледж, всего на несколько лет старше моего сына, Бога ради!

Чик высоко поднял брови, и его напоминающее полную луну лицо выразило изумление:

— У тебя есть сын? У тебя? Сколько ему лет? — Мысль о Берни в роли отца ребенка была достойна того, чтобы ее занести в книгу.

— Может быть, девять, — угрюмо ответил Берни, считая в уме по пальцам. — А может, десять. Да, десять. Хороший парень.

Берни ла Плант — отец. Никогда не перестаешь удивляться чудесам. Чик опустил тряпку и посмотрел на своего приятеля.

— Так что, твоему адвокату тоже десять лет? — усмехнулся он.

— Так получилось. Моя бывшая жена с меня каждый месяц дерет деньги на алименты, — проворчал он.

Берни обернулся, когда дверь бара открылась и человек в плаще вошел в зал, направляясь к кабине.

— Вы, случайно, не Берни ла Планта ищете? — спросил его Берни.

Мужчина в ответ отрицательно покачал головой и заказал себе выпивку у единственной официантки, которую бар мог позволить себе.

Сын. У Берни ла Планта есть сын! Чик не переставал удивляться этой новости, старался внести ее в свой банк данных, но у него ничего не получалось.

— Я и не представлял, что у тебя есть сын.

Берни на минуту отключился от своих проблем и подумал о Джое, о тех часах, которые они провели сегодня вдвоем. Мальчик явно благоговел перед отцом, и это почтение основывалось главным образом на сплетении лжи, полуправды и притворства. Джой действительно был хорошим, воспитанным мальчиком, и ужасно, если бы он узнал, какой пропащий человек его отец.

«Не «если бы» он узнал, — подумал про себя Берни, — а «когда он узнает», — так вероятнее».

Эта мысль угнетала его все больше и больше.

— Дети… они такие юные, неопытные! — вслух задумчиво произнес Берни. — В детстве все мы думаем, что, вот, подрастем и станем замечательными людьми, а не такими мудаками, как остальные.

Произнося эти слова, Берни решил обязательно пойти в четверг с Джоем в кино. Почему бы и нет? Ведь он отец, не так ли?

Чик улыбнулся. Он увидел сейчас своего старого приятеля совсем с другой стороны. Подобная манера философствовать была так не похожа на Берни. Чик ни разу не слышал, чтобы Берни говорил о чем-то, не имеющем отношения к деньгам или выгодной сделке.

— По-твоему, мы все мудаки, да, Берни?

Но Берни снова глубоко окунулся в свои горькие мысли.

— Когда я был ребенком, я мечтал, что стану таким замечательным героем…

— Вы Берни Планта? — грубый голос прервал его размышления. Берни обернулся. За его спиной стояли два латиноамериканца — один повыше, другой пониже ростом, один с усами, другой с чисто выбритым лицом, но оба достаточно неприятные.

— Ла Плант, — поправил их Берни. — Берни ла Плант. Редкий экземпляр мелкого преступника, выдающий паре незнакомцев свое настоящее имя.

— А вы те самые ребята, вас вызвал Банни? —

Встав, он повел парочку к одной из дальних кабин. Варгас и Эспиноза подозрительно осмотрелись, проверили бар, но в конце концов неохотно проскользнули в кабину. Когда все трое уселись, Берни вытащил из кармана кредитные карточки и положил их на стол.

Латиноамериканцы молча и внимательно изучали их, поднося близко к глазам, терли их между пальцев, передавали их из рук в руки друг другу, чтобы удостовериться в их подлинности. Наконец, Эспиноза бросил карточки на стол и сказал резким противным голосом:

— Если этим карточкам уже три часа, то они устарели.

Берни сделал над собой усилие, чтобы метнуть в него честный, негодующий взгляд:

— Да он, наверно, еще не сообщил об их пропаже и не сообщит ближайшие два часа.

— Ты что, прямо у него из кармана их вытащил? — подозрительно поинтересовался Варгас. Берни неловко пожал плечами.

— Да, что-то в этом духе. Вы можете мне верить, это очень свежие кредитные карточки.

Латиноамериканцы с сомнением переглянулись, и затем все трое начали обсуждать сделку.

На следующий день в нескольких милях от «Шэдоу Лоундж», в центре делового района среди небоскребов, первоклассный репортер Четвертого канала Гейл Гейли брала интервью у Джеффри Броадмена, преуспевающего бизнесмена, мультимиллионера и спортсмена. Броадмен, человек сорока с лишним лет, с безупречными манерами, мило улыбался Гейл; свежий ноябрьский ветер ерошил его каштановые волосы и любовно разглаживал отворот его костюма, сшитого на заказ за четыре тысячи долларов. Они находились неподалеку от здания, где располагались брокерские конторы Броадмена.

За спиной Гейл молодой вездесущий оператор Четвертого канала Чаки держал наготове свою видеокамеру. Чаки был остроумный, проворный и очень талантливый молодой человек лет двадцати пяти, ум которого искрился за стеклами очков. Однажды поработав с Чаки, Гейл уже не хотела работать ни с кем другим,

— Но это бессмысленно, господин Броадмен, — говорила Гейл, поднося микрофон к его губам в ожидании ответа.

Броадмен улыбнулся на редкость приятной улыбкой. Когда он говорил, интонации его голоса, вызывали в памяти образы белых парусов, парящих над серыми неспокойными водами, запах первоклассной английской кожи, старые и высокие кусты цветущего рододендрона. Его низкий интеллигентный голос излучал довольство жизнью и даже роскошь.

— Если честно говорить, мисс Гейли, я и сам этого не понимаю, — Броадмен говорил откровенно, как будто ему нечего было скрывать, глядя прямо в глаза Чаки. — Все устроится, наши разногласия с органами безопасности и валютной комиссией благополучно разрешились. Думаю, что наш бизнес будет иметь успех.

Гейл смотрела на Броадмена проницательным взглядом. Высокая, длинноногая, очень изящная, молодая женщина лет тридцати, Гейл была одета в темно-красный замшевый костюм, подчеркивающий ее тонкую талию туго завязанным поясом. Краснокоричневые волосы Гейл были подстрижены и спускались волнами на высокий лоб. Да, Гейл была прелестна, очень привлекательна, и это имело важное значение в ее репортерской работе на Четвертом канале. Но не только это. Гейл Гейли была умна, честолюбива и трудолюбива, она была чертовски хорошим телерепортером, необычайно оперативным; обладала особым чутьем на интересные новости, чутьем, которое подсказывает репортеру, когда и где должно произойти что-то очень важное.

Но в наибольшей степени владела Гейл редким и особым талантом — умением донести историю до телезрителей, найдя в ней особую изюминку.

Из ее репортажей всегда можно было понять, что же кроется за видимым сюжетом, а это мастерство стоило миллиона долларов среди полнейшего невежества и словесной шелухи.

Вдруг откуда-то до Гейл донесся пронзительный вой приближающихся сирен. Со всех сторон орали переносные карманные приемники, неподалеку шумно работал приемопередатчик.

Гейл все это начало порядком надоедать.

— Мистер Броадмен, ваша жена и дети сейчас будут здесь. Вам не кажется, что…

Но Броадмен прервал ее и еще шире улыбнулся. Он говорил спокойно, с блаженным выражением лица:

— Думаю, что я преуспел в жизни — я хорошо себя чувствую, счастлив в браке, богат. Мне кажется, то, о чем мы сейчас говорили, — это вид отчаяния. У меня такое чувство, что все находится в упадке. В такое время, как наше, мне кажется, я имею право подумать и о себе. Это последнее, что я хочу сказать. Спасибо за то, что вы пришли сюда и дали мне возможность побеседовать с вами и с телезрителями.

После этих слов Броадмен спокойно сделал шаг вперед и, даже не оглянувшись, полетел вниз прямо с широкого выступа окна, с высоты шестидесяти этажей на верную смерть.

У Гейл от ужаса перехватило дыхание, и она инстинктивно отпрянула назад к выступу, где она и Чаки только что стояли рядом с Броадменом и разговаривали с ними последние десять минут его жизни.

— Боже мой! — воскликнула Гейл. — Чаки, снимай!

Она одной рукой прикрыла рот, пораженная своей автоматической реакцией репортера на самоубийство человека.

— Боже, я ли сказала это?

Чаки уже успел запечатлеть на видеопленку момент падения Джеффри Броадмена на землю, от его первого шага в пространство до толчка о землю; продолжал он снимать и тогда, когда вокруг тела уже суетились полицейские и врачи. Они засунули останки самоубийцы в черный резиновый пакет, а стоявшая рядом машина «скорой помощи» ожидала своей очереди, чтобы перевезти его, подобно Харону через реку Стикс, в морг.

— Да, у меня все отлично получилось, благодаря спортивной подготовке. Знаешь, Гейл, я всегда следил за мячом. Давай теперь ты скажешь небольшую преамбулу? Я сниму вон тот небоскреб, потом покажу тебя, потом падение…

Все еще в состоянии потрясения, но деловая, как всегда, Гейл кивнула. Она поднесла к губам микрофон и кивнула Чаки, давая ему знак начинать.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Начав свою карьеру в качестве переписчика в скромной городской газете, Джеймс Дикинс более тридцати лет затем из всех своих пятидесяти занимался репортерским делом: он начинал в ежедневной газете, а в настоящее время работал на Четвертом телевизионном канале в программе новостей.

При нем ежедневная сводка погоды превратилась из краткого сообщения, напоминающего газетный заголовок на первой странице, типа «Облачно, временами дождь, днем ясно. Температура до 40 градусов по Фаренгейту», в пятиминутную передачу, включающую дружеские послания, поздравления любимым и т. д.

Циничный до мозга костей, Дикинс знал в своем деле всех и вся, ни о чем не жалел, очень мало чему доверял и считал новости средством обогащения, как и любой другой продукт цивилизации двадцатого века. Будучи директором программы новостей на Четвертом канале, Дикинс был нужным человеком на нужном месте. Но, хотя ничто не способно было удивить его, он питал слабость к сенсационным историям. Как, например, последнее интервью Гейл Гейли с бизнесменом Джеффри Бро-адменом.

В офисе Дикинса четыре оператора следили за экранами мониторов. Дикинс, как обычно, бросил свой дорогой пиджак на спинку стула. Здесь же находился менеджер станции, Чарльз Сэмптон Уоллес, внешне совершенно непохожий на директора программы новостей, и почти на целую голову ниже, чем шестидесятичетырехфутовый Дикинс. Уоллес выглядел необыкновенно благовоспитанно в своем гарвардском галстуке и костюме от Пресса; казалось, его манера одеваться не изменилась с тех пор, как он был студентом. Отвисающая челюсть Уоллеса обычно не была заметна благодаря непременной курительной трубке. Уоллес уже пять лет назад бросил курить, и поэтому в трубке не было табака и она никогда не зажигалась, но на Уоллеса она действовала и как успокоительное средство, и была атрибутом мужественности, и он цеплялся за нее со свирепостью, которую редко проявлял в жизни. Остальные двое в комнате были оператор Чаки, принесший драгоценную видеозапись, и Куртис Эд Конклин, репортер Четвертого канала, цель жизни которого заключалась в том, чтобы догнать и перегнать Гейл Гейли. Директор воспринимал двадцатидвухлетнего Конклина в качестве мебели с ногами.

На маленьком экране монитора Гейл Гейли выдавала краткое резюме истории Броадмена. Ее красивое, выразительное лицо было обращено прямо к телезрителям. Видеокамера была явно неравнодушна к Гейл, лаская ее скулы и изгиб подбородка. Выражение ее глаз придавало искренность всем ее репортажам. Нос Гейл был прямым, но чуть вздернутым, хотя достаточно изящным для того, чтобы быть названным аристократическим. Но и этот ее нос не был самой замечательной чертой ее лица. Рот Гейл отличал ее от других прелестных дам на телевидении. Он был большой и чувственный, губы полные и натурального алого цвета. И когда Гейл улыбалась, на обеих щеках у нее обозначались ямочки.

Но сейчас она не улыбалась. На мониторе Гейл подводила итог трагическому окончанию человеческой жизни, и ее темные глаза, казалось, светились жалостью и горем.

— Самоубийство под номером 137 в этом году было совершено отнюдь не отчаявшимся бедняком или одиноким человеком, а преуспевающим бизнесменом, любящим семьянином, у которого на счету сорок миллионов в банке. Если отчаяние охватывает преуспевающего бизнесмена, то что же говорить о тех, кто живет на шестьдесят этажей ниже! Бездомные, голодные, приученные к наркотикам, ведут свою ежедневную битву за выживание. — Гейл смотрела прямо в камеру, будто ища у нее ответа.

— Репортаж для вас вела Гейл Гейли, Четвертый канал, с высоты в шестьдесят этажей.

Потрясенный Дикинс промычал что-то в знак одобрения.

— Что вы думаете об этом, шеф? — гордо спросил его Чаки. — Пока он летел первые двадцать этажей, я его держал в фокусе, все заснято четко, ясно.

— Да, снято прекрасно, Чаки, — Дикинс вынул кассету из монитора и отдал ее Паркеру. — Пожалуйста, проследи, чтобы она была показана в программе новостей в шесть и одиннадцать вечера и в семь утра.

— Уверен, что она сама подтолкнула его, — проворчал Конклин с позеленевшими от зависти глазами. — Чтобы заснять получше. По-моему, это глупое честолюбие.

Маленькое лицо Уоллеса побледнело:

— Подтолкнула его! О Боже! Не может быть!

— Он шутит, мистер Уоллес, — убеждал его Чаки. — Честолюбие тут ни при чем; на самом деле, Гейл страшно расстроилась из-за того, что Броадмена не удалось спасти. Она считала, что должна была сделать попытку…

— Сделать попытку? — в полном ужасе закричал Уоллес. — Нет, нет!

В этот момент в комнату впорхнула Гейл, элегантная и жизнерадостная, вполне довольная собой.

— А, привет, шеф, — бросила она Дикинсу. — Как тебе понравилось самоубийство?

— Нельзя было пытаться! — закричал Уоллес Гейл. — Ни в коем случае!

— Привет, мистер Уоллес, — Гейл казалась озадаченной.

— Он прав, — ответил Дикинс. — Это было бы непростительно, разговором:

— О чем вы говорите? Зачем мне надо было тянуться?

— Я сказал им, как ты огорчилась из-за того, что не удалось спасти Броадмена, — начал Чаки, но Дикинс прервал его:

— Спасать людей — это не наша работа, точно так же, как и толкать их.

Уоллес не совсем понял эту мысль.

— Ты бы не стала сталкивать его, правда?

Но Гейл ответила лишь на первоначальный вопрос Дикинса:

— Я не сказала, что считала необходимым спасти его.

— Разве нет? — удивился Уоллес.

— Я сказала, что можно было подумать о том, чтобы спасти его.

— Какой в этом смысл? — спросил Дикинс.

Этот вопрос мучил Гейл с самого момента самоубийства Броадмена. Могла ли она чему-нибудь помочь ему, предотвратить его прыжок? Может быть, найти подходящие слова? Проявить к нему больше сочувствия? А если бы ей удалось помешать Броадмену совершить самоубийство, какой в этом смысл? В конце концов, у человека всегда есть тысяча других возможностей, чтобы покончить с собой.

— Тогда бы я больше была похожа на человека в собственных глазах, чем на циничного репортера с каменным сердцем, — медленно произнесла она.

— И был бы неплохой репортаж с интригующим названием «Женщина репортер спасает самоубийцу-миллионера». Вряд ли это было бы профессионально, — съязвил Дикинс.

Гейл покачала головой:

— Ты просто терпеть не можешь сенсационные истории.

Дикинс проворчал:

— Ты села на свой билет.

Гейл вытащила из-под себя конверт с билетом на самолет.

— Билет? Какой билет? — спросил Уоллес, который всегда узнавал новости последним.

— Она улетает в Нью-Йорк получать премию «Серебряный микрофон», — Дикинс хотел сказать это с ноткой гордости, но у него не получилось.

— Серебряный микрофон! — с энтузиазмом присвистнул Уоллес. — Ты затмишь нас своей славой.

Гейл вновь покачала головой.

— Но я еще не получила эту премию. — Взяв билет, она стала внимательно его изучать. — Вижу, что ты взял мне обратный билет на рейс через час после торжественного вручения премии, — сухо заметила она Дикинсу. Мерзавец, он побоялся дать ей лишнюю минуту, несмотря на то, что ей придется получать награду для студии.

— Через час? — возмутился Уоллес. — Дик, ради Бога, ну дай ей провести вечер в Нью-Йорке, давай поселим Гейл с ее парнем в хорошем отеле.

— Она рассталась со своим парнем. Послушай, малышка, нам надо, чтобы ты поскорее вернулась обратно и продолжила расследование этого самоубийства, взывая к чувствам людей бессердечной столицы, — сказал Дикинс с саркастической улыбкой.

Гейл Гейли с отвращением сморщила носик. Она прекрасно понимала, на что намекает Дикинс:

— Накопать побольше грязи из жизни разбившегося миллионера — ты это имеешь в виду?

Дикинс пожал плесами.

— И это тоже, — признался он. Ничего не могло ускользнуть от Гейли, с завистливым восхищением отметил он. Она всегда ходила по лезвию бритвы.

Гейл решительно повернулась к начальнику станции:

— Поместят ли меня в хорошем отеле?

Уоллес просиял:

— Конечно. — Он всегда был рад одержать верх над Дикинсом, но ему редко выпадала такая возможность.

— Ладно, я пошла — улыбнувшись, бросила Гейл и направилась к двери.

— О’кей, черт побери, веселись, Гейл! — крикнул ей вдогонку Дикинс. Когда Гейл уже отошла на расстояние, откуда не могла его слышать, Дикинс повернулся к остальным. — Она прежде всего репортер, а уж потом человек. Держу пари на пятьдесят долларов, что она прилетит обратно первым же рейсом.

— Принимаю пари, — ответил Уоллес.

— Знаете, чего я не понимаю, — неожиданно вставил Чаки, — почему человек, решившись на самоубийство, просит об интервью с телевизионным репортером?

Чаки было всего двадцать пять лет, и поэтому подобный вопрос был ему простителен. Дикинс усмехнулся:

— Дело в том, что как бы он тогда узнал о своем самоубийстве, если бы не шестичасовые новости?

У здания муниципального офиса была всего одна стоянка, место на редкость неудачное. Берни ла Плант остановил здесь свою машину, тормоза завизжали при этом; Берни выключил мотор и вышел.

На Берни был рабочий комбинезон «Jumbby Super Carpet Саге» — фирмы, занимающейся уходом за коврами. Берни еще не проработал у Гамбли достаточно долго для того, чтобы заработать себе на собственный комбинезон, и его босс сомневался, что это когда-нибудь произойдет. Бросив взгляд на свои дешевые наручные часы, Берни обнаружил, что уже опаздывает на назначенную встречу. Последние несколько ярдов по коридору в офисе он уже бежал и прибыл на встречу потным и запыхавшимся. Едва ли его внешний вид являл собой картину опрятности и уравновешенности, к которой призывала его Донна О’Дей.

Патрик Дьюк, офицер-куратор полиции, не терял времени даром. Перед ним на столе лежали кипы различных документов с именем Берни ла Планта на них. Сердце Берни ёкнуло, когда он заметил это. Одному Богу известно, сколько в этой писанине всякой лжи.

Во время этой встречи с куратором полиции Берни должен был показать себя человеком, имеющим постоянное место работы, аккуратно выплачивающим налоги и хорошим отцом, который по чистой случайности, а не по своей вине оказался вовлеченным в незаконную сделку и скорее по незнанию, чем по преступным мотивам, нарушил закон и теперь взывает к милосердию Патрика Дьюка. Адвокат Берни очень ясно все это ему объяснила.

Поэтому, собственно, Берни и пришел сюда, но Берни всегда оставался Берни. Вскоре он забыл о цели своего прихода и начал обвинять правосудие, вместо того чтобы постараться заручиться поддержкой офицера-куратора полиции.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду под юридическими неувязками, господин ла Плант, — натянутым голосом произнес Дьюк. — Вас признал виновным суд присяжных.

— Да, — прервал его Берни, — но я хочу сказать, что эти легавые совершенно неправильно осветили всю картину. Вам знакомо понятие «цепочка улик?» Так вот, они все перевернули с ног на голову.

— Вашему адвокату следовало сообщить это суду, — указал Дьюк. — А теперь мы пытаемся доказать…

Берни начал терять терпение. То, о чем он хотел говорить с куратором, было гораздо важнее.

Голос Берни сорвался до крика:

— Дело совсем в другом! Из-за того, что мне не хватает средств, мне дали назначенного судом адвоката, Вы понимаете? Она еще ребенок, ничего не понимает. Настоящий адвокат помог бы мне выбраться отсюда, правильно собрав улики!

Патрик Дьюк изучал Берни холодным взглядом. У него не было ни капли сочувствия к этому назойливому, сердитому человечку, явно забывшему о цели их встречи (если она и была у него). С его делом все было ясно, приговор подписан, и Берни ла Планту был дан последний шанс оправдаться. Но он, похоже, был неспособен воспользоваться этим шансом.

— Мистер ла Плант, — твердым голосом сказал офицер-куратор полиции, — моя обязанность сегодня заключается в том, чтобы дать свои рекомендации при вынесении приговора, исходя из этой встречи с вами и других сообщенных вами сведений…

— Я и говорю вам, — опять прервал его Берни, его черные глаза ярко сверкали. — Я не преступник. Скупать краденое — разве это такое уж преступление? Разве я кого-то ограбил или убил? Нет, тюрьма не для таких, как я. Тюрьмы существуют для крутых парней, которые любят друг друга бить, для воров и насильников. Я ничего такого не делал!

Истерика прекратилась, Берни умолк, по лбу у него стекали капли пота — зрелище не очень обнадеживающее.

— Мне там не место, я не совершал ничего дурного!

Офицер-куратор полиции даже не потрудился взглянуть на него, а спокойно продолжал писать свои заметки по делу Берни. С упавшим сердцем Берни понял, что он только еще больше навредил себе, как всегда. Ему следовало послушаться своего юриста; даже несмотря на то, что у нее не было опыта, здравого смысла у нее было достаточно. Почти опустошив обычный арсенал своих средств, Берни решил воспользоваться последним оставшимся у него оружием.

— Послушайте. У меня есть сын, — начал он умоляющим голосом, стараясь не встречаться взглядом с Дьюком, — ему девять, нет, десять лет. Сегодня вечером я его поведу в кино после того, как освобожусь с работы; он боготворит меня. Если я сяду в тюрьму, что с парнем будет?

Берни краешком глаза взглянул на куратора, чтобы увидеть его реакцию на свои слова. Но нет, никакой реакции не было. Как обычно, Берни ла Планту всегда не хватало одного дня и одного доллара. Патрика Дьюка не тронули его слова.

Берни вспотел еще сильнее, он был в отчаянии. Что же это за куратор, если ему не жалко невинного ребенка?

— Я для него образец, понимаете? — обреченно кричал Берни.

Но все было напрасно. Берни упустил свой единственный шанс. Его длинный язык опять подвел его. Уж придется Берни через несколько дней танцевать тюремную польку с Билли Бобом Бубба, у которого татуировка на груди: «Рожден для электрического стула».

Но хотя Берни и не верил в это, винить за все ему надо было лишь одного себя.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Хотя внешне Гейл Гейли держалась независимо и беспечно, на самом деле она была возбуждена, как ребенок в цирке. Быть представленной к премии «Серебряный микрофон», профессиональной награде журналистов, от американской трансляционной ассоциации было для Гейл высокой честью. «За выдающееся мастерство в поисках правды», — гласила надпись на медали. Если бы Гейл получила ее, она бы действительно покрыла славой Четвертый канал, как заметил Чарльз Уоллес.

Работа была неординарной, удача сопутствовала Гейл, и трудилась она, не жалея себя, но она также понимала, что дело здесь не только в усердии и удаче, но и в ее репортерском таланте. Каждый вечер, глядя на себя в программе новостей, она замечала это, чувствовала это всем своим нутром, когда вела сенсационные репортажи и потом получала тысячи писем от телезрителей с выражением восторга и благодарности. Она знала, что и Дикинс такого же мнения о ней, хотя он редко хвалил ее. Поэтому нет нужды говорить, что ее еженедельный заработок был достаточно высок, что свидетельствовало о ее высоком престиже у директора программы новостей.

Поэтому не случайно Гейл была представлена к премии «Серебряный микрофон». Даже если бы она и не выиграла эту награду, уже только быть представленной к ней было высокой честью.

В течение всего полета в Нью-Йорк, сидя в салоне самолета, Гейл убеждала себя, что она вряд ли получит премию, что сейчас у нее нет шансов, может быть, в будущем году… Но втайне все же верила в победу. Мечтала о том, что будет стоять на пьедестале почета с «Серебряным микрофоном» в руках, признанием ее высоких заслуг со стороны коллег. И вот теперь мечта ее близка к осуществлению.

Она сидела на шикарной банкетке в танцевальном зале огромного отеля «Каталония». Ослепительно сверкали тысячи хрустальных свечек великолепной люстры. На Гейл специально сшитый к этому случаю парадный костюм за тысячу долларов. Всюду вокруг нее — смеющиеся лица. Гейл сидела там очень долго, пока вручались другие награды — за лучший репортаж о боевых действиях, за лучшую операторскую работу, за серию репортажей и т. д.

Последней присуждалась премия «Серебряный микрофон» за лучшую программу новостей. Присуждение этой награды обычно вызывало самые жаркие дебаты, и самым неистовым было соперничество за нее. Гейл слышала имена представленных к этой награде, в том числе и собственное имя, которые зачитывал руководитель сегодняшней торжественной церемонии Эдгар Мелленкамп, один из наиболее известных деятелей телевидения. Гейл была откровенно возмущена некоторыми кандидатурами, явно говорившими о коррупции, характерной для девяностых годов.

После того как были зачитаны все кандидатуры, приступили к показу видеозаписей претендентов.

Сюжет Гейл был о том, как городские средства, собранные из благотворительных пожертвований, вместо того, чтобы пойти на помощь бездомным людям, из-за неряшливости органов правосудия были растрачены на отдых определенных лиц на Карибском море. В репортаже назывались конкретные имена и украденные суммы. Прослеживался путь денег от пожертвователей к растратчикам. Гейл потратила много сил на то, чтобы найти необходимые факты. Силы коррупции чинили ей препятствия на каждом шагу, не желая, чтобы эта история была обнародована. Ей угрожали потерей работы, даже физической расправой, но это не испугало ее. Когда некоторые из ее тайных свидетелей отказались давать информацию из страха репрессий, ей удалось найти новых свидетелей. Телепрограмма получала аналогичные угрозы, но продолжала защищать Гейл с подачи Джеймса Дикинса и Чарльза Уоллеса, веривших в нее. Благодаря Четвертому каналу, сенсационные разоблачения Гейл Гейли имели огромный резонанс не только в Нью-Йорке, но и во всей стране. Были возмущены и простые люди, а еще больше представители правосудия, замешанные в этом грязном деле. Но как они ни старались дискредитировать Гейл, ее источники информации и ее телевизионную программу, им не удалось опровергнуть ни слова из репортажа Гейл, потому что каждое слово в нем было правдой.

Благодаря документально подтвержденному публичному разоблачению Гейл, большая сумма денег была возвращена в городскую казну и использована для нуждающихся людей; на эти деньги для них была куплена еда, одеяла, теплая одежда, предоставлен временный приют.

Смотря сейчас этот видеорепортаж, Гейл почувствовала прилив уверенности в себе. Действительно, это был хороший репортаж, изменивший жизнь людей. Разве не для этой цели нужен репортер? Пробить общественное равнодушие, изменить жизнь. Хотя и остальные видеозаписи были интересны, ее репортаж был высокой драмой. Он выделялся своей лихорадочной смелостью. И впервые Гейл подумала о «Серебряном микрофоне» как о вполне достижимой мечте.

Затем, как во сне, Эдгар Мелленкамп произнес вслух ее имя:

— Победитель конкурса — Гейл Гейли, Четвертый канал, Кук Каунти, штат Иллинойс — за ее разоблачения коррупции в высших кругах.

Как в тумане, Гейл услышала раздавшиеся аплодисменты; люди за ее столом улыбались ей, поздравляли ее, отовсюду к ней тянулись руки с дружескими рукопожатиями. Она встала, поправив юбку своего парадного костюма из шелковой парчи, и быстро пошла к пьедесталу, где ее ждал руководитель церемонии с долгожданным «Серебряным микрофоном». Немного дрожащей рукой Гейл взяла награду — маленькую серебряную копию настоящего микрофона — и крепко сжала ее в руке. Сделав глубокий вдох, она обвела взглядом всех присутствующих — многих коллег она знала, с другими не была знакома лично, но видела их работы. Внезапно ее переполнило чувство радости из-за принадлежности к этой славной профессии; она была одной из них, ее коллеги доказали это своей наградой.

Гейл привыкла к микрофонам и камерам, они помогали ей зарабатывать на жизнь. Но эти микрофоны и видеокамеры были совсем другие, и она вдруг почувствовала робость и смущение. Затем она посмотрела на «Серебряный микрофон», который держала в руках, и почувствовала гордость, чувство радостного удовлетворения, как после хорошо выполненной работы.

Это придало ей уверенности для выступления.

— Большое вам спасибо, — начала Гейл, высоко подняв «Серебряный микрофон». — Я благодарю вас за эту награду. Поскольку все мы здесь коллеги, вы знаете, какого труда стоит создать интересный сюжет на экране. Излишне объяснять, как много сделали оператор, редактор и директор программы новостей — всех не перечислишь! — чтобы я смогла получить эту премию.

Потом Гейл положила награду на пьедестал, взяла свою сумочку и что-то вытащила из нее, подняв высоко, чтобы все могли видеть. Это была луковица, обыкновенная, огородная луковица.

— Да, это луковица, — улыбаясь, сказала Гейл.

— Можно сказать, метафорический символ сенсации. Всего несколько часов назад на высоте в шестьдесят этажей я брала интервью у человека, который вдруг прыгнул вниз, совершив самоубийство. Он был счастлив, женат, преуспевающий бизнесмен, сорок миллионов в банке. Отличная история, потрясающая сенсация!

Длинными красными ногтями Гейл сняла с лука верхний слой кожуры.

— Смотрите, вот еще слой. А может быть, у него были внебрачные связи? Другая интересная история! — еще выше поднимая лук, она сняла еще один слой. В зале послышался одобрительный смех. — А может быть, его обвиняли в совращении малолетних? Опять сенсационная история!

Новый слой отделился от лука.

— А потом стало известно, что его обвиняли напрасно. Великолепно! Можно придумать и новые истории.

Теперь в зале стояла полная тишина, и пока Гейл снимала с луковицы все новые и новые слои, все присутствующие с неотрывным вниманием следили за оратором. Не было слышно даже звона серебряных ложек, кофейных чашек или бокалов для вина.

— Возможно, его любовница пошла на обман, чтобы поднять шум. Сногсшибательная история!

Луковица была теперь очень маленькой, очищенной почти до сердцевины.

— Мы непрерывно ищем, доискиваемся до истины, стремимся узнать всю жизнь человека, его семьи. Зачем? Потому что мы профессионалы, вот почему. — Гейл сделала драматическую паузу, ее темно-карие глаза неотрывно смотрели в зал, как в камеру. — Мы докапываемся до правды!

Она замолчала и вытянула перед собой руку, глядя на нее. Все присутствующие в зале тоже посмотрели на нее. Сейчас уже почти ничего не осталось в руке Гейл, кроме маленького комка мякоти. Гейл разломила ее и снова обратилась к своим коллегам; ее голос звучал уже по-другому, он был низким, наполненным чувством. Улыбка сошла с ее красивого лица, и его выражение стало серьезным.

— Но если окажется, что после всех наших мучительных усилий и исследований никакой правды-то и нет? Просто сенсационная история, один вымысел, другой, третий, как слой за слоем луковицы, и больше ничего не останется. И если так случится, имеем ли мы право в любой момент остановиться? Или мы должны продолжать идти вперед, копать, копать, копать слой за слоем, пока не уничтожим то, что узнали в самом начале?

Голос Гейл звучал так тихо, будто она говорила без микрофона, но каждое слово было отчетливо слышно.

— Я готова побиться об заклад, что все вы, как и я, мечтаете найти одну единственную историю, в которой не пришлось бы копать слой за слоем, извлекая все новую и новую грязь. Нет, нам всем нужна такая история, в которой с каждым новым расследованием выявляется что-то благородное, что-то дарующее нам вдохновение…

Гейл замолчала, поскольку ей больше нечего было сказать, после чего раздался гром аплодисментов, очень громких и долгих. Многие аплодировали стоя. Гейл также стоя слушала приветствия и, когда овация стихла, сказала:

— Благодарю вас, коллеги. Спасибо вам за доверие ко мне и за «Серебряный микрофон», — с этими словами она сошла с пьедестала.

Но Гейл не вернулась за свой стол. Вместо этого, переполненная счастьем и не желая делить его с кем-либо, она надела жакет и, сев в лифт, скоро оказалась на улице. Она прошла шесть длинных кварталов от «Каталонии» по западной части Манхэттена к своему отелю на Лексингтон-авеню. Дул сильный ветер, который становился еще резче и холоднее по мере ее приближения к реке, но Гейл не замечала ветра. Она возвращалась в отель, чтобы переодеться и упаковать вещи. Гейл не хотела оставаться на ночь в Нью-Йорке, она хотела немедленно вернуться домой, заняться расследованием истории Джеффри Броадмена. Гейл всегда была пс уши в работе, и работа недавно стоила ей четырехлетней связи с хорошим парнем, любившим ее, но начавшим чувствовать, что он занимает лишь второе место в ее душе после ее работы.

Действительно, Гейл была репортером-профессионалом, журналистом с творческой жилкой и стремилась к тому, чтобы ее репортажи отражали прекрасные, благородные аспекты человеческой души.

Если уж речь зашла о благородных аспектах человеческой души, то Берни ла Плант отчаянно старался перехватить где-нибудь пару долларов. Ничтожной суммы, которую Эспиноза и Варгас дали ему за кредитные карточки, едва хватило на пару стаканов выпивки и один ужин в «Шэдоу Лоундж».

Поскольку ни о каких доходах не приходилось и мечтать и перспектива тюрьмы приближалась с каждым часом, Берни решил продать кое-что из своих вещей. Если бы он не сделал этого, они бы исчезли сами по себе. Даже пятилетний ребенок поймет это, взглянув на владения Берни.

Но, приступив к ревизии своих вещей, Берни столкнулся с печальной пустотой. Он занимал три маленькие загроможденные комнаты, и если у него и была какая-то мебель, о которой стоило говорить, то она была еще меньших размеров и более гнусная, чем сами комнаты. У Берни был матрац и пружинная кровать, легкий стул с прогнувшимся сиденьем и что-то, напоминающее диван, но потерявшее свой вид еще до того, как Берни ла Плант однажды нашел его на улице и втащил в свою квартиру. Старый разбитый шкаф уже был здесь, когда Берни въехал сюда, и будет стоять, когда Берни не будет. Кому он нужен?

Правда, на полу лежало жалкое подобие ворсистого ковра, но ему было уже больше двадцати лет, так что о нем и вовсе не стоило бы говорить. Занавески на окнах были порваны, и на шторах были большие дыры, но, поскольку окна смотрели только на кирпичную стену, Берни никогда не беспокоился о том, чтобы их починить. Ну, довольно о его квартире и обстановке. Словом, она явно не была кандидатом оказаться на страницах «Архитектурного сборника».

Что же касается оборудования его туалета, то все оно, вместе взятое, стоило еще меньше, чем кожаные ботинки, которыми Берни так гордился. Остальная часть квартиры от пола до потолка была набита разным барахлом, на котором Берни многие месяцы старался нажиться. Когда какой-нибудь археолог через тысячу лет займется раскопками в квартире Берни, ему трудно будет понять, для чего нужны все эти коробки, но все они являлись историей его трудовой жизни. Коробку за коробкой он заполнял барахлом, которое тащил с работ, на которых ему пришлось работать. Например, пять фартуков, несколько десятков ложек и шесть ящиков фаянсовой посуды остались с тех пор, как Берни работал мойщиком посуды. Были там и ящики с машинным маслом и жидкостью для протирки ветровых стекол автомобилей, сохранившиеся с тех пор, как Берни в течение нескольких недель проработал механиком в фирме по очистке ковров, кстати, средства для их очистки были свалены ближе всего к двери. Нужно было двигаться с большой осторожностью, чтобы не задеть их.

Среди всего этого барахла было много такого, что пока не находило спроса, но в один прекрасный день могло быть продано, как-нибудь после дождичка в четверг. Как, например, двадцать настольных вентиляторов с гибкими лопастями, чистые видеокассеты, сделанные компанией, о которой никто никогда не слышал; зонтики, которые разваливались в первый же дождливый день. Ничто из этого ворованного хлама не пользовалось спросом в настоящее время, хотя если бы страховой инспектор увидел все это, его хватил бы удар.

Единственной вещью, которую можно было считать полной собственностью Берни, являлся телевизор. Нельзя сказать, что он был в лучшей форме, кроме того, принимал лишь пять каналов, но это был цветной телевизор с дистанционным управлением. Итак, Берни решил продать свой телевизор. А единственным человеком, который мог купить у него телевизор, был его сосед, живший этажом ниже — Сеймур Уинстон, — полный грузный мужчина, расхаживавший постоянно в нижней рубахе и рваных штанах, которые не сходились на его выпуклом животе. Уинстон был достаточно безобиден, временами даже мил. Три или четыре месяца назад он оказал всему дому несколько услуг, заменив, например, перегоревшие лампочки в подъездах.

— Я теперь ваш должник, — сказал ему Берни, и Уинстон стал периодически наведываться к нему. Конечно, телевизор не «Колесо фортуны» и сегодня, как назло, работал еще хуже, чем обычно. Последний шанс Берни ла Планта. Перебирая программы, Берни остановился на новостях. Странствующая торговка с какими-то лохмотьями на голове громко предлагала свой товар. Кожа на ее лице имела бледно-желтый цвет с оттенком зеленоватого и казалось, что у нее вокруг плеч была, как у эльфа, радуга.

— Цвет омерзительный! — проворчал Уинстон. — Посмотри, какая кожа!

Берни забрал у толстяка дистанционный переключатель программ и начал энергично перебирать программы.

— У обездоленных людей и должна быть такого цвета кожа. Посмотри, вот тебе кожа. Пожалуйста, телесные тона! — торжествующе объявил Берни. — Послушай, я бы ни за что не стал его продавать, если бы не эти проблемы с законом. Я люблю этот телевизор, это замечательный телевизор! Мне было бы очень жаль расстаться с ним и за двести пятьдесят долларов. Но мне нужны деньги, я обещал сегодня пойти с сыном в кино. Я и так опаздываю

— Берни залез в шкаф в поисках чего-нибудь приличного, что можно было бы надеть.

— Даю девяносто и ни цента больше, — хрипло сказал Уинстон.

— Девяносто? — Берни застал на месте со своими драгоценными кожаными ботинками в руках. Он не ожидал получить больше ста пятидесяти. Но девяносто? Настоящий грабеж!

А какой у него был выход?

— Уинстон, давай остановимся на ста. Он стоит по меньшей мере в два раза больше.

Уинстон проворчал что-то, подумал, затем кивнул.

— О’кей. Забирай его. Он твой. Пусть он служит тебе на здоровье, — Берни верил в то, что говорил. Затем, потянувшись за своим поношенным, спортивного покроя пиджаком, он заметил на полу коробку с дешевыми ворованными часами, точь-в-точь такими же, как у него на руке. — А как насчет часов? Хочешь купить еще часы?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В самолете, следующем рейсом 104 «Midwestern Airlines», было сравнительно мало пассажиров: хотя его салон был рассчитан на сто восемьдесят человек, в нем едва насчитывалось пятьдесят пять. Не очень-то подходящее было время для полета из Нью-Йорка в Чикаго. Самолет летел на высоте двадцать восемь тысяч футов со скоростью пятьсот семьдесят миль в час.

В салоне было тихо, лишь время от времени слышались отдельные слова пассажиров. Люди устали от полета, мечтали поскорее добраться до места назначения, завалиться домой и задрать ноги кверху. Среди пассажиров было несколько детей, летящих вместе со своими родителями. Через проход от Гейл сидел мальчик лет десяти со своим отцом; грудной малыш спал в задней части салона; а прямо перед Гейл сидела благовоспитанная девочка лет восьми по имени Калли, путешествующая со своей матерью Сьюзен. Гейл Гейли в своем любимом свободного покроя итальянском кашемировом жакете и хлопчатобумажных брюках для путешествий заняла три места в хвостовой части самолета. Большую часть трехчасового полета она то дремала, то составляла список вопросов по делу Броадмена. Порой она листала информационный журнал, но, несмотря на цветные иллюстрации, он не представлял для нее такого интереса, как телевизионные новости.

Полет уже подходил к концу. Меньше чем через час они должны были приземлиться на аэродроме «О’Наге».

Гейл взглянула на часы: Дикинс, должно быть, еще в студии, готовит одиннадцатичасовой обзор новостей. Она позвонит ему и сообщит, что уже почти дома. Он будет удивлен, но Гейл знает, что он обрадуется ее скорому возвращению. Дикинс заинтересовался делом Броадмена и явно считал, что за самоубийством бизнесмена скрывается нечто куда более серьезное. Она встала и направилась по проходу к носу самолета, где висел телефон дальней связи — удобное, но страшно дорогое удовольствие. Прекрасно. Телефон свободен. Опустив в щель телефонную кредитную карточку, Гейл набрала номер Джеймса Дикинеа. С нетерпением ждала, пока он снимет трубку. После того как раздалось четыре или пять гудков, трубку резко сняли, и голос Ди-кинса нетерпеливо прогремел:

— Да?

— Это я, — весело ответила Гейл. — Я выиграла.

Затем последовала пауза, во время которой Гейл почувствовала, что Дикинс старается обуздать свой энтузиазм и придать голосу прохладную интонацию. После этого он отрывисто сказал:

— Молодчина. Я горжусь тобой.

— Благодарю, — сухо ответила Гейл. Ей ничего не стоило соперничать с Джеймсом Дикинсом по части холодности.

— И чем тебя наградили? — засмеялся директор программы новостей. — Какой-нибудь ужасной памятной вазой?

— Нет, премия очень милая, — Гейл в ответ тоже засмеялась, — сделана с большим вкусом. Она порылась в сумочке и достала «Серебряный микрофон». — Тут написано: «За выдающееся мастерство в поисках правды». Ой, послушай, я хотела тебе сообщить, что лечу обратно самым ранним рейсом. Что?

Услышав последние слова Дикинса, Гейл вдруг в ужасе замолчала, выронив от волнения большую кожаную сумочку. Она упала на пол, и из нее выпали блокнот, расческа, губная помада, ключи, записная книжка с адресами, кошелек с мелочью и бумажник, из которого дождем посыпались кредитные карточки. У нее в руках остался лишь «Серебряный микрофон».

— Я говорю, чтобы ты не спешила, я поручил закончить дело Броадмена Конклину, — сказал Дикине, зловеще усмехаясь в трубку, поскольку Гейл не видела его лица.

— О чем ты говоришь?! — Гейл была так возмущена, что едва не кричала. — Как ты мог поручить это Конклину? Ведь не он брал интервью у этого бизнесмена. Конклин и близко не стоял к этой истории!

На другом конце провода Дикинс прикрыл рукой трубку, усмехнулся и подмигнул Уоллесу, а затем снова заговорил со своим знаменитым репортером:

— Гейл, ты собиралась немного побыть в Нью-Йорке, помнишь? Говорила о люксе за счет станции, хотела посмотреть шоу, возможно, лечь с кем-нибудь в постель. Что мне оставалось делать? — Протягивая руку Чарльзу Уоллесу, Дикинс потер пальцем о пальцы, что без слов означало: «Плати».

— Ну так я не в Нью-Йорке, я всего лишь в ста милях от «О’Наге», лечу рейсом 104! Через двадцать минут буду пролетать над твоей головой! Или ты в течение пяти минут забираешь у Конклина это дело, или, клянусь всем на свете, я сброшу что-нибудь тяжелое из самолета и проломлю тебе череп!

— О’кей, о’кей, — примирительно воскликнул Дикинс, у которого, конечно, и в мыслях не было поручить Конклину дело Броадмена.

— Ты сегодня вернешься, и я заберу у Конклина твой сюжет. Спокойного тебе полета, и прими наши поздравления с наградой.

Повесив трубку, он взял пятидесятидолларовую бумажку у Уоллеса и торжествующе засунул ее в бумажник.

— Что я тебе говорил? — ликовал он. — Все они, настоящие репортеры, таковы. Уж они не упустят свой сюжет.

Повесив трубку, Гейл наклонилась и начала собирать содержимое своей сумочки. Ей стала помогать маленькая Келли, довольная тем, что можно встать со своего места и быть кому-то полезной. Своими ручонками она легко доставала закатившиеся под сиденья вещи Гейл.

— Большое тебе спасибо, — улыбнулась Гейл. Прелестная девочка.

Мать Келли, Сьюзен, оглянулась:

— Вот еще одна кредитная карточка на полу, — дружелюбно показала она.

Гейл, поблагодарив, подняла карточку с золотой визой. Вроде бы все. Хотя лучше проверить все карточки, убедиться, что все на месте. Гейл вернулась на свое место и положила бумажник к себе на колени. Она очень любила этот бумажник, подарок ее бывшего друга. Дорогой и шикарный, сказал он, даря его ей, очень похож на тебя. Бумажник был из темно-красной сафьяновой кожи, гладкий, как шелк, и очень мягкий на ощупь, с золотым тиснением и небольшой эмблемой «Марк Крое». Гейл хранила в нем деньги, свои репортерские удостоверения, водительские права, а во многочисленных его отделениях — кредитные карточки. Она вынула одну за другой все карточки — они были одинаковые: десять отделений, десять карточек. Вроде бы ничего не пропало.

Внезапная яркая вспышка молнии озарила ночное небо, а следом за ней послышался громкий раскат грома. За окнами самолета начался дождь.

Пока «Боинг 727» летел в ночи, приближаясь к городу, Берни ла Плант вышел из дома, отпер свою старую «Тойоту» и включил мотор. Машина протестующе зашипела и закашляла, затем подала слабые признаки жизни.

Берни выехал со стоянки и направил машину к дому Эвелин, чтобы забрать Джоя. Завтра у мальчика не было уроков, и Берни собирался повести его в кино. Он не забыл своего обещания.

Берни ла Плант раздумывал, что было непохоже на него. Все это из-за того, что ему предстояло длительное отсутствие. Как долго продлится это «отсутствие», должен решить судья, но вне всякого сомнения, достаточно долго для того, чтобы Берни соскучился по своему сыну. Он уже скучал по нему.

Берни подумал, что Эвелин специально убрала его фотографию в военной форме. Почему она не оставила ее на месте, чтобы Джой мог видеть отца в лучшей форме? С ней бы ничего не случилось, если бы фотография осталась на своем месте.

Берни хотелось повернуть время вспять, тогда, быть может, он бы раньше занялся сыном, но эта идея не имела смысла, как и большинство идей Берни. Не было никакого пути назад. Ну, какого черта! Сегодня вечером они с сыном идут в кино, а все остальное неважно.

По радио обещали дождь, и Берни набросил поверх спортивного пиджака старый плащ. Он был без подкладки, поэтому в нем не будет слишком жарко, подумал Берни. И от дождя плащ почти не защищал, потому что был таким старым, что его водоотталкивающие свойства исчезли много лет назад. Но у Берни это был единственный плащ, а по радио обещали дождь. И, пока он ехал по шоссе, действительно начался дождь, сначала моросящий, а потом настоящий ливень со струящимися с неба потоками воды.

Широкие полосы дождя, подгоняемого ветром, обрушились на ветровое стекло машины Берни. Он включил «дворники», потом выключил, затем снова включил их. Ничего не помогало.

— Я знаю, почему идет дождь, — горько пожаловался Берни в никуда, — это я предсказал его. Дождь идет потому, что у меня «дворники» скособочились. Если бы они были в норме, проклятое солнце сверкало бы. Даже ночью!

Вглядываясь в темноту сквозь струящиеся по ветровому стеклу потоки дождя, Берни пытался различить уличные фонари, дорожные знаки, повороты — хоть что-нибудь. Но ничего не было видно. То и дело на несколько мгновений все озарялось вспышками молний.

— Вот так мне и надо, — со злостью думал про себя Берни. — Здесь меня и убьет молнией. Удача да Планта.

Какой ребенок не смотрит в небо, когда по нему летит самолет? Ему интересно, кто там летит в самолете так высоко над землей; встретится ли он когда-нибудь с этими людьми, и если встретится, то- как они узнают друг друга? Любой человек рано или поздно обращает свой взгляд на самолеты, летящие в вышине. Любой, но не Берни ла Плант. Одна из слабостей Берни заключалась в том, что он никогда не обращал свой взор к небу; его глаза были всегда устремлены на землю. Берни бы вам ответил, что это потому, что он ни разу не нашел на небе квотера[1], но это было лишь частью правды. В глубине души Берни боялся оторвать свой взор от того, где он сейчас, и посмотреть туда, где он, возможно, будет потом. Гораздо спокойнее оставаться здесь, где он мог ощущать твердую почву под ногами.

Но предположим на минуту, что сейчас нет никакого дождя, и Берни ла Плант не сидит в своей машине, безнадежно пытаясь понять, где поворот с этого сраного шоссе. Допустим, он остановился ясной ночью где-нибудь в чистом поле и смотрит на звезды. Не похоже на Берни, но забудем об этом на мгновение и продолжим наши предположения.

Итак, он стоит там, а над его головой проносится в небе Боинг, рейс 104, по пути в аэропорт. Пришло бы Берни в голову поинтересоваться, кто летит в этом самолете, какова жизнь этих людей, встретит ли он их когда-нибудь? Никогда. Никогда в жизни.

И все же Берни был далеко не глуп. Его можно было назвать потерянным человеком или вечным неудачником, но он обладал природным умом. Именно в ту минуту, если бы он посмотрел в небо., он мог бы узнать свою судьбу. У него могло появиться тревожное чувство, что нечто большое встает на его пути. Так оно и было на самом деле. Уже слышны были отзвуки судьбы. Она послала ему предупредительный зловещий красный свет из кабины 727-го. Эта судьба заставила второго пилота вдруг обратить внимание на приборы, с тревогой повернуть несколько ручек на пульте управления и разбудить первого пилота. Тот тоже пришел в волнение из-за того, что маленькая красная лампочка сигнализировала о проблеме с водой, может быть, о блокировке системы гидравлики. Это означало, что клапаны вышли из-под контроля, а без них самолет не сможет совершить нормальную посадку. Вот в чем было дело.

Пилот радировал на летное поле, что рейсу 104 придется совершить вынужденную посадку.

Судьба подводила «Боинг 727» все ближе и ближе к Берни ла Планту. Через несколько минут он пролетит над его головой.

Судьба приготовилась вмешаться в жизнь Берни и в жизнь Гейл и дать обеим особый поворот.

Судьба столкнула вместе самолет, его пассажиров и старую «Тойоту» Берни. И Берни не подозревал о том, что через несколько минут его судьба повстречается с самолетом и людьми на его борту, особенно с жизнью Гейл Гейли, и что его жизнь, ее жизнь и жизнь других пассажиров, дремлющих на борту рейса 104, навсегда переменится, и будет вписана новая глава в историю.

История заполнена различными гипотезами, начинающимися со слова «если». Если бы Александр Македонский родился в семье пастуха овец, а не в королевской семье, завоевал ли бы он мир? Если бы Британский парламент проголосовал за включение представительства от американских колонистов, была бы революция 1776 года? Если бы Адольф Гитлер преуспел в архитектуре? Если бы Ганди имел лучший аппетит?

Если бы не было дождя, эта история имела бы совсем другой конец. Если бы Берни не ехал вслепую из-за скособоченных «дворников», он мог бы избежать встречи с самолетом, которую уготовила ему судьба. Но Берни уплатил всего двести долларов за «Тойоту», купив ее с третьих рук за минимальную цену, и благодаря своей покупке сделал шаг в будущее, которого никогда не предвидел.

Если бы Гейл Гейли осталась на ночь в Нью-Йорке, если бы она пошла в театр или занялась любовью, у этой истории тоже было бы совсем иное окончание. Но Гейл была прирожденным репортером, «репортером до мозга костей», как охарактеризовал ее Дикинс. И эта ее решительность и честолюбие посадили ее в тот самый ряд и на то самое место в рейсе 104, скрепив печатью ее судьбу.

Все предыдущие поступки, совершенные Берни ла Плантом, подтверждали его несостоятельность как человека, мужа, отца, а теперь он неумолимо ехал к своему будущему, в точное место и время, где должна была свершиться его судьба. Берни не имел понятия о том, что судьба приготовила ему Единственное, что он знал, так это то, что из-за этой отвратительной, мерзкой погоды он пропустит проклятый поворот к дому Эвелин и безнадежно застрял в этом сраном дожде.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Внезапно загоревшееся электронное табло «Пристегните ремни» заставило Гейл вздрогнуть от неожиданности. Она отложила журнал, пристегнула ремень и посмотрела на часы. По часам было ясно, что время приземления еще не подошло. И, кроме того, у нее еще не появилось то характерное чувство слабости, какое бывает, когда самолет начинает снижаться. Гейл в недоумении посмотрела в иллюминатор в поисках земли.

Гроза все усиливалась. Потоки дождя били в фюзеляж, затрудняя видимость. Но вот, пока она всматривалась в пустоту, яркая вспышка молнии внезапно озарила небо, и Гейл попыталась при свете молнии различить огни аэропорта или фонари вдоль посадочной полосы. Ничего. Ясно было, что самолет еще не долетел до аэродрома. Страшно, — подумала Гейл с беспокойством, — очень страшно. Ее тренированное чутье подсказывало ей, что здесь что-то не так

— Дамы и господа, к вам обращается старший пилот. У нас имеются некоторые технические неполадки. Возможно, нам придется совершить вынужденную посадку. Примите меры предосторожности: пристегните ремни, а обслуживающий персонал возьмет на себя все остальное. Просим прощения за возможные неудобства.

Встревоженные пассажиры начали шептаться. Что случилось? Что означает объявление старшего пилота? Самолет попадет в аварию? Невозможно. Катастрофы — это то, о чем мы читаем в газетах или смотрим по телевидению в программе новостей. Это то, что случается с другими, а не с нами.

Гейл встретилась глазами со Сьюзен, сидящей перед нею; Келли уснула у нее на руках. Обе женщины обменялись настороженными взглядами. Оба бортпроводника — темноволосый молодой человек по имени Фредди Мур и очень привлекательная молодая блондинка Лесли Шугар стали по одному в каждом проходе, напротив входов в главный салон, чтобы все пассажиры видели их, и начали показывать, как вести себя во время вынужденной посадки.

— Проверьте, надежно ли вы пристегнули ремни. Затем обхватите руками переднее сиденье вот так, — показывала Лесли. — Можно использовать подушки или одеяла, чтобы…

— Мамочка, что случилось? — сонным голосом спросила Келли, проснувшись от звука голоса Лесли.

— Все в порядке, малышка, — ответила Сьюзен, обнимая дочку. Сьюзен и Гейл обменялись мужественными улыбками. Но в глазах Сьюзен был страх. Та же атмосфера страха ощущалась во всем самолете.

— Как только ваш парашют раскроется, вы должны держаться как можно дальше от самолета, на случай, если он загорится.

Загорится? Гейл почувствовала сухость во рту. И у других пассажиров она заметила побледневшие лица. Они старались держаться поближе друг к другу: отец, мистер Флетчер, обнял своего сына Ричи; пожилая пара, мистер и миссис Браун; Сьюзен обняла Келли; остальные молились вслух, надеясь на спасение. Внезапно до Гейл дошло, что у всех есть с кем поделиться тревогой, есть откуда черпать силу, кроме нее. Во всем самолете только Гейл Гейли была одна.

— Те из вас, кто сможет, должны помочь остальным, которые не в состоянии двигаться быстро, — продолжала Лесли совершенно спокойно, без страха и паники. Но, несмотря на это, всем пассажирам все яснее становилось, что их самолет в беде. Он попытается совершить вынужденную посадку. Но сможет ли? Все очевиднее становилась ужасающая возможность того, что рейс 104 может разбиться.

Ливень не прекращался. Он барабанил по крыше

«Тойоты», как «Хор протестующих», из-за чего у Берни страшно разболелась голова. Без включенных «дворников» он был не в состоянии увидеть даже свою руку, держа ее перед собой. Надо сделать что-нибудь. Берни свернул с шоссе и медленно подъехал к какому-то знаку у следующего поворота. Он пытался прочитать сквозь мокрое стекло, что же на нем написано, но не смог. Выругавшись, он вышел из машины и попал в водоворот.

Через несколько секунд его тонкий плащ промок насквозь, и Берни, стоя под дождем, дрожал, как мокрый терьер. Пока он старался разглядеть буквы на дорожном знаке, зубы у него застучали от холода. Но знак, хотя и находился прямо перед ним, оставался неразличимым, ибо дождь хлестал в него с такой силой, что никаких букв не было видно.

«Кошмар», — сердито простонал про себя Берни. Он не имел понятия, где находится. Мало того, вернувшись к машине, он обнаружил, что одна из фар погасла. Замечательно, просто замечательно.

Вымокший до нитки, Берни забрался в машину и занялся подсчетом свалившихся на него благодеяний.

1) Он заблудился;

2) Дождь лил как из ведра;

3) «Дворники» не работали;

4) У него осталась только одна фара;

5) Сам он промок и замерз и теперь, наверняка, схватит воспаление легких;

6) Эвелин наверняка убьет его, когда он, наконец, появится, за то, что он опоздал.

7) Джой еще раз будет разочарован своим отцом.

И все из-за того, что он захотел быть верным своему слову и пойти с сыном в кино. Единственное, что теперь оставалось Берни, это съехать с этого проклятого шоссе, попасть на другие улицы, по которым он смог бы узнать дорогу.

Он снова включил мотор. Машина кашлянула, но отказалась проявлять другие признаки жизни. Чертыхаясь, Берни повернул ключом один раз, другой, третий, но машина не двигалась.

Он в отчаянии сердито стукнул по колесу.

— Скорей! Я уже опаздываю! Не оставляй меня здесь, ради всего святого! Сейчас не время! — Берни сделал глубокий вдох и снова крутанул ключ. На этот раз зажигание сработало, и мотор чуть-чуть очухался. Задыхаясь и давясь от кашля, «Тойота» свернула с шоссе на неосвещенную дорогу.

Берни не представлял себе, куда ведет эта дорога.

Ее пересекала небольшая мелкая речка, бедный родственник могучего Иллинойса, через нее был перекинут однопролетный автомобильный мост. Из-за дождя речка была полна до краев, глубже обычного, и течение ее стало более быстрым. Теперь и дорога и мост были совершенно пустынны. Действительно, вечер был жутким.

Пассажиры рейса 104 также были в ужасе от предстоящей вынужденной посадки; хотя внешне они казались готовыми на все, ни один из них не был готов осознать возможность неминуемой гибели. Да и как могли они осознать? Всего несколько минут назад у них на уме были абсолютно другие проблемы: Сколько еще времени пройдет, пока я доберусь до дому и окажусь в постели? Не забыл ли я, уезжая, выключить всюду свет? Удастся ли мне разыскать свой автомобиль на стоянке аэродрома в такой дождь? Не потерял ли я ключи? Хватит ли у меня денег на такси? Были ли какие-нибудь важные телефонные звонки, пока меня не было?

Теперь же их мучило одно: Удастся ли мне пережить все это? Выживет ли кто-нибудь из нас или мы все погибнем?

Самолет быстро терял высоту. Дождевые потоки бушевали за ветровым стеклом и бомбардировали корпус. То и дело вспыхивали молнии, и после каждой вспышки слышались вскрики пассажиров, стремящихся держаться ближе друг к другу. Дети, в том числе и Келли, плакали навзрыд, и где-то в хвосте самолета, не переставая, плакал грудной ребенок, хотя мать напрасно пыталась успокоить его.

Гейл вдруг почувствовала приступ тошноты из-за резкой потери самолетом высоты и из-за леденящего душу страха, но она стиснула зубы. Я не собираюсь сдаваться сейчас, сказала она себе. Мне нужно только сосредоточиться на том, чтобы прожить еще несколько минут, не говоря уже о том, чтобы выжить. Так или иначе, скоро все кончится.

Гейл подняла голову и встретилась взглядом с

Лесли Шугар. Лицо той было мрачным, но она не произнесла ни звука. Она смелая, эта Лесли, подумала Гейл, и я должна держаться так же. Гейл для смелости обхватила себя руками. Когда самолет ударился о землю, это было равносильно ужасному концу.

— Давай, давай! — подгонял свою машину Берни. Она издавала похожие на предсмертные хрипы звуки. Дорога от дождя стала очень скользкой. Берни уже ехал по мосту через разбухшую от дождя реку. Дряхлая машина теперь мчалась как сумасшедшая. Не прошло и нескольких секунд, как до него дошло, что грохот, который он принял за шум мотора и который напоминал приближающийся гром, исходил вовсе не от двигателя «Тойоты». Он шел откуда-то извне машины, этот громкий, жуткий, невыносимый шум, стоявший у Берни в ушах, как рев того льва, которого они с Джоем видели в зоопарке.

Где-то впереди, очень близко, что-то огромное стояло на пути у Берни и угрожало его жизни. Берни в панике сильно нажал на тормоза. Машина продолжала катиться с диким лязгом по мокрому мосту, угрожая свалиться в воду. Берни старался справиться с испуганным автомобилем, изо всех сил стремясь удержать его на дороге. Шум был ужасный — он никогда не слышал ничего подобного в жизни — такой огромный, что, казалось, мог потрясти горы и заставить задрожать материки; шум, вобравший в себя скрежет металла, грохот столкновения с землей машины весом в сотни тонн, разразился у него в ушах в тот самый момент, когда что-то страшное, неясное и огромное обрушилось перед ветровым стеклом его машины, наверно, всего лишь в нескольких дюймах от нее. Берни воспринял это как конец, как свою смерть. Он закрыл глаза, и в этот момент «Тойота», наконец, остановилась. Сердце Берни билось так, словно собиралось выпрыгнуть из груди, а руки, сжимающие руль, были мокрыми от пота. Он был убежден, что уже находится на пути к Создателю и скоро ему придется держать перед Ним ответ за свое бесцельное существование.

Но ничего не произошло. Не было ни смерти, ни Создателя. Машина, наконец, остановилась.

Е… мать, я жив, сказал себе Берни с явным изумлением. Но что, что же дальше?

Через ветровое стекло он видел нечто несусветное прямо перед машиной, из-за дождя он не мог различить контуры. Тяжело вздохнув, Берни опять выбрался из автомобиля. И глаза его широко раскрылись от изумления.

Он затормозил всего в двух футах от этого кошмара; если бы у него отказали тормоза, как «дворники» и фара, он бы со всего размаху врезался в это нечто. То, что лежало перед ним, было хвостовой частью «Боинга 727» Среднезападных авиалиний, огрызком самолета, торчащим в небо никак не меньше чем на двадцать пять футов.

Самолет сначала клюнул носом мост, а затем, протаранив его насквозь, нырнул в воду, да так и застрял: с рылом, уткнувшимся в реку, и задницей, запутавшейся в мостовых ограждениях. Может быть, «застрял» было и не совсем верным словом, точнее сказать, завис под углом в сорок пять градусов между небом и водой, взбалтывая реку передом, хвостом пронзая облака. И всё это всего лишь в десяти ярдах от берега.

Ну не дерьмо ли?! Столкнуться с упавшим самолетом на мосту — такого уж Берни ла Плант никак не ожидал. Он постоял с минуту, глядя на следы крушения, не зная, что предпринять. Царила жуткая тишина. Может, внутри самолета все мертвы?

— Эй, помогите! Кто-нибудь, на помощь! — послышался вдруг громкий крик откуда-то снизу, из передней части самолета. Берни отступил к перилам моста и всмотрелся сбоку внутрь самолета. И ничего не увидел.

— Пожалуйста, помогите нам! Мы застряли! Эй, кто-нибудь! Помогите! — опять раздался умоляющий голос.

Берни неловко поежился в мокром плаще. Оказывать помощь незнакомым людям было не в его характере, и ему совсем не улыбалось возиться с потерпевшим аварию самолетом и с уцелевшими на его борту пассажирами. И все же он нехотя и с некоторым удивлением услышал свой ответ:

— А в чем дело, приятель?

А дело заключалось вот в чем: 104-й в полном смысле слова застрял. У него было шесть выходов. Когда самолет упал под мост, заклинились две его дальние двери, расположенные в хвостовой части. Крылья отрезало при ударе о землю, и обломки крыльев, превратившиеся в массу скрученного металла, теперь заблокировали два боковых выхода. Так что четыре двери из шести полностью вышли из строя. Остальные два выхода были в передней части самолета, ближе к носовой части. Но из-за утла, под которым упал самолет, один выход оказался теперь слишком высоко в воздухе и слишком далеко от земли.

Оставался последний выход в носовой части слева, но он находился в воде. И эту дверь нельзя было открыть больше чем на шесть дюймов из-за речного ила и тины, поднявшихся со дна в результате грозы, которые не позволяли пошире распахнуть эту дверь и выпустить через нее пассажиров.

Умоляющий голос говорил правду. Они действительно застряли.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Среди обломков 104-го царил хаос. В результате катастрофы пассажиров разметало по салону, как кукурузные хлопья. Освещение почти полностью вышло из строя, и в салоне стояла чуть ли не кромешная тьма.

Из-за угла падения самолета движение по проходам стало почти невозможным, поскольку один край самолета был направлен в реку, а другой — в небо. Все были оглушены и контужены, а некоторые даже серьезные увечья, но, к счастью, никто не погиб. Страх, смешанный с болью, овладел людьми, которым удалось уцелеть, и в салоне слышались их крики и стоны, а также плач перепуганного младенца.

Теперь, когда они были уже на земле, опасность пожара от взрыва горючего, вылившегося из баков в расплющенную хвостовую секцию, была очень реальной. Пятидесяти четырем пассажирам было необходимо выбраться из самолета, прежде чем возникнет пожар. Но с заваленными выходами они были обречены остаться здесь. Самолет мог превратиться в их могилу. Какая горькая ирония судьбы: пережить крушение самолета и всего через несколько минут погибнуть!

Лесли Шугар с фонарем пробиралась в отсек одного из крыльев. Она проверила выходы, поняла, что они заблокированы, и осторожно стала пробираться к носовой части. Ее лицо было с синяках и кровоподтеках, униформа порвана, и она чувствовала себя избитой, как будто ее молотила шайка бандитов, но она понимала, что необходимо вытащить пассажиров из самолета как можно скорее, и что было силы начала прокладывать себе дорогу к единственному оставшемуся выходу. Сначала дверь не поддавалась, а когда, наконец, приоткрылась, щель была шириной всего шесть дюймов. Выход был прямо в реку, и, естественно, его забило тиной. Вода заливала самолет. Лесли ощущала ее на своих ногах. Чтобы преодолеть сопротивление этой тяжелой мокрой тины, требовалось гораздо больше сил, чем было у Лесли.

— Эй, кто-нибудь, помогите, помогите! — закричала она. — Нам нужно открыть эту дверь!

Внезапно послышался зловещий звук из дальнего конца самолета и резкий запах горючего.

— Мы горим! — закричал кто-то в панике. С разных концов салона неслись вопли и крики ужаса.

Лесли из последних сил закричала:

— Сохраняйте спокойствие! Пожалуйста, без паники. Все будет в порядке, если нам удастся сохранить спокойствие. Кто-нибудь, помогите мне с этой дверью! — Несмотря на уверенность, звучащую в ее словах, голос молодой женщины дрожал Огонь и дым могли убить их всех за несколько минут.

Лесли пошла с фонарем по салону в поисках добровольцев. Другой бортпроводник, Фредди Мур, не мог помочь ей. Он лежал на полу около прохода, и она не знала, ранен он или мертв. Фонарь освещал испуганные лица пассажиров; лежащие без движения люди стонали; словом, зрелище было ужасное.

— Прошу вас, помогите тем, кто рядом с вами, помогите друг другу! — Несколько человек встали в ответ на призыв Лесли Шугар, и двое медленно пошли по проходу, чтобы помочь Лесли с дверью. Среди них была и Гейл Гейли. Но когда они навалились всей своей тяжестью на дверь, самолет неожиданно очень сильно накренился, и его левый край еще сильнее завалился в воду. Все в страхе закричали и в ужасе отпрянули от единственного выхода.

Из-за сильного толчка распахнулось несколько дверей багажного отделения, и из них посыпался багаж. Один из чемоданов сильно ударил Гейл по голове, и она отлетела обратно к своему сиденью, очень неудачно приземлившись. В это же время один из пассажиров обрушился прямо на нее всей своей тяжестью и прижал ее согнутую руку. Рука треснула, как спичка. Боль была внезапной и невыносимой, как при ударе в солнечное сплетение. Гейл едва не потеряла сознание.

Мне теперь не выбраться, — подумала она. Она попыталась подняться, но обнаружила, что ее нога застряла в сиденье. Двигаться она не могла. Весь салон был пропитан дымом, идущим из горящего хвостового отсека, и дышать становилось все труднее.

Все теперь старались пробраться мимо Гейл поближе к выходу. Несмотря на то, что этот выход был завален илом и тиной, он был единственной надеждой выжить. Вместо того, чтобы помогать друг другу, люди толкались, работали локтями и царапались, чтобы опередить тех, кто оказался сзади.

Сьюзен оттеснили от Келли, она слышала плач дочки, но не могла пробраться к ней, потому что все вокруг, охваченные паникой, устроили давку. Она взглянула на Гейл, моля взглядом о помощи.

— Я… я не могу двигаться, — жалобно ответила ей Гейл. — Меня завалило чем-то.

И в этот критический момент, когда Сьюзен могла протянуть Гейл руку помощи, откуда-то из передней части салона раздался крик Келли, и молодая мать тут же потеряла интерес ко всему, кроме своего ребенка. Больше не оглядываясь на Гейл, она начала тоже прорываться вперед. Измученная болью, Гейл потеряла сознание.

«Одни велики по рождению, — написал Шекспир в «Двенадцатой ночи», — другие добиваются величия, а иным оно даруется»[2].

Берни ла Плант явно не родился великим и ничто в его характере величия не предвещало. И что же получилось? Получилось то, что величие, геройство было насильно навязано Берни. Из всех дурацких мест, где только мог приземлиться самолет, мост был, несомненно, самым идиотским. И Берни мог оказаться в тот момент где угодно, но, тем не менее, он очутился именно там, будто его выбрали специально для этого. Даже Берни ла Плант, король эгоизма, не смог уйти от самолета, наполненного оказавшимися в ловушке людьми. Всем сердцем он стремился уйти, но не мог. Он решил, что это слабость, недостаток характера. Чувства взяли верх над его натурой, и он решил помочь людям справиться с несчастьем, в котором они оказались.

Итак, медленно и осторожно, с явным отвращением Берни начал взбираться на покрытый травой крутой берег реки. Трава была мокрой и скользкой, и кожаные подошвы ботинок так скользили по земле, что в любую секунду он мог грохнуться в грязь. Берни пришлось собрать все свои силы, чтобы не упасть. Берни ла Плант не был в своей лучшей физической форме, но он был сухопарый и выносливый и удивительно сильный для мужчины, который весил около ста тридцати фунтов вместе с одеждой.

Берни медленно двигался к самолету. Дождь бил ему в лицо, слепил глаза, но Берни только тряс головой, чтобы вода не мешала ему видеть. Что за чертовщина! Он промок так, как будто окунулся в реку. Из покореженного фюзеляжа он слышал десятки человеческих голосов, молящие о помощи. Берни нетерпеливо выругался. Что они, ослы, не понимают, что он идет к ним? Неужели не могут подождать? Он и так спешил изо всех сил. Он ведь не был героем.

— Подождите, подождите минутку, — раздраженно откликнулся Берни. Что они, считают его суперменом? Он не умеет летать по воздуху. У него и так уже все мышцы болят от усилий, чтобы удержаться на мокрой траве, а эти недоумки еще подгоняют его.

— Я иду. Подождите минуту, — ворчал он.

Над обломками моста взметнулся яркий шар оранжевого пламени из хвостовой части самолета, ползущий по фюзеляжу к центральному отсеку. Но Берни, медленно идущий по берегу реки и смотрящий на воду прямо перед собой, не видел пламени. Огонь начал распространяться очень быстро.

Угроза дыма и огня была ужасна, но опасность пожара — намного страшнее. Паника охватила людей. Мистер и миссис Браун первыми добрались до двери, и мистер Браун вместе с Лесли Шугар изо всех сил напирали на нее.

Лишь горстка пассажиров никуда не проталкивалась. Некоторые, подобно Гейл, были прикованы к своим местам; другие были без сознания, как, например, тяжело раненный Фредди Мур и отец Ричи мистер Флетчер. Для них опасность сгореть была неминуемой.

— Папочка! Папочка! Папочка, проснись! — орал Ричи в папино ухо и тряс его за плечо, но мистер Флетчер не шевелился. Он был, возможно, даже мертв. Охваченный ужасом, мальчик побежал искать помощь.

— Сохраняйте спокойствие, господа, сохраняйте спокойствие! — буквально умоляла всех Лесли, но ничего не помогало.

Дым, поднимающийся из хвостового отсека, становился все горячее, и паника среди пассажиров усиливалась. Несколько пассажиров, прижатые к выходной двери, напирали на нее всей своей силой, но безуспешно. Дверь прочно завязла из-за речной тины и ила, ее нужно было толкать снаружи. Все усилия изнутри приводили к тому, что нижний конец двери еще больше увязал в иле.

Одному из пассажиров — мистеру Брауну, тоже прижатому к двери, удалось различить человеческие очертания и какое-то движение на берегу на расстоянии не более десяти-двенадцати ярдов.

— Кто-то идет! — закричал он. Этим кто-то был Берни ла Плант, прибывший как раз вовремя, чтобы встретить и выполнить свое предназначение.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Берни, наконец, добрался до пролета моста и, стараясь перевести дыхание, без особого энтузиазма взирал на обломки рейса 104. Его плечи поникли. Берег реки, обычно такой зеленый и приятный для глаз, из-за дождя представлял собой море ила и тины.

— Я настоящий болван, что впутался в это дело! — сказал он себе уже в десятый раз. — Мне следовало остаться дома и смотреть телевизор.

Потом он вспомнил, что у него больше не было телевизора. Сегодня все было против него.

Больше всего Берни переживал из-за своих драгоценных кожаных ботинок. Он не собирался ими рисковать. Сняв их, Берни стал искать безопасное место, куда бы их положить, но ничего подходящего не находил.

Тем временем исступленные вопли из самолета становились все громче и настоятельнее, так как огонь, распространяющийся из хвостового отсека, реально угрожал опасностью взрыва.

— Эй, помогите нам! Пожалуйста, помогите!

— Подожди, приятель! — проворчал Берни. — У меня тут ботинки, сто долларов стоят.

В одном нужно было отдать Берни должное: он всегда четко знал свое дело. Он разыскал подходящее место на траве и неохотно положил туда свои драгоценные ботинки рядышком, один к другому. Затем, с явным отвращением Берни осторожно вступил в воду и вздрогнул, ощутив ее босыми ногами. Медленно он пошел еще глубже, пробираясь вброд к упавшему самолету. Дойдя до него, Берни прошел вдоль фюзеляжа к носовой части, слыша оттуда голоса пассажиров. Река была здесь неглубокой, но течение довольно быстрым, усилившимся из-за дождя. Оно выбивало Берни из равновесия, сбивало его с ног, и он поскользнулся и упал лицом в грязную воду.

— О, Боже мой! — отплевывался он, пытаясь встать на ноги и дрожа, как мокрый пес. Он был весь в грязи, особенно руки и лицо. Борясь с быстрым течением, ногами утопая в хлипкой, скользкой тине, он медленно шел, пока не добрался до двери.

Берни сразу понял, в чем дело. Он просунул руку в дверной проем и начал тянуть дверь.

С другой стороны двери мистер Браун толкал ее изо всех сил на него. Он всматривался через щель в покрытого грязью человека:

— Помогите нам, пожалуйста! Мы не можем выбраться отсюда!

Берни тянул дверь изо всех сил, Браун тоже толкал что было мочи, но безрезультатно.

— Нет, вам нужно не тянуть, а толкать дверь! — закричал Браун. — Толкайте сильнее!

— А я что делаю?! — проворчал в ответ Берни, но понял, что пассажир прав. Они мешали друг другу. Берни стал толкать дверь снаружи, в то время как пассажиры толкали ее изнутри. Босые ноги Берни увязли в грязи, а плечом он уперся в дверь и толкал как только мог.

— Подтолкните сильнее! — орал Браун. — Ну, еще сильнее!

Берни нахмурился, но его лицо было так измазано грязью, что ни его черты, ни выражение нельзя было различить.

— А я что делаю? — опять проворчал он, задыхаясь. Берни шире расставил ноги, чтобы занять более устойчивое положение в быстром течении реки, набрал побольше воздуха и толкнул снова.

На этот раз дверь поддалась. Всего на несколько дюймов, что было явно недостаточно для того, чтобы кто-нибудь вышел из самолета.

— Еще! — с энтузиазмом заорал Браун. — Сильнее! Вышибайте сильнее!

— Да я вышибаю, вышибаю! — глотая воздух, ответил Берни. Пальцы у него болели, плечи тоже ломило с непривычки к такой работе, брюки так промокли, что ноги у него окоченели, и он с трудом видел что-то из-за грязи, залепившей его лоб, и дождя, слепящего глаза.

— Еще! Сильнее! Давай!

— Я… толкаю… приятель.

— Сильнее! — кричал Браун, теряя надежду выбраться на волю. Берни заскрежетал зубами и еще раз изо всех сил толкнул дверь.

В это время большая часть пассажиров столпилась в центральном салоне возле двери, следя за тем, как узенькая полоска внешнего мира становилась немного шире, еще шире, каждый раз не более чем на дюйм. С замиранием сердца следили они за всем происходящим, поскольку от этого зависела их жизнь. Дым постепенно заполнил центральный салон.

— Там один парень пытается открыть дверь! — закричал кто-то, и другие пассажиры приподнялись со своих сидений, не имея сил добраться до выхода.

Гейл Гейли оставалась прикованной к своему месту из-за застрявшей ноги. Сломанная рука причиняла ей нестерпимую боль. Гейл то приходила в себя, то снова теряла сознание, и ей казалось, что это длится уже много часов, но в действительности прошло всего несколько минут.

Все окружающие ее пассажиры 104-го толкались, стремясь пробиться вперед; никто не обращал на нее никакого внимания.

Густой едкий дым попадал ей в легкие и вызывал кашель. Она действительно могла задохнуться.

— Прошу вас! — взмолилась Гейл, обращаясь к пассажирам. Но никто не остановился, никому не было до нее дела, сначала надо было спасти свою шкуру. Теперь почти все пассажиры, сгрудились вокруг выходной двери, и только Гейл находилась в дальней части салона.

Берни опять изо всех сил нажал на дверь и, потеряв равновесие, снова упал лицом вниз, наглотавшись грязи и воды. Отплевываясь и кашляя, он подошел к двери еще сильнее перепачканный грязью, чем раньше. Но ему, наконец, удалось совершить чудо — дверь открылась, не очень широко, но на достаточное расстояние для того, чтобы взрослый человек в полный рост мог, извиваясь и изгибаясь, протиснуться через нее.

Первым вышел мистер Браун, он был ближе всего к выходу. За ним миссис Браун, которую вытащил наружу ее муж. Как только они вышли, они тут же побежали по воде к берегу. Ни один из них даже не остановился, чтобы оглянуться и посмотреть, спаслись ли остальные. Если бы они оглянулись, то увидели бы полностью пылающую хвостовую секцию и огонь, начавший распространяться вдоль фюзеляжа к носовой части.

Лесли Шугар, сильная и мужественная, полная ответственности и самообладания, стояла у двери с фонариком в руке, помогая людям выходить. Было бы безопаснее, если бы они выходили один за другим, но, охваченные паникой, люди словно лишились рассудка, они страшно толкались и, несомненно, задавили бы друг друга насмерть, если бы не Лесли.

— Пожалуйста, по очереди. Как только вы выйдите наружу, сразу же отойдите как можно дальше от самолета. Если вы увидите, что кто-нибудь нуждается в помощи…

Но эти слова не доходили до пассажиров, они думали только о собственном спасении.

Лесли почувствовала, что кто-то тянет ее за юбку и посмотрела вниз. Это был мальчик Ричи Флетчер, весь в слезах.

— Пожалуйста, мисс, мой папа не двигается. Он не двигается! — рыдал Ричи.

Обняв его, Лесли вывела Ричи за дверь, чтобы он был в безопасности.

— Мы сейчас постараемся помочь ему, — пообещала она. — Ты подожди снаружи и отойди как можно дальше от самолета.

Лесли начала разыскивать Флетчера, но тут увидела первого и второго пилотов, раненых и истекающих кровью, но еще живых: они, шатаясь, вышли из кабины. Маленький Ричи и его отец тут же выскочили у нее из головы, поскольку она кинулась помогать своим друзьям выбраться из самолета. Первый и второй пилоты, помогая друг другу, взобрались на берег. Первый пилот обернулся и увидел огонь, охвативший всю хвостовую часть. Оставалось недолго ждать, пока взрыв грянет в самое небо.

Вдали, постепенно приближаясь, завыли полицейские Сирены. Спасенные пассажиры разбегались во все стороны. Только один невысокий человек, которого невозможно было опознать, потому что он был весь в грязи, отстал от всех, разыскивая что-то в траве.

— Не останавливайтесь, бегите! — крикнул ему пилот.

— А вы что, приятель, купите мне новые ботинки? — спросил Берни ла Плант. Они должны быть где-то поблизости. Он отчетливо помнил…

— Дядя! Пожалуйста, дядя! Мой папа не двигается. — детский, чистый, полный слез голосок раздался откуда-то снизу. Мальчик лет десяти умоляющими глазами смотрел на него.

— Твой папа? — Берни оглянулся в поисках отца ребенка, но тот указывал на самолет.

— Там? — Берни покачал головой. Идти туда? В горящий самолет? Невозможно.

— Послушай, мальчик, сейчас приедут полицейские и пожарные, они специально обучены для этого… они… специалисты.

Но сирены были еще так далеко, а дядя прямо здесь. Ричи уцепился за Берни, как за свою последнюю надежду и спасение.

— Пожалуйста, дядя! Пожалуйста! Там пожар, а мой папа не двигается!

Берни посмотрел в лицо Ричи, детское лицо, полное горя и страха, надежды, веры и ожидания. И тут случилось нечто необъяснимое. Глаза у Берни впервые в жизни раскрылись. И что он увидел? Увидел ли он лицо своего собственного сына, которого столько раз предавал, но который, несмотря ни на что, верил в него? Понял ли он, как глупо потратил свою жизнь? Действовал ли он из чувства долга, необходимости, которых раньше никогда не ощущал? Или просто среагировал на мольбу ребенка, мольбу, тронувшую человека, который так долго скрывался внутри Берни ла Планта?

Ни вы, ни я никогда не узнаем ответ на этот вопрос. Даже сам Берни не знал ответа. Потому что в ту минуту он, наверное, услыхал голос своей судьбы и надел, наконец, мантию героизма, которая ждала его.

— Где он? — спросил Берни, снова прыгая в реку.

— Там, в самолете.

— Я понимаю, что в самолете. В каком конце? Как его зовут?

Приближаясь к самолету, он слышал, как мальчик кричит ему вслед:

— Флетчер! Его фамилия Флетчер!

Джеральд Уайт Джонсон однажды написал: «Общественный спрос рождает героев, и часто из скудных материалов». Но надо было долго искать, прежде чем найти более неподходящий материал, чем Берни ла Плант.

Лесли Шугар все еще стояла у выхода, помогая пассажирам, и вдруг невысокий человек, такой грязный, что и родная мать не узнала бы его, начал протискиваться в дверь, плечами расталкивая спасающихся.

— Сэр, сюда теперь нельзя! — запротестовала Лесли. — Вы мешаете выходу пассажиров. Подождите!

Но невысокий человек протолкнулся мимо нее и зашел в горящий самолет, мешая всем остальным.

Салон был наполнен тяжелым, едким запахом дыма. Берни начал задыхаться от кашля. В салоне было темно. Он и руки своей не мог различить, поднося ее прямо к лиду. Где, черт побери, этот мистер Флетчер, этот сукин сын?! Берни бы сейчас не помешал фонарик. Вот он! Фонарик лежал на полу, как будто рука божественного провидения положила его туда. Берни схватил его. «Ах, Боже мой!» — заорал он, вдруг уронив фонарик. Затем снова осторожно наклонился, поднял его и посветил им на фигуру человека, лежавшего без сознания на полу. Человек стонал, он был еще жив.

Берни колебался: человек был в униформе бортпроводника самолета и явно не был Флетчером. А Берни вызвался спасать мистера Флетчера. И все же он не мог оставить этого человека здесь умирать. Он потащил по полу окровавленного Фредди Мура к выходу.

— Эй, кто-нибудь, возьмите этого парня! Помогите ему, черт побери! — закричал Берни. Наконец кто-то у двери обратил внимание на его крик, и один из пассажиров с помощью Лесли благополучно вынес Фредди из самолета.

— Отнесите его подальше от самолета. Помогите ему, — инструктировала Лесли и увидела, что измазанный грязью невысокий человек, кашляя, снова побежал в салон. Какой сумасшедший решится на такое? Кому придет в голову вернуться в этот ад? Но, как ни странно, слово «герой» как-то не приходило Лесли в голову. До какого-то момента.

В это время из самолета выходили Сьюзен с рыдающей и задыхающейся от кашля Келли на руках. У двери мать помедлила, потом оглянулась и сказала Лесли:

— Там осталась женщина… — она с трудом говорила из-за густого дыма. — Она застряла…

— Выходите как можно скорее из самолета! — кричала Лесли. У нее не было времени думать о ком-то, кроме тех пассажиров, которые могли спастись. Что же до остальных… Да поможет им Бог. Только он один мог помочь им.

Языки пламени уже лизали отдаленные отсеки самолета. Что за чертовщина! Берни не имел понятия, какого черта он забыл тут. Ах да, он пообещал мальчику, что спасет его отца. Берни считал невозможным нарушить это слово. Берни, который никогда не говорил правду и никогда не сдерживал своих обещаний за все сорок лет жизни.

— Мистер Флетчер! Флетчер, отзовитесь! — закричал Берни. — Мистер Флетчер, где вы, черт побери? Эй, приятель, где вы, пропади все пропадом!

Берни посветил фонариком перед собой. Но дым был настолько густым, что все равно почти ничего не было видно. Тем не менее Берни и при таком освещении видел, что всюду пусто. Нигде никого. Ему захотелось бросить фонарик и убежать, послать к черту этот кошмар, но упрямая решительность и обещание, данное мальчику того же возраста, что и его сын, заставили Берни продолжать поиски.

— Флетчер! Эй, Флетчер, откликнитесь! — Дым заполнял рот, горло, легкие Берни, сгибавшегося пополам от кашля. — Эй, послушайте, Флетчер, не будьте идиотом!

Никто не отвечал.

Берни повернул фонарик в другую сторону и вдруг услышал стон. Берни осторожно шагнул вперед и споткнулся о чье-то тело. Флетчер, слава Богу! Теперь они оба выберутся отсюда, и Берни сможет заняться своими собственными проблемами. Но это был не Флетчер. Берни споткнулся о женщину, ею оказалась Гейл Гейли.

— Черт побери! — взорвался Берни, и это была нормальная реакция в данных обстоятельствах. Он не рассчитывал на то, что здесь могут оказаться другие люди. Он пришел сюда только за мистером Флетчером, чтобы его сын перестал плакать.

Теперь Берни вынужден был возиться еще с кем-то, пропади все пропадом! Это несправедливо. Лицо женщины было искажено от боли, и она стонала, будучи в полубессознательном состоянии.

Но при звуке голоса Берни Гейл открыла глаза. Веки у нее закрывались сами собой, и ей приходилось усилием воли держать глаза открытыми, потому что рядом с ней был человек. Слабый луч от фонарика и человеческое лицо. Гейл сощурилась — лицо человека. Она с трудом различала его черты. Из-за боли и густого темного дыма Гейл не могла догадаться, что все лицо человека было вымазано грязью. Оно было как видение, выплывающее ей навстречу. Неважно, как выглядел этот человек. Важно было лишь то, что он пришел к ней на помощь.

— У меня ногу прищемило чем-то, — слабым голосом сказала она.

Берни посветил фонариком на ногу Гейл, и его луч также попал на ее бумажник, который лежал за ее головой, так что она не могла его видеть. Это был дорогой кожаный бумажник, никому не было до него дела, и выглядел он очень соблазнительно. Берни стоило большого усилия воли снова перевести фонарик на ногу Гейл. Женщина оказалась права: ее нога действительно прочно застряла между двумя сиденьями. Ей было бы трудно вытащить ее, даже если бы она могла пользоваться обеими руками, но Берни понял по неестественному положению ее правой руки, что она сломана.

— Вы можете… можете помочь мне выбраться отсюда? — испуганно спросила Гейл.

— Да, конечно, — рассеянно ответил Берни. Все его мысли были о бумажнике.

Но не будем слишком суровы с Берни ла Плантом или не будем ждать от него сразу слишком многого. Разве недостаточно того, что он спасал человеческие жизни? Разве из этого следует, что он не имеет права — как он и поступил — выйти из поля зрения Гейл, сделав вид, что изучает ее ногу, украдкой пододвинуть к себе бумажник и засунуть его к себе под пиджак и затем за пояс брюк? Ну дайте человеку возможность немного расслабиться! Всему свое время.

Благополучно запрятав бумажник, Берни снова обратил внимание на женщину. Он положил фонарик на пол и взялся за ее ногу обеими руками, кашляя и задыхаясь от дыма. Из-за того, что нога застряла между двумя сиденьями, ему требовалось приложить достаточно усилий, чтобы ее освободить.

Гейл застонала и закрыла глаза. Когда она снова их открыла, то увидела, что ее спаситель склонился над ней, нос к носу, и фонариком светил ей в лицо. Его лицо напоминало безликую маску. Был ли это человек или видение? Может быть, галлюцинация? Может быть, из-за ужасной боли ей привиделось все это? Она снова застонала, закусила губу и, как тигр, стала бороться за жизнь.

— О’кей, леди, вам придется сделать усилие, — сказал Берни. — Я вам не культурист какой-нибудь! — проворчав это, он вытащил ногу Гейл и начал стаскивать ее с сиденья. Гейл Гейли издала сдавленный крик и снова потеряла сознание.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Лесли Шугар помогала протиснуть через дверной проем последнего пассажира, раненого мужчину, которому едва удалось пробраться к двери.

— Скорее, отойдите подальше от самолета. Он может взорваться, — уже, наверно, в тысячный раз повторяла она.

Лесли поискала глазами следующего пассажира, но больше никого не было. Она осталась одна. Прислонившись к двери, Лесли сделала глубокий вдох, и горло, и грудь ее наполнились дымом. Ушибы и порезы на ее теле давали о себе знать, и все ее тело разрывалось от боли и оцепенения. Она отчаянно пыталась вспомнить, сколько же людей спаслось и остался ли кто-нибудь еще.

Первый и второй пилоты и второй бортпроводник были спасены. Лесли была уверена, что все дети вышли вместе с родителями. По крайней мере сорок пять человек эвакуировались через эту дверь. Сколько же еще осталось? Она не знала.

Лесли посветила фонариком в дальний конец салона — там царила полная темнота. Из-за всех треволнений она совершенно забыла о просьбе Ричи поискать его отца, о том, что Сьюзен сказала ей о женщине в дальнем конце салона, застрявшей в своем сиденье; забыла и о том, что какой-то невысокий и явно ненормальный человек бегал зачем-то по самолету, готовому взорваться в любой момент. Огонь подкрадывался все ближе и ближе к бакам с горючим, стоящим в крыльях. Мне пора выбираться отсюда, — подумала Лесли. Пора спасаться из этого смертельного капкана. Но что-то, какой-то инстинкт, чувство незаконченного дела, быть может, удерживало ее.

Вдруг из темноты и дыма возникла странная надрывно кашляющая фигура. Это был тот самый невысокий человек с неразборчивыми чертами лица, и на плече, как муравей, надрывающийся под тяжестью хлебной корки, он тащил полуживую женщину.

Лесли в изумлении уставилась на него, почувствовав, что это зрелище она никогда не забудет, что наблюдает акт подлинного героизма. Ее кинуло в дрожь. «Помоги мне, милочка!» — произнес человек, давясь от кашля. Общими усилиями они вытолкнули находившуюся в полубессознательном состоянии Гейл Гейли в дверной проем в руки Эрни Дентону, пожарному в огнеупорном жилете.

Наконец, прибыла помощь, и как раз вовремя. Вдоль берега реки одна за другой ехали машины «скорой помощи», увозя раненых в близлежащие больницы. Другим пассажирам, оглушенным и раненым, но держащимся на ногах, в одежде, превратившейся в лохмотья, помогали полицейские и медицинские работники. Прямо на месте им оказывалась медицинская помощь, в первую очередь тем, кому не нужно было ехать в больницу. Наготове были кислородные маски, бандажи, антисептики. Повсюду сновали рабочие спасательных команд.

Вдали, вне радиуса возможного взрыва, показалось несколько спасательных вертолетов, их мощные направленные прожекторы освещали всю площадь катастрофы. Полицейские оцепили зону безопасности для эвакуировавшихся из самолета.

Слышались сирены все новых и новых подъезжающих полицейских и пожарных машин. Происходящее напоминало крупномасштабную спасательную операцию. Журналисты вместе с фотокорреспондентами также спешили на место происшествия и готовы были давать репортажи прямо с горячей точки. Все операции проводились под руководством пожарного отделения, и начальник отделения отдавал приказы:

— Уберите этот кусок дерьма, чтобы он не мешал на дороге! — орал капитан, и трое пожарников убрали «Тойоту» Берни подальше от горящего хвоста самолета.

— Проводите этих людей! Уведите их подальше!

— орал капитан, указывая на ходячих пассажиров, которым удалось спастись.

Вдруг Ричи Флетчер остановился, обернулся и уставился в ужасе на горящий самолет. Где-то там его отец, а все кричат, что самолет может взорваться в любую минуту, как только пламя охватит баки с горючим. Слишком поздно думать о спасении отца! Слезы горя и отчаяния струились по щекам мальчика. И вдруг в темноте какой-то мужчина тронул его за плечо. Ричи поднял голову. «Папа, папа!» — закричал он, не в силах поверить своим глазам. Мистер Флетчер, последний пассажир, которому Лесли помогла выйти из самолета, схватил мальчика в свои объятия и изо всех сил прижал к себе. Он тоже рыдал от радости: «Сынок! Слава Богу! Я не мог найти тебя! Я так испугался!»

Офицер полиции вывел их обоих в зону безопасности. Ричи был так переполнен радостью и эмоциями, что он совершенно забыл о невысоком человеке, который пошел в горящий самолет спасать его отца.

— Мисс, вам тоже пора уходить отсюда! — сказал пожарный Дентон Лесли после того, как врачи уложили Гейл на носилки. — Самолет сейчас взорвется.

Но Лесли не могла уйти.

— Мне кажется, кого-то не хватает. Сэр, вы не видели там еще кого-нибудь? — она повернулась, рассчитывая услышать ответ Берни, но в ужасе обнаружила, что его нет. Он опять вернулся в наполненный дымом салон. Она слышала оттуда его гнусавый голос, непрерывно кашляя, он все время звал мистера Флетчера:

— Эй, Флетчер! Отзовитесь, черт побери!

Это уже просто смешно, — подумал Берни. Может быть, Флетчер уже умер. Да, наверняка, так оно и есть. И пора выбираться отсюда. Одно дело — дым, и совсем другое — огонь. Берни с беспокойством посмотрел на ярко-оранжевые языки пламени. Впервые до него дошло, что его положение не просто неуютное, а угрожает его жизни. С меня хватит, — сказал он себе, и повернулся, чтобы уйти.

— Эй, пожалуйста, помогите мне! — еле слышно произнес кто-то слабым голосом, все время прерывающимся от кашля. Ну, наконец! Флетчер! Берни посветил фонариком в том направлении, откуда слышался голос.

— Где ты, черт тебя возьми, приятель?

— Я здесь, — отозвался голос. — У меня сломана нога. Помогите мне.

Берни сделал несколько шагов вперед и увидел человека, ползущего по полу в направлении выхода, волочащего за собой недействующую ногу. Берни схватил его под мышки и потащил, но потом его осенило:

— Вы Флетчер, да?

— Нет, я Смит, — задыхаясь, ответил человек, давясь от боли.

— Вы не Флетчер? — Пропади все пропадом. Берни резко бросил Смита на пол. О Смите речи не было. Речь шла о Флетчере. Берни и так уже задержался из-за бортпроводника и той женщины. Он не может больше тратить зря время и не собирается больше рисковать своей жизнью ради кого-либо, кроме Флетчера.

— Прошу Вас, — молил человек, — помогите мне. — Меня зовут Смит.

Берни ла Плант покачал головой. Никаких Смитов. Он не собирается рисковать своей жизнью ради Смита. Может быть, где-то здесь Флетчер. Берни посветил фонариком в хвостовую часть самолета. Ничего кроме дыма и языков пламени.

— Я разыскиваю Флетчера, — упрямо произнес Берни. — Эй, Флетчер!

Внезапно фонарик погас, и салон погрузился в полную темноту.

— Черт побери! — в раздражении воскликнул Берни и швырнул фонарик на сиденье. Теперь ничего не было видно. Фонарик был последней соломинкой.

— Не бросайте меня! Прошу Вас, не бросайте меня! — умолял раненый Смит.

Берни вздохнул. К черту все. Раз уж он все равно здесь.

— Ладно, ладно… — бормотал он, покорный своей судьбе, хотя слово «герой» и не приходило ему в голову. Он опять схватил Смита под мышки и потащил, не слишком нежно, но так быстро, как только мог, так что Смит кричал от боли.

— Эй, Смит, не орите, как цыпленок! Я и так ни хрена не вижу! — ворчал Берни.

Дентон, пожарный, не мог пролезть сквозь узкий дверной проем в самолет в своем громоздком обмундировании и шлеме. Он стоял снаружи у самой двери и кричал Лесли Шугар:

— Выходите отсюда, мисс! Сейчас же! Самолет сейчас взорвется!

Лесли неохотно вышла из самолета, протиснувшись через дверь, потом обернулась, чтобы бросить на самолет прощальный взгляд. И, увидев неясное очертание фигуры невысокого человека, пробирающегося к выходу, сразу поняла, что это тот самый псих.

— Подождите! — крикнула она Дентону. — Здесь еще…

— Немедленно выходите, черт побери! — заорал пожарный, хватая Лесли и оттаскивая ее прочь от самолета. — Уходите!

— Эй вы, помогите мне вытащить этого парня!

Дентон обернулся и увидел перемазанного грязью невысокого человека, который пытался протащить раненого через узкое отверстие выхода.

— Я помогу ему, дружище, а ты мотай отсюда, — сказал пожарник Берни, пытаясь забрать у него Смита. Но Берни не уходил. Он не переставал думать о Флетчере и о своем обещании мальчику. Ведь он не знал, что отец и сын уже встретились и были в безопасности.

— Я должен найти одного парня. Пойдемте туда вместе, — сказал он Дентону. Но пожарный уже стащил Смита с плеча Берни и перевалил к себе на плечи.

— Иди отсюда, парень, самолет сейчас взорвется!

Берни остолбенел и в изумлении вытаращил глаза на пожарного.

— Вы не пойдете туда? Ведь там же человек!

Но Дентон вступил в реку и, шатаясь под тяжестью своей ноши, понес Смита в зону безопасности.

— Ты что, тупой идиот, не понимаешь, что он сейчас взорвется! — заорал он на Берни.

Наконец, до Берни дошло. Если кто-то в костюме астронавта называет вас тупым идиотом и кричит во все горло, что пора, в конце концов, оценить ситуацию, значит, для этого есть достаточно веские причины. Берни оглянулся на самолет, увидел бушующее пламя, охватившее фюзеляж, и впервые до него дошло, что, должно быть, все говорят правду. Взрыв может произойти в любую секунду. И Берни, наконец, понял, что его, Берни, драгоценная жизнь находится в очень, очень большой опасности.

Пока Дентон переносил Смита на своих плечах, Берни принялся опять за розыск своих драгоценных ботинок ценой в сто долларов. Он тщательно искал их, шаря в грязной траве. Оранжевые отсветы от пожара немного облегчили поиски, но не делали их успешнее.

— Поторопись, приятель! — подгонял его пожарный. Берни издал радостный возглас: он нашел один ботинок, очень мокрый и грязный. Второй должен быть где-то поблизости. Берни возобновил поиски.

— Пошли, ненормальный идиот!! — заорал Дентон.

— Да я потерял чертов ботинок! — Неужели пожарный не может понять? У человека должно быть два ботинка — пара. Один ботинок никому не нужен. Второй должен быть где-то здесь. Не реагируя на сутолоку вокруг него, огни прожекторов, сирены полицейских машин и машин «скорой помощи», приказы пожарных и полицейских, Берни продолжал искать второй ботинок.

В следующее мгновение, внезапно и ярко, как вспыхнувшая «сверхновая» звезда, самолет взорвался. Взрыв был такой оглушительный, что земля дрогнула под ногами. Берни ла Планта сбило с ног и ударило головой о грязный берег. Все вокруг пылало от языков пламени, поднимающихся в самое небо. Берни в ужасе сел.

— Пропади все пропадом! — крикнул он с широко раскрытыми от страха глазами. Теперь явно было не время искать второй ботинок.

Вскочив на ноги, Берни что было силы побежал прочь от самолета. В руке он держал один ботинок. А за его спиной самолет был готов взорваться во второй раз.

И он взорвался! Вторая вспышка была еще сильнее первой, как будто взорвалось несколько «сверхновых», породив океан света, и звук был такой страшной силы, что те, кому довелось услышать его, вряд ли когда-нибудь забудут.

На бегу Берни еще раз через плечо взглянул на самолет, полностью объятый пламенем. Он остановился, чтобы получше рассмотреть его, и под толстым слоем грязи лицо его было печально. У Берни тяжело было и на сердце, потому что он не выполнил обещания, данного мальчику. Где-то там, в самолете, в огне умирает человек, которого Берни должен был спасти. Флетчер.

— Извини, приятель, — прошептал вслух Берни. — Ну что же теперь делать!

Молодой репортер Эд Конклин и Чаки, оператор Гейл Гейли из Четвертого канала, одними из первых среди журналистов прибыли на место происшествия. Чаки, укутавшись в водонепроницаемый плащ, не терял времени даром: он снимал на пленку объятых ужасом пассажиров, протискивающихся через узкий выход из самолета и плюхающихся в воду, их разорванную и окровавленную одежду, их испуганные лица. Это был потрясающий материал, а также великолепны были кадры, где он заснял стюардессу в разорванной униформе и пожарного в огнеупорном костюме, бегущих прочь от самолета. Пожарный нес пассажира на плечах. Это был просто замечательный кадр, лучший из всех! Настоящий герой! Потрясающая видеозапись!

Затаив дыхание, Чаки вслух полубессознательно комментировал происходящее:

— Все в огне… да… да… тащит обратно… Всюду языки пламени… ищет спасенных в оранжевых отсветах пламени… какой ужас… главная награда… лучший оператор года… давай, давай, Чаки! Ну, малыш, ты гений!

Из-за страшного шума, яркого света, всеобщего возбуждения, прожекторов и холодного дождя, льющего ей в лицо, Гейл Гейли снова полностью пришла в сознание. Шок, вызванный ранением, прошел. Мозг ее работал вовсю; она вдруг поняла, что случилось. Она попала в авиакатастрофу, ее спас один из пассажиров, им удалось спастись. Это самое потрясающее событие в ее жизни, и она должна запечатлеть его. Она не может забыть все, пока лежит здесь на носилках. Она попыталась встать, и двое врачей поспешили к ней.

— Со мной все в порядке, прошу вас! — запротестовала Гейл. — Я репортер. — Она коснулась поврежденной ногой земли и вскрикнула.

— Леди, вы не в порядке, — сказала врач, пытаясь снова уложить Гейл на носилки. Но Гейл упорствовала, ее мучило бездействие, и она обратилась за поддержкой к молодому врачу.

— Пожалуйста, мисс, у вас сломана рука.

Но рука у Гейл совсем потеряла чувствительность, она почти забыла о ней.

— У меня нога болит.

Вдруг ее взгляд упал на машину Четвертого канала, стоявшую на берегу. И там, наполовину спрятавшийся в дождевой плащ, сидел Чаки, впившись взглядом в объектив видеокамеры.

— Эй, Чаки! Чаки! — закричала она.

Прямо как в сказке. Чаки оглянулся посмотреть, кто же его зовет, но первым заметил Гейл Конклин.

— Черт возьми, да это же Гейл! Гейл, ты что, была в этом самолете?

Гейл нахмурилась, предвидя конкуренцию. Конклин всегда стремился ее обойти.

— Это мой сюжет, Конклин. Я проведу расследование.

Сюжет становился интереснее с каждой минутой, особенно потому, что репортер Четвертого канала оказался в числе спасенных пассажиров самолета. Чаки навел видеокамеру на Гейл и начал снимать. Два врача пытались уложить ее обратно на носилки и увезти в машине «скорой помощи» в больницу. Но Гейл не собиралась уезжать. Она давала указания Чаки:

— Найди бортпроводницу — это она открыла дверь. Еще один парень, кто-то из пассажиров, вытащил меня оттуда. Поговори с ним. Потом поезжай в больницу, и я дам интервью, вступление и заключение. Будь уверен…

Дверь машины «скорой помощи» захлопнулась, оборвав последние указания Гейл, и машина вместе с Гейл уехала.

Эд Конклин покачал головой, одновременно раздраженный и восхищенный.

— Она настоящая профессионалка, — сказал он

Чаки. — Просто невероятно! «Это мой сюжет, я проведу расследование». Просто невероятно!

Он тревожно усмехнулся, преследуемый чувством, что великолепный сюжет года ускользает от него.

Оператор перезарядил видеокамеру новой пленкой.

— Ты не поверишь, какие потрясающие кадры я отснял — лицо пожарного крупным планом, который тащил спасенного пассажира на своих плечах. Главный приз!

Берни ла Плант ковылял в одном ботинке. Во время всей суматохи, вызванной пожаром, взрывом, машинами «скорой помощи», приездом репортеров, спасенными людьми, никто и не заметил невысокого, грязного, кашляющего человека с вовсе не героической внешностью. Он проковылял мимо Конклина, Чаки, Дентона, пассажиров самолета, врачей, полицейских, пожарных, и никто из них не обратил на него ни малейшего внимания.

Он проковылял мимо мистера Флетчера и его сына Ричи, и если бы мальчик заметил и узнал его, это была бы другая история. Если бы Берни увидел их вместе и понял бы, что Флетчер жив, то тоже все было бы по-другому. Но никто не заметил Берни, и Берни никого не замечал, и судьба посмеялась над ним, а у нас есть наша история, которая, так или иначе, должна быть всегда.

Когда Берни наконец дошел до моста, на котором оставил «Тойоту», он застыл в ужасе: его проклятой машины не было! На мосту пожарные, подобно муравьям, занимались тем, что выливали мыльную пену на горящий фюзеляж. Но «Тойотой» нигде и не пахло.

— О Боже! — голос Берни сорвался на испуганный визг. — Моя машина! Где моя машина? О, нет, нет, проклятие! — он громко застонал.

— Что с вами, сэр? — к Берни подошел офицер в форме. Увидев его, Берни почувствовал раздражение, потому что тут же вспомнил об украденном бумажнике, не очень-то надежно спрятанном за поясом брюк под пиджаком. Берни испугался, что бумажник выпадет, и тогда он лишится последнего шанса сократить свой срок.

— Что со мной?

Берни положил руку на пиджак туда, где лежал бумажник. Офицер расценил этот жест Берни так, как будто ему больно именно там, и тоже положил свою руку прямо на это место!

— Давайте я отведу вас в скорую помощь, сэр. Пусть врач осмотрит вас!

Берни вырвался.

— Не нужна мне скорая помощь. Я просто ищу свою машину. Наверно, она сгорела. — Берни видел, что бумажник выпирает из его тела, ему казалось, что он просверлил в нем дырку. И как только офицер не видит ее? Но тот покачал головой, подумав, что парень, должно быть, свихнулся.

— Вы не в машине ехали, вы на самолете летели и попали в аварию. Но все будет хорошо. Мы сейчас найдем врача.

Он повел Берни к машине «скорой помощи». Но вдруг появилась Сьюзен с очень обеспокоенным видом:

— Помогите, пожалуйста, там моя дочь нуждается в медицинской помощи.

Берни воспользовался тем, что внимание офицера отвлекли, и благополучно ускользнул от его помощи, припустив оттуда и переложив бумажник поглубже в брюки, подальше от чужих глаз. Он с облегчением вздохнул.

Минутку, подождите минутку! Берни посмотрел наверх и не поверил своим глазам. Он увидел свою машину, свою драгоценную «Тойоту», пододвинутую ближе к краю моста. Вымазанная мыльной пеной, она больше походила на шарлотку, чем на машину. Ее трудно было узнать под слоем пены, так же как и Берни под слоем грязи. Теперь они хорошо подходили друг другу: Берни ла Плант и его «Тойота».

Берни грустно проковылял к своей машине и остановился, с горечью глядя на нее. Вот и будь после этого добр к людям, вот тебе и благодарность. Что за проклятье! Он должен был предвидеть это. Вздохнув, Берни медленно вытер пену с ветрового стекла.

Да, это был во всех отношениях отвратительный вечер. Сначала он заблудился, потом чуть не врезался в упавший самолет, затем свалился в эту проклятую реку и весь испачкался, испачкал одежду, потом он старался вытащить этого парня из самолета, чтобы сдержать обещание, данное его сыну, и потерпел неудачу. Он вспомнил, что собирался повести своего сына в кино, а теперь его проклятая машина стоит здесь вся покрытая пеной, похожая на лимонную меренгу. Берни почувствовал себя изнуренным и никчемным, он принял на себя ответственность и оказался недостойным ее.

Берни ла Плант был явно не в своей тарелке. Подобных чувств он никогда ранее не испытывал, казалось, они захлестнут его. Он потряс головой, чтобы освободиться от назойливых мыслей. Теперь ему придется ехать в дом своей бывшей жены и пытаться объяснить ей и Джою, что случилось с ним в тот вечер. Но он и сам не верил в случившееся.

Берни стоял на мосту мокрый, грязный, его мучил кашель, все у него болело. И чем он сможет доказать, что был там? Может быть, несколькими леденцами, которые могут оказаться в украденном бумажнике? Так или иначе, для Берни ла Планта этот вечер оказался полнейшей неудачей.

И, что хуже всего, Берни потерял один из своих драгоценных ботинок.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Услышав звук подъезжающей «Тойоты», Эвелин ла Плант промаршировала к двери своего загородного домика и сердито открыла ее так, чтобы та хлопнула что есть силы. Зрелище, представшее перед ее очами, имело весьма печальный вид. Перед ней был ее никчемный бывший супруг Берни, профессиональный неудачник.

Мокрый, как водяная крыса, с грязным лицом, в единственном ботинке на ногах. Эвелин даже не позволила ему раскрыть рот.

— Он прождал тебя целых три часа! — обвиняющим голосом закричала она.

Берни вздрогнул. При чем тут мальчик, она что, с ума сошла? И ей явно стало бы еще больше не по себе, если бы она услышала его оправдания. Даже для него самого все случившееся кажется бредом. Но Берни решил все же попробовать:

— Ты не поверишь, Эвелин! Случилось совершенно невероятное! Когда я ехал…

— Как мне надоело твое вранье! — устало прервала его Эвелин. Уголки ее рта были с горечью опущены, и очень напрасно, потому что когда Эвелин улыбалась, она была очень красива. Довольно высокая, на несколько дюймов выше своего бывшего мужа, Эвелин ла Плант обладала большими серыми выразительными глазами, густыми вьющимися волосами, которые она недавно подстригла, и замечательной фигурой. Когда она улыбалась, ее улыбка освещала комнату и все вокруг. Берни смутно припоминал это, потому что прошло очень много времени с те" пор, как Эвелин последний раз улыбалась ему,

— Эв, я не виноват.

Берни поднялся на одну ступеньку, мокрый и чувствующий себя неуютно. У Эвелин была привычка так смотреть на него, что даже правдивые слова застревали у него в горле. Он пытался казаться искренним, выглядеть победителем в собственных глазах, но чувствовал себя в ее глазах неудачником.

— Я сейчас расскажу тебе всю эту невероятную…

— Ты никогда не виноват, Берни! — огрызнулась его бывшая жена. — Ты испортил всю мою жизнь, а теперь хочешь сыну жизнь испортить? Ты никогда и ни за что не хочешь нести ответственность!

Берни устремил свой взгляд мимо Эвелин в глубину дома.

— Он здесь, твой друг? Пожарник?

— Его срочно вызвали, у него действительно был срочный вызов, — презрительно фыркнула Эвелин, специально делая ударение на слове «действительно». Но ни один из них не догадался, что Эллиота вызвали к месту крушения рейса 104.

— Почему бы тебе не впустить меня в дом, чтобы мы не разбудили соседей? — намекнул Берни. Он промерз до мозга костей, стоя на ступеньках. Эвелин могла бы угостить его чашечкой кофе, а если посчастливится, то и сэндвичами. Но еще больше, чем есть, Берни жаждал разговора, хотел перевести весь свой жуткий опыт в слова, рассказать кому-нибудь о том, что он пережил. Возможно, это поможет ему понять кое-что, потому что он далеко не все понимал.

Но если Берни хотел именно этого, то он пришел по неправильному адресу. Эвелин ла Плант уже была сыта по горло его небылицами на всю оставшуюся жизнь. Сверху лестницы тихо, как мышка, появился Джой, который должен был быть в постели и спать. Он наблюдал за драмой, разыгрывающейся между матерью и отцом, и молча умолял мать: «Пусть он войдет».

Эвелин неохотно впустила Берни в гостиную. Она не понимала, зачем он настаивал на том, чтобы продолжать свои глупые и невероятные извинения. Даже малый ребенок не поверит в них. Она пыталась прервать его, чтобы дать ему понять, как разочарован был его сын в тот вечер, но Берни продолжал говорить, даже повысил на нее голос:

— Ради Бога, дай мне рассказать. Я сейчас расскажу тебе, что случилось. Случилось то, что…

— То, что всегда случается, — закричала в ответ Эвелин. Он никогда прежде не видел ее такой сердитой. В ее голосе даже были слышны слезы ярости.

— Ты опять все выдумываешь! Но на этот раз ты разбил сердце своего сына! Он был так рад, что пойдет в кино со своим отцом, и ты подвел его! Так же как ты подводил всех и всегда! — Даже волосы у нее на голове, казалось, потрескивали от гнева.

Берни вздрогнул, и Эвелин замолчала, критически глядя на него, как бы заметив в первый раз.

— Ты что, принимал грязевую ванну?

— Как раз это я и пытаюсь тебе объяснить, — нетерпеливо начал Берни, но холодный и нетерпеливый взгляд Эвелин остановил его. — О’кей, ничего страшного! — пробормотал он. — Дай я поговорю с Джоем и попрошу прощения.

Он был уверен, что Эвелин не разрешит ему увидеться с сыном, если считает, что он будет пичкать его какой-то сумасшедшей историей, из-за которой он не пришел вовремя.

Эвелин выставила руки перед грудью и стояла как монумент, похожая на одну их тех гигантских статуй каменных воинов, охранявших дворец в Древнем Китае. Вся поза Эвелин выражала отрицание.

— Он в постели! Ты ведь не собираешься будить его и морочить ему голову своими россказнями? Он возвратился домой из зоопарка и пожелал узнать, был ли Эллиот тоже «героем войны», как и ты. Он хотел знать, скольких врагов ты убил.

— Эллиот? Проклятый герой-пожарный.

— Мне пришлось объяснить Джою твою склонность все… преувеличивать, — добавила Эвелин. Она никогда не смогла бы заставить себя сказать сыну, что его отец обманывает.

— Я не говорил Джою, что я кого-то убивал, — запротестовал Берни. В его голосе прозвучала нотка правды, чего не могла не почувствовать его бывшая жена.

— Неважно, — недовольно продолжила Эвелин. — Но ты позволил ему поверить в это, что также плохо. И потом мне пришлось рассказать ему про бездомных…

— Бездомных? Какое отношение имели к делу бездомные?

— Что не все они жулики и не у всех есть отдельные квартиры, и не все они играют на бирже, и не все нанимают детей, когда идет просить милостыню. — Эвелин подняла свои огромные глаза к небу, как бы желая набраться сил.

— Ему всего десять лет, у него богатое воображение, — она явно не собиралась разрешить ему повидаться с Джоем, и Берни уже вспотел. Кто знает, удастся ли ему еще раз увидеть сына, прежде чем будет вынесен приговор?

Кроме того, он хотел рассказать Джою о том, что случилось, поделиться с сыном страшными и опасными подробностями этого вечера. Джой выслушает его и поверит ему. Он не потерял веру в отца. К тому же, как доказательство Берни покажет ему единственный ботинок и расскажет, как он потерял второй.

— Послушай, мне нужно увидеться с ним. Это очень важно, Эвелин. У меня есть на это свои причины, очень важные причины, будь они прокляты.

— Позвонишь ему завтра по телефону, ему будет приятно. А где твой второй ботинок? Хотя неважно, я не хочу знать. Какое-то фантастическое приключение, не так ли? Какая-нибудь очередная глупость.

Глаза Джоя наполнились слезами. Он терпеть не мог, когда мать так разговаривала с его отцом. И он страстно желал выслушать извинения отца, жаждал их. Джой был уверен в том, что Берни действительно пережил фантастическое приключение.

Берни тоже был обижен. Эвелин издевалась над ним, хотя на самом деле он говорил чистую правду. Ведь она даже не дала ему вставить ни слова.

— Я просто хотел дать парню несколько советов, научить уму-разуму. Ты ведь не хочешь, чтобы он вырос изнеженным, неподготовленным к жизни. Ведь наш мир — это джунгли.

Эвелин ла Плант только этого и надо было. Она настежь открыла входную дверь.

— Возвращайся в свои джунгли, Берни, — решительно сказала она. — Спокойной ночи.

Дверь с шумом закрылась за ним. Берни вздохнул и спустился по ступенькам к машине. Встреча с бывшей женой явилась достойным завершением этого удивительного вечера.

Открыв переднюю дверцу, он заметил украденный бумажник Гейл, перекинутый им сюда. Трудно поверить, но он совершенно забыл о нем.

Положив бумажник к себе на колени, Берни занялся исследованием его содержимого.

Первое, что он вытащил, была награда Гейл — «Серебряный микрофон». Берни понятия не имел, что это такое, но выглядела она так, будто обладала какой-то ценностью. Он сунул ее к себе в карман пиджака, авось пригодится. Но самым замечательным был сам бумажник. Кожа его на ощупь казалась роскошной, мягкой, шелковистой. Там должны быть деньги, деньги и кредитные карточки.

Берни не был разочарован. В бумажнике оказалась пачка бумажных денег: несколько стодолларовых купюр, несколько пятидесяток, не менее десяти двадцаток и остальные десяти- и пятидолларовые бумажки. Там было примерно восемьсот-девятьсот долларов. Карточки тоже были хороши, большинство из них золотые и очень свежие. Поскольку Гейл увезли в больницу, вряд ли ей придет в голову отменять свои кредитные карточки. Да, Эспиноза и Варгас были бы рады приобрести такие карточки. Ему придется устроить им еще одно свидание в «Шэдоу Лоундж».

Но прежде всего он должен сделать кое-что.

Берни вышел из машины и снова позвонил в дом Эвелин.

Услышав звонок, Эвелин рассердилась, она прекрасно понимала, что больше некому придти, кроме ее бывшего супруга. Она сейчас покажет ему, как беспокоить приличных людей в такое позднее время!

— Что тебе нужно? — ледяным голосом спросила она.

Берни протянул ей двадцатидолларовую бумажку.

— Извини меня, Эв, что побеспокоил тебя снова. Отдай это Джою — его вознаграждение за тот бумажник, который он нашел. Когда… возвращал его, я сказал этому владельцу, что он должен подарить что-то моему сыну, вознаградить его честность. Пусть ребенок знает, что честность всегда вознаграждается.

Он встретился взглядом с Эвелин и прочитал в ее глазах полнейшее непонимание и недоверие к каждому его слову. Берни понимал, что никакие доводы ее не убедят, поэтому он закусил губу и сказал голосом побежденного:

— Ну, так ты отдашь ему эти деньги? — он сунул ей в руку купюру.

Затем входная дверь снова захлопнулась за ним, на этот раз уже окончательно.

Итак, продолжим список несчастий Берни.

Он вытаскивает пострадавших пассажиров из самолета, теряет ботинок, ему не дают увидеться с сыном, ему приходится выслушивать колкости от Эвелин, а теперь еще вдобавок, как будто всего перечисленного недостаточно, «Тойота» грозит остановиться.

С огромным трудом Берни да Плант столкнул «Тойоту» с дороги в боковой проезд. Пусть она постоит там, пока не придут полицейские и не заберут ее для хранения горючего. Сейчас очень поздно, а рано утром Берни надо быть на работе в фирме по очистке ковров. Дом Эвелин находился на отшибе и туда идти было нельзя, так что Берни решил отправиться в город.

Он удивился, как много машин на улицах в этот час ночи. Но, несмотря на его «голосование», все машины проходили мимо и не останавливались. Берни стоял на обочине шоссе, весь грязный, в пыли.

Час проходил за часом. Это был какой-то кошмар. Наконец дождь прекратился, и мокрая одежда Берни начала понемногу подсыхать, из-за чего он замерз еще больше, чем когда-либо. Наконец, эта ужасная ночь подошла к концу, стало рассветать, и первые бледно-розовые полоски ноябрьского рассвета стали заметны на востоке. Какая-то машина остановилась, чтобы подобрать Берни. Но машиной ее можно было назвать весьма условно. Когда-то это средство передвижения действительно было машиной. Двадцать лет назад она вышла новенькая с завода Форда, в ней было детское отделение и место для собаки, она была покрашена в ярко-зеленый цвет и имела весьма бодрый вид: фары были яркими, как прожекторы. Теперь она возила бедняка и служила ему единственным домом. Владельцем ее был Джон Баб-бер.

Но для Берни было неважно, как выглядела эта машина; главное то, что она остановилась. Один бездельник остановился, чтобы подобрать другого. Берни ла Плант устало залез в машину. Каждый мускул у него болел. Берни уселся рядом с Баббером на переднее сиденье, и они медленно, но все же двинулись в город. Впервые с момента авиакатастрофы у Берни появился невольный слушатель. Берни умирал от желания рассказать кому-нибудь то, что пережил. И хотя он был уже полуживой от усталости, глаза его лихорадочно блестели, волосы слиплись от грязи, и он казался явно не в своем уме, а рассказ его звучал, как бред сумасшедшего, Джон Баббер умел слушать других, и он выслушал Берни, почти не перебивая его.

— Ты действительно вошел туда, в горящий самолет? — не смог удержаться от вопроса Баббер.

— Да! — с драматической интонацией подтвердил Берни. — Зашел туда, в самолет, ради всего святого. Этот самолет, можно сказать, стал моим вторым домом! Куда не повернешься, еще какой-нибудь человек просит меня, чтобы я его спас. И в двух шагах от меня ничего не было видно, всюду дым… такое… И вдруг — бум!!! Самолет взорвался! Я мог погибнуть!

Баббер с недоверием смотрел на Берни. Этот человек был явно не похож на спасателя; он сидел около него — невысокий болтун, грязный, с взъерошенными волосами. Но Джон Баббер много повидал на своем веку и не привык ставить под сомнение самые дикие выдумки до тех пор, пока их не опровергнут. Кто знает?

— Да ты людей оттуда вытаскивал! Ты — герой.

Герой. Впервые Берни услышал это слово. Но он не мог применить его к себе.

— Я старался выполнить просьбу одного мальчика, не спрашивай почему. Я обещал спасти его отца, но я не смог его разыскать. Он, наверняка, сгорел.

Джон Баббер грустно покачал головой.

— Я потерял отца в детстве, — тихо сказал он.

Но Берни не обратил внимания на его слова, занятый лишь своим рассказом.

— Я там такого натерпелся! Я не знал, как посмотрю этому ребенку в глаза.

— Многие даже и не попытались помочь, — задумчиво сказал Баббер. — Даже твоя попытка была отчаянно смелой.

— А, глупости, — проворчал Берни.

Они уже доехали до города.

— Многие считают героизм глупостью, — сказал Баббер. — Если бы ты хорошенько подумал, ты бы не совершил этого… Это было бы… не в твоих интересах.

Берни с любопытством посмотрел на Баббера. С оливкового цвета кожей, какой-то неопрятный, выглядевший на столько лет, сколько ему на самом деле, одетый — если это можно назвать одеждой — в армейский мундир, под который он, как и многие бедняки, похоже, надевал на себя все, что у него было: поверх клетчатой рубашки и спадающих с него брюк цвета хаки на нем была пара футболок, потом два шарфа, старый пиджак и поношенное оливково-зеленое пальто.

На руках у него были варежки, и длинные темные волосы торчали из-под шапки в виде шлема. Джон был небритым, и темная щетина усиливала его непривлекательный вид. Но, оценивая Джона Баб-бера, Берни не заметил его умных прекрасных черных глаз.

— Ты что, алкаш, что ли? — Берни показал на пустые баночки от пива, которые подпрыгивали на сиденье при каждом толчке.

— Да нет, я сдаю эти банки на переработку, в пункт приема, и мне хватает денег на бензин и на житье.

Берни, заинтригованный, решил осмотреть заднее сиденье. На первый взгляд казалось, что оно наполнено разным хламом, но постепенно он различил там старый армейский спальный мешок, коробки и банки со всевозможной едой из универсама.

— Ты что, живешь в этом грузовике?

— Да, в плохую погоду, — кивнул Баббер. — Но вообще-то я люблю в лесу жить. Когда я подобрал тебя, я подумал, что, наверно, тебе не повезло.

— Не повезло! — сердито воскликнул Берни. — Я же сказал тебе, что проклятый самолет свалился мне на голову прямо с неба, и именно здесь, в Америке, ради всего святого. Вот видишь ботинок?

У меня была целая пара — сто долларов стоили, а теперь остался один! — Сняв ботинок, он сердито помахал им перед носом Баббера.

— Вам надо подарить его человеку, у которого одна нога, — вежливо предложил Баббер.

— У которого одна нога? Ладно, высади меня на следующей остановке, я пересяду на автобус.

Баббер покачал головой:

— Я довезу тебя до работы. Я знаю одного мужика в пункте стеклотары, у него одна нога.

Берни с отвращением швырнул ботинок на пол.

— Вот, продай ему этот ботинок, сможешь выручить немного денег — тебе хватит на бензин и на пропитание.

— Вряд ли у него есть деньги.

Но Берни уже забыл о ботинке. Теперь он размышлял над тем, что этот бездельник принял его за такого же бездельника. Можно подумать, что они одного поля ягоды: рабочий человек и неудачник, живущий на заднем сиденье своего грузовика.

— Говоришь, мне не повезло? — сердито пробормотал он. — Это я сейчас грязный. Но у меня хорошая квартира, телевизор —. Берни вдруг замолчал, вспомнив, что его телевизор теперь превратился в историю. — Стереоцентр. У меня есть работа.

Джон Баббер бросил задумчивый взгляд на щиток автомашины, где висело несколько порванных проводов и пустая розетка от бывшего аудиоустройства.

— У меня тоже было стерео, но его срезали. Плохо, что мы не можем послушать новости.

— Какие новости! Тебя что, интересуют цены на бирже? — с усмешкой поинтересовался Берни.

— А эта авиакатастрофа! У тебя интервью взяли?

Мысль об интервью не понравилась Берни. Одно дело — рассказать о своем приключении, и совсем другое — быть обвиненным в исчезновении сумочки и в том, что он не спас Флетчера. Кроме того, у Берни были свои причины держаться подальше от прессы.

— Брать у меня интервью? Ты что, шутишь?

— Раз ты попал в авиакатастрофу и вытаскивал людей из самолета… — начал Баббер.

Берни рассердился:

— Я не даю никаких интервью, приятель. Эта чертовщина никому не нужна. Мой девиз — быть скромным, не высовываться, понимаешь? У меня такое кредо.

— Да, но, может быть, тебя хотя бы сфотографировали? — спросил Баббер.

Но Берни раздраженно покачал головой. Среди всеобщего возбуждения он ничего такого не заметил. Он был совершенно уверен, что никто его не снимал. Но тем не менее ему стало как-то не по себе, и он поспешил оставить эту тему.

— У меня юридические неприятности, и мой адвокат не хочет, чтобы я общался с газетчиками. Выпусти меня здесь. Мне через десять минут надо быть в моем проклятом офисе.

Форд семьдесят третьего года, видавший гораздо лучшие времена, покатил дальше, в сутолоку дня.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Больничную палату Гейл можно было спокойно принять за цветочный магазин. Всюду стояли цветы с карточками от друзей, семьи, коллег по Четвертому каналу и от репортеров других каналов. Палата выходила на солнечную сторону и была очень приятная на вид: оклеенная ярко-желтыми обоями, с гравюрами, изображающими птиц, на стенах, и парой легких стульев для гостей; был здесь и телевизор с большим экраном.

Но Гейл не было дела до цветов, гравюр с птицами, обоев и легких стульев. Ее интересовали лишь подробности авиакатастрофы. Она хотела узнать все возможное о человеке, спасшем ей жизнь. Ее сломанную руку вправили, и теперь она была в гипсе; ногу Гейл туго забинтовали; раны на лице тоже перевязали. Ей также делали внутривенные вливания глюкозы и солевого раствора, но не это занимало ее ум. Только сюжет.

Три ее постоянных посетителя — Дикинс, Чаки и Конклин — уже рассказали ей все, что знали. Но для нее этого было невероятно мало.

— Я ничего не понимаю! — кричала Гейл, не веря им.

— Вы что, не можете его найти?

Дикинс чувствовал себя не в своей тарелке, отчасти из-за того, что больницы вообще пугали его, отчасти потому, что он никогда не ощущал себя счастливым где-либо, кроме своей рабочей пресс-комнаты в офисе, а отчасти еще и потому, что не представлял себе, как поставить букет цветов, который он принес Гейл, в вазу; но большей частью все же из-за того, что он знал заранее, что Гейл опять задаст ему тот же самый вопрос, и он в смущении опять не будет знать, что ей ответить.

— Там был такой хаос в тот вечер, так что не все пока ясно.

— Ты сказал, что все пассажиры на учете, — обвинительным тоном заявляла Гейл.

— Очевидно, тот, кто вытащил тебя, был не из числа пассажиров, — предположил Конклин.

— А кто же он? Санитар? Пожарник? На нем не было никакой формы…

Гейл была очень возбуждена.

Конклин неловко пожал плечами.

— Из того, что нам известно, речь идет о каком-то «таинственном незнакомце», — предположил он.

— Мы сейчас все проверяем… — вставил Дикинс, — и…

Гейл сидела на постели, забыв о переломе и ранениях.

— Таинственный незнакомец! Не пассажир, — заинтересованно повторяла она. — Кто же он тогда?

— Мы пока не знаем, кто он… он… он исчез, — тихо вставил Дикинс.

Большие темные глаза Гейл стали еще больше и темнее от возбуждения.

— Не пассажир, не из бригады спасателей, вошел в горящий самолет, вытащил меня и исчез?

Вот что бывает, когда позволяют любителям вроде Эда Конклина заниматься серьезным делом, — подумала Гейл. Отшвырнув простыни и одеяла, борясь со своей забинтованной ногой, Гейл сделала попытку встать.

— Не только тебя, — предположил Конклин. — Судя по всему, именно он открыл аварийную дверь снаружи.

— Точно! — обрадовался Дикинс, теряя свою обычную сдержанность. — Он спас всех! Благодаря ему не было смертельных случаев! Я думаю, тебе не следует двигаться, Гейл. Ты должна лежать

Но теперь ничто не могло остановить Гейл Гейли. Подумать только, таинственный незнакомец, герой…

— Но кто же этот человек? Я хотела бы отблагодарить его…

Практически у нее было уже почти все необходимое, чтобы начать расследование прямо здесь, в больнице «Сент-Дивайн». Здесь находились многие пассажиры, которые спаслись из самолета, был Чаки со своей видеокамерой. Чего же она ждет? Гейл сдернула с руки бинт, нацепила французский шелковый купальный халат, скомандовала Чаки и его видеокамере, и все трое тронулись в путь.

Первой дала интервью Лесли Шугар, отважный бортпроводник, не покинувшая своего поста, пока все не вышли из самолета. Она не получила серьезных ранений, но ее здесь лечили от отравления дымом и многочисленных порезов. Именно Лесли чаще других находилась в непосредственном контакте с незнакомцем. Она разговаривала с ним, когда он вбежал в самолет и когда он вытаскивал двух пассажиров.

— И вдруг, — сказала она, глядя в объектив видеокамеры, отвечая на вопрос Гейл, — этот человек в штатском вбежал в самолет. Потом смотрю: он тащит Фредди — это второй бортпроводник — и помогает вынести его, и потом… потом он снова возвращается в самолет!

Лесли восхищенно потрясла головой, и в ее глазах заблестели слезы. Чаки снял этот кадр крупным планом и запечатлел эту слезу.

— Это дало мне силы оставаться в самолете, хотя я знала, что он может взорваться в любую минуту.

— Как он выглядел? — затаив дыхание, спросила Гейл.

Лесли задумалась, припоминая. Она ясно видела перед собой этого героя, появившегося из дальней части салона со Смитом, а потом с Гейл на плечах. Хотя он был невысокого роста и немускулистым человеком, но он показался Лесли чрезвычайно сильным. Но его лицо… его лицо оставалось в полной темноте, вымазанное грязью и сажей. Лесли не могла описать его. Она вздохнула и разочарованно покачала головой.

Воспоминания мистера Смита дали не больше, чем сведения Лесли.

— Лицо у него было все вымазано грязью. Оно как бы выплыло из дыма. Я ведь думал, что собираюсь умереть.

— Он что-нибудь говорил вам?

Смит крепко задумался.

— Он спросил меня, зовут ли меня Флетчером.

Флетчер? Это была слабая зацепка, но все же хоть какая-то.

Джон Баббер высадил Берни ла Планта перед фирмой по очистке ковров и загромыхал дальше на своей машине. Хотя они вместе ехали какую-то часть пути и вели серьезный разговор, они не узнали имен друг друга и расстались, как незнакомцы. Берни нервничал из-за того, что опаздывал на работу, опаздывал в очередной раз. Он знал, что его босс Билл Робинсон не поверит ни единому слову Из его оправданий. Но войдите в положение Берни: он приехал издалека, к тому же не спал всю ночь, с начала совершения этих геройских поступков во время авиакатастрофы и до приезда сюда на машине.

Берни чувствовал себя страшно разбитым, все тело у него ломило. Вдобавок ко всему — неприятности с законом и пропажа ботинка. И вот он снова опоздал на работу.

Но давайте войдем на минуту и в положение Робинсона: он имел дело с самым ленивым, лживым и бесполезным человеческим материалом, какой только можно предположить. И хуже того: если прежний Берни ла Плант имел по крайней мере опрятный и презентабельный вид, то настоящий ла Плант выглядел так, будто его вынули со дна помойной ямы. И у него еще хватало совести выдвигать какие-то оправдания.

— Еще одно слово! — орал Робинсон во всю мощь своих легких. — Еще одно слово, ла Плант, и ты уволен. Ты понял?

— Билл, я…

— Замолчи, Берни! Ни слова!

— Я…

— Мне надоели твои оправдания. Это будет очередное, 4106-е оправдание, или 4112-е. Я на компьютер записал все твои оправдания. Я уже все их знаю наизусть.

Но Берни не мог сдержаться, он был в отчаянии. Он открыл рот, и из него вышло жалкре хныканье, вроде:

— Билл, у меня проблемы с законом, и я…

Робинсон взорвался, как граната, и лицо его стало фиолетовым от гнева.

— Все! Ты заговорил, и теперь ты уволен! Убирайся отсюда! Вон! — его волосатый палец, трясущийся от ярости, указывал на дверь.

— Билл, послушай… — умоляюще просил Берни. Он был в отчаянии, он не мог потерять работу, и его голос дрожал и прерывался от волнения. Но Робинсон не хотел ничего слушать.

— Вон!!! — орал он, продолжая показывать на дверь. — Я предупреждал тебя! Боже мой, меня ждут заказчики! И ты собирался в таком виде приступить к работе? И выйти к клиенту босым?

— Билл, у меня финансовые проблемы, — умоляюще сказал Берни, но у Робинсона не было к нему сочувствия.

— Мне наплевать на твои проблемы, я должен думать о своих проблемах. Ты — главная из моих проблем! — вряд ли Робинсон мог кричать еще громче, но все же ему это удалось. — Убирайся! Вон! Вон!

Безнадежно. Чувствуя себя страшно несчастным, Берни поплелся прочь. У него не было машины, не было ботинок, и добрых две с половиною мили еще нужно было тащиться до своей квартиры. Дождь продолжал лить как из ведра, и Берни единственный из всех на улице оказался без зонта. Что еще ждало его нового, кроме того, что уже случилось? Например, его мог сбить автобус.

Итак, Берни ла Плант устало потащился домой. В нескольких кварталах от места его бывшей работы находился магазин телерадиоаппаратуры, в витрине которого было много телевизоров. Берни вошел в этот магазин, не обращая внимания на то, что все телевизоры настроены на один и тот же Четвертый канал и показывают тот самый великолепный кадр Чаки, изображающий взрыв рейса 104. Не заметил Берни и Джона Баббера, того парня, подвезшего его на машине, а теперь стоявшего в двух шагах от него и с нескрываемым интересом пялившегося на экран. Не имел понятия Берни и о том, что в тот самый момент Гейл Гейли брала интервью у Флетчеров по поводу происшедшего.

— Он спрашивал мистера Флетчера, — подсказала она.

— Мы с сыном оказались оторванными друг от друга, и в этой панике, в этом дыму мужественная стюардесса, стоявшая у выхода, сказала мне, что мой сын вышел, и поэтому я тоже вышел. Но мой сын еще раньше уже сказал этому человеку, что я остался в самолете.

Чаки навел видеокамеру на Ричи Флетчера, мальчика с висящими, как пакля, волосами и огромными голубыми глазами.

— Я думал, что мой папа все еще там. Поэтому я попросил этого дядю спасти моего отца.

— И что же ответил этот дядя, Ричи? — очень тихо спросила Гейл.

Мальчик пытался вспомнить.

— Он сказал… он сказал: «Я спасу его».

Гейл закрыла глаза. Спасибо, — беззвучно прошептала она. Вот он, наконец, тот материал, которого она, быть может, ждала всю жизнь, боялась, что никогда не встретит его. Материал, в котором будет высшее проявление гуманности и бескорыстия перед лицом смертельной опасности. Материал о герое.

Кое-как сбросив с себя возбуждение, герой, наконец, добрался до своей квартиры. По крайней мере, он был теперь дома, и его список неприятностей пока закончился. Ну что еще может случиться с ним? Ничего хуже того, что уже случилось.

Заперев дверь, Берни извлек из карманов содержимое бумажника Гейл — деньги и кредитные карточки — и бросил их на стол. Затем он снял с себя грязный пиджак и начал его рассматривать. Ну и вид! Один рукав порван как назло. Ведь это его лучший пиджак, черт возьми! Берни уже готов был швырнуть его на кровать, когда вдруг почувствовал в кармане что-то тяжелое. Он полез в карман и достал «Серебряный микрофон» — журналистскую награду Гейл Гейли. Берни повертел ее в руках, пытаясь догадаться, сколько она стоит и настоящее ли это серебро. Но он слишком устал, чтобы сейчас думать об этом. Берни плюхнулся на продавленный диван и с минуту сидел на нем, жалея, что у него уже нет телевизора. Может быть, включить радио, послушать новости. Вдруг что-нибудь передадут об авиакатастрофе. Но стоило ему подумать об этом, как он снова откинулся головой на диван. Вконец измученный ночным происшествием, герой крепко заснул.

Истории всех спасшихся уже были рассказаны, и во всех них не содержалось ничего стоящего о герое. Те, кто видел его, не разглядели его лица. Гейл тоже до боли напрягала свою память, пытаясь воссоздать хоть какие-нибудь подробности, какие-то его черты. Ведь когда он спасал ее, его лицо было всего в нескольких дюймах от ее.

И это лицо было темным, настолько темным, что больше о нем было совершенно нечего вспомнить. Лесли Шугар говорила о дыме и грязи, скрывавших его черты, но Гейл отчетливо помнила темноту… только темноту. Была еще одна небольшая деталь, но настолько странная, что Гейл могло показаться, что она просто галлюцинировала в полубессознательном состоянии. Таинственный незнакомец сказал что-то о культуризме. Но что он сказал и почему, полностью стерлось в памяти Гейл.

Но если человеческая память может подвести, и человеческий ум в ситуациях, угрожающих человеческой жизни, отказывается фиксировать детали, то камера не ошибается и не лжет. Чаки заснял на пленку большой фрагмент операции по спасению пассажиров; быть может, в объектив попал герой в действии.

Вся бригада Четвертого канала — Гейл, Конклин, Дикинс, Чаки — столпилась в маленькой редакторской комнате, вокруг молодого редактора видеозаписи Джоан Айзекс, снова и снова просматривая видеозапись Чаки на мониторе в поисках драгоценной нити, которая могла ускользнуть от их внимания раньше.

— Назад, открути назад, — приказала Гейл. — Очень медленно.

Пальцы Джоан забегали по пульту управления, и на экране появились один за другим драматические кадры крупным планом. Пламя, ужасающее, яркое, грозное, заполнило весь экран. Затем камера отодвинулась, и зрители увидели молодого пожарника Дектона, взбирающегося на берег реки со спасенным пассажиром на спине, в огнеупорном костюме и в шлеме. Рядом в ним шла Лесли Шугар, мужественная молодая женщина-бортпроводник, вся в кровоподтеках, в порванной униформе. Это был великолепный кадр, просто замечательный, достойный награды. Очень жаль, что Дектон не был тем самым героем.

— Назад! — вдруг закричала Гейл. — Вернись назад! Мы пропустили его.

Джоан быстро перемотала пленку. И снова на экране возник пожар.

— Вот здесь! — тихо сказала Гейл, уткнувшись в экран. — Давай опять вперед.

Огонь охватил нос самолета.

— Продолжай, — шепнула Гейл. Мурашки пробежали по ее коже; интуитивно, каким-то шестым чувством она предвидела, что вот-вот что-то должно проявиться. Боинг на экране готов уже был взорваться. Случилось! Высотой до небес! Экран заполнил гигантский огненный шар, похожий на ядерный гриб.

— Вот здесь! Вот! — Джоан остановила кадр, и все наклонились вперед, чтобы увидеть то, на что указывала Гейл. В дальнем правом нижнем углу кадра, в самой глубине застыла маленькая фигурка человека, не больше точки.

— Вот этот кадр, Джоан! — задыхаясь от волнения, сказала Гейл.

Джоан кивнула и, нажав на ручки управления, увеличила фигурку, подвинула ее к центру кадра.

— Оставь так, — попросила Гейл, и волнение обратилось в сильную дрожь.

Изображение застыло на экране. Это был уникальный кадр. Никто и никогда не видел ничего подобного. В нем таилось нечто столь очаровательное и сверхъестественное, что невозможно было оторвать взгляд. На экране невысокий худенький человечек, похоже, бежал, подняв вверх руки: одну он прижал к голове, а другую простер к небесам. Его лицо скрывалось во тьме. Хрупкий силуэт на фоне могучего огненного шара — контраст ошеломлял. Пламя обратило человека в гнома, и в то же время человек возвысился над огнем уже тем, что выжил, оказался могущественнее неуправляемой стихии.

За свою жизнь люди не более трех-четырех раз встречают нечто такое, что намертво врезается в их память, запечатлевается в ней и будоражит их совесть и чувства.

Это фигура плачущей молодой женщины, в агонии воздевшая руки к глухим небесам, склонясь над телом убитого студента в Кенте.

Другой, невероятно трогательный образ — Каролина и Джон Кеннеди, стоящие вместе со своей матерью в черной вуали на похоронах их отца.

И еще один: безликий человечек, уцелевший во взрыве оглушительной силы, лишивший огонь желанной добычи — человеческих жизней. Тихий герой. Этот образ захватит воображение всей страны.

А на самом деле это был всего лишь Берни ла Плант с ботинком, поднятым кверху, пойманный врасплох в тот момент, когда он из-за взрыва чуть не потерял рассудок, казался сумасшедшим и ругался что было мочи. Ботинок потерялся на общем темном фоне, как и остальные детали. Виден был только бегущий человек и ужасный взрыв.

— Это он? — с сомнением спросил Дикинс, уставившись в экран.

— Ну, а кто же еще? — возразила Гейл. — Мы уже опросили всех остальных. Это и есть наш герой!

— А я даже не заметил его, — сказал Чаки. — Я был поглощен драматизмом происходящего, явлением пожарного в кадре.

Дикинс задумался, а потом попросил видеоредактора:

— Вся надежда на электронику. Нельзя ли нам как-нибудь его увеличить, прояснить портрет, чтобы можно было рассмотреть его?

— Послушайте! — воскликнул Чаки. — Это все видеокамера, она живет сама по себе. В такие моменты кажется, что все мы будто одно целое, запечатлеваем драматические мгновения истории в цвете… (Простим Чаки — он слишком юн и слит-ком любит свою работу.)

Джоан всматривалась в экран, изучая изображение.

— Но здесь нет лица, совсем не с чем работать. Большие крупные зерна, вот и все.

Гейл Гейли еще находилась под впечатлением увиденного:

— Взгляните на этого парня! Он спас пятьдесят человек и решил исчезнуть. Кто же он такой?

Этот вопрос стал главной темой дня, и вскоре его повторили миллионы людей.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Эта история, вне всяких сомнений, обещала стать самым душещипательным сюжетом десятилетия. Зародившись в местных новостях на Четвертом телевизионном канале, она со сверхъестественной быстротой распространилась по стране, захватив воображение миллионов людей. Никто из них не мог припомнить такого случая, чтобы человек, спасший стольких людей, просто исчез, не оставив следа, прежде, чем его успели поблагодарить. В этой истории было все: сердечность, мужество, опасность, скромность, красивые женщины, маленькие дети, потерявшие, а затем нашедшие родителей, — словом, все, чтобы вызвать сострадание, пробудить эмоции общественности, сытой по горло историями о наркотиках и убийствах, похищениях и изнасилованиях, знаменитостях и политической коррупции. Люди мечтали о настоящих больших человеческих чувствах, и драматическая история рейса 104 вселяла в них надежду на лучшее будущее человеческой расы.

Никогда еще телевидение не демонстрировало так своего могущества, как в случае с рейсом 104. Оно мгновенно и беспрекословно вошло в каждый дом, сгребло в охапку налогоплательщиков, рассовало их по диванам, креслам и кушеткам и принудило, раскрыв рты и затаив дыхание, ловить любое слово, звучащее в эфире.

Душераздирающие репортажи Гейл Гейли на Четвертом канале заставили позеленеть от зависти всех репортеров в городе, штате, да и во всей стране. Даже «Си-Эн-Эн» отметило их и теперь час за часом круглые сутки гоняло кадры, отснятые Чаки, интервью, взятые Гейл у спасенных, свежие факты и комментарии. Все передовицы Америки были отданы маленькому человечку, тихонько спасшему людей и также тихо исчезнувшему, и во всех них упоминалась Гейл.

Гейл имела особое отношение к этой истории, поскольку человек, спасший рейс 104, за компанию был и ее спасителем. Если бы не он, она бы или умерла от отравления дымом, или сгорела в огне во время взрыва самолета. И, конечно, история о чудесном спасении пассажиров 104-го, поведанная красивой молодой женщиной с огромными темными серьезными глазами и рукой в гипсе, становилась куда привлекательней. Еще бы, ведь Гейл была непосредственным свидетелем этого происшествия, она сама рассказывала людям о том, как таинственный незнакомец спас ее от неминуемой смерти, поэтому неудивительно, что аудитория Гейл была загипнотизирована ее репортажами.

Телезрители слушали ее, не в силах оторваться от экранов телевизоров. Они с сочувственным трепетом внимали маленькому Ричи Флетчеру, со слезами на глазах повторявшему журналистам, как тот человек мужественно пообещал: «Я спасу твоего отца» и исчез в дымящемся самолете. Затаив дыхание, они снова и снова слушали рассказ Лесли Шугар о том, как она дежурила у запасного выхода, и незнакомый человек небольшого роста открыл дверь снаружи, вбежал в самолет и, не думая об опасности, вынес наружу трех раненых, одного за другим.

— Я очнулся в полевом госпитале, — говорил Фредди Мур со своей больничной койки, с забинтованной головой. — .Лесли, второй бортпроводник, рассказала мне, что этот человек подтащил меня к выходу. Я бы никогда не смог добраться туда, если бы не он.

Лесли, сидящая у его кровати, вторила Фредди:

— Эй, помогите этому парню, — сказал он. Дальше я помню, что он опять вернулся в самолет, в этот дым, в огонь…

Короткая вставка: мистер Смит в больничной палате:

— Я с трудом передвигался ползком и уже считал себя покойником. Но тут появился он и…

Потом вновь камера показала Гейл, всю в бинтах.

Чаки играл крупными планами, выхватывая то тяжелую повязку у нее на ноге, то пластырь на ее лице, то красивую руку, беспомощную теперь в гипсе. Все это было чрезвычайно трогательно, хотя и менее драматично, чем искренность, звучащая в ее голосе и в выражении ее глаз.

— Из темноты, из дыма и страха возник человек, чье имя нам неизвестно, человек, не одетый ни в какую форму, человек, который проявил образец храбрости…

Камера максимально приблизила к зрителям ее лицо, а затем на экране возник уже знаменитый образ — таинственный незнакомец, выходящий, словно средневековый святой, из огненного шара. Голос Гейл все еще звучал за кадром, но образ доминировал в пространстве — загадочный, совершенный, величественный. Незабываемый.

— Этот человек, не думая о себе, спасал других, рисковал собственной жизнью ради наших. Он где-то среди нас сейчас… и… где бы Вы ни были… я и другие уцелевшие с рейса 104 говорим Вам: Спасибо! Да благословит Вас Бог!

Телезрителей дрожь пробирала, когда они смотрели эту передачу. Замечательный материал. И Эвелин ла Плант дрожала, глядя в маленький телевизор на кухне; и Чик вздрагивал, следя за большим экраном в баре «Шэдоу Лоундж»; и Джой, как и остальные ребята из его класса, обалдел от восторга, когда к ним в классную комнату принесли телевизор, что случалось в очень особенных случаях и по очень особенным поводам. У Джона Баббера не было телевизора, но он слушал радиоприемник, который позаимствовал ему один из его бездомных приятелей.

Каждый слышавший эту историю — а таких были миллионы — реагировал на нее одинаково. Каждый чувствовал себя частью этой истории, как бы сроднился с ней, с ее героизмом и ее тайной. Репортажи Гейл смотрели в барах и парикмахерских, домах и ресторанах, тюрьмах и на лечебных курортах, — всюду, где только были телевизоры.

Единственным человеком, который не видел репортажей Гейл Гейли о чудесном спасении людей с рейса 104, был Берни ла Плант. Но ведь у Берни не было больше собственного телевизора.

Губы Дикинса подергивались, он мычал от удовольствия и даже улыбался, когда смотрел репортаж Гейл на экране монитора в своем офисе. Работа была замечательная во всех отношениях, а с профессиональной точки зрения она тянула еще на один «Серебряный микрофон». Еще недельку она продержится на всех каналах, а с развитием и того больше. У этой истории большое будущее.

Крутанувшись на стуле, Дикинс обернулся к Гейл.

— Совсем неплохо. Но если ты останешься в гипсе, сюжет будет еще занимательнее. Это же часть истории.

Гейл посмотрела на свою руку, аккуратно подвешенную на больничном эластичном бинте. Дикинс прав. Гипс был лишен величия и сексуальности, но тем не менее это был ее козырь.

В этот момент в офис вошел менеджер станции Уоллес.

— Телеканалы кушают всё, что мы им подаем,

— с удовлетворением сообщил ему Дикинс. — Теперь они вцепились в наш шестичасовой выпуск, хотят узнать, нашли мы того парня или нет. Мы прямо-таки общенациональные герои.

— Да, замечательно, — Уоллес во все глаза пялился на Гейл, любовно поглаживая черенок незажженной трубки. — Очень эмоциональный репортаж. Я просто влюбился. Ты в центре внимания.

— Нам следует больше внимания уделять ее гипсу, — предложил Дикинс.

Гейл покачала головой:

— Мой гипс интересует всех до тех пор, пока мы не отыщем самого героя. Потом в центре будет тот, кто найдет его.

— Неплохой повод, чтобы заняться этим, малышка. А как насчет тебя? Может, тебе и следует покопаться?

— Мы могли бы помочь ей, Дик, — с готовностью отозвался Уоллес. — Давайте назначим награду за эксклюзивное интервью с героем.

Он гордо улыбнулся, считая, что придумал нечто замечательное.

На столе у Дикинса зазвонил телефон.

— Деньги и новости, Уолли, — режиссер программы покачал головой. Он выглядел озадаченным. — Опасное соседство…

Он поднял трубку:

— Да? Говорите! Стреляйте!

— Он прав, мистер Уоллес, — сказала Гейл. — Особенно поскольку мы не знаем, как он выглядит… Я думаю, что…

Но что думает Гейл, так и осталось неизвестным. Ее речь оборвал громовый возглас Дикинса в трубку:

— Что? Что они нашли? Только что. Не трогайте ничего. Она выезжает прямо сейчас! — Он бросил трубку и сияющими глазами посмотрел на Гейл. — Сейчас же поезжай на место катастрофы. Возьми с собой Чаки и побольше пленки. Похоже на то, что они нашли Золушкин башмачок.

Он разбух от воды и был весь в грязи, но это безусловно был дорогой ботинок, который мог… нет, который явно принадлежал герою. Гейл Гейли держала его в руках, как драгоценную реликвию, глядя в видеокамеру Чаки. А вокруг, несмотря на поздний час, продолжались работы по изучению места катастрофы. Из-за яркого света прожекторов здесь было так же светло, как в летний солнечный день. Всюду царило возбуждение, как будто все ждали раскрытия какой-то великой и удивительной тайны.

— Мы связались по телефону со спасенными пассажирами самолета, и они подтвердили, что ботинок не принадлежит никому из членов экипажа и никому из пассажиров рейса 104, — говорила

Гейл телезрителям, слегка прерывающимся от волнения голосом. Чаки взял ботинок крупным планом. — Однако многие слышали, что таинственный незнакомец, спасший пятьдесят четыре человека, неоднократно упоминал о своем пропавшем ботинке. Вывод напрашивается только один: неизвестный герой, которого многие называют «Ангелом, спасшим рейс 104», носит туфли размера 10В.

Находка ботинка размера 10В дала этой истории совершенно новый и значительный поворот.

— Джой! Иди обедать! Сию же минуту! Выключи телевизор!

Джой нехотя подчинился. Он с самого начала следил за ходом событий вокруг рейса 104: воображение мальчика было захвачено драматическим спасением людей, но больше всего — таинственным героем. Это как раз то, что надо для мальчишеских грез. Джой пришел на кухню, где уже сидели за столом Эвелин и ее парень Эллиот, пожарник. Последний так наработался, что его щеки горели, а глаза сверкали.

— Он потерял ботинок, — объявил Джой.

— Кто потерял ботинок? Вымой руки, — скомандовала Эвелин.

Подойдя к кухонной раковине, Джой объяснил:

— Неизвестный герой — и вытер руки о полотенце. — Его ботинок нашли прямо на месте авиакатастрофы.

— А, ты имеешь в виду Супермена? — грубо рассмеялся Эллиот. — И что же дальше?

Эвелин, неся в руках большую миску с картофельным пюре, застыла на полпути к столу:

— Эллиот! Этот человек спас сотни людей!

— Пятьдесят четыре, — сухо поправил ее Эллиот. — Знаешь, я тоже был там. Но я не поспешил в самолет. И знаешь почему? Потому что я опытный пожарник, вот почему. Часть пожарной команды, дисциплинированной команды. Мы постоянно рискуем жизнью, спасаем людей. — Эллиот очень расчувствовался по поводу таинственного героя и защищал свои собственные права во всей этой истории. — Но мы не лезем к черту в пекло. Этот парень совершает идиотские поступки и чудом остается жив. И теперь все сходят с ума по его ботинку, черт побери! Чему они учат молодежь?

— А чему ты учишь молодежь? — возмутилась Эвелин, кивком головы показывая на Джоя. — Насмехаешься над человеком, который рисковал своей жизнью. Ты говоришь совсем как мой бывший муж, мистер Цинизм.

Эллиот, пожав плечами, встал из-за стола.

— А что я должен говорить? — сердито парировал он. — Благодари Бога за то, что твой бывший супруг не совершил подобной глупости. Может быть, этот человек совсем и неплохой. Пойду включу телевизор, может, там что-то еще покажут, кроме этой ерунды про Супермена.

Возмущенный, он ушел в гостиную и включил телевизор, оставив Эвелин и Джоя на кухне в обществе друг друга. Глаза Джоя продолжали светиться от возбуждения:

— У моего папы был только один ботинок, когда он приходил сюда.

Эвелин метнула взгляд на сына: откуда он знает?

— Ты же спал уже, разве ты не спал?

Джой опустил глаза и соврал.

— Я… я видел его в окно, — он не хотел, чтобы у отца были неприятности из-за того, что тот разбудил его.

Нахмурившись, Эвелин постаралась припомнить все, что произошло между ней и Берни, когда он, весь покрытый грязью и копотью, приходил сюда. Неужели Джой подслушивал их? Джой действительно был прав: Берни был только в одном ботинке. Неужели? Нет, это невозможно, это полностью исключено. Эвелин ла Плант слишком хорошо знала своего бывшего мужа.

— Ты думаешь, твой отец способен на такое? Спасать людей? — она покачала головой и сама же ответила на свой вопрос, без гнева, но с заметной горечью в голосе. — Твой отец — это Берни ла Плант, и возможность сломать себе шею ради других не согласуется с его мировоззрением.

Эвелин не хотела обижать сына, но считала, что он должен стать взрослым и, в отличие от отца, научиться смотреть правде в глаза.

Встретившись с реальностью в суровом взгляде матери, Джой замолчал. Возможно, она была права.

Она почти всегда была права. Но даже если так, упрямо сказал он самому себе, на папе все равно был только один ботинок.

Чистенький, отмытый Берни л а Плант, в чистой одежде и новых дешевых туфлях, пришел в «Шэдоу Лоундж». Как обычно, Чик был за стойкой бара и наводил повсюду лоск, одним глазом глядя на экран телевизора, настроенного на Четвертый канал. В это время почти все в городе смотрели новости по этой программе, с нетерпением ожидая дальнейшего развития событий с таинственным героем.

— Как поживаешь, Берни? — спросил Чик весело, но Берни был явно не в настроении.

— Ничего хорошего, Чик, ничего хорошего, — мрачно ответил Берни. — Эти ребята не появлялись больше?

Чик налил Берни обычную порцию «7+7» и поставил высокий бокал на стойку бара.

— У тебя что с ними, дела какие-нибудь? Я не хочу, чтобы у меня возникли неприятности.

Что-то здесь не так, Чик весь был как натянутая струна.

Берни глубоко вздохнул.

— У тебя не будет никаких неприятностей, Чик, потому что все неприятности случаются только со мной. Мне везет как утопленнику. Ты не поверишь… — он прервал фразу на полуслове, увидев, как в бар входят Варгас и Эспиноза с еще одним красивым латиноамериканцем, которого они называли Мендоза.

— Как жизнь? — приветствовал их Берни.

Чик сощурил глаза. Что-то было не так с этим Мендозой… что-то было не так… он где-то видел этого парня…

— Извини меня, Чик, я должен оказать этим ребятам небольшую услугу, — сказал Берни, сползая со стула из-за стойки бара и следуя за Эспинозой и Мендозой в отдельную кабину.

Чик нахмурился и казался взволнованным. Он явно чувствовал, что замышляется что-то недоброе, что он где-то видел этого Мендозу раньше. Внезапно его внимание привлекло объявление, сделанное с экрана телевизора. Варгас тоже задержался около бара и смотрел на экран.

— Эй, друг, пойдем! — позвал его Эспиноза, но Варгас в ответ попросил его минутку подождать. Как и все остальные, он живо интересовался «Ангелом рейса 104», которого в передачах Четвертого канала некоторые религиозные деятели именовали не иначе, как настоящим ангелом, спустившимся с небес, посланным Богом на землю затем, чтобы провозгласить близость конца света. Что же теперь?

— Сейчас мы передадим специальное заявление от имени менеджера Четвертого канала Чарльза Сэмпсона Уоллеса, — торжественно произнес диктор, и на экране возникло интеллигентное лицо начинающего лысеть человека, трезвого поведения, с незажженной трубкой во рту и галстуком в клетку.

— Добрый вечер, — сказал Уоллес. — Мы на Четвертом канале, как и вы, были потрясены мужеством и…

— Мужик! Давай! — снова нетерпеливо позвал Эспиноза по-испански.

Варгас кивнул и медленно пошел к кабине, все еще не спуская глаз с экрана. В кабине Берни разложил на столе кредитные карточки Гейл Гейли для всеобщего обозрения.

— Сколько их у тебя? Восемь? Десять? — спросил Эспиноза. В кабину вошел Варгас.

— Ему предлагают награду в миллион долларов, — объявил он.

— Кому? — спросил Мендоза.

— Тому мужику, который спасал людей из самолета.

— Здесь все? Только восемь?

Но Берни вдруг потерял интерес к кредитным карточкам. Его внимание привлекли слова Варгаса.

— Какой мужик? — спросил он.

— Тот щеголь в одном ботинке, который спас всех этих людей: Четвертый канал дает ему миллион за интервью.

Трое латиноамериканцев разразились громким смехом, а Берни вытаращил глаза, и в ушах у него вдруг запели золотые фанфары геральдических труб. Где-то на небесах медленно поднялся золотой занавес, и торжественно показался герой, Берни ла Плант, щеголь в одном ботинке, спасший рейс 104. Он сидит, откинувшись на шелковую подушку, и играет миллионом долларов. Пробегает по ним пальцами, подносит одну из крупных купюр к губам и слегка целует. На ногах у него новые ботинки за сто долларов. О, это была прекрасная мечта, мечта всей жизни Берни, и она уже готова была осуществиться!

— Давай, мужик, давай о деле! — нахмурился Эспиноза, увидев, что Берни отвлекся. — У тебя есть еще карточки или нет?

На экране продолжал говорить Уоллес, только Берни теперь смотрел и слушал его с неослабевающим интересом.

— Предложение Четвертого канала безоговорочное и окончательное. От героя требуется только дать эксклюзивное интервью нашему репортеру Гейл Гейли, в котором он подтвердит, что он действительно тот самый мужественный человек, который…

— У тебя еще есть карточки? — настаивал Эспиноза, склонившись над столом и пытаясь привлечь внимание Берни.

— Нет, — отсутствующим голосом произнес Берни. Взгляд его был прикован к экрану телевизора. Ему нужно выбраться отсюда и бежать в телевизионную студию. Ведь они говорили о нем, они ждут его, Берни ла Планта, героя. Они ждут его с миллионом долларов. Это самое потрясающее событие, происшедшее с ним в жизни. Миллион долларов! Все его несчастья позади.

— Это все, — сказал он Эспинозе.

— Полиция, вы арестованы, — объявил Варгас, показывая удостоверение. Эспиноза и Мендоза вытащили Берни из кабины и начали его бить. Все произошло настолько быстро, что Берни не успел ничего понять. В мыслях он уже был одной ногой на телевизионной студии и считал свои деньги.

— Эй, пошли вы к черту! Что здесь происходит?

— орал ошеломленный Берни что было силы.

— Вы имеете право молчать и вы имеете право…

— Эспиноза начал перечислять Берни его права, но Берни дрался, как бык на ринге, один маленький человек против трех здоровенных полицейских.

— Что за чушь! — кричал Берни. — Да вы знаете, кто я такой? Вы знаете, откуда у меня эти проклятые карточки? Мне миллион долларов причитается. Я и есть тот самый человек, который…

— Вы имеете право воспользоваться услугами адвоката, — продолжал Эспиноза, не слушая Берни, пока на его запястьях ценой в миллион долларов защелкивались наручники.

Вот откуда я знаю этого парня, — подумал Чик. Это переодетый полицейский. Черт побери, мне следовало помнить об этом.

Три переодетых офицера вытолкали Берни за дверь. Он никак не мог успокоиться, все время взывал к справедливости. Чик никогда не видел его в таком истерическом состоянии. Его взгляд ясно говорил: «Этого не могло случится со мной».

— Чик, позвони моему адвокату! — крикнул Берни. — Они не имеют на это права. Это обман! Я должен получить миллион долларов!

Бедный Берни! Помните, как он надеялся, что самое худшее уже позади? Увы, он жестоко ошибся.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Сообщение о том, что Четвертый канал предлагает награду в миллион долларов таинственному незнакомцу, облетело первые страницы газет и стало главной темой вечерней шестичасовой программы новостей, передаваемой всеми радио- и телевизионными станциями страны.

«Мистер Золушка», «Таинственный незнакомец», «Ангел, спасший рейс 104» — под такими и многими другими именами герой стал известен всем.

Со вчерашнего вечера его образ, тот кадр крупным планом, отснятый Чаки, на котором герой «позирует» на фоне огненного шара, стал самым популярным портретом во всей Америке. Предприимчивые дельцы срочно начали выпуск рубашек с образом на груди и продали четыреста пятьдесят тысяч таких рубашек за какие-то три дня.

Если вы когда-нибудь почувствуете себя одиноким или устанете от своих друзей, попробуйте объявить, что у вас есть миллион долларов. Через час у вас окажется столько новых друзей, что вы едва сможете их пересчитать. Ну, а теперь давайте сузим количество претендентов. Допустим, вы захотите увидеть только мужчин, точнее, мужчин с размером обуви 10В, даже еще точнее: только одного мужчину, который сможет предложить неопровержимые доказательства того, что именно он является «Ангелом, спасшим рейс 104». После этого перед вами предстанет целая толпа мужчин, высоких и невысоких, брюнетов и блондинов, азиатов, женщин всех возрастов, даже детей. Всех их будет объединять одно: всем им нужен будет миллион долларов.

Гейл Гейли с изумлением и страхом смотрела на эту очередь. Она никогда не ожидала такой толпы. За наградой пришли сотни людей. Сотрудники службы безопасности телестудии выстроили линию внизу в вестибюле и патрулировали ее для обеспечения порядка.

Откуда взялись эти люди?

— Пожалуйста, если размер вашей обуви не соответствует 10В, не стойте в очереди. Нам требуются «герои» только с этим размером, — объявил официальный представитель студии Паркер. Его назначили ответственным за вручение награды, и потому он старался из всех сил.

После подобного объявления по крайней мере три четверти очереди должно было рассосаться, однако никто не шевельнулся. Каждый считал себя потенциальным героем и рассчитывал, что ему повезет больше, чем всем остальным. То и дело в очереди возникали ссоры, иногда из-за расовых предрассудков.

— Конечно, если кто-то совершит подвиг, то считается, что это непременно белый человек. Чтобы быть героем, не обязательно иметь белую кожу. Это я был человек с испачканным лицом, — доказывал один негр.

— Не хотите ли вы сказать, что я не герой? Вы смеете обвинять меня во лжи? Сейчас словишь по башке! — орал другой еще кому-то.

— Эй! — ответил третий. — Это не я говорю, что ты не тот герой. Это все в этой проклятой очереди говорят, что ты не тот герой.

В дальнем конце очереди одна из претенденток цыкнула на всех:

— Ну можно ли в это поверить? Больше тысячи дураков стоят за моей наградой.

— Вы хотите сказать — моей наградой! — поправила ее соседка.

Гейл расправила плечи, глубоко вдохнула, открыла дверь в студию и пошла вдоль очереди претендентов. Она сняла повязки с лица и ноги и заменила простой эластичный бинт цветным, сделав его из своего лучшего шарфа. Он лучше выйдет на цветной пленке.

Гейл ускорила шаг. Один парень из очереди, весь перемазанный грязью, чтобы походить на героя, закричал ей: «Эй, мисс Гейли, Гейл! Вы помните меня? Я тот самый парень! Я спас вашу жизнь! Помните меня?»

Из другого конца очереди высокий и очень худой мужчина подхватил этот крик.

— Размер моей ноги восемь с половиной, но я ношу 10В ради удобства, клянусь вам! — Когда она проходила мимо него, даже не взглянув в его сторону, он орал, что было мочи. — Эй, мисс Гейли, я спас Вашу жизнь!

Это было похоже на цирк; Гейл не знала, смеяться ей или плакать. Она ускорила шаг, но позади снова услышала: «Эй, мисс Гейл!» Этот голос был по крайней мере ей знаком, и она, обернувшись, увидела Паркера, который пытался догнать ее. Гейл остановилась и подождала его.

— Мисс Гейли, вас разыскивает какой-то полицейский, — обеспокоенно сказал Паркер. — По поводу подробностей ограбления. Его зовут инспектор Дрейтон. Он просит, чтобы вы ему позвонили.

— Насчет чего? — спросила Гейл.

— Я не уточнил, — признался Паркер. — Какой-то репортер передал его поручение.

— Верните этого репортера и узнайте у него, — приказала Гейл. Жестом здоровой руки она показала на хвост шумной очереди. — Я сейчас очень занята.

Нужно дождаться Дикинса, — подумала она. Найти таинственного незнакомца в такой толпе? Да это займет по крайней мере целый день, а может быть, даже неделю.

Донна О’Дей не поверила своим ушам. Пару дней тому назад мистер ла Плант твердо обещал ей, что будет хорошо себя вести до вынесения приговора. И вот результат: находясь под следствием, он арестован тремя переодетыми полицейскими во время спекуляции кредитными карточками. С упавшим сердцем Донна увидела, как судебный пристав ввел Берни ла Планта в зал суда и посадил рядом с другими заключенными, чьи дела тоже должны были слушаться сегодня.

Берни выглядел неважно, в глазах его застыл безумный блеск, одежда на нем была помята и грязна. Вряд ли он мог произвести благоприятное впечатление на судью.

Берни начал лихорадочно искать глазами своего адвоката. Но прежде, чем он заметил ее, на глаза ему попались Эспиноза, Варгас и Мендоза в дальнем конце большого зала. Они беседовали с высоким симпатичным брюнетом, у которого на лице было написано, что это окружной прокурор. Вне сомнения, они здесь для того, чтобы дать показания против него, позаботиться о том, чтобы Берни ла Плант на долгий срок оказался за решеткой.

Ну, они будут неприятно удивлены. Что такое долгий срок за решеткой для миллионера? Сущая ерунда.

А вот и Донна О’Дей. Подойдя к ней, Берни начал быстро и с жаром шептать ей что-то на ухо. Долгое время Донна не могла понять, в чем дело, но, наконец, что-то начало до нее доходить. Авиакатастрофа. Пожар, взрыв. Он возвратился в самолет, спасал человеческие жизни; большая награда, миллион долларов.

— Ангел, спасший рейс 104! — воскликнула она. Вы хотите сказать, что Вы и есть тот самый…

— Ш:.. — шепотом запротестовал Берни. — «Ангел» — это, быть может, и слишком громко сказано. Послушайте, мне нужно сейчас ехать на телестудию и получить свой миллион долларов.

Донна О’Дей нахмурилась и покачала головой, сделав испуганный жест, как полуторамесячный котенок, отдернувший от страха свою крошечную лапку.

— Мистер ла Плант, — начала она крайне неодобрительным тоном. — Я действительно хочу помочь Вам, но Ваши сумасшедшие россказни еще больше запутают дело. Окружной прокурор требует, чтобы залог Вам назначили в размере двадцати пяти тысяч долларов, поскольку Вас снова арестовали, пока Вы были выпущены под залог.

— Двадцать пять тысяч долларов — это ерунда! — значительным голосом произнес Берни. — Вам нужно всего лишь предоставить мне возможность получить мой миллион.

Донна уже собралась открыть рот, чтобы выразить свое недовольство, но тут судебный секретарь объявил: «Обвиняемый судом присяжных Бернард ла Плант».

Судья Гойнз нахмурился: кажется, он уже видел этого человека в своем кабинете пару дней тому назад. И, кажется, он уменьшил ему срок заключения из чувства симпатии к просьбам молодого адвоката и уверениям, что ее подзащитный является порядочным семьянином. Судья Гойнз терпеть не мог рецидивистов, у него не было сочувствия к людям, которые и несколько дней не могут прожить без преступлений.

Судья рассердился еще больше, увидев, что Берни ла Плант идет к нему и на ходу разговаривает, нарушая тем самым принятый в суде порядок.

— Ваша Честь, мой адвокат говорит, что прокурор требует двадцать пять тысяч, чтобы выпустить меня под залог, — сказал Берни очень громко и важно.

Лицо Донны О’Дей исказилось от страха, она протянула руку, чтобы задержать его, но Берни был быстрее.

В глазах судьи засветились опасные огоньки.

— Мистер ла Плант, вы должны замолчать, в противном случае суд признает вас…

Но Берни ла Плант не мог больше молчать в своих же собственных интересах. Он продолжал выступать, как будто и не слышал слов судьи.

— Это очень хорошо. Никаких проблем. Ваша Честь, я с удовольствием удвою эту сумму! Пятьдесят тысяч долларов! Ну как? Это на чай судейской коллегии, Ваша честь, только позвольте мне отлучиться на час или около того…

— К порядку! — громовым голосом заорал судья, стуча молоточком по скамье.

— К порядку! Господин ла Плант, если вы немедленно не закроете рот, я потребую, чтобы вас… — судья прервал фразу, не в силах продолжать от гнева. Внезапно его драгоценный зал суда был поражен бациллами какого-то шума, возбуждения и любопытства. По непонятным причинам все начали шептаться. Судебный пристав шептался с секретарем, стенографистка — с женщиной-полицейским, которая обернулась и начала шептаться со вторым судебным приставом.

— Проклятие! — заорал судья, используя свой молоточек в качестве настоящего молотка. — Я требую порядка!

— Извините, Ваша Честь! — сказал судебный пристав. — Мы немного отвлеклись, — извинился второй судебный пристав.

— Его нашли! — закричал секретарь, не в силах сдержать себя.

— Кого нашли? — зарычал судья.

— Ангела, спасшего рейс 104! Только что передавали по телевизору! Он будет выступать по Четвертому каналу в полдень!

По залу прокатился ропот. Судья Гойнз посмотрел на часы.

— Итак, суд назначает вам залог в размере двадцати пяти тысяч долларов. Надеюсь, что эта сумма должна удержать мистера ла Планта на несколько минут от преступлений.

Донна О’Дей попробовала протестовать.

— Но, Ваша Честь, мой подзащитный семьянин с ограниченными средствами, и он…

— Ваш подзащитный — маньяк, — заявил судья и повернулся к судебному приставу. — Вы сказали — в полдень? По Четвертому каналу?

Подзащитный Донны О’Дей стоял, словно громом пораженный; он не двигался и был не в состоянии думать. Одна лишь мысль снова и снова тревожила его: что они там передали? Что нашли таинственного незнакомца? Но разве это возможно? Ведь это я, я, Берни ла Плант. Только я спас всех этих людей, я герой. Почему никто не хочет меня выслушать?

Судебный пристав взял его за плечо и отвел обратно в тюрьму. Берни шел спокойно, он не протестовал, но на его безмолвном лице было выражение душевной муки и неверия.

Гейл Гейли была по-настоящему счастлива. Она нашла «Ангела рейса 104», и это давало ей чувство удовлетворения. Кроме того, он спас и ее лично, и теперь она могла наградить его. Сидя в студии перед камерой Чаки, она обдумывала случившееся уже в который раз. Гейл пришлось признать, что с первого взгляда этот человек не показался ей героем. Весь в лохмотьях, он был одет в нечто, вытащенное, казалось, из мусорной кучи. Он показался ей выше ростом, чем тот человек, спасший ее. Но в том ужасном дыму она легко могла и ошибиться в его росте. Телосложение у обоих было одинаково стройное, хотя у этого плечи были пошире. Но когда он молча протянул ей единственную улику, которую невозможно было опровергнуть, Гейл тут же признала его.

Да, это был он, таинственный незнакомец. Он предоставил верное доказательство: у этого человека был второй ботинок, точь-в-точь такой же, как тот, что нашли на месте авиакатастрофы. Значит, этот человек и есть «мистер Золушка», тот самый герой. Поговорив с ним немного, Гейл поняла, что он умен и приятен в обращении, может быть, несколько стеснителен, но в его стеснительности было какое-то очарование. У него были красивые глаза — темные, смотрящие на вас пристально, хотя и несколько робко, и в то же время с задумчивостью, которая затрагивала какие-то струны ее души. После того как он немного отмылся в мужском туалете студии, Гейл увидела, что остальные детали его лица были под стать глазам. Печальное лицо с мягкими, добрыми чертами: его можно было назвать почти красивым. Лицо героя. Это было больше, чем она смела ожидать, он действительно заслуживал того, чтобы стать героем. Тот факт, что он был беден и ему негде было жить, лишь усиливал значительность ситуации, делал ее реальнее.

Герой сидел с Гейл в студии, обутый в драгоценный кожаный ботинок Берни ла Планта и робко раскрывал перед нею и видеокамерой Чаки, а также и затаившим дыхание миром историю спасения пассажиров рейса 104. Детали точь-в-точь совпадали с тем, что он, Джон Баббер, услышал из первых уст от Берни ла Планта. Все эти сведения он приобрел одновременно с ботинком. Единственная разница заключалась в том, что теперь Баббер, а не ла Плант, был героем приключения.

— Я гулял по лесу и вдруг услыхал ужасный грохот, — неторопливо рассказывал он. — Невдалеке я увидел языки пламени и… и… подошел ближе… и тогда… и тогда…

— Не спешите, Джон, — сказала с мягкой улыбкой Гейл. — У нас есть время.

Джон Баббер кивнул. Его голос дрогнул.

— … Все было как в дыму… как в тумане… Дым, крики… как во время бойни во Вьетнаме… Я понял, что произошла авиакатастрофа и я могу кому-то помочь… но я не очень хорошо помню… детали. Все это было очень страшно.

Гейл поверила в историю Баббера от первого до последнего слова. Как бойня во Вьетнаме. Значит, он также был героем той войны. Как трогательно и драматично и как здорово это прозвучит в шестичасовых новостях!

— Объясните, почему вы потом исчезли, Джон?

Джон Баббер неловко пожал плечами и опустил глаза:

— Ну, сначала… Я не знал, что я… герой. Я не знал, что отец мальчика спасся. Я думал, что из-за меня он погиб, и мне было стыдно посмотреть этому мальчику в глаза. Ну, а потом… я не чувствовал себя способным на это… ну, вы понимаете, я не в том виде, чтобы появиться на публике.

Гейл старалась не показать виду, но она была искренне тронута словами героя. Ее голос слегка дрожал, когда она задала следующий вопрос.

— Но все-таки вы пришли в конце концов. Почему? Из-за денег?

Джон Баббер посмотрел Гейл прямо в глаза и робко улыбнулся. Его грустное лицо осветилось мальчишеской улыбкой и стало от этого еще привлекательнее.

— Да, из-за денег. Я бы никогда не объявился, если бы не награда.

Ответ был замечательный, чистосердечный, на этом и закончилось интервью.

Джоан остановила стоп-кадр, и они с Гейл долгое время смотрели на экран монитора, на лицо Джона Баббера крупным планом с темными притягивающими глазами, призывающими телезрителей не сомневаться в его честности.

— А ты не говорила, что он такой симпатичный, — усмехнулась Джоан.

Но для Гейл Гейли Джон Баббер был не просто симпатичным. Для нее в нем было заключено все самое лучшее и прекрасное, что может быть в человеке. Смелый и мужественный и в то же время скромный, он покорит сердца американцев, как покорил Джоан. Гейл же чувствовала к нему нечто большее, нечто похожее на преклонение перед героем.

— Он спас мне жизнь, — сказала она себе, глядя на лицо на экране. Оставаясь репортером, даже несмотря на то, что эта история касалась ее лично,

Гейл искала ключ к этому человеку, хотела больше знать о нем: кто он и откуда и что сделало его героем.

Берни ла Плант в бешенстве смотрел на экран телевизора, находясь в тюрьме. Это уж слишком! Мерзкий бездельник украл у него миллион долларов и его славу, и все потому, что Берни по глупости поделился с ним и, хуже того, оставил ему второй ботинок. Этот проклятый ботинок стал неопровержимым доказательством правдивости его истории.

— Пассажиры рейса 104 были потрясены, когда узнали, что герой, появившийся из дыма и огня и спасший их от смерти, был бродягой и более трех лет не спал в настоящей постели… — голос Гейл Гейли звучал с экранов телевизоров, и телезрители видели в это время лицо Джона Баббера, такое приятное, печальное, покорное, скромное и красивое лицо.

Теперь этот обманщик будет не только спать в постели, он будет купаться в роскоши, в то время как настоящий герой сидит в этой проклятой тюрьме. Это было больше, чем Берни ла Плант мог вынести.

— Да он самозванец, Бога ради! Он дешевка! — с яростью заорал он своему соседу-заключенному. — Этот Баббер — бездомный бездельник! Он не герой, поверь мне, приятель.

Другой заключенный отвернулся от экрана и оглядел Берни с ног до головы несколько раз.

— Поверить тебе? — презрительно фыркнул он. Этим было все сказано.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Действительно, это была по-настоящему сенсационная история, и Четвертый канал не расставался с ней ни на минуту, стремясь выжать из нее все возможное. Отныне те, кто хотел поговорить по телефону с героем Джоном Баббером, должны были соединиться сначала с Джимом Дикинсом и Гейл Гейли, и все желающие буквально обрывали телефоны.

Редко случается, что национальный герой становится настолько близким сердцу каждого. Для старшего поколения таким героем стал Чарльз Линдберг, первый человек, перелетевший через Атлантический океан из Нью-Йорка в Париж. Но между Линдбергом в 1927 году и Джоном Баббером в 1992 году никто не поднимался столь высоко.

В офисе Дикинса без устали звонили телефоны.

Из них слышалось одно и то же: «Нам нужен Баббер». Это были приглашения на встречи и коктейльные вечеринки, благотворительные обеды и пр. Чарльз Уоллес, менеджер Четвертого канала, вошел в офис Дикинса с обеспокоенным видом. Его взбудоражил весь этот бедлам, он бы предпочел, чтобы деловые проблемы решались в установленном порядке, без этой возни с телефонами, факсами, видеокамерами и репортерами, снующими повсюду взад и вперед.

Особенно не нравилась Уоллесу вся эта история с героем. Хотя именно ему принадлежала идея поймать героя на наживку в миллион долларов, но он никогда не предполагал, во что это выльется, и что его драгоценная станция превратится в балаган. Он думал, что как только найдут героя и выплатят ему деньги, вся шумиха закончится, и все снова займутся своими делами. Уоллес не мог предвидеть огромную ценность героя для станции и, кроме того, что-то во всей этой истории беспокоило его, хотя он и не мог объяснить, что именно. Но ему казалось, что в этом герое что-то не так. И эта неопределенность выводила Уоллеса из себя.

— Наверно, толпа от восторга задушит его в своих объятиях, — с раздражением сказал он Дикинсу.

— Успокойся, Уолли, — сказал ему директор программы новостей. — Главное — что у него есть второй ботинок.

И поэтому я должен перестать беспокоиться? Куда мы его поселили?

— В «Дрейк-отеле», в пентхаузе. Я думаю, для него это будет приятное разнообразие, покажем, как он спал в машине и как теперь спит в пентхаузе. Кроме того, включим что-нибудь из материалов Гейл.

В эту минуту в офис ворвался запыхавшийся Паркер.

— Простите, мисс Гейли… там инспектор Дейтон из полиции, он нашел ваши кредитные карточки и хочет…

— Кто? — спросила Гейл.

— Инспектор Дейтон, полицейский, разыскивает вас, — объяснил Паркер. — Они арестовали мужика, который украл ваши кредитные карточки и пытался продать их, и Дейтон хочет, чтобы вы…

— Мои кредитные карточки никто не крал, они сгорели во время пожара. Кстати, как насчет приготовлений к торжественной встрече?

Порывшись в карманах, Паркер вытащил кипу банкнот.

— Вот четыреста долларов на ужин. Как вы сказали, столик на двоих, в восемь часов вечера, в «Барселоне». Вот чеки.

Гейл положила чеки в карман, улыбнулась и направилась к двери.

— Четыреста долларов за ужин?! — возмутился Дикинс.

— Она ведет мистера Баббера ужинать в «Барселону», — сообщил Паркер, который никогда не стал бы настоящим репортером, потому что всегда выбалтывал всю информацию сразу.

Баббера? На ужин? Вот это да! Гейл, подожди. Чаки, иди сюда, — лицо Дикинса оживилось.

Гейл подошла к боссу, но решительно покачала головой. Глаза ее были серьезны.

— Нет, шеф, наша беседа будет носить сугубо личный характер.

Дикинс заорал ей вслед:

— Да это же прекрасный сюжет!

Но Гейл даже не оглянулась.

— Он спас мне жизнь, — бросила она через плечо, открывая дверь. Эти слова стали для нее своего рода молитвой, она повторяла их каждую минуту, возвращаясь своими мыслями к Джону Бабберу.

Никогда в жизни Джон Баббер не видел столько цветного целлофана. Завернутые в красный, зеленый, ярко-желтый, фиолетовый, ярко-синий целлофан, повсюду стояли корзины с принесенными дарами — свежими фруктами, экзотическими сырами, дорогими шоколадными конфетами, орехами, банками с черной икрой, заморскими тортами и пирожными, банками с вареньями и джемами — целое состояние в дар от доброжелателей, завернутое в яркий целлофан, перевязанное огромными бантами. Все это богатство было доставлено в пентхауз самого знаменитого в Чикаго «Дрейк-отеля» — для героя.

Баббер остановился. Озирая с благоговением все это великолепие, он просто ошалел от восторга. Гостиная шикарного пентхауза была размером с двухкомнатную квартиру, и каждый дюйм ее площади, все столы, бары, крышка фортепьяно были заставлены корзинами с угощениями. Много коробок стояло и на ковровой дорожке на полу и было навалено на легких стульях. На одной только софе было не менее восьми корзин. В этой комнате было собрано больше еды, чем Джон Баббер мог себе представить.

Не говоря уже об интерьере самой комнаты — вся она была увита цветными лентами и щедро украшена другими дарами. Можно было даже увидеть набор прекрасно подобранных по цвету клюшек для игры в гольф!

Джон поставил на пол свою грязную парусиновую сумку, сложил в нее кое-что из вещей, которые теперь могли оказаться ненужными, и начал осматривать комнату.

Выражение изумления на его лице усиливалось с каждой минутой. Взяв визитные карточки с некоторых корзин, он читал на них имена людей, о которых никогда не слышал, и имена мировых знаменитостей. И все эти послания были адресованы ему, во всех люди благодарили его за проявленный героизм. Его, Джона Баббера. Он не мог поверить в это. Баббер решил открыть одну из корзин с фруктами. Там оказались груши, казавшиеся на вид очень сочными и сладкими. Джону очень захотелось попробовать, но он не решился прикоснуться к ним. Все это не принадлежало ему.

Из гостиной виднелись настежь открытые двери спальни, где стояла королевских размеров кровать, велотренажер; стены были убраны шелком, тяжелые занавеси закрывали окна, большой телевизор с экраном, достаточным для того, чтобы провести на нем настоящий футбольный матч.

Стены украшали красивые картины, и здесь тоже было много, много подарков, сваленных на полу у кровати и на ней самой.

Баббер чувствовал себя здесь незваным гостем и ходил на цыпочках, так как не мог поверить, что вся эта роскошь действительно принадлежит ему. Даже его имя, написанное на коробках с подарками, не убеждало его. Может быть, это сон? Человек, живущий в старом «Форде», не может спать в такой кровати, иметь выложенную мрамором ванную.

Баббер никогда не видел такой ванны, тем более не мылся в ней, и ему захотелось тут же сделать это. Через несколько минут его лохмотья уже валялись на полу ванной, а сам Джон залез в ванну, по шею опустившись в сияющую мыльную пену и поливая себя горячей водой из душа. Джон смеялся как сумасшедший, отмывая свое тело и голову в благоухающем французском шампуне. О Боже, вот это жизнь!

Наслаждаясь купанием в ванне, он не услышал осторожного стука в дверь, поэтому, выйдя из ванны, едва не обалдел от неожиданности, тут же попав в объятия целой толпы улыбающихся, ожидающих его людей. К счастью, он успел набросить на себя толстый махровый халат, висевший тут же на двери ванной.

— Мистер Баббер, я так рад, — сказал парикмахер.

— Для меня большая честь познакомиться с вами,

— произнесла маникюрша.

— Чем могу служить вам? — спросил посыльный.

— Может быть, выпьете шерри?

— Шерри было бы неплохо, — робко ответил Баббер.

Вскоре все трое ушли, оставив Джона Баббера чисто выбритым, аккуратно и красиво подстриженным, с маникюром. У него не было денег на чаевые, но они дали ему понять, что ничего не ждут от него, потому что им приятно оказать услуги герою, спасшему рейс 104.

Но что надеть? Меньше чем через час Гейл Гейли, красивая знаменитая женщина, зайдет за ним и поведет его в какой-то экзотический ресторан. Не пойдет же он туда в махровом халате?! Нельзя было идти и в прежних лохмотьях, кроме того, он заметил, что их уже убрали, наверно, для того, чтобы сжечь. Не ожидая ничего особенного, Баббер открыл дверцу шкафа в спальне. Там в ряд висели невероятно дорогие итальянские костюмы с этикетками фирм, которые даже Джону Бабберу были знакомы, а также пиджаки, несколько пальто и плащей, брюки с тщательно отутюженными складками. В нижней части шкафа было сложено множество пар красивых туфель и ботинок из прекрасной кожи — размера 10В.

В шкафу висели и галстуки всевозможных фасонов и расцветок; в ящиках было полно нарядных льняных рубашек и горы нового нижнего белья и носков. Внезапно вопрос «Что надеть?» приобрел совершенно новый смысл.

Джон думал о предстоящем вечере со смешанным чувством удовольствия и беспокойства. Гейл Гейли была красивой, сердечной и чувствительной женщиной, умной, преуспевающей — лучшего и пожелать нельзя. Но Джон Баббер давно уже перестал интересоваться женщинами. Но даже если так, Гейл, похоже, сильно заинтересовалась им как личностью, а не просто как теловеком, проявившим чудеса героизма.

Была и еще одна деталь, вспомнив о которой, Джон Баббер вздрогнул. Он хорошо понимал, что все это парадное обмундирование он просто одолжил, если не сказать — украл. По праву оно принадлежало жалкому неудачнику Берни ла Планту, который на время забыл о себе и совершил единственно то, что должен был совершить. Берни, а не Баббер был настоящим героем рейса 104.

Когда Джон решил заявить о себе, представив ботинок Берни в качестве доказательства, он не осознавал до конца, что он вор. Он думал, что это пустяк, он ведь не ожидал подобных последствий. Не верил он и в миллион долларов. Пережив в своей жизни много разочарований, Джон был уверен, что телестудия каким-то образом уклонится от выплаты ему такой суммы. Он думал, что это всего лишь мистификация в рекламных целях. Баббер рассчитывал, что все закончится в тот же день — ему вручат, быть может, пару сотен долларов и отправят восвояси. На улице стоял ноябрь, быстро приближалась зима. С его скромными ресурсами, подкрепляемыми сдачей банок в пункт переработки, лишняя сотня долларов поддержит его на несколько месяцев, может быть, до весны. Он рассчитывал на пару сотен долларов, но согласился бы и на двадцать и думал бы, что ему крупно повезло. Хотя бы потому, что его не арестовали за обман.

Но все это! Этот королевский прием! Вся эта импортная одежда, столько еды, что он и за неделю не управится с нею; пентхауз, где можно поселить больше двух десятков таких же бездомных, как он, — все это выходило за пределы его ожиданий. Не он заслужил это, а Берни. Баббер попытался представить себе Берни ла Планта посреди всего этого великолепия, и в нем опять всколыхнулось чувство вины. Он не имел понятия о том, что Берни за решеткой. Поэтому Джон ожидал, что в любую минуту ла Плант может появиться и потребовать то, что ему принадлежит по праву, то, что Джон украл у него. Джон не знал, как ему в этом случае следует себя вести. Но единственное вещественное доказательство — ботинок — больше не принадлежал Берни; кто поверит ему и его идиотским уверениям?

Только я, с грустью подумал Джон. Только я, я, обманщик и лжец.

Подобные мысли не давали ему покоя, пока он одевался, тщательно выбирая рубашку и галстук, наслаждаясь ощущением чистого белья и новой одежды. Вынув один из костюмов, он примерил его: костюм сидел на нем превосходно. Из трехстворчатого зеркала на Джона смотрел красивый, чисто выбритый, хорошо одетый незнакомец. Когда Джон, наконец, узнал его, он понял, что это тот самый обманщик и лжец.

Ожил телефон: звонили, чтобы передать, что Гейл Гейли поднимается в его номер. Мысли о Берни испарились из головы Джона. Теперь он смотрел в зеркало лишь для того, чтобы проверить, в порядке ли у него волосы, не топорщится ли пиджак на плечах. Главной целью его было понравиться Гейл. Если он произведет на нее хорошее впечатление, тогда, быть может, ему не будет так тяжело, когда в свое время его ложь раскроется.

Через минуту, раскрыв перед Гейл дверь, Джон, как, впрочем, и Гейл, застыл от изумления. Перед Гейл предстал совсем другой человек. Сегодня она брала интервью у небритого грязного бродяги. А теперь перед ней стоял настоящий джентльмен в дорогой одежде, красивый и презентабельный. Волосы его были подстрижены, щеки чисто выбриты, и в первый раз Гейл увидела ямочку у него на подбородке. Только глаза у Джона были прежние — темные, задумчивые, грустные и таинственные глаза.

А Джон увидел перед собой сногсшибательную, совершенно обворожительную женщину, очень отличающуюся от того первоклассного репортера, который сегодня брал у него интервью. Перед камерой Гейл Гейли всегда стремилась подчеркнуть свою чувственность, надевая свободно сидящие на ней платья или деловые костюмы, и не уделяла особого внимания волосам. Главным для нее был сюжет. Сегодня же она была одета так, чтобы убить наповал. Ее прекрасные формы плотно облегало нарядное вечернее платье, оставляющее шею и ключицы обнаженными, а широкие прозрачные рукава подчеркивали идеальную форму ее рук. Волосы, уложенные в высокую прическу, обрамляли совершенные черты ее лица, оттененные умелой косметикой. Только глаза ее были прежними: темными, умными, полными сочувствия к Джону.

Они долго стояли, просто созерцая друг друга, потоки взаимной энергии пронизывали их. Потом Гейл, немного смутившись, нарушила молчание и, улыбнувшись, спросила:

— Вы голодны?

— Я всегда голоден, — улыбнулся он в ответ.

— И я тоже, — призналась Гейл с улыбкой. — Тогда поехали куда-нибудь перекусить. Внизу нас ждет лимузин.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

«Барселона» был известным рестораном для преуспевающих людей и городской элиты. Места в нем бронировались на много недель вперед, и заказать столик там за короткий срок можно было лишь за крупную сумму.

Но когда мэтр ресторана услышал магические имена Гейл Гейли и Джона Баббера, двери ресторана перед ними тотчас же раскрылись, и им был предложен лучший столик. Одному небу известно, каким образом слух о том, что Джон и Гейл будут здесь сегодня ужинать, разнесся по городу, и вот теперь весь ресторан был набит до отказа дамами и кавалерами в вечерних туалетах.

Когда Джон в сопровождении Гейл вошел в ресторан, все присутствующие разразились громкими аплодисментами. Раздались крики: «Браво!», «Пропустите Джона!» Ошеломленный таким неожиданным приемом, Баббер застыл на месте, не в силах идти дальше, и только благодаря усилию Гейл, наконец, опустился на свое место.

Метрдотель взял салфетку Баббера, расправил ее и разложил у него на коленях, а помощник официанта наполнил их бокалы. После того как оба они тактично удалились, Джон тихо сказал Гейл: «На нас смотрят».

Гейл довольно улыбнулась, сочувствуя Джону. Он на самом деле не представлял себе, насколько знаменит, как дорог сердцам американцев. Он даже не думал о себе как о герое, Скромность этого человека была такой неподдельной, такой искренней.

— Не «на нас», Джон. На вас. Здесь привыкли к знаменитостям. У «Макдональдса» было бы гораздо хуже.

Но после этих ее слов Джону Бабберу не стало легче. Он не рассчитывал на такое. Когда он заявил о себе, придя с ботинком Берни и притворившись, что он и есть герой, он не ожидал, что кто-нибудь по-настоящему поверит ему. Единственное, что ему было известно, так это то, что никто не видел лица спасателя, и что он оставил ботинок на месте происшествия. А поскольку у него оказался второй ботинок Берни и он знал несколько подробностей, которые Берни сообщил ему, почему бы не попробовать? — решил Джон.

Но теперь, когда ему поверила Гейл Гейли, и весь мир поверит ему. Джон недооценил желание простых мужчин и женщин верить в героя, их человеческую потребность создавать себе героев и поклоняться им. Стоит только оглянуться, хотя бы в этом ресторане: всюду сидит преуспевающая, искушенная публика, и тем не менее все они уставились на Баббера, как малые дети.

Теперь, все больше осознавая смысл происходящего, Джон понял, что так больше продолжаться не может. Не может он оставаться объектом всеобщей благодарности и восхищения, не имея на это права.

— Послушайте… мисс Гейли… я…

— Гейл, — поправила его Гейл. — Зовите меня просто Гейл.

Джон не знал, с чего начать. Слова застревали у него в горле, и он с трудом смотрел Гейл в глаза.

— Это не… я хочу сказать, что я хотел… награду… я не думал… — «О Боже, Джон, возьми себя в руки», — сурово приказал он самому себе и продолжал — Я… в отчаянии… Вы понимаете? Я просто хотел, чтобы меня сытно покормили, может быть, принять ванну, провести ночь в чистой постели. Миллион долларов — это очень много. Мне хватило бы и двадцати. Ну, может быть, пятидесяти. Что такому человеку, как я, делать с миллионом долларов?

Если бы Гейл слушала его более внимательно, наша история, наверное, закончилась бы прямо сейчас, поскольку Гейл обладала острым профессиональным чутьем, умением проникнуть в психологию человека. В запинающейся речи Берни она бы услышала намек на его признание и, будучи блестящим репортером, выудила бы из Джона правду. Он ведь явно хотел ей что-то сказать.

Но обстоятельства их встречи были не совсем обычными. Гейл Гейли, шикарная женщина, сидела рядом с ним, с героем, в обольстительном наряде. А герой тоже оказался очень привлекательным мужчиной. Поэтому разве удивительно, что в ее глазах мерцали звезды? Или что ей в этот вечер изменило ее репортерское чутье? И она слушала слова Джона, не догадываясь об их внутреннем смысле? Кроме того, официант прервал ее размышления в тот момент, предложив им огромное меню в кожаном переплете.

Ну что такому человеку, как Джон, делать с миллионом долларов?

— Взгляните на эти цены, Джон, и тогда говорите, — улыбнулась ему Гейл.

Баббер раскрыл меню и с недоверием прочел несколько строчек: закуска — 24 доллара, бифштекс

— 55 долларов, картофельный гарнир — 9. Салат из овощей по-домашнему — 14 долларов, чашка кофе — 6. Офанареть можно!

Гейл сама оформила заказ на двоих. Для себя она заказала грибной жюльен и жареного лосося. Джону для затравки легкое суфле и отбивную из баранины, и для обоих салат. Джон в уме подсчитал стоимость ужина: около ста пятидесяти долларов, без десерта, кофе, налогов и чаевых. Плюнув на все, он закрыл глаза. Лучше не думать об этом.

Потом Гейл попросила список вин, но метрдотель покачал головой:

— Позвольте нам, мисс Гейли. Ресторан «Барселона» сегодня угощает вас своими лучшими винами.

— Это очень мило с вашей стороны, Артуро.

Метрдотель учтиво поклонился.

— Напротив, для нас большая честь услужить вам.

Почти в то же самое время, когда Джон Баббер сидел на бархатном стуле в прекрасном итальянском костюме и роскошной обстановке и наслаждался салатом за четырнадцать долларов, Берни ла Плант находился в тюрьме в вылинявшей голубой тюремной униформе и уныло глотал вместе с другими заключенными какую-то бурду. На стенах камеры Берни не было шелковых обоев, не было там и кровати королевских размеров, нарядных занавесей, огромного телевизора, принимающего более пятидесяти каналов. Обычная камера на двоих, размером восемь на девять футов. Тонкий матрац на деревянной койке, обычный телевизор в столовой для заключенных, без дистанционного управления и кабельных каналов, а программу выбирал обычно самый сильный и наглый в комнате; Берни никогда не был из их числа.

Не было под головой Берни и бархатной подушки; не было и толпы воздыхателей вокруг него, когда он обедал. Берни усаживался на неудобную скамью без спинки за длинный стол, а его соседи по столу были похожи на злобных жуликов, готовых вырвать у вас из груди сердце и съесть его, если вы на них косо посмотрите. На столе у Берни не было цветов, сверкающего хрусталя и даже ножей, как, впрочем, и вилок. Заключенным ножи и вилки не полагаются; все, начиная с супа и кончая тушенкой, полагалось есть ложкой.

Никому не было дела до Берни ла Планта. Он был всеми забыт, так и не состоявшийся герой. Для всего мира он был лишь одним из навозных жуков, ползающих по куче дерьма.

Гейл Гейли, откинувшись на стуле, изучала Джона Баббера. Он интриговал ее, ей хотелось все знать о нем, об этом застенчивом человеке, который вздрагивал при каждом упоминании о его героизме. В своей репортерской практике Гейл встречалась с самыми разными людьми, хорошими и плохими, умными и глупыми, но никогда не встречала человека, похожего на Джона. Он казался ей таким искренним, ни одной фальшивой ноты.

— Так вы сказали, что вам не нужен миллион долларов? — с улыбкой продолжала Гейл. Свет свечей, скользнувший в ее бокал с красным вином, заискрился в нем. Этот цвет точь-в-точь совпадал с цветом ее губ.

Джон Баббер поднял на нее глаза от бараньей отбивной. Он почувствовал себя неуютно после слов Гейл, но она явно приглашала его начать беседу. Так или иначе, но ему надо было объяснить ей, что он не тот герой, каким все считают его. Шутка зашла слишком далеко. Пора расставить все точки над i, пока еще есть время.

И все же Джону совсем не хотелось, чтобы Гейл изменила свое мнение о нем, для него вдруг это стало крайне важно. Что она подумает о нем, как только он расскажет ей правду? Вероятно, что он лжец и вор, что еще она может подумать? Но, может быть, если он скажет ей правду перед тем, как телестудия даст ему деньги, Гейл не так сильно рассердится на него? Возможно, она поймет, что в нем есть что-то хорошее, что он не совершенно испорченный тип.

— Да, я не имею права на миллион долларов! — медленно начал Джон. — Я… я… не ожидал… Я не ожидал…

— Не ожидали такого внимания? — улыбнулась Гейл. — И поэтому вы чувствуете себя мошенником, да?

Она не знала и половины всей правды.

— Да, действительно, это так! Я бы никогда не решился обратить на себя внимание и представить себя героем… — он замолчал, так как к их столу подошел какой-то незнакомец и заговорил, с трудом сдерживая волнение:

— Вами должно гордиться человечество! Ведь в этом самолете мог оказаться я или моя семья.

— О, благодарю вас, — ответил Джон.

— Вдруг почувствовать себя знаменитым — это действительно нелегко, — с сочувствием произнесла Гейл. — Вы знали Джона Баббера всю жизнь, привыкли к нему, считаете себя таким же, каким были до всей этой суматохи. Поэтому вы чувствуете себя мошенником…

— Да, — ответил Баббер и сказал бы больше, но Гейл продолжала:

— … недостойным поклонения. Это так естественно.

У Гейл внезапно появилось желание взять Джона за руку и пожать ее в знак симпатии, но она сдержала себя. Она не была уверена, что Джон правильно воспримет этот жест. И сама она не знала, что этот жест может означать. Чувство дружбы — да, а что еще? Гейл не стала бы отрицать, что Джон Баббер притягивает ее чем-то, но как мужчина или как человек, спасший ее жизнь, — этого она пока не знала. В данный момент он был ее сенсацией, и она — репортером, и Гейл решила не забывать об этом.

Вдруг они почувствовали аромат сильных духов. Джон поднял глаза и увидел даму лет шестидесяти, утопающую в мехах и бриллиантах, жаждущую его внимания.

— Я собираюсь пожертвовать полмиллиона долларов на ваше имя с благотворительной целью, мистер Баббер — проворковала она. — Как Вы относитесь к мелким животным?

— К мелким животным? — изумился Джон. Дама восприняла его вопрос как согласие.

— Я понимаю, такой человек, как вы, должен обожать мелких животных. Да благословит вас Бог, мистер Баббер, — она повернулась к Гейл. — А вы, милочка, слишком много на себя берете.

Обдав их волной своих ароматов и сверкнув по крайней мере двадцатью пятью каратами на своих пухлых пальцах, она ушла, оставив Джона в состоянии полнейшего шока.

— Она это серьезно? — спросил он у Гейл, вытаращив глаза. — Положит полмиллиона долларов на мое имя?

Он все еще не мог осознать своей власти над людьми, разве это не экстраординарный случай? Он не преследовал абсолютно никаких корыстных целей. Гейл улыбнулась, и на щеках у нее появились ямочки, засветившиеся, как бриллианты состоятельной матроны.

— Вы теперь знаменитость, Джон. Люди будут стараться доставить вам удовольствие или использовать вас. Или и то и другое сразу.

Джон Баббер кивнул в ответ и вернулся к своей бараньей отбивной. Но он жевал механически, едва ощущая вкус блюда. В словах Гейл прозвучало совершенно новое для него понятие — знаменитость. Знаменитость отличается от обычных людей; вместе со славой приходит власть, а также и ответственность. Все не так просто, а гораздо сложнее, чем он себе представлял. Теперь ему есть над чем подумать.

Они закончили еду в полном молчании. Гейл рада была тому, что ей удалось заставить Джона задуматься над всем происходящим. Ей очень хотелось сказать ему еще кое-что и не терпелось увидеть его реакцию. Эта история разрасталась все больше и больше. Гейл всегда мечтала найти подобную историю, когда в человеке в его звездный час проявляется то лучшее, что в нем заложено, и это может послужить примером и зажечь сердца людей.

Гейл оплатила чек на триста пятьдесят долларов. Джон не мог поверить своим глазам. А если бы они еще заплатили за вино! Просто чудовищно! Джон подумал о том, скольких бездомных людей можно было прокормить на эту сумму, и получилось, что очень много.

Когда они поднялись, чтобы уйти, и метрдотель побежал за шалью Гейл и пальто Джона, все находившиеся в ресторане встали и зааплодировали, как и вначале. Аплодисменты не стихали до тех пор, пока Джон и Гейл не скрылись из виду.

Перед рестораном их ждала огромная толпа. Каждая газета города направила сюда своего фотографа и корреспондента, и все общенациональные газеты и журналы, имеющие свои редакционные офисы в Чикаго, также послали сюда своих представителей с камерами наперевес.

Как только появились Гейл и Джон, замелькали фотовспышки, застрекотали кино- и видеокамеры, а репортеры начали выкрикивать свои вопросы:

— Эй, Джон! Идите сюда, Джон! Как вы себя чувствуете в роли героя?

— Эй, мистер Баббер! Что вы собираетесь делать со всеми этими деньгами?

А из толпы поклонников раздавались возгласы типа: «Я люблю тебя, Джон!», «Мы любим вас, Джон!» и «Бог любит вас, Джон!»

За шеренгой репортеров были установлены микрофоны и видеокамеры других средств массовой информации. А по краям, сдерживаемая полицией, напирала огромная толпа зевак и людей, пришедших почтить героя, поймать хотя бы мимолетный взгляд своего кумира.

При посадке в машину их тоже обступила толпа репортеров, операторов, фотографов и просто зрителей. Толпа напирала на них со всех сторон, угрожая их жизни. Полиция стремилась навести порядок, расчленяя толпу на несколько стройных рядов, вдоль которых и провели Джона и Гейл к ожидавшему их лимузину. Джон двигался автоматически, уже мало что соображая; глаза у него болели от яркого света фотовспышек. Вдруг он остановился, заметив по краям толпы несколько бездомных людей, скромно держащихся в тени. Они тоже аплодировали ему и улыбались. Он был все-таки из их числа, и они гордились им.

Среди них был молодой парень, весь в лохмотьях, на голове у него была старая шерстяная шапка, а в руках — парусиновая сумка с банками, чтобы сдать их в пункт переработки за один-два доллара. Джон Баббер как будто увидел себя в зеркале. Вчера этим человеком мог быть он сам. Единственное, что отличало их друг от друга, так это то, что у Джона был ботинок Берни ла Планта.

— Поехали, Джон! — настаивала Гейл, пытаясь вырвать его из объятий толпы и впихнуть в машину. Но Джон не слышал ее, как будто Гейл перестала существовать для него, как будто он остался вдруг один наедине с толпой. Он повернулся к толпе и поднял руки:

— Эй, успокойтесь, пожалуйста!

Толпа отступила назад, давая Бабберу немного места, и все глаза устремились на него в ожидании, что он скажет. Джон смотрел на всех этих людей, как будто это были его старые друзья, даже его семья. Затем взгляд его упал на молодую девушку с записной книжкой в руках. Он спросил ее:

— Ты хочешь, чтобы я это тебе надписал? Как тебя зовут?

Девушка не могла поверить в свою удачу. Герой действительно разговаривал с нею, и он был так красив, так обаятелен! Почувствовав слабость в коленях, она ответила, запинаясь:

— С-С-Сильвия!

— Сильвия, — повторил Джон, улыбаясь ей прямо в лицо. — Если я подпишу тебе это, ты окажешь мне маленькую услугу?

Лишившись дара речи, девушка с трудом кивнула. Со всех сторон к Джону тянулись обрывки бумаги — газеты, журналы, тетради, — чтобы он надписал их. И Гейл с изумлением смотрела, как он подписывает все это.

— Я бы очень хотел, — обратился он тихим, дружелюбным голосом к толпе, ловящей каждое его слово, — может быть, некоторые из вас тут смогут помочь Сильвии. Я бы хотел, чтобы вы собрали несколько одеял, может быть, старых одеял, штук пятьдесят, и отнесли их на угол Пятой и Гранд и раздали их там.

Камеры работали вовсю, репортеры ловили каждое слово Джона. Это было уже что-то новое.

— Пятой и Гранд? — переспросил полный детина.

— Это там, где собираются эти бродяги, бездомные, — пояснил его тощий приятель.

Джон Баббер тихо кивнул.

— Ночью там уже становится холодно. И вам самим станет теплее, если вы кому-нибудь дадите одеяло.

Изумление Гейл росло с каждой минутой. В голосе Джона она почувствовала уверенность, какой в нем не было раньше. Он не был похож на того задумчивого парня, который сидел напротив нее в ресторане, он стал таким под влиянием обстоятельств, превративших его в героя.

В лимузине Джон повернулся к Гейл и сказал, застенчиво улыбаясь:

— Я уверен, они сделают это, соберут одеяла.

Гейл кивнула; она все еще находилась под впечатлением происшедшей в Джоне перемены. У него это вышло так непроизвольно.

Очнулась Гейл, лишь выходя из лимузина вместе с Джоном. Это не входило в ее планы; было уже поздно, она устала, да и рука снова начала болеть. Она думала, что Джон Баббер вполне взрослый человек и сможет самостоятельно найти дорогу к лифту. А она останется в лимузине и через несколько минут поедет прямо домой. Но внезапно Гейл поняла, что уже идет вместе с Джоном по холлу гостиницы, и снова они в центре внимания толпы. Казалось, все жители Чикаго пришли сюда, чтобы встретиться с Джоном Баббером.

Вдруг откуда ни возьмись появилась красивая длинноногая блондинка с огромным бюстом, которая тут же чуть ли не приклеилась к Джону:

— Потрясающе! То, что вы сделали, это подвиг! Вы святой, Джон Баббер!

Гейл вполне осознала назначение этих слов и этого бюста.

— О нет, — промямлил Баббер. — Но я… хотел бы, чтобы вы… поддержали программу помощи нуждающимся и…

Этого Гейл уже не могла вынести.

— Джон, я уверена, что она поддержит все что угодно, — и увела его. — Пожалуй, я провожу вас до вашего номера, буду вашим телохранителем, чтобы никто не причинил вам вреда.

Подведя Джона к лифту, она втолкнула его внутрь и загородила собой проход от других пассажиров. Они поднялись в пентхауз Джона одни.

В лифте Гейл немного расслабилась, до нее дошла комичность ситуации, и ей смешно было вспомнить, как эта блондинка вцепилась в обалдевшего героя.

Но Джону было явно не до смеха. Он покраснел от смущения и понизил голос, стремясь найти нужные слова:

— Меня уже давно не окружали таким вниманием… может быть, уже несколько лет.

Гейл перестала улыбаться, и их глаза встретились.

— Несколько лет? — прошептала она.

Он кивнул.

— Теперь у вас будет много возможностей наверстать упущенное, — тихо сказала Гейл.

Момент был многообещающий. Привлекательный мужчина и привлекательная женщина в лифте, одни в маленьком замкнутом пространстве. Кто станет винить их за то, что их тела случайно соприкоснулись?

— Гейл, вы очень хороший человек, — сказал Джон с выражением страдания на лице. — Я не хочу, чтобы вам было обидно…

Она заглянула ему глубоко в глаза: «Я знаю, Джон».

Он боролся со своим желанием дотронуться до нее и чувствовал себя, как последний болван.

Я спас вашу жизнь, но я не хочу этим воспользоваться…

— Да, вы действительно спасли мою жизнь! И, наоборот, я пользуюсь своим преимуществом — ведь я репортер, я должна быть профессионалом. Это нечестно…

Но их сомнения были напрасны. Их губы встретились, Джон обнял Гейл, крепко прижал ее к себе, и они слились в страстном объятии и поцелуе.

Внезапно Джон отпрянул от нее. Его лицо исказилось от боли.

— Нет, я не… имею права…

— Нет! — воскликнула Гейл. — Это я не имею права. Вы сенсация, я о вас пишу.

Эти слова ранили Джона Баббера как нож.

Лифт остановился на нужном им этаже. Гейл выпустила Джона из лифта, а потом вспомнила о своем секрете. Сейчас самое время сказать ему.

— Я знаю о вас всю правду, Джон, — весело начала она, и Джон вздрогнул, широко раскрыв глаза. Что она задумала?

— Завтра я встречаюсь с теми ребятами, которые служили вместе с вами во Вьетнаме. Мое интервью с ними будет передано в программе новостей! — Гейл с трудом сдерживала волнение.

— Во Вьетнаме?! — ошеломленно крикнул Джон Баббер.

Гейл радостно улыбнулась ему. Это будет самый великолепный репортаж в ее карьере.

— Спокойной ночи, Джон, — сказала она с милой улыбкой, и дверь лифта захлопнулась.

Джон долго стоял, уставившись на дверь лифта. Что он тут делает? Все это кончится катастрофой. Вьетнам! Господи помилуй!

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Джон Баббер никак не мог заснуть. Лежа в своей роскошной постели королевских размеров в прекрасном пентхаузе, он никак не мог заставить себя перестать думать о событиях этого сумасшедшего дня и вечера, так переменивших его жизнь. Все произошло так быстро, что даже не укладывалось у него в голове. Во-первых, его интервью Четвертому каналу, затем столь изумительные жилые апартаменты, сказочные подарки и одежда, ужин с Гейл и внимание людей к нему, их поклонение ему как божеству. Джон не мог не испытывать смущения.

И сама Гейл, такая умная и красивая и явно неравнодушная к нему, Джону Бабберу, и она тоже относилась к нему с почтением, которого он не заслужил. Он не мог забыть нежность ее губ, все еще чувствуя их прикосновение к своим губам. Его тело продолжало ощущать изгибы ее изящных линий и жаждало вновь насладиться их прикосновением. Но Джон понимал, что их отношения обречены. Как только Гейл узнает, каков Джон Баббер на самом деле, что он обманщик и далеко не герой, она с отвращением отвернется от него.

А что это она говорила о его взводе, служившем во Вьетнаме? Кажется, собирается взять у его сослуживцев интервью. Вспомнив об этом, Джон почувствовал себя еще более неуютно.

Мысли о том, что может произойти завтра, заставили Джона долго ворочаться, прежде чем наконец, около четырех утра он забылся беспокойным сном.

Ему снилось, что он мчится с горы на машине, и гора никак не кончается. Он едет все быстрее и быстрее, слышит чей-то крик, но поскольку только он один скатывается с горы, то, очевидно, крик исходит из его собственного горла. В отчаянии Джон хочет остановиться, но машина мчится во весь опор. Единственное, что ему остается, это кричать и молиться, чтобы машина остановилась.

Утром Джон Баббер проснулся очень поздно, да и то его разбудила Гейл. Она позвонила ему из телестудии и сообщила, что ему надо быть там через час и она, Гейл, пришлет за ним машину.

— Помните, Джон, ни с кем не разговаривайте. Репортеры будут следовать за вами по пятам, как хищники, и не выпустят вас из виду, но не обращайте на них внимания и не отвечайте ни на какие вопросы.

Баббер неохотно вылез из постели и добрых двенадцать минут парился под горячим душем, а потом повернул холодный кран и дрожал под ним до тех пор, пока ледяная вода не вернула его в полный разум. Но столе его ждал завтрак, состоящий из дымящегося кофе и тарелки с теплыми булочками и всякой изысканной всячиной, любезно принесенный горничной, пока он был в ванной. Есть ему совсем не хотелось, но он все же отпил несколько глотков кофе. На подносе также были газеты: местные ежедневные, общенациональные и «Нью-Йорк Таймс». Джон взглянул на заголовки и поморщился: «Сегодня Герой получает миллион» — гласила надпись на первой странице «Чикаго Геральд», «Добро пожаловать, Герой — Миллион долларов» — «Чикаго Кларион». Даже невозмутимая «Нью-Йорк Таймс» напечатала статью о нем на первой странице в правом нижнем углу. А «США сегодня» напечатала заголовок крупными буквами в красных, белых и синих тонах через всю верхнюю газетную полосу: «Ангел, спасший рейс 104, получает ключ от рая», и фотографию Баббера, выходящего из ресторана накануне вечером и похожего, в кольце напирающей толпы, на Бемби на опушке леса.

О Боже! — подумал про себя Джон и отбросил газеты. — Как же мне прекратить все это? Я должен поговорить с Гейл, пока все не зашло слишком далеко.

Изучив содержимое шкафа, Джон тщательно выбрал самый дешевый костюм, поскольку похожую одежду он носил в течение многих лет. Как только он признается во всем, он потеряет для них интерес, и роскошные итальянские тряпки вернутся в шкаф. Он не хотел больше дурачить Четвертый канал. Если бы Джон Баббер знал, что спортивная футболка стоит двести пятьдесят долларов, тренировочные брюки — двести семьдесят пять долларов, а куртка — девятьсот и легкий плащ — тысячу сто, он бы, наверное, отправился в студию завернутым в гостиничное махровое полотенце.

Джон рассчитывал увидеть Гейл до начала передачи, но это оказалось невозможным. В студии царил настоящий бедлам. Увидев своих прежних компаньонов и приятелей, Джон потерял интерес ко всему остальному. Многих из этих людей Джон Баббер не видел уже много лет, и когда Том Уэллер широко раскрыл свои объятия, Джон разбежался и со всего размаху прильнул к нему со слезами радости на глазах. Был там и Чарли Бейкон, и многие другие ребята. Баббер был так переполнен чувствами, что едва мог говорить.

Через некоторое время Джон понял, что Гейл Гейли наблюдает эту сцену с влажными, хотя и улыбающимися глазами. Она позволила им провести пятнадцать минут наедине, но студийное время было дорого, да и пленка могла скоро кончиться.

— Более двадцати лет назад, — рассказывала Гейл, — едва окончив среднюю школу, уже тогда семнадцатилетний Джон Баббер был уникальным юношей. Добровольцем и самым юным среди солдат, он отправился служить во Вьетнам!

Первым интервью дал Том Уэллер, рослый чернокожий мужчина лет сорока с небольшим. Он был тяжело ранен, когда его обстреляли из засады, и чуть не расстался с жизнью. Пока он рассказывал свою историю, его голос звучал немного хрипло.

— Еще я помню, что я был в этом медсанбате, и я увидел другого парня, который был со мной, когда нас задолбили. Я думал, что он уже мертвец. А он лежал на соседней койке. Я спросил его: «Как мы попали сюда, брат? Мы жмурики или что?» А он говорит: «Этот сдвинутый белый брат Джонни Баббер, он вернулся за нами и вытащил нас…»

Уэллер смотрел прямо в камеру.

— Его должны были наградить, дать ему медаль, — с уверенностью сказал Уэллер, — но судьба распорядилась по-другому. Никого из офицеров не оказалось рядом, чтобы засвидетельствовать его подвиг.

Следующим был Чарли Бейкон:

— Он нас всех вытащил оттуда, шестерых ребят, и поэтому меня не удивляет, что именно Джонни Баббер вошел в горящий самолет.

Это был великолепный телевизионный репортаж, который мог даже из горы выжать слезы. Встреча боевых товарищей через двадцать лет после того, как они воевали на этой кровавой, беспощадной войне. Никому не известный человек проявляет себя тогда, когда совершает свои героические подвиги, рискуя собственной жизнью ради спасения других. А затем прозвучали свидетельства его друзей двадцать лет спустя. Они говорили перед камерой, что Джон Баббер всегда был героем, и то, что он спас пассажиров рейса 104, — это еще пример проявления его героизма.

— После теплой встречи, — продолжала Гейл, — в присутствии ветеранов, сослуживцев Баббера, менеджер телестудии Чарльз Сэмпсон Уоллес вручил Бабберу чек на 1 (один) миллион долларов».

Джон Баббер не ожидал, что момент передачи ему денег будет сниматься на пленку. Он рассчитывал признаться Гейл до вручения денег, но не смог улучить момента. А теперь уже было слишком поздно. Единственное, что ему оставалось, это принять грандиозный чек и широко улыбнуться перед камерой. Но в уме у него начал зреть план, который, по крайней мере, смягчит его обман.

— Пока Баббер приходит в себя после вручения ему такой небывалой суммы, главнокомандующий флотом США издал приказ наградить Джона Баббера «Медалью Почета».

Гейл Гейли с трудом сдерживала свои чувства. Она ощущала себя частью всего происходящего и волновалась и за себя, и за Джона.

— Эта медаль вручается ему за его героизм, проявленный во Вьетнаме более двадцати лет назад, героизм, который не был оценен в то время, поскольку рядом не оказалось свидетелей. Позже я поговорю с Джоном Баббером о том, за счет чего внезапно меняется человек при чрезвычайных обстоятельствах.

Скромное, приятное лицо Джона заполнило весь экран. Отвечая на вопросы Гейл, Джон вначале говорил тихо и робко, но постепенно его голос зазвучал все увереннее.

— Ну, я… не думаю, что заслужил все эти деньги, мисс Гейл. Здесь слишком много денег для одного человека. Я хочу пожертвовать… большую часть этой суммы различным организациям, таким, как «Бездомные ветераны», как-то помочь другим. Вы понимаете, быть бездомным, жить в машине, спать под мостом — это все не так страшно, как то, что ты чувствуешь себя бесполезным. Никто не хочет тебя знать, ты бесполезный человек, ты никому не нужен…

Чаки крупным планом снимал его лицо, его живые и такие печальные глаза, в которых было столько боли. В этой боли отражалась бессердечность сильных мира сего, тех, кто много имел, но не помогал бедным, жестокосердность богатых к менее удачливым. Но, несмотря на эту боль, в глазах его не было отчаяния, в них теплились надежда, сердечность и героизм.

— Думаю, когда я сделал то, что сделал, — я пытался спасти свою собственную жизнь, — продолжал Джон Баббер, и он говорил правду. Он не имел в виду рейс 104, хотя репортеры и не поняли этого. — Поэтому я сделал то, что я сделал. Я старался снова найти контакт с другими людьми, стать частью общества. Нужно помогать другим и чувствовать их поддержку. Даже если у вас будет очень скромная роль, все равно это принесет вам самоудовлетворение.

— Я задала Джону Бабберу вопрос о «Медали Почета», — объявила Гейл, а камера в это время показывала искреннее выражение лица Джона и его серьезные глаза.

— Эта медаль… ну, она за то, что я и мои товарищи сделали почти двадцать лет назад во Вьетнаме. Поэтому, если я сегодня считаюсь героем войны, значит, я был им и на прошлой неделе, когда продавал банки и спал в машине. Тогда у меня не было медали. Думаю, что не медаль создает героя. Не обязательно надо иметь пулемет или горящий самолет, чтобы проявить… мужество. Люди каждый день совершают героические поступки, только рядом с ними нет никого, чтобы сфотографировать их. Героическим может быть и скромный поступок — например, помогать кому-то изо дня в день, жертвовать собой ежедневно, вместо того чтобы пожертвовать всем сразу. Может быть… может быть… все мы герои.

Редактор передачи Джоан Айзекс тихо присвистнула и повернулась к Гейл как раз в ту минуту, когда та украдкой смахивала слезу.

— Он что, и в жизни такой роскошный мужик?

Гейл с улыбкой кивнула.

— Он просто замечательный, — тихо сказала она, и в ее голосе послышалось нечто такое, что не могло обмануть интуицию Джоан.

— Ты, случайно, не влюбилась в него? — спросила она у Гейл.

— Не говори глупостей, — Гейл отвернулась, чтобы Джоан не видела ее глаз. — Я — репортер.

— Разве у репортеров нет гормонов?

— Репортеры должны уметь контролировать свои гормоны, — спокойно ответила Гейл.

Джоан поняла, что наступила на больную мозоль, и вернулась к монитору.

Видеопрограмма имела потрясающий успех и, смотря ее, Уоллес, менеджер станции, тихо сказал самому себе: «Да это просто находка! Такой естественный!»

У Уоллеса появилась блестящая идея, которая могла увенчать славой Четвертый канал. По всей Америке телезрители были тронуты честностью и скромностью Джона Баббера. Джой ла Плант смотрел передачу у себя дома в гостиной и видел, что его мама плачет. Тронут был даже грубоватый Эллиот. Донна О’Дей смотрела телевизор в своей спальне, находясь в постели со своим парнем, и комок встал у нее в горле при виде такой честности, так ярко контрастирующей с поведением обвиняемых, которых ей каждый день приходилось защищать. Чик смотрел передачу у себя в баре «Шэдоу Лоундж», одновременно натирая до блеска витрины и зеркала. Даже Президент США смотрел эту программу и в один из душещипательных моментов дотронулся своей рукой до руки своей благоверной. В глазах Президента стояли слезы.

Единственный человек, которого не тронуло интервью с Джоном Баббером, был Берни ла Плант. Он также был единственным человеком, знавшим правду о Баббере. Берни корчился от душевных мук, видя чек на миллион долларов в руках Джона Баббера, деньги, которые по праву принадлежали ему. Но благочестивые слова Баббера о героизме переполнили чашу терпения Баббера, довели его до крайности.

— Так, значит, мы все герои, да? — зарычал он телевизору, стоявшему в общей комнате. — Ставлю пятьдесят долларов на то, что этот болван никогда не был во Вьетнаме.

Другой заключенный, вдвое выше Берни, повернулся к нему и угрожающе закричал:

— Заткнись, подонок! Этот парень — настоящий герой, а ты — циничная тварь!

Берни собрался ответить ему в том же духе, что, возможно, привело бы к плачевным результатам, но тут прозвенел звонок тюремной охраны.

— Ла Плант! Бернард! — кричал охранник. — Ла Плант!

Берни постучал себя пальцем по груди: «Вы меня?»

— За тебя внесли залог. Давай катись отсюда.

Залог? Кто мог за него внести залог?

Залог за Берни равнялся двадцати пяти тысячам долларов. Кто мог внести за него такую сумму? Единственный, кто мог сделать это, подумал он, была Эвелин. Но это невозможно, во-первых, потому что он не хотел, чтобы она и особенно Джой знали, что он в тюрьме. А во-вторых, даже если бы у Эвелин и оказались лишние двадцать пять тысяч, что весьма сомнительно, то она сбережет их на колледж Джою. Она не станет тратить их на приобретение временной свободы для такого бесполезного существа, как Берни.

Но кто же это мог быть? Тут может быть только один ответ: судья, наверно, смягчился и уменьшил залог.

Телезрители явно были неравнодушны к Джону Бабберу. Поэтому Уоллес подумал: почему бы нам не воспользоваться этим настроением телезрителей и не заснять по горячим следам фильм о катастрофе? Пусть все спасенные пассажиры и действующие лица снова воспроизведут то, что с ними случилось, а Джон Баббер покажет свои героические усилия по спасению людей, и тогда у зрителей появится возможность увидеть своими глазами развыгравшуюся драму. Уоллес был в восторге от своей идеи и, поскольку он был сам босс, ему не надо было просить чьего-то разрешения, он просто запустил программу в действие. Джон Баббер узнал о затее Уоллеса, когда однажды увидел на огромном экране своего телевизора в спальне подготовительные съемки к этому фильму. Сначала во весь экран был показан образ героя, снимки самого Баббера до и после его превращения в героя с помощью красивой стрижки и модной одежды. Во время демонстрации этих кадров диктор объявлял:

— А вот и сам Джон Баббер вместе с двадцатью другими спасенными им пассажирами рейса 104! Смотрите настоящую драму, разыгравшуюся внутри самолета, в исполнении самих ее участников!

Что за чертовщина? Баббер в изумлении уставился на экран.

— Из темноты, из огня, — читал нараспев диктор, будто произнося строки из Священного Писания, — из страшного ночного кошмара пришел Ангел, спасший рейс 104 — Джон Баббер. Он спас 54 человека! Это его и их история, драма, в которой действуют реальные люди, пережившие все это. Никакого грима, музыки, актеров. Все подлинно и достоверно. Ждем вас у экранов ваших телевизоров в четверг вечером на Четвертом канале.

О черт! С упавшим сердцем Баббер снял телефонную трубку и позвонил Гейл в студию. Раздираемый чувствами гнева и ужаса, он, однако, не застал Гейл и поделился своими чувствами с Дикинсом.

— Он огорчен? Чем он огорчен? — удивился Уоллес. Дикинс пожал плечами. Он тоже не был в таком уж восторге от выдумки Уоллеса.

— Он считает, наверно, что он не актер.

— Его и не заставляют быть актером! Вот в чем дело. Он настоящий герой, и единственное, что от него требуется, это действовать как настоящий герой. В этом заключена вся прелесть задуманного. Она позвонила Бабберу?

Дикинс махнул рукой в сторону Гейл, которая продолжала убеждать по телефону Джона Баббера в необходимости участвовать в шоу.

— Она сейчас разговаривает с ним.

Уоллес нахмурился.

— Мы заплатили ему миллион долларов, поэтому он должен помогать нам, поднимать наш рейтинг.

Тут подошла Гейл.

— Ну, как успехи? — спросил директор программы новостей.

Гейл кивнула:

— Он согласился. — Затем она обратилась к Уоллесу. — Вам надо было вначале спросить его мнение.

— Но он бы мог отказаться, — предположил Уоллес.

Берни ла Планту понадобилось около сорока минут, чтобы собрать свои пожитки, одеться и покинуть пределы проклятой тюрьмы. За воротами он встретил своего адвоката Донну О’Дей, ожидавшую его в небольшой «хонде». Я был прав, — сказал он себе, судья, — должно быть, уменьшил залог.

Но Донна с грустью посмотрела на Берни. Он выглядел даже хуже, чем в последний раз на суде. Ему нужно было побриться и постричься, и похоже, что он сбросил пару фунтов в тюрьме. Его плечи еще больше ссутулились, и пиджак висел еще более свободно на его щуплом теле. Слово «неудачник» так и просилось к нему.

Берни залез в машину и попросил своего адвоката подбросить его в детскую больницу.

— Вас обвиняют в краже кредитных карточек. Из-за этого могут увеличить срок, — сказала Донна.

Гейл Гейли не могла здесь посодействовать обвинению, так как была уверена, что ее кредитные карточки вместе с ее сумочкой сгорели во время пожара и взрыва самолета. А поскольку отсутствовала жалоба со стороны жертвы, полиция оставалась ни с чем, у нее были связаны руки.

— И поэтому уменьшили залог? — спросил Берни.

Донна еще больше погрустнела.

— Они не сократят его, — тихо сказала она, — если только вы не скажете им правду, откуда у вас эти кредитные карточки.

Берни ла Плант пожал плечами и раздраженно наморщил лоб. Я уже пятьдесят раз говорил им правду. Как вам удалось вытащить меня отсюда?

Донна глубоко вздохнула.

— Я заложила свою машину и свой компьютер, — смущенно ответила она.

Берни повернулся и уставился на нее.

— Что?!

— Меня вдохновил герой, он рисковал своей жизнью ради других, он…

— Этот мошенник вдохновил вас одолжить человеку, уволенному с работы, двадцать пять тысяч долларов? — возмутился Берни. Его чуть не хватил удар, он был близок к помешательству. — Вы же адвокат, Бога ради! Вы должны выносить правильный приговор!

В глазах Донны стояли слезы, но она с достоинством вытерла их.

— Да, как вы уже неоднократно утверждали, мистер ла Плант, у меня пока не хватает опыта. Но, может быть, моя наивность пойдет вам на пользу.

Бросив на нее презрительный взгляд, Берни заметил, что она готова заплакать. Ему не следовало вести себя столь легкомысленно и жестоко.

— Да, вы правы, — уже спокойнее сказал он.

Я рад, что вы вытащили меня оттуда. Можете называть меня Берни теперь, когда я вам должен двадцать пять тысяч.

— Я прочитала заключение куратора, — сказала Донна. — Я не знаю, что вы ему говорили, но оно не очень хорошее.

— Этот тип идиот, — возмущенно отозвался Берни.

— Зачем вам в детскую больницу, мистер ла Пл… Берни? — спросила Донна. — Ваш сын ведь не заболел?

Берни покачал головой и помрачнел.

— Я видел по телевизору, что этот благодетельный мерзавец собирается посетить в три тридцать больных детей.

Донна обеспокоенно взглянула на Берни. Что он задумал?

— Вы имеете в виду Джона Баббера? Мистер ла Пл… — Берни, Вас отпустили под залог! Я не думаю…

— Послушайте, этот тип не просто должен мне за мой ботинок миллион долларов, он представляет опасность для общества! Что он сделал со всеми вами! Он сводит людей с ума!

Донна О’Дей молча покачала головой. Ей не хотелось спорить с этим тщедушным человеком и его навязчивой идеей, но она все же остановила свою «хонду» у входа в детскую больницу. Берни ла Плант поднялся по ступенькам и прошел через вращающиеся двери. Донна опасалась неприятностей, как устроенных ее клиентом, так и по отношению к нему, но мистера ла Пл… — Берни переубедить было невозможно.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Совершенно потерянный, Берни ла Плант бродил по коридорам детской больницы. Время от времени он заглядывал в какую-нибудь палату и в ужасе вылетал оттуда, увидев там ужасные страдания. В некоторых палатах дети неподвижно лежали в кроватях с подключенными к ним системами жизнеобеспечения, под капельницами. Один только вид больницы с запахами антисептиков и инфекции и привкусом смерти вызывал у Берни тошноту и отвращение. Берни ла Плант не был Матерью Терезой. Он не желал смотреть на этих больных детей, не хотел участвовать в их страданиях. Берни пришел сюда лишь для того, чтобы встретиться лицом к лицу с Джоном Баббером и заявить о своих правах. Он заметил, что нянечки, снующие взад и вперед по своим делам, подозрительно поглядывают на него. И действительно, Берни внушал мало доверия: он был небрит, в помятой одежде и, наверно, от него исходил неприятный тюремный запах. Берни попытался пригладить руками волосы и придать себе более презентабельный вид, но это был напрасный труд.

Он завернул за угол и наткнулся еще на одну палату, где лежали тяжелобольные дети, обреченные на длительную болезнь или даже хуже. Берни остановился у входа в эту палату и в ужасе понял, что ступил одной ногой в ад.

К нему протянул руки семилетний мальчик, обезображенный болезнью. Но Берни отпрянул и начал пятиться назад.

— Это он? Он, герой? Он уже здесь, мисс Робертс? — вопрошал детский голос. А малышка лет пяти с сильно забинтованным лицом повернула голову в направлении шагов Берни.

— Нет, это кто-то другой, — ответил восьмилетний мальчик.

Внезапно из-за ширмы показалась нянечка мисс Робертс, и нахмурилась, увидев Берни.

— Чем могу служить вам, сэр?

Берни продолжал пятиться назад. Он покачал головой. Нянечка нахмурилась еще сильнее: ей не понравился взгляд этого господина. Может быть, это один из тех, кому доставляет удовольствие лицезреть вид страданий детей? Или, хуже того, издевается над беспомощными младенцами?

— Уходите, сэр. В эту палату вход воспрещен, — холодно сказала она. — Если вам нужен пропуск…

В эту минуту в палату вошла съемочная группа с телевидения. Берни увидел большую толпу репортеров, среди которых, конечно, была Гейл Гейли; а также фотографов, видеорепортеров, обслуживающий персонал больницы, охранников в униформе, и Берни понял, что сейчас появится герой Баббер, но все окажется не так просто: он не сможет просто так подойти к Джону Бабберу и высказать ему свои претензии. Этого парня охраняют со всех сторон, как королевскую особу!

Берни попытался сделать несколько шагов по направлению к бурлящей группе людей, но был оттеснен в сторону оператором с большой видеокамерой на плече. В этот момент Берни заметил Джона Баббера, шедшего по коридору в направлении к этой палате и окруженного корреспондентами. Затем сам Баббер — Ангел, спасший рейс 104 — вошел в палату. Ребятишки кричали от восторга, и мисс Робертс вся светилась от счастья. Без колебания Джон Баббер наклонился над одной кроватью и взял обезображенного болезнью мальчика на руки, поднял его и улыбнулся ему с искренней теплотой. Берни на минуту закрыл глаза и потом начал пробираться через толпу к герою.

Но внезапно чья-то тяжелая рука схватила Берни за плече. Берни поднял глаза и увидел высокого охранника.

— У вас есть служебное удостоверение?

— Служебное удостоверение? — Берни уставился на лацкан своего пиджака и притворился удивленным. — Я, должно быть, потерял его. Но, послушайте….

Но у охранника не было настроения слушать. Он оттеснил Берни назад, прочь от репортеров и от Баббера.

— У вас нет удостоверения, значит, вам сюда нельзя.

— Уберите от меня свои мерзкие руки! — заорал Баббер. — Мне только нужно поговорить с ним!

Тут подошел второй охранник, и общими усилиями им обоим удалось вытолкать Берни из палаты.

— Эй, руки прочь, приятель! — орал Берни. Быть так близко от цели и все напрасно! — Мы в Америке живем! У меня есть права!

Его крик обеспокоил Джона Баббера, который убаюкивал на руках больного ребенка. Баббер повернул голову к источнику шума, но один из врачей успокоил его:

— Все в порядке, мистер Баббер. Думаю, этот какой-то неудачник. Охрана позаботится о нем.

Джон кивнул и снова занялся больными детьми, толпившимися вокруг него, теми из них, кто был в состоянии ходить. Остальные протягивали к нему руки из своих постелей. На их лицах вместо обычного выражения отчаяния появилась надежда. Джон им всем улыбался и подбадривал их словами. Это был настоящий герой, находивший время для больных маленьких детей, и они любили его за это. Весь мир любил его.

Что касается Берни ла Планта, то его посадили в лифт и без лишних церемоний выпроводили за дверь. Подождав несколько минут, чтобы охранник поднялся наверх, Берни вернулся в вестибюль больницы и встал рядом с лифтом. Он подумал, что Джон Баббер наверняка пройдет этой дорогой. Даже если он спустится вниз по лестнице, Берни будет оттуда хорошо видно. Он будет ждать здесь всю жизнь, если потребуется. Этому проклятому Бабберу так просто от него не отделаться. Ему придется ответить перед Берни ла Плантом.

Напоследок Джона Баббера повели в палату интенсивной терапии, где мальчик лет четырнадцати по имени Аллен находился в коме. Из его тела и головы во всех направлениях торчали различные трубки и приспособления, поддерживающие его связь с жизнью. На экранах мониторов регистрировался каждый вдох и выдох, каждое слабое биение его сердца. Руки и ноги мальчика были в гипсе, голова забинтована. Будучи единственным ребенком в семье, умный и подающий большие надежды Аллен стал трагической жертвой автомобильной катастрофы; водитель, совершивший на него наезд, скрылся. Аллен находился в коматозном состоянии уже много недель, но признаков улучшения не было. Родители Аллена уже подготовились к мысли о том, что агония может растянуться на многие недели и месяцы.

Джон Баббер склонился над его постелью, почти забыв в камерах и микрофонах.

— Послушай, малыш, ты должен поправиться, — прошептал Джон. — Я знаю, что тебе страшно, нам всем бывает страшно, но ты должен бороться.

— Боюсь, что он не слышит вас, — сказал один из врачей.

— Ничего, он услышит, — ответил Баббер. Он еще ближе наклонился к ребенку.

Вездесущий Чаки придвинул свою видеокамеру вплотную к кровати, чтобы снять в удачном ракурсе героя и умирающего мальчика. Не глядя на Чаки, Джон Баббер только махнул рукой: «Не надо, это личный разговор». Гейл поняла: она положила руку на объектив Чаки и повернула камеру в другую сторону.

— Послушай, Аллен, — очень тихо сказал Баббер почти в самое ухо мальчику, — ты сейчас во мраке, в темноте, и это страшно. Врачи пытаются помочь тебе, но главное должен сделать ты сам. Ты должен бороться. — Он взял мальчика за руку. — Я знаю, хотя ты и сам не осознаешь этого, но ты герой. Иногда ты не знаешь, какой ты мужественный, и иногда ты не знаешь, на что способен, пока не совершишь это на удивление самому себе. Ты очень мужественный, я чувствую это всем сердцем. Я хочу, чтобы ты боролся, малыш. Ради себя, ради всех нас, ради меня… Я хочу, чтобы ты сделал это ради меня. Я хочу, чтобы ты поправился, Аллен.

Джон поднялся потрясенный и пристально посмотрел на мальчика. Слышал ли тот его? Похоже, что он слегка шевельнул рукой? Или моргнул? Вряд ли. Но даже если так, в его сердце поселилась надежда. Может быть, ему станет хоть немного лучше.

За дверями палаты интенсивной терапии продолжался галдеж репортеров. Пока Джон Баббер ходил по коридорам детской больницы, его постоянно окружали операторы и репортеры. Подошли к нему и Гейл, и в ее глазах были слезы. За те несколько минут, которые Джон провел у постели Аллена, сформировались ее чувства к Джону. Он был таким человечным, так заботился о других, хотел сделать им хорошо. Как могла она противиться охватившим ее чувствам? И она дала волю охватившему ее чувству любви к Джону.

— Вы умеете вдохновлять людей, — сказала ему Гейл, протягивая конверт.

— Что это?

— Это сценарий фильма с воспроизведением авиакатастрофы, — объяснила она. — Вам придется говорить то, что там написано, Джон.

Баббер обеспокоенно посмотрел на нее.

— Сценарий? Я думал, мы уже покончили со всем этим!

Гейл расценила его беспокойство как робость, нечто вроде боязни сцены.

— Я помогу вам, о’кей? Я ведь тоже волнуюсь. Мы поможем друг другу, и все будет хорошо.

Как раз наоборот, с тоской подумал Джон. Зачем он вообще ввязался в это* дело? Одно дело — сказать «это был сплошной кошмар, как война во Вьетнаме», и совсем другое — пытаться воссоздать героические поступки, которые он никогда не совершал. Тем более, что остальными «актерами» будут реально спасенные пассажиры, такие, как Гейл Гейли. Ничего хорошего из этого не выйдет. В мрачном расположении духа герой вышел из здания детской больницы.

На улице перед зданием образовалась толпа, привлеченная сюда множеством телеустановок и полицейских машин. А многие просто пришли сюда, узнав о том, что Джон Баббер, герой, спасший рейс 104, придет сегодня в детскую больницу и посетит безнадежно больных детей. Полиция и служба безопасности больницы общими усилиями охраняли лестницу и лифт и установили барьеры для репортеров и зрителей.

— Эй, все назад! — кричал офицер. — Здесь больница. Освободите проход для больничного персонала.

Какой-то оператор, не Четвертого канала, не выпускавший Джона Баббера из поля зрения, прошел через барьер и направился к лестнице, ведущей ко входу, но офицер полиции преградил ему дорогу.

— Катись отсюда, парень, — сказал он довольно дружелюбным для полицейского тоном. — Будем проявлять друг к другу внимание и человечность, как Джон Баббер.

Оператор отступил за барьер. Тут из толпы высунулась маленькая худая рука и вцепилась в локоть оператора.

— Эй, приятель, ты из прессы? — прошептал

Берни ла Плант. — У меня для тебя есть фантастический сюжетик. Этот Баббер, он самозванец, обманщик и жулик. Все это чушь и ерунда, понятно?

Оператор недоверчиво уставился на Берни и уже хотел оттолкнуть его руку, как вдруг по толпе раздался крик: «Он пришел! Вот он идет!»

В то же мгновение толпа хлынула вперед, напирая на барьеры, и рука Берни освободилась. Он был подхвачен бушующей толпой, как щепка бурными водами, и с трудом удержался на ногах.

— Эй, послушайте, Бога ради! — кричал он, но никто не обращал на него внимания. Люди были счастливы лицезреть своего героя, все, кроме Берни ла Планта, приветствовали его, аплодировали, выражали ему свое восхищение и одобрение его гуманными поступками. Все, кроме Берни ла Планта.

— Эй, дама, перестаньте толкаться! Осторожнее локтями. Все вы сумасшедшие!

По иронии судьбы Берни был в данном случае совершенно прав, а все остальные заблуждались. В своем преклонении перед героем все они посходили с ума.

Крики толпы превратились в протяжное песнопение: «Джон! Джон! Джон!» Вдруг двери лифта распахнулись, и вышли Джон Баббер, Гейл Гейли и все остальные. Со всех сторон Баббера теснили и толкали, отовсюду к нему тянулись руки.

Герой, казалось, не сопротивлялся, он улыбался всем, и пожимал ладони, протянутые к нему. Казалось, он инстинктивно понимал, что нужен этим людям, как пища и вода. До спасения героем пассажиров рейса 104 жизнь всех этих людей была лишена смысла, и теперь эти изголодавшиеся по сенсации и одинокие люди нуждались в нем, и он, в свою очередь, нуждался в них, хотел быть им полезным.

— Я люблю тебя, Джон Баббер! — крикнула из толпы молодая девушка.

— Мы все любим друг друга, правда? — ответил Баббер.

— Да благословит вас Бог, Джон! — кричала старая женщина, протягивая ему руку. Джон взял ее руку и с чувством пожал.

— Да благословит Бог всех нас! — произнес он, и толпа приветствовала его слова.

— Жулик! Самозванец! — завопил Берни. — Проклятый обманщик!

Баббер повернул голову. Кто это сказал? Здесь все такие замечательные люди, все обожают его, кто же посмел назвать его обманщиком?

— Баббер, ты проклятый подонок! — снова закричал тот же голос. — А ну, верни мне мой ботинок и мои деньги!

Джон Баббер застыл на месте: он узнал этот резкий, скрипучий гнусавый голос — голос Берни ла Планта. У Джона появился шанс избавиться от всей этой круговерти. Он с беспокойством оглянулся, чтобы разыскать Берни и подойти к нему, но вокруг него были только радостные лица, и дело кончилось тем, что представители службы безопасности буквально подняли его на руки и вынесли из больницы.

В это время Берни, видя, что Баббер уходит, старался пробраться сквозь толпу, но безуспешно. Наконец, он потерял равновесие и упал на колени, затерявшись в лесу человеческих ног. Чья-то нога изо всех сил наступила на руку Берни. Берни заорал что было мочи: «Куда прешь, проклятый идиот!»

Подняв голову, он увидел, что этим идиотом оказался полицейский, разглядывающий его в упор. Берни, нимало не смутившись, выдержал его взгляд. Его терпение давно уже лопнуло, и ему нечего было терять.

Толпа относила Джона Баббера все дальше от детской больницы, но он продолжал оглядываться через плечо в поисках Берни ла Планта. Но Берни не появлялся, и больше не слышно было его насмешливых криков. Как обычно, его ждал лимузин. Джон с облегчением плюхнулся на заднее сидение. Лимузин медленно отъехал от обочины тротуара, а почитатели героя все цеплялись за крылья, капот и корпус автомашины. Баббер прижался к стеклу и стал смотреть на лица людей, как будто боялся снова остаться один. Это было ужасно. Руки у Джона дрожали; он посмотрел на них и вдруг заметил, что до сих пор держит конверт, который вручила ему Гейл Гейли. Это был сценарий фильма. Джон заставил себя распечатать конверт и вынул небольшую пачку бумаг. С минуту он смотрел на текст, как бы не видя его. Затем зрение вернулось к нему, и он прочел на обложке заглавие, напечатанное золотыми буквами: «Ангел, спасший рейс 104».

— О Боже! — подумал Джон Баббер. Это еще хуже, чем я предполагал.

Без дальнейших церемоний Берни ла Планта препроводили в боковую дверь больницы и вытолкнули на мостовую.

— Вы не имеете права арестовать меня за то, что я назвал этого типа жуликом, — возмущенно протестовал Берни. — Мы в Америке живем. У нас свобода слова.

— Мы и не собираемся арестовывать тебя, приятель, — ответил один из полицейских, широко улыбнувшись. — Мы спасаем тебя от справедливого гнева масс.

— Да, действительно, — засмеялся другой полицейский. — Ты оскорбил очень смелого человека, который стоит пяти тысяч таких, как ты, и заявляет, что мы все — герои, даже такие ничтожества, как ты.

Берни отряхнулся и сердито огрызнулся:

— Все это чушь.

Более высокий полицейский положил руку на плечо Берни и слегка подтолкнул его в сторону от двери.

— О’кей, приятель, так, значит, ты не герой, — мягко сказал он. — Ничего в этом страшного нет.

Никому не нужный, униженный, гонимый всеми, вне себя от горя, отчаяния и гнева, Берни ла Плант бродил по улице в поисках какого-нибудь укромного места, где бы можно было зализать свои раны.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Круговерть ночного кошмара продолжала набирать скорость. Джон Баббер решил, что никогда не сможет избавиться от него. За несколько дней он превратился из бездельника в героя, потом в сюрприз для репортеров, потом в героя войны, объект поклонения, а теперь он должен воспроизвести на экране самую большую ложь из всех, какими когда-либо кормили американцев. Сколько он еще сможет выдержать?

Ему следовало сначала все хорошо обдумать. Может, воспользовавшись случаем, прикарманить несколько долларов и кануть в неизвестность? Но когда Джон понял, что так у него ничего не получится, он подумал: почему бы ему не попытаться сделать людям добро? Почему он не может использовать положение, мимолетную славу, чтобы вселить в людей надежду? Мы все герои, мы должны быть героями, просто чтобы выжить. Но поскольку это очень трудно, наша любовь друг к другу и взаимопомощь облегчают дело. Эта мысль едва ли была нова. Некто более великий, чем Джон Баббер, проповедовал эту истину две тысячи лет назад, и весь мир слышал ее, а потом забыл.

Но теперь совсем не было времени на подготовку; события так молниеносно сменяли друг друга, что Джон не мог видеть конец. Одно дело — оступиться, даже попасть на обложку журнала «Тайм», и совсем другое дело — взять на себя ответственность за судьбы людей, подставить свое плечо отчаявшимся. Джон Баббер был человеком, а не богом. И вопреки тому, что писали о нем заголовки газет и журналов, он не умел творить чудеса.

Его собственные чувства также выходили из-под контроля. Чем больше времени он проводил с Гейл Гейли, тем больше сближался с нею, росла его привязанность к ней, угрожая поглотить все его чувства. Он не решился бы назвать это любовью, даже про себя, хотя ни одно другое слово не могло точнее описать его чувства. Джон понимал, что чем больше он увязает в этой ужасной лжи о его героизме, тем глубже роет себе могилу, и тем хуже будет расплата. Как он может мечтать о такой женщине, как Гейл, когда он стоит на краю пропасти? Кроме того, Джон не собирался тащить Гейл — первую из поверивших ему — в пропасть следом за собой.

Берни ла Плант тоже чувствовал себя как в аду.

Какой-то умный дьявол специально для Берни изобрел загробную жизнь — место, где полыхает огонь и где живут лишь два человека: он сам и этот идиот Джон Баббер. Берни и шагу не мог ступить, чтобы не увидеть перед собой лицо Джона Баббера, не услышать его имя. Повсюду на первых страницах газет красовался его портрет; журнал «Тайм» поместил его на обложке вместе с легендой об «Ангеле, спасшем рейс 104». Берни казалось, что каждый второй на улице и в автобусе носит футболку или рубашку с портретом Баббера. По радио передавали песни о Баббере; в первый раз в жизни Берни обрадовался тому, что продал свой телевизор и не должен теперь видеть физиономию Баббера по всем каналам.

И все это — да, даже обложка проклятого «Тайма» — могло принадлежать ему, Берни ла Планту.

К дьяволу все. Что же оставалось Берни? Только две вещи: вынесение приговора и тюрьма. Завтра он должен явиться в суд, где судья Гойнз скажет ему, сколько лет своей жизни он будет отрезан ото всего, что знает и любит. На него наденут наручники и выведут из зала суда, отведут в тюремную камеру, и повернется ключ в жизни Берни ла Планта.

Больше всего ему будет не хватать Джоя. В своих мыслях он все чаще возвращался к мальчику. Он не увидит, как Джой вырастет, он не будет рядом в важные моменты жизни Джоя, например, во время конфирмации, причастия, окончания средней школы. Он больше не пойдет с сыном в зоопарк: к тому времени, как Берни выпустят, Джой будет уже слишком взрослым для зоопарка. Эта мысль привела его в отчаяние. Некоторое время Берни обдумывал мысль о том, чтобы все бросить и убежать, не явиться в суд, уехать из города и начать где-то новую жизнь под вымышленным именем. Может быть, во Флориде, там хорошо и тепло, нет этой проклятой, характерной для среднего Запада зимы, когда ледяной ветер, дующий с озера, пробирает тебя до костей. Да, конечно, он мог бы отрастить бороду. Кому охота искать под его бородой жалкого мошенника Берни ла Планта?

Но он не решился бы удрать из города. Во-первых, потому, что его все равно схватят, ведь с помощью этих полицейских компьютеров можно узнать все обо всех. Ты можешь убежать, Берни, но спрятаться тебе не удастся. А главное, почему не избежать тюрьмы, так это потому, что Донна О’Дей заложила свою машину и компьютер, чтобы уплатить залог за него. Он должен ей двадцать пять тысяч долларов и, поскольку у Берни, как обычно, не было денег, он знал, что такой долг не в состоянии вернуть.

Измученный и в совершенно расстроенных чувствах, Берни ла Плант притащился в «Шэдоу Лоундж». Куда еще он мог податься? Чик — одна из неизменных величин в этой постоянно меняющейся жизни — находился, как обычно, за стойкой бара.

Берни миролюбиво поднял руки.

— Я не буду на тебя в обиде, если ты выкинешь меня отсюда. Но я не хотел тогда подставлять тебя. Ты уж извини.

— Я и не собираюсь выкидывать тебя, Берни, — спокойно ответил Чик.

У Берни на лице было написано поражение и крушение всех планов и надежд, что было так непохоже на него. Этот невысокий человек всегда был с избытком наделен нервной энергией, в уме он всегда обдумывал- очередную сделку. А нынче он что-то слишком тихий. Чик налил ему стакан «7+7» и поставил на стойку бара перед Берни.

— Спасибо, Чик, я с удовольствием выпью, — тихо отозвался Берни. Он пил медленно, растягивая удовольствие. Обстановка в баре действовала на него успокаивающе, и если какое место можно было считать для Берни ла Планта домом, то этот бар, вероятно, был одним из таких мест.

Между тем по телевизору в баре, всегда включенному, начали передавать последние новости.

Оказалось, Джон Баббер, герой, спасший рейс 104, сегодня утром совершил чудо в детской больнице. Мальчик, жертва автомобильной катастрофы, многие месяцы находившийся в коматозном состоянии, внезапно вышел из него менее чем через час после того, как Баббер поговорил с ним.

— Врачи считали мальчика обреченным и не имеющим шансов остаться в живых, а теперь он начал медленно, но уверенно поправляться, — улыбаясь, сказал диктор. Камера показала крупным планом сначала Баббера, затем мальчика. Храбрый маленький Аллен, все еще под капельницей, уже лежал с открытыми глазами и даже улыбался репортерам.

— Какой мужик, да! — с чувством восхищения сказал Чик, качая головой. — Вьетнам, авиакатастрофа, а теперь чудеса творит.

Берни кивнул. Весьма странно, но последнее деяние Баббера даже не ранило Берни, а показалось ему где-то… неизбежным. Он сидел, глубоко задумавшись, и впервые в жизни Берни ла Плант пытался постичь нечто большее, чем он сам.

— Чик, — произнес он наконец после долгого молчания, — что бы ты ответил, если бы я сказал тебе, что я вбежал в горящий самолет, спас людей и рисковал своей жизнью?

— Как герой Баббер?

Берни кивнул.

— Да, что-то в этом духе.

Чик казался озадаченным.

— Ну… а… что я должен ответить? Это что, загадка?

— Понимаешь, если бы я рассказал тебе такое, ты бы мне поверил? — он смотрел на Чика в ожидании ответа.

Чик серьезно обдумал свой ответ. Берни оказался прав: он бы не поверил ему. Чик осторожно подбирал слова, чтобы не обидеть Берни.

— Это же ясно, как день, Берни, — ответил, наконец, Чик. — Ты бы не сделал это. Не обижайся. Я бы тоже… Ты понимаешь… этот Баббер… это особый тип человека, героический тип. Ты и я… мы не герои. Это не в нашей природе. Это не значит, что мы плохие люди. Просто у нас нет наклонности к этому. А зачем тебе это?

Берни угрюмо покачал головой.

— Да так просто, — пробормотал он.

В словах Чика была доля правды. Хотя Берни ла Плант и спас всех этих людей, он не был героем. А Джон Баббер, хотя и не освобождал их, был героем. Берни пришла в голову мысль, что понятие правды зависит от того, как ее воспринимать. Если ты веришь в правдивость чего-либо, значит, это… правильно… Люди хотели, чтобы Джон Баббер был героем, воспринимали его как своего героя, поэтому он и стал их героем. Во всяком случае, сейчас для Берни было слишком поздно что-либо предпринимать по этому поводу.

— Я бы не стал из-за этого расстраиваться, Берн. Совсем не обязательно быть героем, чтобы быть человеком.

Берни покачал головой. Он был расстроен, но совсем по другому поводу.

— Дело в том, Чик, что я арестован.

— Арестован? — как эхо, повторил за ним Чик. — Из-за тех кредитных карточек? Берни, твой адвокат…

— Да, меня ждет тюрьма. И вовсе не из-за кредитных карточек, это ерунда. Мне предъявлено обвинение, и завтра вынесут приговор. Я замешан в продаже нескольких ящиков с латексной краской.

В судебном отчете записано, что я «антисоциальный тип».

— Антисоциальный? — Чик казался удивленным. — Ты? Боже мой, Берни, о каком количестве краски идет речь?

— О большом, — ответил Берни, опустив лицо в стакан, — об очень большом.

Вовсю шла репетиция к записи на пленку воспроизведения авиационной катастрофы. Джон Баббер и не предполагал, что это будет обставлено с таким размахом, с таким огромным количеством людей, снующих в разные стороны. Впервые в своей жизни он провел двадцать минут в гримерной, и нельзя сказать, что благодаря этому почувствовал себя более уютно.

На сценической площадке № 1, при ослепительном свете юпитеров, съемочная группа воссоздавала обстановку рейса 104 более в голливудском стиле, чем в настоящем. В настоящем самолете в результате катастрофы был сильно поврежден фюзеляж, нарушено освещение, сломаны сиденья. В искусственно же созданном самолете все было аккуратно и хорошо освещено, тут речь шла скорее о символе, чем об исторической правде.

Но даже несмотря на все это, внутри самолета Бабберу становилось не по себе. Ему здесь было не место. Здесь было место Берни ла Планта. Баббер снова ужаснулся при мысли, как мог этот неприятный невысокий человек войти в самолет, охваченный дымом и огнем, и вытащить всех этих людей.

Это, должно быть, был его звездный час. Джон вспомнил, как встретился с Берни через несколько часов после спасения им людей. Будучи опустошенным и удрученным, Берни, кроме того, был перепачкан грязью. Молодая бортпроводница Лесли Шугар тоже репетировала свою роль. На ней была разорванная униформа, ее лицо было исцарапано и покрыто синяками, были видны следы крови на руках и на лбу.

Были здесь и другие пассажиры: маленькая Келли с матерью Сьюзен, мистер Смит и, конечно, Гейл Гейли. Они также должны были выглядеть достоверно: следы ран и ушибов были нарисованы на их лицах и телах волшебниками из гримерного цеха.

Но что-то очень реальное все же происходило здесь. Воссоздавая драму упавшего самолета, пассажиры ощущали чувство мира и покоя, чувство великой радости. В первый раз им угрожала опасность, они смертельно боялись за свою жизнь, большинство из них были уверены, что умрут. А теперь больше не было страха, было сознание, что они выжили. Эта история имела счастливый конец. Пассажиры были рады, что с ними их спаситель, как будто их пригласили на праздник, не говоря уже о том, что их покажут по телевизору.

— Бортпроводница Лесли Шугар живо вспоминает мучительную цепь событий, которые начались, когда

«Боинг 727» врезался в Сачемский мост, — произнес диктор в начале репетиции.

— Я была в ужасе, — продолжала Лесли, стараясь, чтобы в ее голосе прозвучал настоящий ужас. — Я увидела, что заклинило главный выход. Я попыталась открыть правую дверь, но она не трогалась с места…

Вся драма разыгрывалась снова, но совсем по-другому.

Инспектор Дейтон подъехал к зданию Четвертого канала и вышел из машины. Станция была оцеплена поклонниками героя, готовыми прождать много часов, чтобы хоть мельком увидеть его, и полиция стремилась сохранить порядок. Под охраной стоял и лимузин Джона Баббера, как всегда готовый увезти его прочь от напора настойчивых обожателей.

Дейтон на минуту задумался и остановился у здания. До сих пор Гейл Гейли удавалось избежать встречи с ним, но она станет последним важным звеном в необходимой цепи фактов, благодаря которым Берни ла Плант будет упрятан на очень, очень большой срок в тюрьму. В отличие от других представителей закона, Дейтон не имел намерения, спустить этот случай на тормозах. Пусть только Гейл Гейли опознает свои пластиковые карточки, и тогда инспектор сможет предъявить ла Планту обвинение в их краже. Но оставалось мало времени. Завтра ла Планту должны вынести приговор, и судья может проявить снисходительность к нему. Тем не менее, кража карточек может служить очередным свидетельством преступного поведения. Вот почему инспектор Дейтон пришел сегодня сюда, чтобы сообщить Гейл эту новость. Когда она увидит его, она уже не сможет отказаться от беседы с ним.

Инспектор начал пробираться сквозь бушующую толпу зевак к двери с надписью: «Посторонним вход воспрещен. Только для работников студии».

У двери путь Дейтону преградил один из офицеров в форме.

— Извините, сэр. Посторонним сюда нельзя.

Дейтон вынул из кармана пропуск. Неправильно поняв его жест, полицейский добавил:

— Репортерам сюда нельзя, идет запись фильма…

Дейтон показал полицейскому значок разведывательной спецслужбы, на котором было указано его звание.

— Ах, да, извините, инспектор, — офицер распахнул перед ним дверь, и детектив вошел в студию.

Сценическая площадка находилась в темноте, за исключением модели самолета в натуральную величину, с раскрытым настежь и ярко освещенным интерьером. «Актеры» повторяли свои роли, а режиссер фильма намечал вчерне их положение на сцене.

Дейтон увидел Джона Баббера со сценарием в руках. Где-то в хвостовой части самолета Гейл Гейли показывала режиссеру, как во время настоящей катастрофы ее вдавило в сиденье. Потом режиссер вернулся на свое место в кабине управления, и вот-вот должна была начаться репетиция.

Дейтон устроился в задних рядах для зрителей и незамеченным стал наблюдать за происходящим. Он имел терпение, чтобы пригвоздить Берни ла Планта, он был готов и подождать.

Гейл Гейли лежала беспомощная, с ногой, застрявшей между сиденьями. Глазами она пыталась отыскать Джона Баббера, который был где-то рядом. Как отличалось все сейчас от первоначального варианта! Тогда Гейл, как, очевидно, и остальные пассажиры, ощущала только страх и неизбежность смерти, а сейчас испытывала радость и обещание любви. Тогда Джон Баббер был незнакомцем для нее, а теперь — героем.

— А потом ты наклонился и освободил меня из сиденья — объясняла Гейл. — Я застряла в нем, ну, вот так, хорошо.

Баббер с мрачным видом стал вытаскивать ногу Гейл. Вся эта история страшно действовала ему на нервы. Притворяться, что он делал то, чего на самом деле никогда не делал, было выше его сил. Пора, наконец, избавиться от этого кошмара раз и навсегда.

— А потом ты помог мне встать, — говорила Гейл, хватая свою сумочку. — О, да ты как будто стал выше ростом… Это, должно быть, психологический эффект. После того, как ты спас мне жизнь, ты кажешься мне выше ростом.

— Гейл! — закричал Джон, поднимая ее. — Я не могу… Это все неправильно, нечестно.

Она ошибочно поняла его слова.

— Все хорошо. Хотя, на самом деле, ты не поднимал меня, ты только поддерживал, тащил — вот так…

Баббер автоматически повторял ее движения.

— Я не это имел в виду.

— Смотри, вот так. Так выглядит более сексуально. Во всяком случае, ты можешь поддержать меня так, Джон, — улыбнулась она.

Он должен все ей рассказать. Она должна позволить ему рассказать ей всю правду!

— Гейл!

Но Гейл Гейли была захвачена сюжетом.

— Я вспомнила. Ты в это время ругался, говорил что-то о том, что ты не культурист, — засмеялась она.

Из динамика раздался голос режиссера:

— Вы должны не играть, вы должны жить в реальных образах, как я уже сказал. И когда мы будем снимать пробу, друзья, то, пожалуйста, не смейтесь, хорошо? Все это очень серьезно. Ах, Джон, может быть, тебе лучше приподнять ее и даже пронести? На экране это будет смотреться лучше. О’кей, ребята, давайте пробежимся еще раз с самого начала, а потом снимем пробу.

Джон Баббер опять покачал головой.

— Это неправильно, Гейл, так нельзя. Это все нечестно… — начал он, но она прервала его, снова неправильно расценив его намерение.

— Это неважно. Действительно, будет выглядеть лучше, если ты будешь нести меня на руках. Ах, ты хочешь сказать, что неправильно, потому что у меня в руках тогда не было сумочки. Ты прав. — Гейл бросила сумочку на пол, чтобы та, как тогда, оказалась вне поля ее зрения.

Джон поднял Гейл, и она обхватила его руками за плечи. Ощущая прикосновение ее тела к своей спине, Джон повернулся, чтобы заглянуть ей в лицо, и они встретились взглядом. Губы их были на расстоянии всего лишь нескольких дюймов друг от друга и, казалось, между ними пробегала электрическая искра. Они больше не играли в героев и репортеров, а были просто мужчиной и женщиной.

С трудом им удалось разомкнуть объятия, и лишь голос режиссера вернул Гейл с небес на землю.

Режиссер приказал повторить прогон сцены еще раз, но уже точно как в жизни. Джон Баббер опять отправился в гримерную, где его лицо намазали какой-то отвратительной на вид гадостью с омерзительным запахом, которая на пленке выглядела как грязь. Благодаря чуду телевидения, из специальной дымовой машины начал выходить дым, заполняя салон самолета. Режиссер включил видеокамеру. Все выглядело достаточно живо и эмоционально на фоне дыма и цветных огней, которые имитировали языки пламени, особенно если учесть, что играли непрофессиональные актеры. Только Джон Баббер держался немного скованно и чувствовал себя неловко. Он нервничал, но ведь это было естественно, поскольку он рисковал больше, чем все остальные.

— Давайте передохнем, ребята, — объявил режиссер. — Благодарю вас, вы отлично поработали.

Тут инспектор Дейтон решил, что пора действовать. Он подошел к Гейл со своим полицейским удостоверением.

Увидев Гейл в обществе полицейского инспектора, Джон Баббер нахмурился. Почему он разговаривает с Гейл? Он направился к ним, но его остановила гример: «Мистер Баббер, позвольте мне убрать грим с вашего лица».

— Успеется, — запротестовал Джон, но не успел он сделать ни шага, как к нему подбежали Сьюзен и ее дочь Келли.

— Мистер Баббер, ах… Джон, Келли просит вас подписать автограф на Джоне младшем.

Девочка протянула Джону ручку и куклу «Джон Баббер». Баббер впервые видел такую куклу. Она выглядела довольно нелепо, но очень похоже на него. Что оставалось делать Джону? Не мог же он разочаровать девочку. Ставя свой автограф у куклы на груди, он смотрел на Гейл, ощущая сильное беспокойство. И вот он увидел, что сыщик вместе с Гейл направились к выходу. Он должен догнать ее и рассказать ей правду, пока она не узнала ее от кого-то другого.

Отдав Келли куклу, Джон побежал вслед за ними, крича: «Гейл, Гейл!»

Но ему не удалось пробраться к выходу, поскольку дорогу ему преградил мистер Смит, один из пассажиров рейса 104, нога которого все еще была в гипсе. Глаза Смита светились благодарностью.

— Благодаря вам я дышу, я вижу солнце. Да благословит вас Бог. Благодаря вам я жив. Я обязан вам каждой минутой своей жизни, — он протянул Джону руку.

Джон Баббер пожал Смиту руку, не мог же он оставить Смита стоять с протянутой рукой. В это время инспектор Дейтон и Гейл вышли за дверь. Баббер почувствовал острое разочарование и отчаяние, с которым уже не в силах был бороться.

Гейл в изумлении смотрела на золотые и серебряные кредитные карточки, выложенные перед ней на столике в кафе Дейтоном.

— Да, это мои карточки. А я думала, что они сгорели вместе с бумажником в самолете во время взрыва! Где вы их нашли?

Инспектор Дейтон рассказал ей о подлом воре и мошеннике Берни ла Планте — очевидно, он виноват в пропаже кредитных карточек.

— Но каким образом этот подонок мог их украсть?

Детектив откинулся на стуле и засмеялся, показывая крепкие белые зубы.

— Ла Плант! Ха! Какая версия вас интересует? У этого прохвоста больше историй, 1ем в любой газете. Во-первых, он называет себя «Ангелом, спасшим рейс 104». И что, спасая вас, он прихватил вашу сумочку, но забыл ее вернуть. Это версия № 63. А согласно шестьдесят четвертой он взял ваши кредитные карточки, чтобы купить себе ботинки — потеряв свои, которые стоили сто долларов. Этот тип — превосходный хвастун; завтра его должны судить за торговлю краденым товаром.

Потом Дейтон внимательно посмотрел на Гейл, нагнулся к ней и доверительно прошептал так, чтобы остальные посетители кафе не могли его слышать:

— Послушайте, я, конечно, понимаю, что это совершенно бессмысленно, но этот парень… герой… Баббер… Он ведь был раньше бездомным, бродягой, жил в грузовике. Он не мог, случайно, спасая вас, прихватить с собой вашу сумочку, а потом продать ла Планту?

Гейл удивленно сощурилась, и ее брови взметнулись вверх.

— Джон Баббер рисковал своей жизнью, чтобы спасти меня и еще пятьдесят четырех человек и одновременно прихватил мою сумочку? — она возмущенно покачала головой. Очевидно, этот полицейский и понятия не имел о том, что за человек Джон Баббер, если смог предположить такое.

— Да, конечно, это слишком притянуто, — согласился Дейтон. — Поймите меня, я не собираюсь создавать проблемы для Джона Баббера. Я только хочу, чтобы этот подлец ла Плант получил по заслугам. Если мы не сможем выяснить, откуда у него карточки, это еще больше осложнит дело.

Гейл нахмурилась, наморщив свой красивый лоб. В ней проснулось ее репортерское чутье. Во всем этом есть какая-то связь, она чувствовала это.

— Расскажите-ка мне поподробнее об этом Берни ла Планте, — попросила Гейл.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Предполагалось, что Джой ла Плант в это время делает уроки, но, как большинство детей его возраста, он одним глазом смотрел телевизор, а другим в учебник географии, растянувшись на полу в гостиной и обложившись учебниками и тетрадями. Джой гораздо больше был увлечен фильмом про полицейских и грабителей, чем вопросами населения и продуктами экспорта Канады.

Эвелин подняла глаза от книги и увидела, что Джой смотрит телевизор.

— Ты ведь делаешь уроки!

Но с того момента, когда в жизнь Джоя вернулся его отец, Джой стал более неуправляемым. Тут зазвонил телефон, и Джон хотел встать и кинуться к нему, но его опередила Эвелин.

— Делай уроки. Сначала уроки, а уж потом кино, прогулки в зоопарк… — она сняла трубку и, услышав голос, сразу же сделала тон своего голоса холодным.

— Он делает уроки.

Джон поднял глаза, и его лицо осветилось выражением любви и надежды. Подобный ледяной тон матери был ему хорошо знаком: это означало, что звонит его папа и хочет поговорить с ним.

Берни звонил из телефона-автомата в «Шэдоу Лоундж», и поведение Эвелин приводило его в отчаяние. Она не хотела, чтобы он нарушал привычный распорядок жизни ее сына и волновал его.

— Ты знаешь, мне нужно будет уехать, — сказал он Эвелин. — Я хочу попрощаться с Джоем. Неважно куда. Я просто хочу сказать… Нет, он мне не сможет позвонить потом. У меня отключили телефон.

Эвелин прикрыла рукой трубку и повернулась к сыну:

— Это твой отец. Если ты не поговоришь с ним, он будет звонить всю ночь.

Джой с жаром схватил трубку.

— Эй, Джой, как жизнь? Это я, твой отец, старик. Ты получил двадцать долларов? Что? Ну, она права, это самое лучшее дело — откладывать на будущую учебу в колледже. Я и сам хотел тебе это предложить. Ты знаешь, я не смог в тот вечер вовремя приехать… я… Ты видел меня из окна? В одном ботинке? Да… и в грязи… Так ты подумал, что, может быть, это я — герой? — Берни запнулся, чувства переполнили его. Джой подумал, что он — тот герой! Мальчик был единственным человеком в целом мире, который мог поверить ему. Еще есть, оказывается, кто-то, не потерявший веру в него! Это было очень странно, учитывая нынешние обстоятельства. Берни было очень приятно слышать такое.

— И что она ответила, когда ты сказал ей? Что это противоречит моему мировоззрению, не согласуется с моей религией, да? — это было очень похоже на Эвелин ла Плант, Берни не упрекал ее, памятуя о том, чего только ей не пришлось натерпеться с ним. Но теперь ему нужно сообщить сыну главное.

— Да, знаешь, Джой, мы как-нибудь потолкуем с тобой об этом, как мужчина с мужчиной. Но мне сейчас нужно ехать… в эту проклятую деловую поездку… Какое-то время… мы с тобой не сможем видеться. А ты слушайся маму. Она умная женщина, да, очень умная и знает, что для тебя лучше… Нет, нет, нет! Да не в том дело, что я не хочу тебя видеть или я тебя не люблю. Я люблю тебя! Я совсем не хочу уезжать в эту командировку, но я должен ехать! Ты станешь взрослым и ты поймешь, что все эти чертовы… прости меня за грубость… дела, этот бизнес… Ты напомнил мне об этом «герое», и вот, когда ты вырастешь, ты поймешь, что жизнь очень сложная штука и к тому же очень странная. Жизнь может так иногда повернуться, что люди становятся совсем другими, не такими, какими кажутся. Когда взрослеешь, начинаешь это понимать.

Внезапно Берни понял, что вместо Джоя у телефона Эвелин.

— Что? Я говорил с Джоем.

— Твой сын действительно хочет тебя видеть, — ледяным тоном заявила его бывшая жена. — Если ты сейчас его подведешь после того, как снова появился в его жизни…

Ее слова как бритва резанули Берни по сердцу.

— Эв, ты должна понять! — закричал он. — Я должен ехать в эту проклятую командировку. Нет, подожди минуту, не вешай трубку, Эв, дай я скажу хоть слово, о’кей?

По ее молчанию он понял, что Эвелин слушает его. Берни с трудом выдавил из себя следующие слова:

— Я знаю, что иногда вел себя как последний дурак, я знаю. Ты была мне всегда хорошей женой. Я знаю, что я сам все испортил. Да, испортил все! Я просто хочу, чтобы ты знала, что я понимаю это, вот и все. А теперь мне пора ехать. Да, деловая поездка. Да, надолго, да…

Он повесил трубку. Ему больше нечего было сказать.

Эвелин ла Плант стояла и смотрела на умолкнувший телефон. Она была ошеломлена словами Берни и, более того, ошеломлена искренностью, которую в них услышала. Неужели это Берни ла Плант? С каких это пор он так переменился?

Рассказ о подлом воришке, который решил нажиться на людях, которым спас жизнь, стал бы настоящей сенсацией. Кроме того, дело о кредитных карточках тоже было покрыто мраком, и Гейл решила эту тайну раскрыть.

Взяв в охапку Чаки с его видеокамерой, она помчалась на служебной машине Четвертого канала к Берни домой. Кто знает? Ведь Гейл — замечательный репортер, и, быть может, ей удастся выяснить недостающие детали, связанные с ограблением, — думал инспектор Дейтон.

Дверь подъезда, в котором жил Берни, была незаперта; сам подъезд, с облупившейся краской и побелкой, освещался тусклой лампочкой, но Гейл все же удалось при таком освещении найти в дальнем конце коридора первого этажа дверь с табличкой: «Управляющий». Она позвонила. Дверь приоткрыл Уинстон, но только насколько позволяла цепочка.

— Что вам нужно?

— Здесь живет Берни ла Плант? — спросила Гейл.

Толстяк с отвращением присвистнул, как будто выплевывал Берни изо рта.

— Ла Плант! Этот дурак! Мне плевать на него! Эй! — он вгляделся в Гейл сквозь щель. — Это вы? Репортер с телевидения! Сама лично!

— Да, мы с Четвертого канала. Нам нужен…

Уинстон сиял от радости. Сама Гейл Гейли с

Четвертого канала! Невероятно! Какая честь для Берни ла Планта! Он теперь знаменитость? Из-за украденной краски?

— Мы не смогли разыскать его имя на двери или на почтовом ящике, но… — начала Гейл.

Уинстон рад был услужить ей. Он кинулся в дверь перед знаменитой звездой, не переставая болтать:

— Не высовываться — вот его главный лозунг. Поэтому он нигде и не ставит свое имя. Пойдемте со мной я вас проведу.

— Может, позвонить ему сначала, чтобы предупредить о том, что мы приехали?

Но Уинстон не захотел. Он горел от нетерпения выложить все, что он знал о Берни, телевизионному репортеру. И, может быть, тогда он сможет увидеть себя в шестичасовых новостях.

— Он чаще всего не открывает дверь, даже если и дома. И знаете, почему? Боится налоговой инспекции. Я не хочу сказать, что он нарушает закон, но это полное ничтожество. У него и друзей-то нет. Ну кто захочет связываться с такой тварью, как ла Плант? Я думал, он сделал мне любезность, продав свой телевизор, а он обманул меня. Вы знаете, какого цветг кожа на моем телевизоре? Фиолетовая! Вот какого цвета кожа на телевизоре, который продал мне Берни ла Плант!

Они долго пробирались к квартире 5А, и наконец оказались перед дверью, за которой жил Берни. Уинстон забарабанил что было силы кулаком в дверь:

— Бернард! Бернард! Эй, Ла Плант! Открой дверь! Тут к тебе приехали с телевидения, тебя ждут деньги, слава и богатство! Открой дверь, Бернард!

Но никто не отзывался.

— Или его нет дома, или он не хочет открывать, или… может быть, этот глупый подонок покончил с собой? — сказал Уинстон. Он снял с пояса связку ключей, нашел в ней ключ от квартиры Берни и начал отпирать дверь. — Он очень расстроился тут на днях из-за приговора. Он садится в тюрьму.

Когда дверь, наконец, открылась, Уинстон с любопытством спросил у Чаки:

— Это что у вас, камера, да? Если он покончил с собой, вы сможете сразу заснять его.

Они вошли в квартиру, и первое, что бросилось Гейл в глаза, этот множество коробок, сваленных в узкой передней, отчего вход сделался еще уже. Здесь, казалось, на несколько поколений было запасено дезинфицирующих средств, жидкого мыла для чистки ковров, зонтиков, краски и других вещей, без сомнения, украденных, как и ее кредитные карточки. Наглядное доказательство тому, что они имеют дело с подонком и мерзавцем.

Из передней они прошли в неприглядную комнату с разбитой мебелью. Уинстон опередил их и заглянул в спальню. На столе стояла фотография в дешевой рамке. Заинтересовавшись, Гейл взяла ее со стола и начала внимательно разглядывать. На ней были сняты мужчина с мальчиком в зоопарке — обычный снимок, сделанный «Полароидом», какие часто продают туристам. Мужчина был невысокого роста и худощавый, такой же и мальчик. У мужчины темные волосы и большие черные глаза, и у мальчика тоже. Но на этом сходство кончалось. У мальчика взгляд светился невинностью, в то время как выражение лица мужчины можно было назвать не иначе, как скрытным. И у него на морде было написано, что он вор, хотя трудно было представить его себе как главаря преступной группы. И все же очень подозрительна его связь с ее кредитными карточками! Тут даже репортерская интуиция Гейл была загнана в тупик.

Должно быть, это Берни ла Плант со своим сыном. Гейл Гейли смотрела в лицо своему спасителю, настоящему герою, спасшему рейс 104, но не узнавала его. Для нее это было лицо незнакомца, и не очень-то приятного.

— Неудачно, никакого трупа не видно, — объявил Уинстон, выходя из спальни. Он казался разочарованным. — Наверно, вам нечасто выпадает возможность заснять труп, пока до него еще не добралась полиция. Эксклюзивный вариант.

— Вы не возражаете, если мы подождем его здесь, мистер Уинстон? — приятным голосом попросила Гейл.

— А что, он в суд на меня подаст за это? — со злобным смешком пробормотал Уинстон. — Вы имеете право, вы репортеры, — он ушел, закрыв за собой дверь.

— Мы будем ждать его здесь? Может быть, его придется дожидаться несколько часов? — спросил Чаки.

Гейл с любопытством разглядывала комнату: «Не знаю, но у меня такое чувство, что этот тип важен каким-то образом для нашей передачи».

Чаки снял с плеча камеру.

— Послушай, ты, конечно, думаешь о своей карьере, а у меня дома жена и дети, и я не собираюсь здесь торчать до полуночи.

Гейл криво усмехнулась.

— Чаки, ты везучий, ты даже не знаешь, какой ты везучий!

Решившись, наконец, сесть на жалкий диван, Гейл плюхнулась на него, но тут же вскочила, вскрикнув от боли.

— Что случилось? — спросил Чаки.

— В этом диване скрыто смертельное оружие, — ответила Гейл, пытаясь найти острую пружину. Где же она? Где же? Что такое? Она вдруг вытащила острый предмет, который поранил ее и, ошеломленная, уставилась на него.

— Что это такое?

Не веря своим глазам, не в силах отвести их от находки, Гейл медленно произнесла:

— Это… «Серебряный микрофон»… моя премия.

Боже мой, подумала она, все это далеко не случайно. Этот Ла Плант и Джон, должно быть, знают друг друга, как-то связаны. Но как? Внезапно Гейл поняла, как могло обстоять дело. Несчастный Джон Баббер, уговаривала она себя, рискуя своей жизнью, спасал людей и, спасая ее жизнь, вдруг увидел сумочку. От дыма и истощения… его разум помутился и он… взял сумочку себе. Джон был виновен лишь в том, что воспользовался возможностью, предоставленной ему при данных обстоятельствах. Возможно… ах, без сомнения… Это была его первая кража. А этот скользкий тип, Берни ла Плант, мерзкий жулик — на нем одном лежит ответственность за то, что полиция подозревает Джона. Наверно, этот мерзавец ла Плант перекупил бумажник у Джона вместе с кредитными карточками и «Серебряным микрофоном». А теперь, когда Джон Баббер стал всеми признанным героем, теперь, когда ему выдали миллион долларов, этот подонок шантажирует Джона, угрожает раскрыть его единственный грех, его единственную маленькую ошибку. Может быть, Джон пытался ей все это рассказать; недавно у нее появилось чувство, что он хочет раскрыть перед нею какую-то тайну; наверное, он как раз это имел в виду. Ну, а как же иначе все это можно объяснить?

Чаки уставился на «Серебряный микрофон» и все еще ничего не понимал:

— Так что, этот ла Плант получил премию?

Гейл крепко сжала в руках драгоценную награду.

В глаза ей бросилась надпись:

— За отличие в поисках правды, — вслух громко прочла она.

Чаки был потрясен. Но какое отношение все это имеет к ла Планту?

В этот момент ключ в дверном замке повернулся, Гейл вместе с Чаки поспешили к двери.

Открыв ее, Берни был ослеплен вспышкой видеокамеры и с трудом различил микрофон, который совал в его лицо невидимый репортер.

— Сэр, вы Бернард ла Плант? — начала Гейл своим репортерским тоном. — Какие у вас отношения с Джоном Баббером?

Берни возмущенно закричал оператору:

— Сейчас же выключите это!

Но Чаки продолжал снимать.

— Как вы можете объяснить вот это, мистер ла Плант? — Гейл предъявила ему «Серебряный микрофон».

Берни внезапно почувствовал острую боль в боку. Камера почти касалась его носа, и эта женщина махала перед его носом своей наградой:

— А откуда она у меня, как вы думаете? — сердито спросил Берни и, обращаясь к Чаки, закричал. — Сейчас же выключите свою камеру! Это моя квартира, вы не имели права входить сюда, и вы тоже!

Берни вгляделся в лицо женщины и вдруг узнал, что именно ее он спас тогда в числе других пассажиров рейса 104 и ее сумочку украл. А теперь она стоит здесь в его квартире и держит эту награду, которая была в бумажнике.

— Как вы объясните все это, мистер ла Плант?

Гейл настойчиво требовала у него ответа.

— К чему вы принуждаете Джона Баббера? Что вы пытаетесь…

Не успела она закончить предложение, как дверь квартиры с грохотом открылась, и вбежал перепуганный Уинстон, в состоянии, близком к истерии.

— Он сейчас прыгнет! Баббер сейчас спрыгнет с карниза! Показывают по Тринадцатому каналу.

Гейл едва не задохнулась от ужаса, а Чаки с завистью переспросил:

— По Тринадцатому?

Не сговариваясь, они помчались по лестнице вниз, впереди всех Гейл, за ней Берни, потом Чаки со своим видеооборудованием и последним Уинстон. Дверь в квартиру менеджера была открыта, и телевизор включен. На экране крупным планом застыли «Дрейк-отель» и бледно-зеленый Джон Баббер, стоящий на карнизе над многоэтажной пропастью. Репортаж за кадром вел репортер Тринадцатого канала. Остальные представители прессы толпились на улице у подножия отеля, в то время как полиция пыталась навести какое-то подобие порядка среди всего этого бедлама.

— Полиция заявляет, что не может растянуть брезент внизу, — говорил репортер в тот момент, когда все четверо вбежали в комнату Уинстона, — поскольку опасается, что это может спровоцировать его прыжок. Баббер все время повторяет, что он будет говорить только с Гейл Гейли, местным телевизионным репортером. Но все попытки найти мисс Гейли оказались безуспешными.

— О Боже! — Гейл вдруг вспомнила, что, уходя, выключила зуммер в студии, и ее разыскивают всюду уже не менее получаса. Джон Баббер собирается совершить самоубийство и зовет ее, а ее нигде не могут найти! — Дайте телефон! Побыстрее! — закричала она Уинстону.

Пока Гейл лихорадочно набирала номер, Берни ла Плант с критическим видом смотрел на свой старый телевизор.

— Да он же весь зеленого цвета, этот Баббер!

— Да что ты мне рассказываешь! — возмутился Уинстон. — Ты обманул меня, ла Плант. Это не телевизор, а кусок дерьма!

Берни презрительно покачал головой.

— Да ты не умеешь настраивать его, болван, — Берни покрутил ручки регулировки цветов, чтобы добиться естественных тонов.

— Как вы видите, перед зданием отеля собралась толпа народу, — продолжал репортер Тринадцатого канала. — Многие люди плачут, умоляют Джона Баббера не прыгать.

Оператор направил камеру на толпу: там было не менее тысячи людей!

— Бога ради! — закричала Гейл Дикинсу. — Передайте ему, что я еду.

Она бросила трубку.

— Побежали, Чаки. За нами сейчас пришлют машину полиции. Ла Плант, вы тоже поедете со мной.

— Я? — заорал Берни.

Просто удивительно, сколько угрожающего может таиться во взгляде красивой женщины!

— Если вы не будете в машине через десять секунд, я вызову полицию.

Берни ла Плант в негодовании, пробормотал что-то вроде:

— Полицию? Что за ерунда! Это Америка, или…

Но Гейл Гейли была в ударе, она знала наверняка, как обращаться с таким ничтожеством, как Берни. Нужно найти его уязвимое место, а у Берни ла Планта это, несомненно, деньги. Она открыла сумочку и выгребла оттуда всю наличность:

— Вот! Пожалуйста… Десять, тридцать, пятьдесят долларов наличными. Сколько у тебя, Чаки? Дай мистеру ла Планту, сколько у тебя там есть…

Оператор вывернул свой бумажник, Гейл собрала все деньги и отдала Берни:

— Вот! Поехали! Джон в опасности!

Что за сумасшествие! Какой смысл спорить с женщиной, когда ей вожжа под хвост попала? Пожав плечами, озадаченный Берни ла Плант сунул деньги в карман и пошел за Гейл и Чаки к двери.

— О Боже, вы, люди рекламы и телевидения, думаете, что все покупается за деньги, что за деньги можно купить людей. Какая дешевка!

Машина Четвертого канала неслась по ночным улицам, вонзаясь лучами фар во тьму. Лицо Гейл посерело от волнения, сердце отчаянно билось от боязни за Джона. После того как они проехали двенадцать кварталов от дома Берни, к ним присоединился полицейский эскорт, завыли сирены, замигали яркие огни на крышах автомобилей, и они помчались еще быстрее, набирая скорость; теперь уже ничто не преграждало им путь. В машине с помощью монитора можно было смотреть различные каналы, повсюду показывали одно и то же — Джона Баббера, который вот-вот спрыгнет с небоскреба. Герой, ангел, спасший рейс 104, собирался совершить самоубийство.

— Это вы виноваты во всем! — сквозь зубы прошипела Гейл Берни.

— Я виноват? Я виноват в том, что этот болван залез на карниз?

— Если что-нибудь случится с Джоном Баббером, мистер ла Плант, я отдам вас под суд, и вас так засудят, — со всей строгостью закона, — клялась Гейл. Она по-настоящему страдала, раздираемая страхом за Джона и ненавистью к его мучителю.

— Похоже, все влюблены в этого ненормального! — возмутился Берни. — Я этого просто не понимаю! Но при чем тут я?

Гейл сердито посмотрела на него, ее темные глаза сверкали от гнева.

— Да, — презрительно ответила она, — в него все влюблены, вся страна его любит. И страна будет очень расстроена, если он разобьется насмерть из-за того, что его шантажирует такой подонок, как вы.

— Я шантажирую? — Берни был совершенно сбит с толку. Все это было выше его понимания. — Я что, виноват в том, что кричал на него, когда он ехал в своем лимузине? Он вор! Он украл мои…

Но не успел он произнести последние слова, не успел сказать Гейл Гейли, что именно Баббер украл у него его ботинок, деньги и славу, как Гейл буквально взорвалась, словно огнедышащий вулкан, только услышав слово «вор».

— Во всей этой суматохе у него была минута слабости! — закричала она. — Это совсем не то же самое, что целая жизнь, состоявшая из преступлений.

— Да, я не безгрешен, я не совсем идеален, но все же я не понимаю вашего отношения ко мне. Ведь я спас вашу ж…

Но Гейл даже не пыталась вникнуть в слова ла Планта.

— Жизнь, состоящая из преступлений, доведенная до последней точки вашим отвратительным поступком. Подумать только — шантажировать национального героя!

— Я спас вашу — что-о-о? — Берни удивленно вытаращил глаза. Это было уже что-то новое. — Шантажировать?

Огонь в глазах Гейл обратился в два взрыва:

— Вы думаете, я вас не раскусила? — закричала она. Ее подогревала уверенность в собственной правоте. — Хотя вы еще и не в тюрьме, это совсем не означает, что вы на свободе. У меня достаточно репортерского опыта, и я хорошо знаю людей, подобных вам, последний подонок!

Это поистине был удар ниже пояса.

Лицо Гейл смягчилось.

— Измученный дымом и огнем, Джон пережил минуту слабости, — произнесла она голосом, дрожащим от любви и сострадания. — Он жил в нищете, в машине. И проявил минутную слабость, украв мою сумочку.

Челюсть у Берни отвисла, и Чаки издал возглас недоверия:

— Стянул твою сумочку? В то время как спасал тебя? Ты что, шутишь?

— И продал ее мистеру ла Планту, подлецу, который теперь пытается шантажировать бедного Джона, — торжествующе закончила Гейл.

Шантажировать! О Боже! Да она, видно, совсем спятила! Берни был настолько потрясен этими обвинениями, что был не в состоянии выдавить ни звука, а это случилось с ним впервые в жизни.

— Он, должно быть, псих? — изумился Чаки. — Спас всех этих людей и прихватил сумочку?

Чувства переполняли Гейл:

— Да потому, что он был настоящим героем, Чаки. Он действовал по велению сердца. Он не ожидал, что средства массовой информации начнут носиться с ним, как со знаменитостью. Не ожидал он и награды в миллион долларов. Он спас пятьдесят четыре человека по велению души, из чувства глубокой любви к людям, — именно это заставило его броситься в самолет, когда здравый смысл говорил ему обратное. Он хотел уладить дело с кредитными карточками и продал их ла Планту. За сколько он продал вам эти карточки? За пару долларов? Этих денег ему хватило только на то, чтобы купить себе примитивный ужин…

Никто и никогда не разговаривал с Берни ла-

Плантом с таким презрением, даже Эвелин. Для Гейл Гейли он представлял собой нечто, на что можно наступить ногами. Если она на самом деле верила в то, что говорила, в эту дурацкую чушь, то неудивительно, что она ненавидела его.

Берни был слишком потрясен всем происходящим, чтобы дать ответ на этот вопрос, но его ум лихорадочно искал решение. Почти все, что говорила Гейл Гейли, было истиной, за исключением двух вещей. Совсем не из чувства любви к своим собратьям герой вошел в горящий самолет, а из-за доверия и надежды, которую прочитал во взгляде мальчика. И во-вторых, пятьдесят четырех человек спас не Джон Баббер, а Берни ла Плант, тот самый Берни, который слушал сейчас оскорбления знаменитого репортера.

— Это все не для протокола, Чаки, — сказала Гейл. — Потому что если Джон Баббер будет жить, мистер ла Плант поклянется ему, что больше не посмеет его терроризировать. Более того, он извинится перед Джоном.

Последние слова Гейл словно вывели Берни из оцепенения.

— Это я должен извиниться перед Баббером? Невероятно!

Гейл нахмурилась.

— Я могу отрицать, что у меня были с собой в самолете эти кредитные карточки.

— То есть соврать, да? — с изумлением спросил Берни.

Гейл отвернулась, немного смущенная.

— Даже если я скажу правду, я представлю дело так, как сейчас, и люди все равно поверят мне, потому что Джон — больше, чем герой, а вы — последний подонок. И ваше имя станет синонимом цинизма и шантажа, и вы не получите ни цента.

Берни с беспокойством смотрел на нее. Похоже, что она действительно была готова осуществить свои угрозы. Он подумал о Джое, о том, как все это отзовется на его сыне.

— У меня есть ребенок, я человек, Бога ради.

Гейл надменно посмотрела на него.

— Тогда хотя бы ради вашего ребенка проявите хоть какую-то порядочность, будьте выше ваших мерзких инстинктов!

Вдруг Гейл осознала происходящее: в порыве гнева на Берни ла Планта она на минуту забыла об опасности, угрожающей ее Джону. Тут она вспомнила, куда едет и зачем. Рыдания вырвались из ее горла, и она не могла сдержать их.

— Возможно, вы уже убили его!!! — закричала она.

— Какая чушь! — подумал Берни. — Только этого мне еще не хватало.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Если бы не сопровождавший их полицейский эскорт, машину, в которой ехали Чаки, Гейл и Берни, остановили бы за несколько кварталов от «Дрейк-отеля». Обширная площадь вокруг была оцеплена полицией, приостановлено движение транспорта. Перед зданием отеля стояли десятки полицейских машин. Наготове были пожарные машины и аварийные службы, готовые эвакуировать жертвы, если таковые появятся. Прибыли две машины «скорой помощи» со всем необходимым оборудованием и медикаментами.

Съемочные группы трех телевизионных каналов: Четвертого, Восьмого и Тринадцатого — также прибыли на место происшествия. Четвертый канал представлял Эд Конклин.

Кроме теле- и радиорепортеров была здесь и небольшая армия газетных репортеров и фотографов, которые держали наготове свои камеры, нацелив их на пятнадцатый этаж, на карнизе которого находился герой Джон Баббер, готовый к прыжку. Более тысячи мужчин и женщин собралось за установленными полицией заграждениями; некоторые женщины держали на руках детей.

Полицейские патрулировали взад и вперед вдоль заграждений, чтобы предотвратить нарушения общественного порядка. Публика здесь отличалась от толпы зевак, которые слетаются, как саранча, на место катастрофы. Эти люди сильно переживали за Джона Баббера, хотели, чтобы он жил. Это была не толпа, орущая: «Прыгай! Прыгай!» Напротив, люди кричали: «Нет! Нет! Не смей прыгать!»

А над ними, на пятнадцатиэтажной высоте, в своем парадном костюме маячила на карнизе маленькая одинокая фигурка героя. И хотя зрители не замечали этого снизу, на глазах у него были слезы, Джон Баббер дошел до крайней точки, он потерял смысл жизни. Он никому не желал зла, но, несмотря на это, причинял боль многим людям, в том числе Гейл, которая верила в него.

Добравшись до отеля, Гейл, Чаки и сопротивляющийся Берни влетели в лифт и помчались в пентхауз Баббера, где был устроен командный пост, напичканный полицейскими, пожарниками, телемониторами, кинокамерами, микрофонами и прочим, записывающим и показывающим то, что происходит на карнизе.

А на широком карнизе, равнодушный ко всему, что происходит в его номере, стоял Джон Баббер, готовый окончить свою жизнь.

— Джон! Не надо, не прыгай, Джон! — Гейл подбежала к окну и высунулась в него. — Все в порядке!

При звуке ее голоса Баббер обернулся, вынул из кармана конверт, сделал шаг или два в направлении Гейл, наклонился и положил его на карниз.

— Гейл! Это для тебя. Я хочу, чтобы ты знала, что я никогда не хотел причинять тебе боль. Это тебе, здесь все объясняется.

Гейл улыбнулась сквозь слезы.

— Джон, я и так уже все знаю, — сказала она.

Она знает? Баббер выпрямился, охваченный ужасом, потерял равновесие и качнулся ближе к краю карниза.

У Гейл перехватило дыхание, и стоящая внизу толпа, реагируя на движение Джона, издала душераздирающий вопль: «Н-н-н-н-е-е-е-т!»

— Джон, все в порядке! — торопливо закричала Гейл. — Ничего страшного. Это была просто минутная слабость, ошибка с твоей стороны. Люди все это поймут.

— Минутная слабость? — эхом отозвался Баббер. — Нет, это…

— Нет, Джон, ты очень строго себя судишь. Он здесь, со мной этот мерзавец, который пытался тебя шантажировать…

Внезапно Берни ла Плант отодвинул ее, проталкиваясь к окну.

— А ну, пустите меня, дайте я с ним сам поговорю!

Никто не успел и глазом моргнуть, как он вылез из окна и тоже встал на карниз. Два пожарника попытались помешать ему, хватая его за ноги, но Берни оттолкнул их.

— Эй, Баббер, иди сюда! Я хочу поговорить с тобой, приятель, — Берни пополз на четвереньках к Джону.

— А, ла Плант! — глаза Джона Баббера расширились от изумления. Он не ожидал, что кто-то еще отважится тоже взойти на этот карниз.

— Иди сюда, Джон, не будь последним идиотом. Я не люблю высоту.

Джон Баббер рванулся от Берни ближе к краю выступа и осторожно посмотрел на Берни.

— Послушай, ла Плант. Мне действительно очень жаль. Я все объяснил в своем письме к Гейл… мисс Гейли. Я очень виноват.

Чаки тоже высунулся из окна вслед за Гейл и нацелил на обоих мужчин свою видеокамеру, но Берни возмутился:

— Отойдите все! Вы что, хотите, чтобы он спрыгнул?

Гейл и Чаки сразу же отпрянули назад. На красивом лице молодой женщины выражение страха боролось с растущей надеждой и… любопытством. Ла Плант действительно вышел на карниз. Неужели его связь с Джоном — нечто большее, чем она предполагала?

— Я хочу минуту поговорить с тобой, — примирительно сказал Берни. — А потом можешь прыгать. Можешь даже два раза прыгнуть, если хочешь.

— Говори оттуда, — Баббер показал на пентхауз.

— Ты можешь говорить и оттуда.

Берни покачал головой.

— Я хочу поговорить с глазу на глаз, а у них там камеры, микрофоны — вся эта ерунда!

В номере Баббера Гейл и все остальные, находящиеся всего лишь в нескольких дюймах от настоящих, живых Баббера и ла Планта, вынуждены были следить за развитием драмы по монитору, за картинкой, передаваемой с камеры пятнадцатью этажами ниже, откуда Конклин вел репортаж для Четвертого канала. Лицо Гейл, бледное и измученное, словно приросло к экрану. Ее глаза сверкали от волнения, как горящие угли.

— Похоже, что на карнизе появился еще один какой-то человек и встал рядом с Джоном Баббером, — комментировал Конклин. — Прибыла полиция, много пожарных…

Голос репортера прерывался от волнения:

— Этот человек двигается ползком к Джону Бабберу. У него нет никакой спасательной веревки или пояса и, как мы уже говорили, пожарное отделение не сочло возможным развернуть брезент.

Все камеры были направлены на карниз, но из-за темноты почти невозможно было установить личность незнакомца. Неопознанный «спасатель» подползал все ближе к Бабберу и наконец добрался до того места, где лежал конверт с письмом.

— Это для Ге… мисс Гейли, — выдавил Джон, указывая на послание.

— А я что, по-твоему, похож на почтальона? — рявкнул Берни. — Я тут, можно сказать, почти собрался сковырнуться с этой долбаной высоты, а ты хочешь, чтобы я разносил письма? Сам наклеивай марки.

Он остановился в нескольких дюймах от Баббера.

— Ближе не надо! — предупредил Джон, и Берни замер как вкопанный. — Там мое признание. Честно. О Боже, извини, Берни, но у меня был твой ботинок, а ты же сам мне сказал, что не хочешь никакой огласки, потому что у тебя неприятности с законом.

— Я что-то не помню, чтобы я отказывался от миллиона долларов, — с железной логикой констатировал Берни.

Лицо Баббера исказила боль.

— Да, но я не думал, что они на самом деле решатся на такое! И потом… ты же не объявлялся… Почему? Я думал, ты вот-вот появишься и разоблачишь меня.

— Я был в «жестянке», — пояснил Берни.

— В пивнушке? Двое суток?!

— В тюряге сидел, — фыркнул Берни. — Фу-у-ух! Послушай, Баббер, — Берни поперхнулся; он точно впервые заглянул вниз с карниза и осознал, что они торчат прямо над пятнадцатиэтажной пропастью.

Высота вызвала у Берни приступ тошноты, и он покрылся холодным потом.

— Трекнуться можно! Мы же сейчас свалимся отсюда!

— Ты уходи! — устало отозвался Джон Баббер. — Ты снова рискуешь собой.

Баббер был прав. Весь кошмар ситуации наконец дошел до Берни. Он находился на огромном расстоянии от земли, и не было никакой страховочной веревки. Пот струился по его лицу, все его щуплое тело дрожало.

— Я… я начинаю… я боюсь, Джон. Послушай, я ничего героического совершать не собираюсь, можешь поверить мне, приятель. Давай просто сядем и поговорим. Я не хочу тебя дурить, я не настолько умен. Ты просто, скажем, отдохни перед прыжком.

Джон Баббер уловил ощущение паники в словах Берни и поверил ему. Джон позволил себе расслабиться и медленно опустился рядом с Берни на карниз. Теперь они сидели бок о бок, со свободно свисающими ногами и тихо разговаривали.

В гостиничном номере Гейл Гейли, застывшая у экрана монитора, много бы отдала за то, чтобы узнать, о чем они беседуют. В ее душе зарождалась надежда. Может быть, она была чуточку несправедлива к ла Планту? Может быть, он не настолько испорченный, каким она представила его. Может быть, он даже окажется им полезным…

Джон Баббер вздохнул и покачал головой.

— Что я натворил! — сказал он упавшим голосом.

— Я был нищим и бесполезным… но, по крайней мере, я был честным человеком.

Берни фыркнул.

— Успокойся, Джон. Ну что ты делаешь из мухи слона, обожаешь создавать проблемы… — Сев, он немного успокоился; все будет хорошо… может быть… если он не будет смотреть вниз. Дрожь прекратилась, но его все еще пробирал холодный пот.

Утирая лоб и щеки, Берни не имел понятия о том, что перенес часть городской пыли со своей руки на лицо. Лицо его теперь стало грязным и приобрело темный цвет.

Оператор Четвертого канала навел объектив своей камеры на Баббера и Берни.

— Мы до сих пор не знаем, почему Джон Баббер, герой Америки, примерно час назад вышел на карниз пятнадцатого этажа, — говорил в микрофон Конклин. — Но зато мы теперь знаем, кто тот человек, который вот уже четверть часа с риском для жизни разговаривает с ним. Это Бернард ла Плант, бывший сотрудник фирмы по очистке ковров…

В этот час Джой ла Плант должен был уже спать. Но как можно заснуть, когда разыгрывается драма с участием героя всей его жизни, драма не на жизнь, а на смерть? Надев стереонаушники, чтобы его мать не слышала звука включенного телевизора, Джой сидел в темной спальне, в пижаме, едва дыша, впившись глазами в экран.

— Есть подозрение, что ла Плант — старый друг Баббера, может быть, еще с военных лет, — говорил репортер.

Джой издал восхищенный вопль, выскочил из спальни и помчался в комнату к Эвелин: «Мама! Мама! Там по телевизору моего папу показывают!»

— Пропусти меня, Гейл, — сказал Чаки, занимая ее место у окна. — Давай я попробую отсюда их снять.

Гейл отошла, но у окна сгрудилось столько пожарников и полицейских, что ей ничего не было видно, и поэтому она вернулась к экрану монитора. Показали кадр, снятый Чаки, немного расплывчатый, но драматичный. Это был Берни ла Плант, взятый крупным планом. Лицо у него было измазано грязью, черты неопределенные. Гейл вскрикнула от волнения, но даже не услышала своего голоса. Что-то было в этом лице… в этом лице… если бы ей только удалось вспомнить…

В этот момент внизу зажглись дуговые лампы, и карниз ярко осветился. Чаки продолжал снимать крупным планом лицо Берни, окруженное ореолом, как огненный шар. Оно все еще было окутано тайной для Гейл, она не узнавала его и вдруг! Да, это было то самое лицо героя, спасшего рейс 104, и ее в том числе. В то же мгновение к ней вернулось ощущение того ночного кошмара. Берни ла Плант? Невозможно. Это обращало в пыль всю веру, все факты, в которых она была убеждена. Увидев темное, покрытое сажей лицо Берни ла Планта и вспомнив, что уже где-то видела его раньше, Гейл Гейли потеряла уверенность в себе, своих профессиональных способностях. С ней оставались только ее чувства, которые говорили ей, что, вне зависимости от того, герой Джон Баббер или нет, она любит его.

Чаки похлопал Гейл по плечу: «Я заберусь повыше, оттуда лучше видно», и вышел из номера. Гейл сидела неподвижно несколько минут, пытаясь взять себя в руки. Слезы непроизвольно текли у нее по щекам. И вдруг она поняла, что надо делать.

Освещенные ярким светом прожекторов, Берни и Джон сидели рядом на карнизе и тихо разговаривали. Они не реагировали на толпу, бушующую у здания отеля, на кино- и видеокамеры, съемочную группу, на пятнадцать этажей, отделяющие их от вечности.

Баббер был совершенно изумлен:

— Ты украл ее сумочку, когда спасал ее?

— Ну, и что тут такого? — ответил Берни. — А ты решил притвориться, что ты — это я. Минутная слабость, правда? Вот так же и я стянул ее сумочку. У меня тоже рыльце в пушку, приятель.

Джон покачал головой, все еще не веря:

— А она теперь думает^ что ты меня шантажируешь?

— Конечно.

Джон Баббер усмехнулся, хотя Берни не видел во всем этом ничего смешного.

— А вообще-то, это уж не такая плохая мысль, Джон.

— Я тебя не понимаю.

— Нам нужно с тобой обсудить кое-что. Сколько ты уже потратил из своего миллиона на всю эту благотворительную ерунду? У тебя ведь кое-что еще осталось?

Баббер несколько секунд подумал.

— Да, я пожертвовал много денег на разные фонды… но… я думаю, что осталась примерно половина, Л а Плант.

Последний усмехнулся.

— Зови меня просто Берни.

Эта история стала сенсацией недели — да нет же, она стала самой потрясающей сенсацией века. А директор программы новостей Четвертого канала не мог осветить ее так, как ему хотелось. Его мало устраивал репортаж, который с земли вел Конклин, равно как и отсутствие до сих пор эксклюзивного интервью Джона Баббера с Гейл Гейли. Она находилась в двух шагах от эпицентра событий, почему же она и эта проклятая съемочная группа не может просунуть на этот карниз микрофон, чтобы можно было узнать, о чем разговаривают Баббер и этот ла Плант. А то это похоже на немой фильм, орал Дикинс Гейл по телефону. Чарли Чаплин и Бестер Китон. Дикинс терпеть не мог быть в неведении относительно чего-то.

— Я должен знать все! Кто такой этот мерзавец ла Плант? О чем, черт побери, эти два бездельника болтают там? Если не слышишь, читай по губам!

Ты же репортер… импровизируй! Что? Что ты говоришь?

— Это не репортаж и не сенсация, — отвечала Гейл своему боссу, с глазами, полными слез. В горле у нее застрял комок, который не давал ей говорить. — Это… это… это настоящая жизнь!

— Настоящая жизнь? — орал Дикинс. — О Боже мой, Гейл, не нужно никаких нервных срывов! Держись, Гейл!

— Держись, держись! — рыдала Гейл. — По-твоему, я железная? Циничная профессионалка, да?

Боже, его лучший репортер киксует! Встревоженный Дикинс смягчил свой тон, а за его спинной Уоллес делал ему какие-то знаки.

— Послушай, Гейл… я никогда не говорил…

— Кто я, по-твоему? Доска дубовая, стерва без нервов, холодная профессиональная, циничная сука, да? — она не могла продолжать из-за душивших ее слез.

— Что случилось? — не отставал Уоллес. — В чем дело? Скажет мне кто-нибудь, что…

Но Дикинс не отвечал. Все его внимание было сконцентрировано на Гейл.

— Нет, Гейл, все это к тебе совершенно не относится. Ты у меня булочка с кремом, ты мармелад и пастила, мягкая и сладкая, вот почему я… все… тебя любят. А теперь постарайся быть профессиональной, мармеладница несчастная, не раскисай и веди репортаж. Это же настоящая человеческая трагедия.

— Я не могу, я уйду…

— Ты не можешь уйти! — кричал Дикинс. — Это непрофессионально!

— Уйти? — заикаясь, спросил обеспокоенный Уоллес. — Она хочет уйти?

Дикинс сердито фыркнул:

— Она не хочет уйти. Она не может уйти, по крайней мере, сейчас.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

В доме Эвелин ла Плант мать с сыном не отрывались от экрана телевизора. Оба вне себя от возбуждения и изумления, когда увидели Баббера и Берни рядом на карнизе. О чем они говорили, оставалось тайной, но даже несмотря на перепачканное сажей лицо Берни, Эвелин не могла не узнать своего бывшего супруга.

— О Боже! Это он! — воскликнула она.

— Что он там делает на карнизе, мама? — Это так опасно, его папа в опасности. Джой очень хорошо это понимал.

Что могла Эвелин ответить сыну, если она сама не знала ответа? Нет, оставалось только одно.

— Где твое пальто? Надевай пальто! — скомандовала Эвелин.

Тем временем перед зданием отеля съемочная группа и репортеры лихорадочно пытались свести концы с концами, чтобы хоть как-то удовлетворить информационный голод у публики. Журналисты стремились раскопать какие-нибудь любопытные подробности из биографии Берни ла Планта, и Восьмой канал неплохо преуспел в этом. Комментатор Восьмого канала говорил:

— Мы только что узнали, что ла Плант приговорен к тюремному заключению, его должны завтра посадить в тюрьму за торговлю крадеными товарами. Мы располагаем данными, что ла Плант приобрел двенадцать ящиков украденной латексной краски, которую затем продал…

— Гейл, сначала надо уволить этого мерзавца! — проворчал Дикинс, глядя на монитор. На многочисленных экранах его офиса показывались все программы, и Дикинс имел возможность критически оценить их и сравнить с продукцией Четвертого канала.

— Это Гейл разыскала этого паяца ла Планта! Благодаря ей Восьмой канал обставил нас!

Но Уоллеса беспокоили проблемы, гораздо более важные, чем то, что другой канал перехватит у них кусок цветного видеомонтажа.

— Послушай, Дик, а что, если этот Баббер что-то скрывает? Что, если он на самом деле ненастоящий герой, не тот, за которого себя выдает?

Дикинс тут же загорелся:

— Интересный поворот! Хороший сюжет! — и начал обдумывать новые возможности такого поворота событий.

— Нет, Дик, это отнюдь не хороший сюжет, — совершенно серьезно ответил Уоллес. — Мы вознесли этого парня, он наш человек, мы сделали его героем, дали ему миллион, обеспечили ему вотум доверия…

У Дикинса испортилось настроение. Уоллес был прав: нравится это им или нет, но им придется не отступаться от Джона Баббера.

Но Дикинс не успел что-либо ответить, потому что на экране монитора Четвертого канала он увидел, что толпа пришла в волнение, забушевала вокруг Конклина, голос которого прерывался от избытка чувств.

— Ну, что теперь? — спросил Дикинс.

— Что-то происходит. Баббер хочет сделать какое-то сообщение. Они оба… — чтобы перекричать гул толпы, Конклину приходилось орать в микрофон, — … продолжают сидеть на карнизе, но Баббер делает знаки кому-то в окне. Похоже, что он зовет кого-то… вот он поманил пожарных, а теперь… а теперь он поднял вверх два пальца. Да! Он подает пожарным знак, подняв вверх два пальца!

Эвелин ла Плант не сводила глаз с дороги, но ее слух ловил каждое слово, доносившееся из портативного телевизора, который Джой захватил с собой. Диктор продолжал комментировать события у «Дрейк-отеля». Берни находился на карнизе пятнадцатого этажа, одному Богу было известно почему, и Джой был вне себя от страха. Эвелин, хотя и боялась в этом признаться, тоже.

Ехать из пригорода Чикаго в центр города нужно было довольно долго, и Эвелин нажимала ногой на акселератор, из-за чего машина неслась со скоростью примерно на двадцать миль в час быстрее обычного. Она бросила взгляд на сына, который сидел рядом с ней с побелевшим лицом; его огромные темные глаза казались еще больше и печальнее, чем обычно. Чувство вины переполняло Эвелин, когда она думала о том, как сильно Джой любил Берни, а она постоянно плохо отзывалась о Берни после развода, хотя он и заслуживал такого ее отношения.

— Если у тебя создалось впечатление, что я его ненавижу, так это совсем не так… Я не одобряю некоторых его поступков… Он такой циник…

— А что значит циник? — перебил ее Джой.

— Это когда ты говоришь: все вокруг жулики, а почему бы и мне не стать таким? Но у меня… у меня нет к нему ненависти, Джой, — с чувством добавила она. — Я… любила его… когда-то. Очень любила… Просто я… устала. Быть может, не он один в этом виноват. Быть может, если бы мы с ним… Что такое? О, Боже!

В интонации диктора совершенно отчетливо прозвучала тревога. Эвелин ла Плант услышала непрекращающийся и все нарастающий гул толпы. Сердце ее сжалось.

— Из окна вышли пожарные. Кажется, у них в руках длинные шесты, и на шестах они несут что-то… и протягивают обоим мужчинам, находящимся на карнизе: Джону Бабберу и Бернарду ла Планту.

— Что там происходит? Что они делают? — взволнованно повторяла Эвелин, и их машина помчалась еще быстрее.

— Ла Плант и Баббер достают что-то с шестов! — сообщил телевизионный репортер. — На конце шеста что-то… мне кажется… подождите минутку… мне уже сообщили…

Эвелин с Джоем, затаив дыхание, приготовились к самому страшному.

— …кофе! Это кофе! Нам сообщили, что Баббер и ла Плант попросили две чашечки кофе! — торжествующе закричал репортер.

Эвелин с облегчением засмеялась.

— Кофе! Это так похоже на твоего отца — всегда попросит что-то совершенно неподходящее в самый неподходящий момент. Тысячи людей смотрят на него, а он, понимаете, кофе захотел, — она покачала головой, и голос ее смягчился. — Помню, когда ты лежал в больнице и тебе вырезали аппендицит, твой отец всю ночь просидел у твоей постели, хотя он ненавидит всякие больницы, всегда боится, что подхватит там что-нибудь. А в тот раз, когда был ранен дядя Говард… — она замолчала, припоминая.

Джой слушал ее с удовольствием. Раньше мать никогда так не говорила о его отце — таким доброжелательным тоном.

— Кажется, что твой отец проявляет свои лучшие черты только в минуты кризиса, когда возникает критическая ситуация; тогда он забывает, что он Берни ла Плант, и ведет себя, как… как человек.

Ее глаза наполнились слезами, и она смахнула их, чтобы они не мешали смотреть на дорогу. Они уже подъезжали к центру и находились в двух шагах от «Дрейка».

О Боже, если бы только мне удалось услышать, о чем они говорят! — думала Гейл. Впившись глазами в монитор, она была полностью поглощена происходящим за окном, на карнизе. Что-то очень важное, нет, критически важное, происходило в ее жизни именно сейчас, а она не могла участвовать в этом. Эти двое были больше связаны между собой, чем она предполагала. Они продолжали сидеть на этом карнизе и все говорили, говорили, говорили… О чем они могли так долго говорить? Глядя на их безмолвные фигуры, Гейл придумывала себе миллион различных вариантов. Но, конечно, она не могла угадать миллион первый вариант. Ей бы он никогда не пришел в голову.

А эти двое вели переговоры. У каждого из них было то, в чем нуждался другой. У Баббера были деньги, почти полмиллиона, и ла Плант придумал умный способ, как употребить эти деньги. Он просил очень немного и, кроме того, просил не для себя. Баббер выслушал условия Берни, все обдумал, высказал свои контрпредложения, затем они пришли к соглашению и заключили между собой сделку.

— Теперь ты понял? — спросил Берни Джона.

— Ты оплачиваешь четырехлетнее обучение Джоя в одном из лучших колледжей — не знаю, какой он выберет, медицинский или юридический; ты платишь мой залог в тюрьму, платишь то, что я должен моему адвокату и…

Джон Баббер был согласен на все:

— И еще замолвлю за тебя словечко перед судьей, — добавил он.

Тут Берни пришла в голову еще одна мысль:

— Знаешь, Джон, надо удвоить заработок моему адвокату. Она очень неопытная, но очень много для меня сделала. И дай ей свой автограф — она без ума от тебя.

— Что касается защиты тебя на суде, Берни, то здесь я ничего не могу обещать… Не могу же я ему все объяснить.

— Ты скажешь ему, что я уговорил тебя не прыгать, понял? Ты должен вытащить меня из тюрьмы.

Джон снова кивнул.

— Я постараюсь, Берни, — с важным видом пообещал он.

— Ну, вот и хорошо. А теперь ты лучше убери подальше это письмо, — Берни показал на письмо Джона Баббера с признанием Гейл, которое продолжало лежать на карнизе, — и выбрось его куда-нибудь…

Джон Баббер взял в руки конверт, медленно повертел его в разные стороны и засунул в карман пиджака. Теперь, когда сделка между ними была заключена, Джону показалось, как будто он сразу помолодел на несколько лет, как будто огромная тяжесть свалилась с его плеч. Оба пожали друг другу руки и начали осторожно подниматься на ноги.

Толпа внизу бушевала, проявляя признаки массовой истерии.

— Они встают! — закричали снизу репортеры в свои микрофоны. — Они встают!

Гейл лихорадочно бросилась к окну, не замечая никого вокруг. Ей надо видеть все, она должна! Чаки выбрал себе место над пентхаузом, на крыше «Дрейка», и оттуда приготовился снимать происходящее на выступе.

— После того, что я сделал, как ты можешь доверять мне? — спросил вдруг Джон.

— Наверно, Джон, я такой же, как и все эти мудаки внизу. Мы все доверяем тебе. Мы…

Непростительная ошибка. Берни ла Плант действительно поступил очень опрометчиво. Находясь на высоте пятнадцатого этажа и боясь высоты, он не должен был смотреть вниз с карниза. Пот градом хлынул с Берни, он задрожал и закачался, как листик на дереве. Он забыл, на какой огромной высоте находится, а когда вспомнил, у него закружилась голова. Берни начал ползти к окну вслед за Джоном.

— Надо было быть сущим идиотом, чтобы припереться сюда… — он был перепуган до смерти.

Машину Эвелин ла Плант остановили у полицейского поста и решили направить в объезд по другой улице, но она закричала: «Я жена Берни ла Планта, а это мой сын, Джой. Пожалуйста, пропустите нас к Берни».

В ней и в мальчике было нечто столь убедительное, и оба казались такими измученными, что полицейский поверил им. Не задавая больше вопросов, он пропустил их к отелю. Все это может показаться забавным, если вдуматься. Как могла Эвелин забыть сказать «бывшая жена»?

Джон Баббер стоял неподвижно, не спуская глаз с Берни ла Планта. Он видел, как все тщедушное тело Берни объято страхом. Ноги у него потеряли чувствительность, онемели, и он не знал, куда их девать, чтобы не упасть. Он никак не мог найти точку опоры. Теперь все так просто и легко, легко и просто, подумал Баббер, и начал тащить Берни к окну.

— Легко и просто, — сказал он вслух Берни. Тот сделал маленький шажок и снова застыл на месте.

— Что тебя заставило сделать это?.. Войти в горящий самолет? — спросил Джон. Он подумал, что, разговаривая с Берни, отвлечет его от боязни высоты.

Берни сделал еще один осторожный шаг.

— Не знаю. Тот мальчик попросил меня спасти его отца. И я подумал о своем сыне, Джое, о том проклятом пожарнике, с которым встречается моя жена. Я как будто спасал самого себя.

Как ни странно, Берни ла Плант никогда не произносил вслух ничего подобного, но теперь, высказав эти мысли, он осознал, что это сущая правда.

— Да, — задумчиво отозвался Джон. — А мне пришлось притворяться, что это мой ботинок.

У Берни вырвался нервный смешок.

— Теперь носи его, несчастный ублюдок. Теперь тебе каждый день придется изображать из себя героя, — Берни посмотрел на огромную толпу внизу, для которой Джон Баббер был героем, совершив, таким образом, свою вторую ошибку.

У Берни страшно закружилась голова, он качнулся, сделав неверный шаг. Толпа извергла единый, громкий вопль ужаса, когда она увидела, что человек на карнизе старается удержаться на ногах.

Джон Баббер протянул руку и схватил Берни за плечо: «Не волнуйся, приятель. Все будет хорошо».

Из пентхауза Гейл увидела, как Джон положил руку на плечо Берни, и затаила дыхание? Что такое? Неужели Джон хочет столкнуть Берни вниз? Несмотря ни на что, Гейл все еще верила, хотя у нее не было доказательств, что Берни обладает какой-то властью над Джоном. Вряд ли Джону Бабберу представится лучшая возможность избавиться от того, кто превратил его жизнь в ад.

— Не смотри вниз, — сказал Джон. — Закрой глаза. Сделай шаг, Берни. Вот так. Я с тобой, приятель.

Берни истекал потом, и холодный ночной ветер пронизывал его до костей. Он усилием воли открывал глаза, которые сами собой закрывались от усталости. Он сделал один неверный шаг, потом еще. Берни знал, что ему нельзя смотреть вниз, и все-таки посмотрел. Земля под его ногами вихрем закружилась, маленький фигурки людей стали похожи на муравьев, ползающих по гигантской космической карусели, которая вертелась все быстрее и быстрее…

— А-а-а-а… — закричал Берни и сорвался.

Эвелин и Джой с помощью полицейского в отчаянии прорывались сквозь толпу. Наконец, им удалось добраться до отеля. Сейчас что-то произойдет, что-то очень страшное. Люди вокруг них в ужасе кричали и плакали. Эвелин с Джоем посмотрели наверх и увидели, как Берни пошатнулся на карнизе, извиваясь всем телом, и упал.

— О Боже, Берни! — из груди Эвелин вырвался страшный вопль.

— Папа! — закричал Джой с искаженным от ужаса лицом. Ни один из них никогда не любил Берни больше, чем в эту минуту.

Гейл, объятая ужасом, в полном оцепенении приникла к окну. Для нее все происходящее не было сенсационной историей, для нее это была борьба не на жизнь, а на смерть, на исход которой не могли повлиять сотни снимающих ее камер. По крайней мере, для одного из находящихся на карнизе эта борьба закончится поражением.

Берни ла Планту казалось, что он летит в пустоту. Инстинктивно его тело отчаянно извивалось, а руками он старался ухватиться за что-нибудь. Берни зацепился пальцами за карниз, ухватился за него изо всех сил, и повис на пятнадцатиэтажной высоте. Джон Баббер замер и потянулся к нему.

— Остановись, приятель! — предостерег его из окна пожарник. — Ты не сможешь ему помочь.

Плечо у Берни страшно болело, потому что принимало на себя тяжесть всего тела. Пальцы начинали скользить. Он поднял глаза и увидел прямо перед собой лицо Джона, и Джон заметил мольбу в глазах Берни: Не дай мне умереть.

Джон понимал, что Берни ла Плант сейчас на волосок от гибели, с жизнью его связывала единственная ниточка — нетвердая хватка одной лишь руки. И одна мыслишка промелькнула, не могла не промелькнуть в его голове. Жизнь могла бы быть гораздо проще без Берни ла Планта. И Джону тогда ничего не придется делать. Нужно только сейчас не делать ничего, просто не протягивать ему руку…

Та же мысль пришла в голову и Берни ла Планту. Если Джон Баббер не вытащит его…

— Оставь его! — кричал пожарник. — Он утащит тебя за собой! — Он бросил Бабберу спасательную веревку.

Из губ Гейл вырвался немой крик. Из глубины памяти всплыли слова, которые недавно говорил ей… кто? Ах да, она вспомнила. Уоллес говорил ей в студии после самоубийства Джеффри Броадмена:

— Никогда не протягивай руку! — кричал Уоллес Гейл. — Если ты протянешь руку, тебя потянут за собой.

— Нет! — безмолвно просила Гейл. — Нет, Джон, прошу тебя!

Пожарник продолжал протягивать Бабберу спасательную веревку.

— Хватайтесь! Спасите себя. Вы не сможете помочь ему, он утащит вас за собой!

Джон Баббер не обращал никакого внимания на пожарника. Он сел на карниз и прислонился к зданию, не спуская глаз с Берни ла Планта. Пальцы у Берни все больше соскальзывали, и от страха он потерял дар речи, оглох и ничего не видел перед собой. Его пальцы настолько онемели, что он почти не ощущал их, но что-то говорило ему о том, что они скользят все больше и больше. И вдруг, когда Берни ла Плант уже совсем был готов разжать руку, Джон Баббер схватил его за запястье. Сила одного объединила двоих. Рука Баббера изнемогала под страшной тяжестью, и ему стоило огромных усилий держаться самому. Он откинулся назад, одной рукой из последних сил стараясь упереться в карниз, а другой — удержать руку Берни. Баббер стиснул зубы и напрягся изо всех сил. Берни в отчаянии поднял глаза, и их взгляды встретились.

— Я сейчас накину на вас веревку, — кричал пожарник. Он выполз из окна и стоял на карнизе со спасательной петлей в руках.

— На него накидывайте веревку, — еле слышно произнес Баббер, с искаженным от напряжения лицом.

— Ему вы не поможете, он утянет вас за собой,

— опять предупредил пожарник.

— Если… он… упадет…, то и я с ним, понятно? — с трудом выговорил Джон. — Накиньте на него веревку.

— Понял, сэр.

Пожарник уловил героическую ноту в голосе Джона. Если Джон Баббер может спасти Берни ла Планта, то почему же не попытаться это сделать бригаде пожарных?

Менее чем через два часа после начала этих драматических событий известия о них уже облетели все местные средства печати, радио и телевидения и с невероятной быстротой распространились по всей Америке. Все остальные передачи откладывались, чтобы передать эти важные новости. Со времен Руби, Освальда и Нейла Армстронга не было на экранах телевизоров более захватывающих зрелищ. Для телевидения это был звездный час, когда весь отснятый материал шел непосредственно в эфир.

Оператор Четвертого канала Чаки снимал прямо с крыши, найдя там наилучшую точку для съемок. Ему удалось отснять совершенно потрясающие, волнующие кадры, когда Баббер протянул руку и схватил ла Планта за запястье; объятое ужасом лицо Берни и его умоляющие глаза, его тело, повисшее в воздухе, на высоте пятнадцати этажей. Чаки был очень доволен собой, но он был бы рад вдвойне, если бы узнал, сколько народу смотрело снятое им! Когда он брал крупным планом лицо Берни, испуганное выражение заполняло все экраны Америки.

В «Шэдоу Лоундж» Чик смотрел по телевизору на Берни. Видела Берни и Донна О’Дей в своей спальне. И Уинстон, и судья Гойнз, сидя на своем кожаном стуле, видели Берни ла Планта. И ни один из них не верил своим глазам. В полицейском участке Эспиноза, Варгас, Мендоза и инспектор Дейтон видели Берни, и в тюрьме, где Берни нарисовался законченным придурком, другие заключенные узнавали его по телевизору. Вот он, Берни ла Плант, один из величайших неудачников на свете, собственной персоной, рядом с Джоном Баббером, героем, спасшим рейс 104!

Берни ла Плант?

Пожарник захватил Берни в спасательную петлю, но Баббер все еще крепко держал его за запястье.

— Все хорошо, дружище. Держись за меня, — просил он.

Берни ла Плант с благодарностью смотрел в глаза Джону Бабберу:

— Да т-ты… т-твою мать… с-с-святой, Джон.

И он был убежден в этом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В конце концов Джон Баббер и Берни ла Плант благополучно оказались в холле отеля. К ним тут же бросились врачи, чтобы измерить им давление и проверить пульс. И, как только врачи признали их здоровыми, к ним тут же устремились теле-и радиорепортеры, операторы, фотографы, требуя от них подробностей. У Баббера попросили, чтобы он устроил пресс-конференцию. Ему задавали миллион вопросов, но больше всего всех интересовало, кто такой этот Берни ла Плант и что у него общего с Джоном Баббером. О чем они говорили, сидя на карнизе? И у всех на устах был один и тот же вопрос: почему такой герой, как Джон Баббер, хотел совершить самоубийство?

Баббер попытался спокойно, тщательно подбирая слова, «правдиво» выразить свои чувства.

— Я пережил ужасные минуты слабости, — сказал он в микрофон, и люди слушали его, затаив дыхание. — Я ощутил… если это можно назвать так… бремя славы, признания… и я чувствовал, что я недостоин всего этого… всеобщего поклонения… поэтому в отчаянии вышел на карниз с намерением прыгнуть. Сделав это, я подверг риску жизнь полицейских и пожарных, не говоря уже о жизни моего дорогого друга Бернарда ла Планта.

Упоминание имени Берни вызвало небольшое оживление среди работников прессы, которые тут же с разных концов комнаты начали выкрикивать свои вопросы.

— Кто такой Бернард ла Плант?

— А вам известно, что ла Плант закоренелый преступник?

— Что у вас общего с Бернардом ла Плантом?

Прежде чем ответить, Джон Баббер глубоко вздохнул.

— Бернард ла Плант — мой близкий друг, который в трудную минуту, с риском для жизни, пришел ко мне на помощь…

Из всех профессиональных журналистов, находившихся в комнате, только Гейл Гейли хранила молчание. У нее было много вопросов к Джону Бабберу, но пока она молчала, решив сначала послушать, что он скажет. Она стояла, прислонившись к одной из дальних стен комнаты, и не сводила глаз с Джона. Самые разные мысли и подозрения роились в ее голове, мучили ее.

Сейчас здесь решается моя жизнь, мое будущее.

Я должна узнать правду! И поскольку Джон Баббер не собирается рассказать ей, остается только один человек, который…

Берни ла Плант был схвачен полицией в ту же минуту, как только протиснул свой зад через оконную раму. Его на время втолкнули в огромную спальню Джона Баббера и поставили одного охранника у двери, чтобы Берни не вздумал натворить чего-нибудь. Берни уселся на королевскую кровать Баббера, которая должна была принадлежать ему, Берни, и стал смотреть пресс-конференцию Джона Баббера, устроенную в соседней комнате, по огромному телевизору. Этот телевизор также должен был принадлежать ему,

— Берни допустил несколько ошибок, — услышал он голос Баббера, отвечающего на вопросы репортеров. — И сам я сделал их немало. Я не знаю человека, который бы не совершал ошибок. Думаю, что Берни захочет остаться в тени, и я уважаю его желание.

Вот это правильно. Берни кивнул, и его взгляд упал на пульт дистанционного управления, лежащий на ночном столике. Не тратя времени на размышления, он взял его и положил к себе в карман. Хотя бы вечер будет не совсем потерянным.

— Что он говорил вам? — кричал один репортер. — О чем вы говорили?

Баббер колебался.

— То, что он сказал мне, это наше личное дело. Но он внушил мне уверенность в себе. Он сказал, что у меня появилась особая возможность, шанс сделать что-то хорошее для людей.

Я сказал это? — недоумевал Берни. — Интересно, я что-то этого не помню. Но его рука, против его собственной воли, вдруг залезла в карман, вытащила пульт управления и положила его обратно туда, где он лежал.

В эту минуту дверь спальни отворилась, и в комнату вошла Гейл Гейли. Берни сделал виноватый жест: видела ли она, как он положил обратно пульт?

— Как вы сюда вошли? Сюда никого не впускают!

— Я проскользнула! — честно призналась Гейл.

— Вы, репортеры, думаете, что вам все позволено, что вы можете входить, куда вам вздумается, шпионить за людьми, — Берни говорил достаточно резко

— у него не было причин любить Гейл Гейли и вообще прессу. Именно средства массовой информации сотворили Джона Баббера, превратили его в героя, а Берни ла Планта заклеймили как закоренелого преступника.

Но Гейл не спускала глаз с Берни, с его перепачканного лица. Она могла бы поклясться, что она узнала это лицо. Даже его голос — гнусавый, скрипучий голос — казался ей очень знакомым.

— Послушайте, мистер ла Плант… ах, Берни — кто вы?

— Кто я? — он саркастически посмотрел на нее.

— Это вы меня спрашиваете? Вы же знаменитый эксперт, Бога ради. А я что? Последний мерзавец, верно? Подонок, занимающийся шантажом…

Казалось, что упреки Берни не действовали на Гейл; на самом же деле, она в ужасе принимала их. В ее голове вертелся лишь один вопрос.

— Это были вы? Там, в самолете? Это вы спасли мне жизнь? — тихо спросила она.

Ее вопросы и тон, которым она их задавала, смутили Берни.

— Я-а-а? — заикаясь, произнес он, затем собрал все свое мужество. — Послушайте, я не даю интервью. Это был Джон Баббер. Хотите задавать вопросы, обращайтесь к моему адвокату мисс О’Дей.

Их взгляды пересеклись, и Гейл внимательно всмотрелась в его лицо.

— Мистер ла П… Берни… — начала она умоляющим голосом — Я… хочу… всего несколько минут поговорить с Вами, как человек с человеком, а не как репортер. Я могла погибнуть в горящем самолете и вдруг… из дыма появился человек, его лицо было перепачкано сажей… и он… и он… спас меня!

Ее голос прервался от волнения, но она не сводила глаз с Берни.

— Не для протокола, это были вы? Почему вы отрицаете это, если так было? Из-за того, что взяли мою сумочку? Почему?

Берни немного оттаял. Как он мог не ответить ей, не рассказать ей правду? Впервые перед ним предстала Гейл Гейли не как крутая баба и не как репортер, а как человек, дружески к нему настроенный. И спрашивала она его от чистого сердца. И это еще не все. Уже много дней Берни жаждал рассказать кому-нибудь свою историю, но никто не хотел его выслушать — ни его бывшая жена, ни его адвокат, ни его приятели, ни репортеры. Никто не желал слушать его и не мог даже предположить такую возможность, чтобы этот псих Берни ла Плант мог быть героем! А теперь кто-то захотел его выслушать, был готов поверить ему. И не просто кто-то, а женщина, обязанная ему своей жизнью, женщина, которой принадлежала далеко не последняя роль в создании мифа о Джоне Баббере. Впервые она решила отбросить всю эту репортерскую ерунду и просила его, Берни ла Планта, просила по-хорошему и чисто по-человечески. Все, что ей нужно было, — чтобы Берни сказал ей правду.

И вот Берни набрал в легкие побольше воздуха, пристально посмотрел на Гейл Гейли, открыл рот и сказал:

— Скажите, девушка, по-вашему, я похож на законченного идиота, который ринется в горящий самолет спасать незнакомых людей? Я, знаете ли, не из таких.

Гейл казалась удивленной; это было совсем не то, что она ожидала услышать. Она уставилась на Берни, и он тоже продолжал смотреть на нее, но без прежней уверенности в глазах, и вдруг он качал мигать и ничего не мог с собой поделать. Его глаза жили своей собственной жизнью. Когда Берни лгал, он начинал моргать, так у Пиноккио вырастал его длинный нос. Гейл слабо улыбнулась и еле заметно кивнула. Выражение его хитрых глаз без слов сказало ей все, что она хотела узнать. Теперь ей оставалось только услышать правду от Джона Баббера. Из стереодинамиков раздался воодушевленный голос Конклина, и изумленный Берни услышал имена Эвелин и Джоя.

— Я нахожусь в холле отеля вместе с Эвелин ла Плант, которая называет себя женой таинственного Бернарда ла Планта, двадцать минут назад был спасенного на карнизе пятнадцатого этажа Джоном Баббером.

— Ах, Боже мой! Какая чушь! — возмущался Берни, глядя на экран. — Эв! Джой! Какого черта!

Действительно, это были они, в центре огромной толпы в холле отеля. Джой в пижамных штанах, выглядывающих из-под пальто, и Эвелин в скромной блузке, старых джинсах, безо всякой косметики на лице. Подстриженные волосы разлохматились, но Берни нашел ее очень привлекательной.

— Миссис ла Плант сказала мне, что Бернард ла Плант говорил ей сегодня, что уезжает в длительную командировку и хочет попрощаться с десятилетним сыном, Джоем, — продолжал Конклин.

— Я не знала, что Берни попытается спрыгнуть, покончить с собой, — говорила она перед камерой со слезами на глазах. — Я думала, он опять взялся за старое… я даже не могла предположить…

— Телевидение! — вскричал Берни — Всемогущий Боже! — Да от всего этого просто блевать хочется! Теперь дело представят так, как будто он, ла Плант, упал духом и хотел прыгнуть, а герой Джон Баббер не только уговорил его не прыгать, но и вытянул его одной рукою на карниз. — Нельзя верить ни слову телевизионщиков! Ни одному чертову слову!

— Что за человек ваш бывший муж, миссис ла Плант? — спросил репортер.

Эвелин открыла рот, чтобы начать говорить, но вместо этого разразилась рыданиями. Поплакав несколько минут, она немного успокоилась и произнесла несколько эмоциональных слов:

— Берни ла Плант — замечательный, порядочный человек… Его просто нужно понять.

— Все это ерунда! Клянусь Богом! — в отчаянии орал Берни, глядя на экран.

— Ты, наверно, тоже любишь своего отца, Джой? — спросил Конклин.

— Ты, болван, оставь в покое мальчика! — крикнул Берни.

— Да, мой папа — потрясающий человек, — скромно улыбнулся Джой — Он меня в зоопарк водил!

— Ах, Джой, — сразу растаял гордый и счастливый Берни.

— Что ты чувствовал, Джой, увидев своего отца на карнизе?

— Я очень испугался, но… но… но…

— Но что, сынок?

— Но я сразу понял, что Джон Баббер его спасет!

— О, Бога ради! — Берни в негодовании повернулся к Гейл Гейли, чтобы дать выход своему негодованию, но ее уже не было в комнате. Берни снова остался один. Гейл выскользнула из спальни в набитую до отказа гостиную, где уже в полном разгаре шла пресс-конференция. В комнате было очень душно из-за расставленных повсюду ярких юпитеров, и Джон Баббер начал постепенно сникать.

— Мистер Баббер! — позвала Гейл.

Джон живо обернулся на звук ее голоса.

— Вы хотите меня о чем-то спросить, мисс Гейли?

— Все считают вас героем, мистер Баббер, а как вы сами оцениваете себя? — голос ее звучал бесстрастно, но Джон Баббер тут же понял, что она имеет в виду, здесь, в присутствии всех этих людей.

Он посмотрел ей прямо в глаза и то, что он увидел в них, привело его в замешательство на одну-две секунды, но потом он улыбнулся и заговорил намного увереннее.

— Я думаю, что в какие-то минуты мы все герои. В каждом из нас есть доля благородства и есть слабости, и они проявляются в разные минуты… Иногда мы далеки от совершения героических поступков. Это средства массовой информации замечают какого-то человека, какой-то миг и не замечают других. Я обычный человек, такой же, как все остальные; у меня есть масса недостатков, есть у меня, конечно, и порядочность, но есть немало и плохого, и все это перемешано.

Глаза Гейл и Джона встретились, и она слегка кивнула ему. Она почувствовала удовлетворение… во всяком случае, в ту минуту. Хотя это было и не полное признание, но все же она узнала праваv

В жизни Гейл Гейл и эта история совершила огромный переворот, многому ее научила. И ей пришлось произвести некоторую переоценку нравственных ценностей и в самой себе, и в исканиях правды, а также пришлось расстаться с некоторыми иллюзиями, что иногда совсем не вредно для репортера. Но зато эта история научила ее более пристально вглядываться во внутренний мир человека, что тоже совсем не плохо.

Что же касается будущих отношений Джона и Гейл, там видно будет. С ними и в этой истории произошло столько странного и необычного.

Джеймс Дикинс, директор программы новостей Четвертого канала, лучше всех подытожил последние слова Джона Баббера.

— Сколько наворотил, а? Кто-нибудь слышал подобную чушь от персоны, не занимающей президентское кресло, — провозгласил он. — Меня от него тошнит, Уолли, а я обычно всего на десять минут опережаю публику.

— Ты убедил меня, она не уйдет, — сказал Уоллес.

— Она не может уйти, Уолли, это у нее в крови, — спародировал его Дикинс.

— Гейл? Ставлю пятьдесят долларов на то, что она вернется через неделю с просьбой о новом сюжете.

Итак, мы подошли к концу нашего повест… Чего? Разве это не конец? А, вы хотите знать, что случилось с Берни ла Плантом? Конечно, он не сел в тюрьму; после того как он помог на карнизе Джону Бабберу, судья Гойнз изменил свое мнение о нем. Обвинение в воровстве, в том числе в краже кредитных карточек Гейл Гейли, было снято после того, как мисс Гейли неожиданно «вспомнила», что она по своей собственной воле «дала взаймы» мистеру ла Планту свои кредитные карточки. Хотя детектив Дейтон не был полным идиотом, чтобы поверить в эту чушь, по совету окружного прокурора он пожал плечами и замял это дело. Теперь было совершенно ясно, что подлец ла Плант не был зловредным главарем преступной шайки, а просто мелким воришкой, которому не повезло в жизни.

Берни сошел с карниза отела, увенчанный славой. кому придет в голову возбуждать обвинения против лучшего друга Джона Баббера?

Что касается обвинения в торговле украденными двенадцатью ящиками с латексной краской, то Берни получил строгое предупреждение, и время его заключения было сокращено до срока, который он уже отсидел в предварительной камере.

Судья Гойнз попросил Берни вести себя хорошо и выразил надежду, что больше не встретит его в зале суда. А когда Берни пообещал ему все это, судья попросил у Берни автограф, как, впрочем, и все остальные в зале.

Берни был знаменит не менее недели, в течение которой ему пришлось даже изменить своему жизненному принципу «не высовываться» и давать интервью и фотографироваться. Но потом о нем снова все забыли. Берни это вполне устраивало, поскольку единственные люди, которые что-то значили для него, по-прежнему относились к нему весьма почтительно. Когда бы он ни зашел в «Шэдоу Лоундж», Чик всегда угощал его «7+7». И стоило ему позвонить в дом к Эвелин, что он делал теперь довольно часто, дверь всегда широко распахивалась перед ним, и его приветствовала нарядная, улыбающаяся Эвелин, с красивой прической, и восторженный Джой бросался в объятия Берни. Из кухни шел чудесный аромат специально для Берни готовящихся блюд, а об Эллиоте-пожарнике не было и слышно.

Отец должен проводить больше времени со своим сыном, учить его мудрости, и вот в один прекрасный день Джой и Берни снова очутились в зоопарке и увлеченно беседовали рядом с клеткой с обезьянами. На Берни были новые кожаные туфли за сто долларов.

— Помнишь, дружок, я как-то хотел поговорить с тобой о жизни? Правда о жизни заключается в том, что… это очень странная штука. Люди всегда говорят о какой-то «правде». Все думают, что разбираются в этой правде, что это так же просто, как пачка туалетной бумаги, которую можно положить в сортире. Но когда ты станешь старше, ты поймешь, что это совсем неправда…

(Эвелин, несомненно, ошалела бы, услыхав, какую жизненную философию заливает Берни в невинные уши Джоя.)

— Все это дерьмо… прости меня за грубость. Всё просто идет слоями. Один слой дерьма над другим. И, становясь старше, ты выбираешь тот слой дерьма, который тебе больше подходит. Ты понял меня?

Десятилетний Джой казался смущенным. Он не понял ни единого слова.

— Ага, не-a, пап, — кивнул он.

Берни с минуту подумал.

— Да, это действительно сложно, — согласился он напоследок. — Может быть, когда ты подрастешь. Как бы то ни было, то, что я скажу тебе сейчас — строго секретно, хорошо? Об этом не должен знать никто. Ты помнишь тот вечер, когда я обещал повести тебя в кино, и был страшный ливень, как из жопы, помнишь? Кстати, не обращай внимания на некоторые мои выражения.

— Не беспокойся, папочка, озорно посмотрел на него Джой. — Я знаю кой-чего и похлеще.

— Да? — Берни внимательней присмотрелся к сыну. Ребенок просто нуждался в строгом отцовском присмотре. Они, словно приятели, начали прохаживаться по аллее.

— Так вот, я как раз собирался заехать за тобой, когда…

— Помог-и-и-и-ит-е-е! — истошный женский вопль внезапно взорвал тишину. — Помог-и-и-ит-е-е мне! Моя дочь упала в клетку со львом!

Охваченная ужасом женщина преградила дорогу Джою и Берни, продолжая кричать и цепляясь за Берни:

— Помогите! Прошу вас! Моя малышка… в клетке со львом! Она забралась! — женщина была на грани истерики и изо всех сил хватала Берни за рукав.

Прямо по соседству раздавалось угрюмое рычание сердитых африканских кошек. Берни покачал головой и попытался ретироваться.

— Позовите служителя, леди. Вам лучше найти служи… — он поперхнулся на полслове. Джой смотрел на него широко раскрытыми, умоляющими, доверчивыми глазами, полными надежды, любви и восхищения. Берни с усилием сглотнул.

— О черт, на мне же совершенно новые ботинки! — слабо возразил он. Львы рычали все громче и громче. Он почти ощущал их горячее дыхание на своей шее, острые белые клыки и длинные лапы с когтями… но он знал, что должен сделать это. Дерьмовый герой, не так ли?

Совершенно верно.

И это еще не конец!

Берт Хиршфельд

БОННИ И КЛАЙД

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Времена были тяжелые. Великая держава была охвачена депрессией, которая сеяла горе и калечила жизни. Фабрики и заводы закрывались. Бизнес влачил жалкое существование. Те, кого увольняли, и не мечтали заново отыскать работу. Мелкие фермы попадали в руки банкиров, и бывших хозяев выгоняли с земли. Ветераны войны продавали яблоки на перекрестках и стояли в очередях за супом в бесплатных столовых. Холеные и красноречивые политические деятели говорили, что до процветания рукой подать, что счастье за углом. Но мало кто имел возможность завернуть за этот угол.

Гнев и отчаяние нарастали. Женщины, выплакав все слезы, не знали, чем накормить детей и как утолить голод мужей. Одни семьи двигались на запад, уложив нехитрые пожитки в багажники старых машин. Другие распадались, причем чаще навсегда. Молодые люди пускались в авантюры, пытаясь взять от жизни, что только можно. Шел жестокий 1932 год.

Юго-западные штаты жарились под раскаленным солнцем. Время текло еле-еле. Жизненные соки остановились.

В Западном Далласе, штат Техас, стояла гнетущая липкая жара. Воздух словно застыл, все погрузились в спячку, до самого горизонта, и у Бонни Паркер было похоронное настроение, тем более, что мимо ее дома к кладбищу совсем недавно проследовала похоронная процессия.

Это было нечестно. Бонни была молода и хороша собой, ее душа и тело жаждали приключений. Где-то далеко от Западного Далласа, далеко от старого каркасного дома ее матери, наверное, существовала яркая, бурная жизнь, где девушке с ее задатками было чем заняться. Но как, — вопрошала она себя — как найти этот мир, как занять подобающее в нем место? Она должна найти туда дорогу!

Она быстро окинула взглядом маленькую спальню на втором этаже. Комната была убогой, хотя Бонни и попыталась скрасить свой сиротский быт новыми шторами и набором фарфоровых фигурок на комоде. Она вздохнула, смахнула бусинку пота с верхней губы и уставилась на себя в большое зеркало.

Нагая фигура, отразившаяся в нем, вызвала у Бонни чувство глубокого удовлетворения: есть формы, но есть и стройность. Кожа гладкая и упругая. Грудь крепкая и высокая. Короче, ни одна девушка не удостаивалась таких взглядов местных молодых людей, как Бонни Паркер. И мужчин постарше тоже — тех, кто был недавно женат. Легкая улыбка тронула сложенные бантиком губы. Бонни ценила молодых мускулистых парней с плоскими животами и железными мускулами. Очень даже ценила.

Тут ее охватило отвращение, и она отвернулась от зеркала. Ох уж эти мужчины из Западного Далласа! Черт бы побрал их вялость, мягкотелость, покорность судьбе. Выйти за кого-то из них замуж, нарожать кучу ребятишек и состариться раньше времени? Превратиться в копию своей матери? Никогда не улыбающейся, уже изможденной, не знающей в жизни радости, не получающей ни от чего удовольствия? Благодарю покорно! Увольте!

Бонни упала на кровать и яростно замолотила кулачками по подушке. Нет! Так жить нельзя. Должна быть другая, яркая, веселая, зажигательная жизнь. Бонни перевернулась на спину, отчего грудки сделались плоскими, живот чуть приподнялся, под бледной кожей очертились ребра. Она, прищурившись, глядела на грядушку кровати, прутья которой так напоминали ей клетку!

Бонни ударила по прутьям кулаком. Еще раз, сильнее. Ее пронзила острая боль, и она села на кровати, тихо выругавшись. Нет, надо что-то делать, внушала она себе. Надо как-то убираться отсюда. Из этого противного дома, из Западного Далласа, из этой никчемной жизни. Она встала и голой, бесцельно пройдясь по комнате, подошла к окну и выглянула из него.

Все то же самое. Все то же безоблачное раскаленное небо. Все та же пыльная, пустая улица. Все те же пыльные белые домишки! Поначалу она не обратила внимания на то, что к машине ее матери тихо подошел человек в темном костюме. Машина стояла у самого дома. Когда же Бонни, наконец, увидела его, то поначалу не проявила к нему никакого интереса. Пиджак широковат в плечах, сидит мешком, брюки мятые, в пыли. Широкополая шляпа не позволяет разглядеть лица.

Интересно, размышляла Бонни, а что он подумает, если поднимет голову и увидит ее в окне в чем мать родила? Вот, небось, удивится. Вот уж потом будет рассказывать приятелям!

Вдруг Бонни нахмурилась. А что, собственно, он делает около материнской машины? Он сунул голову в открытое окно, а Бонни вспомнила, что ключи были оставлены в зажигании. Ее вдруг охватило неприятное предчувствие.

Человек между тем выпрямился и посмотрел по сторонам. Тут Бонни осенило: он же решил украсть машину! Он протянул руку к дверной рукоятке, а Бонни, набрав в легкие побольше воздуха, крикнула:

— Эй, приятель, что ты там забыл?

Человек поднял голову и, прищурившись, посмотрел вверх. Оказалось, что он примерно ее ровесник, может, на год постарше. Года двадцать два, никак не больше! В морщинках вокруг глаз, в очертаниях рта и подбородка была какая-то отчаянная решимость. Когда он увидел девушку в окне, то первоначальный испуг сменился восторгом.

Пусть полюбуется, подумала Бонни, и на ее лице заиграла нахальная улыбочка. Пусть как следует полюбуется! На его губах тоже заиграла улыбка — улыбка знатока, и в тот же момент она поняла: в нем есть что-то неуловимое, причем то, что имеется и в ней самой. И еще она почувствовала, что способна на лету схватывать его мысли и чувства. Тут Бонни уже улыбнулась вовсю.

— Эй, парень! — крикнула она. — Ты меня подожди, ладно!

Она кинулась к платяному шкафу, спешно надела белое платье, сунула ноги в туфли.

Он ждал ее на улице. Она остановилась в шаге от него, пристально посмотрела. Он посмотрел на нее.

— И не стыдно тебе? — усмехнулась она. — Хотел украсть автомобиль у старой женщины?

— Я хотел его купить, — ухмыльнулся он в ответ.

— Черта с два, — так же весело отозвалась она. — Тебе и пообедать-то, наверное, не на что, какая уж машина.

Он пожал плечами и сказал:

— На кока-колу хватит, а поскольку ты явно не собираешься пригласить меня в дом…

— Еще чего! Нашел дурочку! Ты же украдешь обеденный стол.

Он сделал шаг в сторону улицы.

— Тогда пошли прогуляемся по городу. Ну как, согласна?

— Пошли, мне все равно надо на работу, — сказала она после секундного колебания и двинулась за ним следом.

— На работу? Что же у тебя за работа, а?

— Не твое дело!

Он нахмурился, словно размышляя.

— Ты, наверное… кинозвезда? Нет, скорее, слесарь в гараже, а? Нет, горничная…

— Так кто же я, по-твоему? — рассерженно спросила Бонни.

— Официантка, — спокойно сказал он.

— Точно, — отозвалась Бонни, дивясь его догадливости. — А ты чем занимаешься? Когда не воруешь машины?

— Могу сказать, — загадочно отозвался он. — В данный момент я ищу, нет ли хорошей работы.

— А что ты делал раньше?

— Сидел в тюрьме, — ответил он с деланной небрежностью.

— В тю-юрьме? — протянула Бонни.

— Угу.

— Видать, напал на голосистую старушку?

Он холодно посмотрел на нее и сказал:

— Я сидел за вооруженное ограбление.

Они шли по улице. С двух сторон на них смотрели плоские фасады магазинов, магазинчиков и кафе. Кроме них двоих, на улице не было ни души. Драная собака, поджав хвост, перебежала через дорогу.

— Как же вы здесь развлекаетесь? — спросил Бонни ее спутник. — Слушаете, как растет трава?

— Да уж, ты, наверное, веселее проводил время в тюрьме.

Он засмеялся и показал на правую ногу:

— Видишь? Я отрубил на этой ноге два пальца.

— Зачем?

— Чтобы открутиться от принудиловки. Хочешь покажу?

— Ой, нет, не надо!

Некоторое время они шли молча, потом Бонни спросила:

— Слушай, а ты правда отрубил пальцы?

— Ну да.

— Ты совсем рехнулся!

На бензоколонке на углу он купил две кока-колы. Опершись на холодильник с прохладительными напитками, они стали пить прямо из бутылок, заливая пожар в горле. Он снял свою шляпу и, приложив бутылку ко лбу, стал катать ее туда-сюда. Ей понравилось его лицо, его быстрая, чуть смущенная улыбка.

— Что это такое? — спросила Бонни. — На что похоже?

— Тюрьма?

— Нет. Вооруженное ограбление…

— Ни на что, — пожал он плечами.

Она подумала над его словами и решила, что он прикидывается, дабы поразить ее воображение, произвести впечатление.

— Обманщик, — сказала она с раздражением в голосе. — Ты в жизни никогда и никого не грабил.

Он посмотрел на нее в упор, и она поняла, что ошиблась. В нем чувствовалась способность совершить поступок, от него вдруг повеяло ледяной уверенностью. Решимостью сделать все что угодно. Все что угодно. По спине у нее пробежал холодок.

Быстрым движением он сунул руку во внутренний карман пиджака и извлек оттуда черный револьвер 38-го калибра, тускло блеснувший на солнце. В его руках этот револьвер вдруг обрел для Бонни какой-то особый смысл, она осторожно дотронулась до него и нежно, любовно погладила кончиками пальцев. Она облизнула губы и посмотрела на своего спутника.

— М-да, — пробормотала она. — Пушка у тебя есть, это я вижу. А вот хватит ли смелости пустить ее в ход, а?

Он окинул улицу холодным взглядом, остановив его на бакалее.

— А ну, смотри хорошенько, — буркнул он, перешел через улицу и вошел в магазин, так и не оглянувшись.

Бонни застыла в ожидании, охваченная неизвестным ранее возбуждением. В горле встал ком, подступила тошнота. Дыхание сделалось затрудненным.

Через пару минут он, медленно пятясь, вышел из бакалеи. В одной руке у него был револьвер, в другой пачка денег. Когда он очутился на середине улице, то посмотрел на Бонни, широко улыбнулся, и она тоже не смогла сдержать улыбки. Ей нравилось быть с ним рядом, а его безумный поступок вдруг зарядил ее какой-то новой энергией. Ей хотелось броситься ему на шею, упасть с ним на пыльную улицу, кататься в его сильных объятиях, впиться ртом ему в губы.

Внезапно на пороге появился бакалейщик. Он вопил во весь голос. Бонни увидела, как ее новый знакомый в широкополой шляпе вскинул револьвер, и ее обдало ледяным холодом. Грянул выстрел, пуля ударила в вывеску, бакалейщика как ветром сдуло — он скрылся в магазине. Увидев побег неприятеля, спутник Бонни звонко расхохотался. Затем подошел к ней и протянул руку. Вместе они побежали по улице, на окраине у последнего дома под навесом стояла машина.

Повинуясь его жесту, Бонни плюхнулась на переднее сиденье, а он быстро поднял капот и соединил какие-то проводки.

— Эй! — окликнула она его. — А как тебя зовут?

Сделав дело, он захлопнул капот, и крикнул:

— Клайд Барроу. — Потом сел рядом с ней за руль и включил мотор.

— Бонни Паркер, — крикнула она, перекрывая шум мотора. — Рада познакомиться.

Клайд только ухмыльнулся и бросил машину вперед. Теперь они уже неслись со скоростью девяносто миль в час. Они были вместе. Наедине друг с другом и судьбой.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Бонни сгорала от нетерпения. Она была охвачена невероятным возбуждением, она превратилась в жаждущую плоть. Только он один был способен утолить странные темные желания, вдруг обуявшие ее.

Она набросилась на него, впиваясь губами в шею, уши, щеки, а ее руки, расстегнув его рубашку, ощупывали гладкий живот, тянулись дальше, ниже. Он ерзал и ворочался, пытаясь удержать руль, не спуская ноги с акселератора.

Она ухватилась за руль и повернула его, отчего машина съехала с дороги и покатила по траве между деревьев. Он нажал на тормоз, и машина со скрежетом остановилась.

Она снова возобновила атаку. Из ее горла вырывались нечленораздельные звуки, она повалилась на него, отчего он тоже упал. Она была полна решимости найти, отыскать и забрать то, что он был ей должен.

— Ну, — еле выговорила она, — давай… Готов?

— Погоди!.. — пробормотал Клайд.

— Еще не готов? Ну так давай скорее… скорее, — приговаривала она, копошась в его одежде. — Быстро, быстро… давай… давай…

— Эй, погоди. Хватит, говорят тебе. Брось же, кому сказано!

Он резким движением отпихнул ее так, что она больно ударилась о дальнюю дверцу. Она тяжело дышала и метала в него огненные взгляды, а он застегнул брюки и вышел из машины.

Что произошло, молча вопрошала она. Что она сделала не так? Неужели ошиблась? Но она чувствовала то же, что и он. Иначе ничего бы этого не случилось. Она порылась в сумочке, нашла сигарету, потом стала искать спички.

Клайд наклонился к открытому окну и протянул ей зажигалку.

— Послушай, — сказал он с деланной небрежностью, — я этим не занимаюсь. Не потому что не могу, а просто… Жаль силы и время тратить. Ты пойми правильно — со мной все в порядке. Мальчики меня не интересуют, — добавил он не без вызова в голосе.

— Ты это учти.

— Ой, ой, ой, — только и сказала Бонни, пытаясь собраться с мыслями. В ее голове творилось что-то непонятное, она сама не могла понять, что именно сейчас чувствует: и обиду, и отвращение, и все равно какую-то завороженность. Она никогда не не встречала таких, как Клайд Барроу. — Ой, ой, ой, — повторила она.

— Что ой-то?

— Ты отлично рекламируешь товар. Никому и невдомек, что никакого товара нет и в помине. — Помолчав, она добавила. — А теперь вези меня домой.

Он скользнул на переднее сиденье, сел за руль.

— Ты погоди, — сказал он, пытаясь дотронуться до нее, но она выскочила из машины.

— Не смей ко мне прикасаться!

— Если тебе нужен жеребец, — крикнул он ей вслед, — то давай возвращайся в Даллас и живи там до самой смерти.

Она остановилась и стала вслушиваться в его монолог, очень похожий на проповедь.

— Ты заслуживаешь лучшего, ты стоишь куда больше, и сама это прекрасно знаешь. Потому-то ты со мной и уехала. Ты можешь себе найти любовников на любом углу, и им будет все равно, что ты делаешь, — собираешь хлопок или подносишь еду в кафе. А мне вот не все равно.

— Почему? — обернулась она к нему.

— Потому что ты не такая, как все. Ты такая же, как я. Нам нужно что-то другое. — Она сделала шаг по направлению к машине, и он заговорил быстрее, уверенней. — Мы с тобой поедем вместе и уберемся из этого штата, проедем Канзас, может, заглянем в Оклахому или, там, Миссури, и отлично проведем время. Мы вместе поживем так, как ни за что не пожили бы поодиночке. Я покажу тебе настоящую жизнь. Когда ты войдешь в отель «Адольфус» в Сан-Антонио, вся в шелковом платье, они будут сбиваться с ног, чтобы тебе угодить, и можешь не сомневаться, они быстро выучат твою фамилию.

И снова странное смутное желание охватило Бонни, только теперь оно сделалось еще сильней, еще неодолимей. Сердце заколыхалось в груди, забилось в причудливом бешеном ритме.

— Когда ты все это придумал? — хрипло спросила она.

— Сразу же, как тебя увидел.

— Это как тебя прикажешь понимать?

— А вот так. Потому что ты самая красивая девушка в Техасе.

Она уставилась на него, а потом тихо спросила:

— Кто же ты такой?

Вместо ответа он распахнул перед ней дверь машины.

— Садись.

Бонни села.

Они ехали в молчании, пока не показалось кафе. Они вошли, сели в кабинку, и тогда Клайд начал рассказывать о том, кто он такой и где его корни.

Родился он в 1909 году в Телко, штат Техас. Лишний рот в голодной семье издольщиков. Простые забитые люди. Воровать он начал еще мальчишкой и, наконец, попался на ограблении бензоколонки.

Он загремел в исправительную колонию на два года и был освобожден досрочно за примерное поведение.

— Ну, а теперь я расскажу о тебе, — усмехнулся Клайд, наставив палец на Бонни.

— Попробуй, — не без вызова отозвалась Бонни.

Улыбка угасла, он стал серьезным.

— Значит так… Ну, родилась ты где-то в Восточном Техасе, большая семья, так? В школу, понятно, ходила, но без охоты, потому как была куда смышленее остальных учеников. Потом ты ушла… — На лбу его появились глубокие морщины, словно он погрузился в тяжкие раздумья. — Когда тебе исполнилось шестнадцать, нет, семнадцать, появился парень. Работал он…

— На цементном заводе, — быстро вставила Бонни.

— Точно. На цементном заводе. Он тебе понравился, потому что положил на тебя глаз. Ты чуть было не выскочила за него замуж, но вовремя опомнилась. А потом пошла работать в кафе официанткой. И вот теперь каждое утро ты просыпаешься и с ненавистью думаешь, что надо идти на работу. Ты вся клокочешь от ненависти. Но делать нечего, ты идешь, надеваешь белое форменное платье.

— Розовое…

— К вам заходят водители грузовиков, жрут жирные колеты, отпускают сальные шуточки. Ты, конечно, шутишь с ними, но они не нравятся тебе, эти здоровяки с татуировками. Тебе они совсем не нравятся. Они приглашают тебя на свидания. Иногда ты идешь, но чаще нет, потому как им надо только одно — залезть тебе под юбку. Им плевать, хочется тебе этого или нет. Вот ты и сидишь дома и все мечтаешь поскорее отсюда выбраться, только не знаешь, как и когда это сделать.

Она молча слушала и ей становилось ясно: вот ответ на ее вечный вопрос: когда это, наконец, случится. Клайд Барроу стал ответом. И сейчас! Это случится с ним и сейчас!

К ним подошла официантка, принесла еду. Клайд посмотрел на ее ярко накрашенное лицо, на завитушки волос по обе стороны лба, потом перевел взгляд на Бонни, на ее золотистые завитушки. Он снова подал голос, лишь когда официантка удалилась. Показав пальцем на ее волосы, Клайд буркнул:

— Смени прическу, мне она не нравится.

Она кивнула головой, взяла сумочку, вынула зеркальце и уничтожила завитки. Клайд одобрительно кивнул, она убрала зеркальце в сумочку и принялась уплетать еду.

— Боже, ты просто отпад, — сказал Клайд.

Когда они вышли из кафе, уже темнело. Бонни шла за Клайдом. Он не остановился у украденной машины, а проследовал к другой, более новой, более яркой модели. Это был желто-зеленый двухместный спортивный автомобиль.

— Эй! — крикнул Бонни. — Мед приехали вон в той! — и она указала на их машину.

— Это не значит, что нам нельзя уехать в другой, — откликнулся Клайд.

Бонни проснулась. Она была одна. Это ее испугало. В какой-то продлившийся жутко долго момент она не могла понять, где находится. Затем все сразу вспомнила. Вечером они с Клайдом остановились у заброшенного фермерского дома и решили в нем заночевать. Она оглядела комнату. Клайда не было видно. Куда он делся?

— Клайд! — она вскочила с кровати, грудь обручем сдавил страх. — Клайд! Ты где?

— Здесь я, здесь!

Она повернулась на голос и увидела в разбитом окне его улыбающуюся физиономию. В правой руке у него был револьвер.

— Где ты пропадал? — спросила она, стыдясь своего страха и чувствуя, что он еще не отпустил.

— Спал в машине, — как ни в чем не бывало отозвался Клайд.

— Вот как! А эти апартаменты для тебя, значит, слишком убоги?

Увидев его быструю улыбку, она испытала облегчение.

— Если к нам кто-то сунется, я хочу выстрелить первым, — сказал он. — Вылезай, для тебя найдется работа.

Бонни вышла из дома. На покосившемся заборе, окружавшем дом, стояло шесть пустых бутылок. Не говоря лишних слов, Клайд выстрелил шесть раз. Одна за другой бутылки разбились вдребезги.

— Неплохой стрелок, — похвалила Бонни.

— Лучше не бывает.

— И главное, скромный.

— Пошли, — сказал он. — Я все тебе приготовил.

Бонни послушно двинулась следом за Клайдом. У дома, с боку, рос дуб, и с его ветки на веревке свисала старая автомобильная шина. Клайд вручил револьвер Бонни, показал на шину и сказал:

— А ну-ка, покрути ее.

Бонни кивнула головой и вытянула правую руку, поддерживая ее левой.

— Нет, нет. Одной рукой! — крикнул Клайд.

Она подчинилась, решительно насупив брови. Выстрелила, но не попала. Отдача была такой сильной, что Бонни попятилась.

— Ничего, — утешил ее Клайд. — Давай-ка еще разок. Ты, главное, не торопись.

Он показал ей рукой без револьвера, как надо наводить оружие, целиться, и спустил воображаемый курок.

— Теперь попробуй еще раз.

Действуя по его инструкциям, Бонни выстрелила второй раз. Выстрел оказался успешным. Шина завертелась вокруг своей оси: пуля угодила в нее.

— Молодец! — обрадованно воскликнул Клайд.

Весело улыбаясь, Бонни сдула дымок, вившийся из дула, с преувеличенной серьезностью.

— Значит так, — сказал Клайд, — я достану, пожалуй, тебе «смит-вессон», с ним тебе будет сподручнее. Ну ладно, давай-ка еще разок.

Бонни прицелилась из револьвера в шину, но в этот момент за их спинами появился человек.

— Здрасьте, — сказал он.

Выхватив револьвер из руки Бонни, Клайд молниеносно повернулся и нацелил его в живот незнакомцу, готовый стрелять.

— Нет, нет, — забормотал тот в испуге. — Вы занимайтесь, чем занимались, я ничего… Не стесняйтесь…

Клайд пристально-изучающе смотрел на него. Широкополая шляпа, грязная рубашка, потертые штаны. Обветренное лицо. Похоже, фермер.

— Раньше я здесь жил, — пояснил тот, и Клайд выпрямился и опустил револьвер. — А теперь вот не живу. Банк забрал мою ферму.

Он двинулся к фасаду дома, Бонни и Клайд за ним следом. На дороге стоял дряхлый «форд», набитый разным домашним скарбом. На переднем сиденье виднелась женщина с ребенком, а у капота стоял маленький мальчик.

— Моя семья, — пояснил фермер. — Так-то вот, банк нас выгнал. — Он показал рукой на табличку на передней двери, которую Бонни и Клайд не заметили.

СОБСТВЕННОСТЬ БАНКА «МИДЛОТИЕН СИ-ТИЗЕНС»

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

— Стыд и срам, — гневно сказала Бонни.

Клайд сочувственно покачал головой. Такое теперь случалось сплошь и рядом в Телко, в Нью-Мексико, в Оклахоме, Айове. Банки отбирали земли, сгоняя фермеров, словно бессловесных овец. Так с людьми не поступают. Он начал заряжать револьвер.

— Вы совершенно точно сказали: стыд и срам, — кивнул фермер Бонни.

Из-за «форда» вышел старый негр и застыл в ожидании.

— Мы с ним тут прожили много лет, — сказал фермер. — Такие дела! А вы не стесняйтесь. Мы заехали посмотреть на дом в последний раз.

Фермер постоял немного у дома, потом повернулся и пошел к семье. Бонни и Клайд смотрели ему вслед. Клайд почувствовал, как его охватывает дикая ярость, желание ударить, причинить боль. Он повернулся и трижды выстрелил в табличку.

Фермер оглянулся.

Клайд жестом предложил и ему выстрелить. Фермер посмотрел на револьвер и улыбнулся. Он взвесил оружие на ладони, потом медленно стал наводить его на цель, выстрелил в табличку и попал. Он посмотрел на Бонни и Клайда, которые одобрительно улыбались.

— Если вы не возражаете… — начал он и крикнул. — Эй, Девис, давай сюда!

Девис подошел, а Бонни взяла у Клайда второй револьвер и протянула Девису. Тот посмотрел на Бонни, на фермера, а потом и на дом. Фермер повернулся и еще раз выстрелил. Звякнуло стекло, разлетевшись вдребезги. Он кивнул, и Девис как следует прицелился, выстрелил — и второе оконное стекло разлетелось на мелкие кусочки. Морщинистое лицо Девиса расплылось в улыбке. Он вернул револьвер Клайду и кивком головы выразил благодарность.

— Очень вам признателен, — сказал фермер. Он протянул Клайду руку, и они обменялись рукопожатием. — Меня зовут Отис Паррисон, — сказал он. — А это, стало быть, Девис.

Клайд кивнул и сказал в свою очередь:

— Она вот Бонни Паркер, а я Клайд Барроу.

Он поколебался, осознавая мысль, что внезапно пришла ему в голову, ударила в мозг, ошеломив своей удивительной гениальной простотой. Мысль была отличной, великолепной, и он весело обкатывал ее по извилинам полушарий.

— Мы грабим банки, — сообщил он фермеру на прощание.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Они обсуждали план весь день и часть ночи. Неуемное желание охватило их, оба сразу поняли: это именно то, что надо. Идея была отменной во всех отношениях.

— Где сейчас все деньги? — спрашивал Клайд.

— В банках, — отвечала Бонни, хихикая от нетерпения.

— Точно. И деньги эти по праву принадлежат простым людям, вроде нас с тобой. Верно?

— Верно.

— А банки отбирают землю у таких, как мистер Гаррисон и Девис, так? А это нечестно.

— Если ты хочешь заработать, то надо податься туда, где водятся денежки, правда?

— Сущая правда, Клайд.

— А денежки в банке…

Логика была железной, и оставалось лишь выбрать себе банк получше и ограбить его. Грабануть. Войти, помахать револьверами, взять наличные и дать деру. Так, чтобы никто не пострадал. Ни одна живая душа. На этот счет они были тверды.

— И никакой пальбы, — повторила несколько раз Бонни.

— Боже упаси, — отвечал Клайд. — В этом просто не будет нужды. Никто не возникнет из-за денег, которые принадлежат чужому дяде, так что все будет тихо-мирно.

Возникла еще одна проблема.

— Вот будет смеху, — говорила Бонни, — когда мы войдем, напугаем этих банкиров до смерти и заберем у них деньги. Скорее бы увидеть их рожи, когда мы с тобой заявимся и наставим на них наши пушки.

— Мы с тобой никуда не войдем, — оборвал ее Клайд. — По крайней мере в первый раз. Я сделаю это один.

— Почему?

— Потому! Нечего тебе соваться. И вообще кто-то должен сидеть в машине, чтобы можно было сразу же смыться. Тебе все ясно?

Бонни было все ясно, и она так и сказала. Засыпала она со смешанными чувствами — разочарование сочеталось с нетерпением. Ей было невтерпеж дождаться задуманного ими приключения. Они заснули в объятиях друг у друга, как дети, как брат и сестра, спокойным невинным сном.

Клайд вскоре выбрал и город и ба, нк для первого налета. Он там уже был однажды и решил, что никаких проблем не возникнет. Банк стоял на перекрестке, машин в этом месте было мало, а стало быть, помех при отходе возникнуть не должно. Требовалось лишь одно: спокойный целеустремленный исполнитель с хорошими нервами. Клайд знал, что он вполне соответствует этим требованиям.

Утром они отправились в путь. Машину вела Бонни. Клайд сидел рядом, низко нахлобучив шляпу. Ссутулившись и слегка подавшись вперед, он глядел на узкую ленту дороги перед ними.

— Ты сиди в машине, смотри за входом и будь наготове, вот и все, — сказал он, считая, что Бонни напугана и ее надо успокоить.

Бонни так крепко вцепилась в руль, что побелели костяшки пальцев. Лицо ее было сосредоточенно-напряженным.

— В общем договорились, — сказал он, пытаясь вспомнить, как поступал Джим Кегни в недавно виденном им фильме. Он вынул револьвер из перчаточного отделения и положил на сиденье рядом с Бонни. — Будь готова отъехать в любой момент, — произнес он ровным голосом.

— Не беспокойся, — только и сказала она.

Некоторое время они ехали в молчании.

— Боишься? — спросил Клайд.

— Я? — переспросила Бонни. — Нет, я не боюсь.

Они ехали, углубившись каждый в свое.

— Эй, о чем ты думаешь? — нарушил молчание Клайд.

— Ни о чем.

— А! Понятно…

На окраине городка Бонни сбросила скорость. Она медленно вела машину по улицам. Наконец показался банк.

— Приехали, — сказал Клайд. — Вот банк.

— Вижу.

Бонни подъехала к банку и затормозила у обочины. Некоторое время оба молчали. Бонни гладила руками руль. Затем она искоса поглядела на Клайда.

Лицо его было напряжено, губы окаменели, глаза потускнели. Он застыл на месте, охваченный страхом, как и она.

— Ну, — подала голос Бонни, — чего ты ждешь?

Клайд метнул на нее короткий взгляд, выскочил из машины и вошел в банк. Войдя, он вынул револьвер и секунду-другую постоял, чтобы глаза привыкли к полумраку. Затем обнаружил одинокого кассира в своей клетушке, который клевал носом над своими гроссбухами. Клиентов в банке не было.

Что-то было явно не так, но Клайд не собирался разбираться в своих смутных ощущениях. Он решительно зашагал к кассиру, выставив револьвер. Снова он постарался вспомнить, как вел себя Кегни, затем окинул человека в окошечке испепеляющим взглядом и, скривив рот, прорычал:

— Это ограбление. Веди себя тихо, и все будет в порядке. Давай деньги.

Кассир лениво поднял голову. На его лице не было никаких признаков страха, и даже появилось нечто вроде улыбки, когда он спокойно и вполне дружелюбно сказал:

— Добрый день.

— Деньги давай! — снова рявкнул Клайд. — Живо!

Теперь уже кассир и впрямь улыбался вовсю.

— Какие еще деньги? Денег у нас нет.

Клайд чуть не поперхнулся. Это еще что такое? Он заметил, что не только в банке нет клиентов, но и в окошечках нет служащих.

— Что значит, нет денег? — звенящим голосом переспросил он. — Это разве не банк?

— Был банк, поправил его кассир, — но три недели назад лопнул.

— Что, что? — голова у Клайд и вовсе пошла кругом. Что подумает о нем Бонни? Она сочтет его неудачником. Она назовет его ослом, который берется за дело, но не может его доделать, слабаком, у которого в нужный момент сдают нервы. Она ни за что не поверит этой истории — разве что сама услышит ее. Жаль, что он не взял ее с собой. А может, привести ее сюда, пусть послушает кассира. Нет, поздно. Его захлестнула волна ярости. Он нырнул под перегородку, ухватил кассира за рубашку, повернул его и толкнул вперед, ткнув в спину револьвером.

— Иди! — прорычал он сквозь зубы. — На улицу. Живо!

Увидев их вдвоем, Бонни ужаснулась. Что задумал

Клайд? Неужели он взял заложника? Об этом они не договаривались. Она увидела, что голубые глаза Клайда потемнели, а лицо искажено злобной гримасой. Он толкнул незнакомого человека стволом револьвера так, что тот чуть было не споткнулся.

— Скажи ей, — говорил Клайд. — Сам ей все скажи!

Человек моргал, нервно переводя взгляд с Клайда на Бонни. Он был уверен, что попал в руки психов.

— Я уже сообщил этому джентльмену, — выдавил он из себя, — что наш банк лопнул в прошлом месяце, и денег у нас нет. Я очень сожалею…

Страх, которым была еще недавно охвачена Бонни, как ветром сдуло, и ее охватили облегчение и какая-то истерическая веселость. Комедия и только! Двое провинциалов решили стать грабителями банков и нашли банк столь же нищий, как и они сами. Она стала смеяться и смеялась все громче и громче.

Клайд злобно уставился на нее. Гнев так и распирал его всего. Одним ударом он сбил клерка на землю и прыгнул в машину. Все еще хохоча, Бонни завела мотор. Клайд понимал, что надо скорее дать выход гневу — в словах или в поступке. Он просунул пистолет в окно, нацелил его на витрину банка с золоченой надписью: «Вклады — 70 000 долларов» и выстрелил четыре раза так, что в каждом из нолей оказалось по дырке. Еще мгновение, и вся витрина со звоном рухнула.

Машина с ревом неслась по дороге. Бонни Паркер хохотала как безумная.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Бонни еще долго не могла угомониться. Только-только она переставала смеяться, как в ее памяти снова возникала сцена у банка — разъяренный Клайд, толкающий револьвером в спину до смерти перепуганного банковского клерка. Клерк без банка, банк без денег. Вот умора! На ее губах снова показалась улыбка.

— Давай, смейся, — сказал Клайд, с трудом сдерживая ярость. — Похохочи еще.

— Не могу! Это же помереть можно со смеху…

— У нас один доллар девяносто восемь центов. Тебе смешно, а мне нет. На мой унылый взгляд, все выглядит совсем даже не весело, ты уж мне поверь.

Бонни попыталась взять себя в руки, и ей это удалось. Машина мчалась по плоской равнине, а вокруг были пустые поля, выжженные кукурузные посадки, брошенные фермы. Поселки, казалось, обезлюдели. Они въехали в городок, оказались на главной улице. На глаза им попалась бакалея.

— Останови машину, — коротко приказал Клайд.

— Зачем? — не поняла Бонни.

— Останови, — холодно повторил он, и глаза его превратились в ледышки. — Но мотор не выключай.

Она послушалась. Он вылез из машины, она с тревогой глядела ему вслед. Бонни никогда не видела Клайда в таком настроении, и это пугало. Она пожалела, что смеялась над ним. Впрочем, разве над ним? Нет, конечно. Она смеялась над тем, как их грабительский дебют обернулся полным провалом. Она тихо вздохнула. Может, Клайд не годился для таких дел? Да и она, пожалуй, тоже из племени неудачников. Она нервно глянула на дверь бакалеи. Что он там мешкает?

Когда Клайд вошел в магазин, он заметил только продавца. Он не обратил внимания, что в задней части зала стоит мясник.

— Добрый день, мистер, — сказал продавец. — Что вам угодно?

— Буханку хлеба и десяток яиц.

— Да, сэр. — Продавец подал все необходимое и спросил: — Что-нибудь еще?

— Масла, ветчины и сосисек. И еще каких-нибудь овощных консервов. И фруктовых тоже.

Продавец собрал все необходимое в большой пакет, подсчитал сумму, открыл кассу и поднял улыбающееся лицо, чтобы сообщить, сколько Клайд ему должен. Улыбка застыла на его лице, когда он увидел дуло тускло поблескивающего черного револьвера, наставленного на него покупателем.

— Это налет, мистер, — сообщил продавцу Клайд. — Я возьму все деньги в кассе.

Продавец замешкался, а Клайд протянул руку через прилавок за банкнотами. Ухватив большой комок, он победоносно посмотрел на оцепеневшего продавца. Так-то лучше. Наконец дело пошло на лад. Это удача!

Клайд не заметил, как сзади тихо, по-кошачьи, подкрался дюжий мясник, размахивая топориком. Топор, просвистев в воздухе на волосок от Клайда, врезался в деревянный прилавок. Клайд отскочил в сторону с криком: «Я хотел по-хорошему!»

Мясник, передвигаясь с удивительной для человека его габаритов быстротой, обхватил Клайда за пояс и приподнял.

В животе у Клайда зашевелился ужас. Он попытался освободиться, или по крайней мере, высвободить руку с револьвером. Мясник свирепо сражался, издавая хриплые звуки, никак не реагируя на крики Клайда, что он хотел по-хорошему. Мясник пытался его повалить на пол.

Наконец ему это удалось, и у Клайда перехватило дыхание. Он собрался с силами и предпринял последнюю отчаянную попытку освободиться. Без толку. Мясник стиснул его еще сильнее. Они катались по полу, а Клайд все пытался освободить руку с револьвером так, чтобы можно было пустить его в ход. Силы и решимость неудержимо таяли, и Клайд с ужасом подумал о том, что еще немного — и его схватят и потащат в тюрьму.

Он наконец вырвал одну руку из тисков мясника и заработал ею, колотя врага. Опять без толку. Мясник только наддал жару. Они катались по полу, дрыгали ногами, отчего на пол летели консервные банки, упаковки с продуктами, бутылки.

— Пусти! — истерически выкрикивал Клайд, с трудом отбиваясь от противника. В какой-то момент он выбрался из его объятий, встал, рванул с места, но, споткнувшись о ногу мясника, опять полетел на пол, а тот снова на него навалился. Его ручища так сжали Клайду грудную клетку, что тот испугался, вдруг она треснет.

Призвав на помощь все силы, Клайд, шатаясь, встал, вместе с обхватившим его противником. Он неистово махнул рукой с револьвером и, наконец, угодил рукояткой в лицо мяснику. Он почувствовал хруст кости, хряща и увидел, как лоб врага залила кровь. Клайд бросился к двери, но мясник вцепился в него мертвой хваткой. Они оба оказались на улице. Не помня себя от ярости, Клайд снова и снова бил рукояткой по лицу мясника, превращая его в кровавое месиво. Потом ручища мясника разжались, и он осел на землю. Клайд с диким криком ринулся к машине.

— Быстро убираемся! Быстро!

Бонни нажала на акселератор, и машина бешено рванулась вперед. Вскоре они снова неслись по пустынной равнине…

— Что случилось? — спросила Бонни.

— Я не хотел его калечить, — еле выдохнул Клайд. — Я хотел взять только деньги. Ну зачем он полез? Я бы взял деньги — и всё.

Бонни сосредоточенно смотрела на дорогу.

— Черт бы побрал этого мерзавца. Он чуть меня не убил. У меня же нет глаз на затылке. Что это он так взбесился?

Бонни резко крутанула руль, и машина на двух колесах прошла поворот.

— Человек хочет немного поесть, а какой-то кретин из-за этого чуть не лишает его жизни. Я хотел взять немного еды и немного денег. Я не собирался делать ему ничего плохого. Неужели не понятно? Я такой же, как и он, простой человек. Я и в мыслях не держал его убивать. Я вообще не хочу никого обижать.

Он покосился на Бонни, словно ожидая от нее каких-то слов, но она молчала.

Вскоре и он замолчал. В угрюмом молчании они ехали по все той же пустынной равнине. Клайд задремал и стал клевать носом, но вскоре поднял голову и покосился на Бонни, опасаясь, что она начнет его упрекать. Подступающий сон вызывал в нем такие же чувства, что и подкрадывающийся враг. Но что-то в гуле мотора заставило его стряхнуть дремоту.

— Это еще что такое? — пробормотал он.

— Что? — спросила Бонни.

— Да мотор. Послушай. Вот опять. С ним какие-то неполадки.

Бонни прислушалась и, нахмурившись, сказала:

— Я ничего не слышу.

Но странные звуки раздавались снова и снова, машина дернулась раз, другой, потом снова помчалась вперед, но мотор через небольшие промежутки словно жаловался на недомогание. Время от времени машина подрагивала.

— Видишь! Видишь! — лихорадочно повторял Клайд, с готовностью ухватиться за эту механическую неполадку, чтобы забыть о казусе с магазином. — Мотор барахлит.

— Ты можешь его наладить? — спросила Бонни.

Он поглядел на нее, словно желая что-то сказать, затем снова откинулся на спинку сиденья и помрачнел. — Лучше найти хорошего механика. Гляди по сторонам, вдруг проедем гараж.

Время от времени Бонни поглядывала на Клайда. Наконец, он улыбнулся, и ей стало ясно, что к нему вернулось его обычное хорошее настроение. Недавняя неудача была позади, оказалась забыта, и вообще это был самый обыкновенный пустяк, которому не стоило придавать значения. Она тоже улыбнулась ему и стала смотреть на дорогу.

На перекрестке они увидели бензоколонку. Невзрачная, обшарпанная, давно не крашенная лачуга не вселила в них надежды. Вокруг не было никаких признаков жизни, но, когда они подъехали, из лачуги вышел какой-то тип и, вытирая руки ветошью, двинулся к ним. Бонни остановила машину.

— Откуда в этой дыре быть механику? — тоскливо произнес Клайд.

— А вдруг этот парень нам поможет? Или, по крайней мере, хоть скажет, где найти хороший гараж, — возразила Бонни, но при виде этого субъекта ее оптимизм быстро увял. Его облик никак не внушал доверия.

Это был коротыш, целиком и полностью состоявший из различных округлостей. В одну сторону выступал зад, в другую, словно для противовеса, грудь. Лицо его было розовым, пухлым, а глаза большими и круглыми, носом служила красная пуговка. Рот был тоже круглый. Волосы соломенного цвета, курчавые и давно не стриженные.

— Здрасьте, — сказал он высоким голосом.

— Мотор что-то барахлит, — сообщил Клайд. Он вышел из машины и стал потягиваться.

— Что? — переспросил человечек.

Бонни одарила его одной из своих самых лучезарных улыбок. Она решила, что тип, конечно, туповат, но кроме него у них все равно никого нет.

— Мы думали, вы нам скажете, что случилось с нашей машиной, — мягко протянула она. — И приведете ее в порядок.

— Уж даже не знаю, — почесал затылок субъект. — А в чем дело-то?

Бонни рассказала про покашливание и подергивание в моторе.

Парень кивнул и открыл капот, потом попросил:

— Пожалуйста, включите мотор, мэм.

Бонни так и поступила. Человечек слушал с интересом. Когда мотор зачихал, на его лице появилось подобие улыбки и тут же угасло.

— А теперь, пожалуйста, заглушите мотор, мэм.

Бонни выполнила и эту просьбу.

Маленький круглый человечек наклонился и отсоединил шланг питания. Потом он набрал в легкие побольше воздуха и подул в шланг. Клайд и Бонни растерянно переглянулись. Похоже, от этой деревенщины толку не будет.

Между тем человечек снова набрал полные легкие воздуха и еще раз подул, отчего его пухлые розовые щечки побагровели. Клайду показалось: еще чуть-чуть — и этот тип раздуется как шар и взлетит в воздух. Нет, это черт знает что! Его размышления перебил ровный шум в шланге. Тип выпрямился, поставил шланг на место и стал привинчивать, отчего его круглая голова подпрыгивала, как буек на волнах. Затем он опустил капот и запер его.

— Можете заводить мотор, мэм, — сказал он.

Бонни завела мотор и удовлетворенно хмыкнула.

Мотор работал ровно.

Клайд обошел машину так, что механик оказался между ним и Бонни.

— Так что там случилось? — спросил Клайд, весело хлопая в ладоши.

Механик, застенчиво переминаясь с ноги на ногу,

— Воздушная пробка в шланге питания.

— Воздушная пробка, — повторил Клайд, глядя сверху вниз на мастера.

— Ну да, — смущенно поглядывая то на Бонни, то на Клайда, повторил механик. — Воздушная пробка. Я ее продул.

— Прямо так взял и продул? — на лице Клайда возникла широкая, хоть и недоверчивая улыбка.

Механик кивнул, заливаясь румянцем.

— Прошу прощения, — сказал он, — чем еще могу быть полезен?

Клайд взглянул поверх его соломенной макушки на Бонни, сидевшую за рулем. Он резко дернул головой, а Бонни, сообразив, что он имеет в виду, перенесла все свое внимание на механика.

— Дело в том, что… — тихо начала она, — я прямо даже не знаю, как сказать… — она медленно окинула взглядом заправочную станцию. — Послушайте, — снова заговорила она, — вон эти красные штуки, что торчат повсюду, — это бензиновые колонки?

— Ну да, — отозвался механик, посмотрев, куда показывала рукой Бонни.

— Как интересно! — Она одарила его своей лучшей улыбкой. — И как же бензин может попадать в мою маленькую машинку?

Механик подошел поближе, горя желанием растолковать суть. Он махнул рукой по направлению к колонкам и сказал:

— Видите ли, мэм, под землей находится цистерна, из нее бензин идет вон по той трубе и переходит в насосы, а из них уже поступает в вашу машину, мэм.

— Ну и ну! — хрипло сказала Бонни. — Да вы все знаете! Наверное, вы досконально разбираетесь в машинах.

Механик энергично закивал головой:

— А то как же, — гордо сказал он. — Очень даже разбираюсь.

— Ценное качество, — сказал Бонни.

— Вот именно, — в тон ей произнес Клайд. — В высшей степени ценное. Человек с такими способностями далеко пойдет.

— Вот что, — сказала Бонни. — Вы можете определить, какая это машина?

Механик немного подумал, и на его лице появилась довольная улыбка. Он похлопал по капоту и сказал:

— Да, мэм. Это двухместный «шевроле», с восьмицилиндровым двигателем.

Бонни отрицательно покачала головой:

— Нет, наверно.

Механик удивленно нахмурился:

— Как же нет, когда да!

Бонни наклонилась вперед и, глядя на механика в упор, сказала ровным голосом:

— Это краденый двухместный «шевроле» с восьмицилиндровым двигателем, понятно?

Механик отдернул руку от капота так внезапно, словно его обожгло адским пламенем.

Клайд сделал шаг в его сторону, а человечек шагнул назад, глядя на клиентов со смесью испуга и любопытства. Он вытер руки о грязные джинсы, втянул голову и, моргая круглыми глазами, попеременно глядел то на Бонни, то на Клайда, пытаясь понять, не разыгрывают ли они его. Он стал ковырять носком ботинка пыльную землю и уставился на камешек у ног так, словно видел его впервые.

— Испугался? — спросил его Клайд.

Человечек пожал плечами. Он словно не знал, куда девать руки.

— Нет, ничего я не испугался! — наконец, сказал он.

— А по-моему, он испугался, — сказал Клайд.

— Жаль, — отозвалась Бонни.

— Да ладно вам! — буркнул механик, по-прежнему глядя в землю. — Кончайте!

— Нам очень бы пригодился смышленый парень, который знает толк в автомобилях, — сказал Клайд, не обращаясь ни к кому в отдельности.

— Ты хорошо водишь машину? — осведомилась Бонни у механика.

— Вроде бы очень даже ничего, — буркнул тот.

Клайд окинул его изучающим взглядом.

— Нет, нам он не подойдет, пусть уж лучше остается здесь, тут тихо, спокойно…

— Как тебя зовут, друг? — спросила Бонни.

— К.У. Мосс.

— Что означает К.У.?

— Кларенс Уоллес.

Бонни церемонно кивнула и сказала:

— А это мистер Клайд Барроу. — Она сделала паузу и с еле заметной улыбкой добавила. — А я мисс Бонни Паркер. Мы… грабим банки.

Круглые глаза К.У. Мосса расширились, а на губах его появилась нервная улыбочка.

— Разве это плохо? — спросил его Клайд, и в голосе его послышались железные нотки. — Как ты полагаешь, приятель, это плохо?

— Нет, нет… — пробормотал тот.

Бонни подчеркнуто тяжело вздохнула и сказала:

— Нет, он все-таки нам не подходит.

— Кто знает, — задумчиво сказал Клайд, — может, у него хватит нервишек для такой работы, а?

К.У. стало совсем не по себе. Ну что эти двое к нему пристают, почему они держат его за слабака! Он, конечно, работает на захолустной бензоколонке, но что с того?! Дудки! Он тоже кое-что повидал и знает толк в жизни!

— Между прочим, — сказал он, давая понять, что обижен, — я пробыл в колонии.

— Человек с криминальным прошлым! — фыркнула Бонни. — Не фунт изюма!

Клайд рассмеялся, и в его смехе почувствовались насмешка и презрение. К.У. Мосс был уязвлен до глубины души.

— Я не сомневаюсь, — сказал Клайд, — что у тебя хватает мужества надувать старушек, которые приезжают сюда заправляться, но известно ли тебе, что требуется от человека, который пойдет с нами грабить банки?

— Вы нас, надеюсь, правильно понимаете, мистер К.У. Мосс? — добавила Бонни.

К.У. Мосс посмотрел сначала на нее, потом на него.

— Конечно, понимаю, — откликнулся он, желая поскорее задобрить эту девицу, красивее которой ему в жизни не приходилось встречать. — А то нет! Я ни чуточки не боюсь, честное слово!

— Докажи, — равнодушно сказал Клайд.

Они оба уставились на К. У. Мосса. Тот поскреб носком ботинка землю, опустил глаза, потом вдруг быстро развернулся, вбежал в контору, и они увидели через окно, как он открыл ящик кассы и вытащил лежавшие там банкноты. Он тут же выскочил на улицу, и по его лицу никак нельзя было догадаться о том, что было у него на уме. Он подошел к машине и, просунув руку в окно, бросил деньги на колени Бонни.

Клайд испустил вопль радости, открыл дверцу и помог К.У. Моссу залезть на откидное сиденье. Весело хохоча, они уехали втроем.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Дни сменяли друг друга быстро и неразличимо. Бонни, Клайд и К.У. Мосс носились по проселкам, и ютились в грязных номерах мотелей. Все трое спали в одной комнате, и поначалу это было даже забавно — по-семейному, но потом Бонни стало разбирать раздражение. Не то чтобы ей не нравился К.У. Мосс. Напротив, он ей очень даже нравился. Но его храп мешал ей спать, а главное, ей хотелось быть наедине с Клайдом, ей хотелось делать то, что делает женщина, чтобы мужчина, захотел ее так, как она хотела его.

Бонни не могла понять Клайда. Не могла взять в толк, почему он не жаждет ее так, как вожделели ее плоти парни там, в Западном Далласе. Она вспоминала времена, когда работала в закусочной и здоровенные верзилы-шофера все время крутились вокруг нее, смеялись, шутили, и взгляды их были красноречивее слов. Впрочем, кое-кто выражал свои чувства не только взглядами и словами, а руками тоже. А иногда…

Но теперь все было позади. Теперь для нее существовал один только Клайд. Она хотела его неистово, как никого никогда не хотела. Она смотрела на него, и в ней просыпались такие желания, о которых она раньше и не подозревала. Она умирала от невозможности слиться с ним, отдать ему все, что только могла. Главное, внушала она себе, остаться с ним наедине, и тогда все пойдет как по маслу, как и должно быть у мужчины с женщиной. Она поговорит с Клайдом, все ему объяснит, и он поймет. К. У. Моссу придется спать отдельно. Надо лишь улучить момент.

Этот момент выдался гораздо раньше, чем она предполагала. На следующий день они остановились перекусить в забегаловке у шоссе. Они заняли будочку в задней части зала, так, чтобы Клайд мог наблюдать за дверью. Но вместо этого он и Бонни смотрели во все глаза на К. У. Мосса.

Их маленький круглый спутник озабоченно готовил себе пиршество. С методической неторопливостью он посыпал все сахарным песком — картошка, мясо, даже пиво были покрыты толстым слоем сахарного песка. Бонни не выдержала и спросила:

— Что ты делаешь, К.У.? Зачем это?

К.У. отставил сахарницу и начал есть:

— А что? — удивленно спросил он.

— Это же ужасно, — воскликнула Бонни.

— А мне нравится, — сказал К.У. с набитым ртом. Он и впрямь блаженствовал.

— Но все же делается сладким! — Бонни скорчила гримасу.

— Ну да, — согласился К.У. — Разве это плохо?

Бонни откинулась назад, на лице ее написалось отчаяние.

— О черт! — буркнул К.У.

— Что случилось? — осведомился Клайд.

— Не поставили майонеза.

К.У. выбрался из будочки и двинулся через зал к стойке. Подождав, пока он отойдет подальше, Бонни спросила:

— Клайд, почему он должен быть все время с нами?

Клайд словно не расслышал вопроса. Лицо его было сосредоточенным, глаза прищурены — он о чем-то думал. Он потянулся за сахарницей, потряс ее над столом и, когда темная поверхность покрылась ровным белым слоем, начал пальцем рисовать узор на песке.

— Давай-ка я тебе покажу, что будет завтра.

— Почему, Клайд? — повторила вопрос Бонни.

— Теперь в машине останется К.У. — сказал Клайд, нахмурив лоб. — А в банк мы пойдем вдвоем. Вот закуток кассира, там их четверо, а там столы и…

— Почему, Клайд?

— Что почему?

— Почему он живет с нами в одной комнате?

Он поднял на нее взгляд, лицо его помрачнело.

— А где же еще ему, по-твоему, жить? Мы же не можем расползтись по всему штату? — Клайд, похоже, сам испугался своей резкости, с которой прозвучали эти слова. Позволив улыбке осветить его подвижное лицо, он продолжал уже мягче: — Пока придется побыть вместе, Бонни. А вот это, — решил он вернуться к плану на песке, — дверь в банк. Ты будешь прикрывать меня отсюда.

Она взяла его руку, прижала к щеке, потерлась о ладонь и сказала:

— Просто я так сильно тебя люблю, Клайд…

— Ты лучшая девушка в Техасе, — пробормотал он, причем явно от души.

В этот момент у стола возник К.У. с банкой майонеза в руке. Он растерянно посмотрел на просыпанный песок и сказал:

— Вы высыпали весь сахар…

— Это план завтрашней операции в Минеоле, — пояснил Клайд и начал есть.

— В Минеоле! — присвистнул К.У., забираясь в будку. — Черт, до нее же отсюда четыреста, а то и все пятьсот миль.

— Ну и что! Мы доедем по федеральному восемьдесят пятому шоссе до Уиллис-Пойнта, потом у Кауфмана свернем на шоссе штата номер двадцать пять и поедем по нему, пока не увидим проселок, который выведет нас на сто пятое шоссе, а оттуда до Минводы рукой подать. В субботу днем…

Он стал объяснять им план, и они обратились в слух.

В 1932 году Минеола была самым обыкновенным городком в штате Канзас, каких по Америке сотни. Субботним днем улицы Минводы были заполнены автомобилями и фургонами, запряженными лошадьми. Семьи фермеров приезжали в город запасаться продуктами на всю неделю. Люди говорили о плакатах, которые начинали появляться повсюду в городе — то были портреты президента Гувера. Время от времени попадались изображения демократа Рузвельта. Местные жители сходились на том, что этот человек, с необычайной манерой говорить, не мог набрать в Канзасе много голосов — ведь он как-никак был не с востока…

Никто не обратил внимания на большой автомобиль, подъехавший к банку. Никто не обратил внимания и на молодых людей, мужчину и женщину, вылезших из машины. Таких в Минеоле было много.

Клайд наклонился к окошку и тихо сказал К.У., оставшемуся за рулем:

— Не выключай мотор. Будь готов в любой момент отчалить.

— Не волнуйся, Клайд, — улыбнулся К.У. — Все будет отлично.

Бонни и Клайд двинулись ко входу в невыразительное коричневое деревянное строение. Банк размещался на втором этаже.

К.У. не смотрел на них. Он был занят другим: нужно было отыскать удобное место для стоянки. Наконец он нашел то, что хотел. Машина, стоявшая чуть сзади, стала отъезжать. К.У. дал задний ход и подъехал к освободившемуся месту. Пространства для большой машины было маловато, но, умело маневрируя, он вогнал ее в промежуток. Сделав дело, он удовлетворенно откинулся на спинку сиденья и взял под наблюдение вход в банк. Он ждал появления Бонни и Клайда.

В банке тем временем все шло без сучка без задоринки. Когда Бонни и Клайд вошли, то увидели, что на посту был лишь один охранник — маленький тощий человечек, лучшие годы годы которого были явно позади. Клайд спокойно сунул ему в нос револьвер и отобрал у него оружие.

— Спокойно, граждане, — сказала Бонни. — Это ограбление. Поднимите руки вверх и делайте, что вам скажут.

Руки тотчас же взметнулись вверх, глаза расширились. Одна женщина в страхе уронила сумочку, другая тихо вскрикнула. Кассирша быстро собирала деньги и просовывала через решетку Бонни, а та складывала их в мешок.

— Все, Клайд, — наконец, сообщила она.

— Отлично, — улыбнулся он. — А теперь, граждане, оставайтесь здесь, ведите себя тихо, а когда мы покинем ваш город, можете немножко пошуметь.

Он жестом показал Бонни, чтобы она шла вперед, затем бросился вдогонку за ней. Оказавшись на улице и щурясь от яркого солнца, они побежали туда, где оставили машину и К.У. Ни автомобиля, ни водителя на месте не оказалось.

— Что за черт! — выругался Клайд. — Где машина?

Бонни беспокойно озиралась по сторонам и наконец крикнула:

— Вон она!

— Уезжаем, — крикнул Клайд К.У. — Смываемся!

К.У. завел машину, включил скорость и, бешено крутя руль, попытался выбраться со стоянки. Но у него было слишком мало места для маневров. Он подавал вперед, потом назад, вертел руль, но безуспешно. Машина безнадежно застряла. К.У. охватила паника. Он толкал переднюю и заднюю машину бамперами, пытаясь выбраться из ловушки, куда сам и залез.

— Ну давай же! — махал ему рукой Клайд, то и дело оглядываясь на банк: в любой момент могло начаться вооруженное преследование. — Давай, выбирайся!

Он махнул рукой Бонни, и они, добежав до машины, упали на заднее сиденье. А К.У. все пытался освободить машину из плена.

— Ну давай же! — кричал ему Клайд. — Пошевеливайся! Сейчас прибегут легавые.

К.У. резко крутанул руль и нажал на акселератор. Большой автомобиль двинулся вперед, послышался скрежет бампера о переднюю машину.

К банку подбежал полицейский, и охранник указал на автомобиль налетчиков. Полицейский вытащил револьвер. Началась пальба.

— Поехали! — кричал Клайд.

Наконец, машина выехала на улицу и резко повернула. К.У. лихорадочно сжимал руль, стараясь не потерять контроль над автомобилем. Когда они поравнялись с банком, пожилой респектабельного вида господин без пиджака и в целлулоидовом воротничке проворно вскочил на подножку и забарабанил по стеклу. Клайд угадал в нем одного из работников банка.

— Стойте! — кричал служащий. — Остановите машину!

— А ну слезай, — крикнул в ответ Клайд. — Слезай, пока живой!

— Господи! — простонала Бонни. — Клайд, ну сделай что-нибудь!

— Исчезни! — велел Клайд служащему, махнув револьвером. — Проваливай!

Но человек продолжал молотить по стеклу кулаком. Над машиной просвистела пуля. Сзади завыла полицейская сирена. Началась погоня.

Клайд был вне себя. В голове гудело, в окно на него смотрело искаженное лицо. Его охватило волнение и ужас — чувство такое близкое и в то же время такое далекое, вызывающее в памяти давнюю угрозу из прошлого. Клайд вдруг коротко и отчаянно крикнул, наставил револьвер на человека за окном и выстрелил.

Брызнуло, разлетевшееся вдребезги стекло, а лицо человека превратилось в кровавую маску. Бесконечно долгое мгновение оно маячило в окне, словно привидение без туловища, затем исчезло, и Клайд со стоном откинулся на сиденье.

Между тем К.У. сражался с машиной и со своими нервами. Подобного позора он не ожидал никак. А все из-за того, что он сдуру загнал машину в узкую щель! О чем он тогда думал? К.У. глянул в зеркальце и увидел, что за ним несется полицейская машина — красные вспышки отмечали выстрелы.

Потеха кончилась, равно как исчез и героический ореол. Но об этом думать было некогда. Все потом. Сейчас надо было оторваться от преследователей и где-нибудь поскорее укрыться. Где угодно.

Опережая полицейских на считанные минуты, они неслись по городу. Вдруг Бонни увидела выход.

— Сворачивай, К.У.! — крикнула она. — На следующем же перекрестке.

Когда он свернул, она выскочила из машины первой с криками:

— За мной!

Без разговоров все послушались. Она двинулась к кинотеатру, расположенному в середине квартала. На афише было написано: «ЗОЛОТОИСКАТЕЛИ 1933 ГОДА».

— Входим, — распорядилась Бонни. — Они и не подумают искать нас в кино.

Ее спутники беспрекословно послушались и вошли в кинотеатр.

— Я видел этот фильм, — сообщил К.У.

Они уселись в партере в последних рядах. Бонни у самого прохода, К.У. рядом с ней, Клайд сзади. К.У. наклонился и впился зубами в плитку шоколада, что успел купить в вестибюле.

— Вам повезло, — пробормотал он, — картина только началась. Вы ничего не пропустили.

Бонни уставилась на экран, где вереница танцующих девиц в белых шортах прыгала взад-вперед по лестнице. Джинджер Роджерс пела: «Мы с тобой разбогатели». Бонни тихо стала ей подпевать.

— Обожаю мюзиклы, — бросила она через плечо Клайду.

Он нервно потряс головой, не в силах отвести взгляда от входной двери. Он потрогал револьвер, заткнутый за ремень брюк. Мало ли что может случиться. Он повернулся на стуле и уставился на макушку К.У., сидевшего впереди.

— Приятель, — прошептал он срывающимся от ярости голосом. — У тебя не в порядке котелок. Ты представляешь, что натворил?

— Я ошибся, Клайд. Извини. Не сердись.

— Из-за тебя нас чуть не поубивали, ты эго понимаешь?

К.У. обернулся к нему, и на лице его написалась победная улыбка.

— Но погибли-то не мы, а этот тип из банка. Ловко ты его…

— Ты… — Клайд вовремя спохватился, чтобы не закричать во все горло. — Из-за тебя я убил человека! Убил, понимаешь?

— Извини, Клайд.

— Тупой осел.

К.У. обернулся и согласно кивнул головой.

— Тупой осел и есть.

Клайд поднял руку, словно собираясь ударить его, но она лишь упала на соломенную макушку.

— Еще один такой фокус, и я отправлю тебя самого на тот свет, понял?

К.У., тихо улыбаясь, сосредоточился на экране. Шоколад был вкусным, а актрисы хорошенькими.

— Я не шучу, — грозно добавил {Слайд.

— Тише! — шикнула Бонни. — Если вам так хочется поговорить, так выйдите из зала.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Они мчались напропалую, чтобы устроиться на ночь именно в этом мотеле. К.У. никак не мог взять в толк, в чем дело. Обычно они останавливались, где попало, когда начинало темнеть. Но сейчас все было иначе. Сейчас Клайд точно знал пункт назначения и не желал слушать никаких возражений.

Когда они, наконец, добрались до места, К.У. еще раз удивился, почему так стремился сюда Клайд. Ничего особенного — скопище грубо сколоченных лачуг вокруг стоянки. Да и номера так себе: все те же некрашенные стены, все та же дешевая мебель, все те же жесткие кровати. Правда, здесь имелось радио — и на том спасибо, К.У. очень захотелось, чтобы Бонни переключила программу. Ему вовсе не хотелось слушать Руди Валли, его не интересовали эти романтические всхлипы.

— Почему мы приехали сюда? — спросил он Клайда, на что тот оскалился и ответил:

— Потому что я так захотел.

— Понятно. Но все-таки почему?

— Потому что здесь у меня назначена встреча со старшим братом Баком. Он едет сюда. Я написал ему письмо, объяснил, где меня искать, и попросил приехать. Я хочу сказать ему привет. Бак отличный парень.

— А если он не приедет?

Клайд потемнел лицом и сказал:

— Бак приедет. Потому как он настоящий мужчина.

Позже вечером К.У. принимал ванну, а Клайд сидел на кровати и чистил оружие. Сначала он разобрал револьверы на части, тщательно протер, смазал, затем стал собирать опять. Он не обращал внимания на попытки Бонни завести разговор. Ей, наконец, это надоело, и она ушла в ванную.

К.У. сидел в ванне, наполненной серой мыльной водой, и сосредоточенно мылил себе спину. Бонни подошла к зеркалу над ванной и стала вглядываться в отражение. Придя к решению, она стерла помаду. Затем она начала заново накрашивать рот. Закончив, наклонила голову вправо, потом влево, оценивая проделанную работу. Она повернулась к К.У., затянулась сигаретой и спросила.

— Ну и как я выгляжу?

Он прервал процесс омовения и спросил:

— В каком смысле?

— Тебе нравится?

— Да что?

— Мой рот.

Он уставился на нее немигающим взглядом:

— Ну да. Конечно, нравится.

— Я имею в виду помаду. Я наложила ее иначе. Меньше и другого цвета.

— А понятно. Ну да, получилось очень здорово.

— Ну, так что ты обо мне скажешь? — лениво осведомилась Бонни.

— Ну это… ты в большом порядке… И вообще… Так сказать… Ты выглядишь иногда прямо как картинка.

Бонни снова повернулась к зеркалу и опять стала разглядывать свое лицо. Да, наконец, решила она. Все верно. Она и впрямь хороша собой. И новая помада ей к лицу. Она причесала свои светлые волосы так, что они закрыли уши. Вот так. Так лучше. Вид мягче, женственней. Она осталась довольна.

— Эй, Бонни! — крикнул К.У. — Кинь-ка мне мочалочку. Вон она там.

Машинально Бонни повернулась к полке, сняла мочалку и, сделав два шага к ванной, уже собиралась передать мочалку из рук в руки К.У., как вдруг ей в голову пришла мысль. Она протянула руку с мочалкой, оставаясь на приличном расстоянии до ванны, и сказала с поддразнивающими интонациями в голосе:

— А ты возьми ее сам.

— Чего?

Бонни помахала мочалкой, как тореадор плащом. К.У. тупо уставился на нее.

— Почему бы тебе не взять ее самому, а?

Он начал подниматься, потом понял, что ему тем самым придется предстать перед Бонни голым, и снова плюхнулся в ванну.

— Ну ладно, Бонни, — Кончай. Дай, пожалуйста, мочалку.

— Вот она, — продолжала дразнить его Бонни. — А тебе надо только сделать маленькое усилие. У тебя что, нет сил подняться? А ну-ка отвечай.

— Да не в этом дело…

— А в чем же, скажи!

— Ладно тебе, — пробормотал он, втянув голову в плечи. — Ты сама знаешь, в чем дело.

Она улыбнулась. Затем медленно, еле-еле передвигая ноги, двинулась к ванне, не спуская с него глаз.

— Тогда я сама подам ее тебе, — тихо проговорила Бонни.

Бонни приближалась, а К.У. понял, что она и впрямь подойдет вплотную и что вода — плохая ширма. Он поднял колени чуть ли не до подбородка и стиснул их так, что по ванне побежали волны.

— Ну хватит, Бонни, давай мне мочалку…

— Обязательно, а то как же… Сейчас…

Она подошла к ванне совсем близко — на расстояние вытянутой руки. К.У. стал неистово озираться по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно заслониться. Потом быстрым движением он выхватил мочалку из рук Бонни. Этот маневр вызвал каскад брызг, и Бонни поспешно отступила назад, чтобы на нее не попала вода.

Она смотрела на К.У., который сидел, скорчившись в ванне, словно большое морское животное, страшащееся воздуха, и сама удивилась своим действиям. Зачем, спрашивается, ей этот толстячок? Что толку от такой победы, какие радости она ей может сулить? Его постоянное присутствие означало удар по достоинству — ее и Клайда тоже.

— Остолоп ты этакий! — резко произнесла она. — Ну что бы ты сделал, если бы однажды ночью мы с Клайдом уехали и оставили тебя одного? Ты об этом думал?

К.У. поднял на нее глаза, в которых были боль и испуг.

— Конечно, я бы просто пропал без вас. Но ведь вы никогда не бросите меня, верно?

Внезапно Бонни почувствовала себя обессиленной. Эта усталость была вызвана и словами К.У., и ощущением неодолимой абсурдности всего происходящего: ее отношений с Клайдом, того, как они живут втроем, и так далее… Где надежда на счастье, мелькнувшая в тот первый день, когда Клайд ограбил бакалею, а потом они мчались на машине очертя голову? Что-то вдруг сломалось, и ей страшно хотелось все починить, устранить поломку, но только как? Она посмотрела на ванну.

— Ты прав, К.У., — сказала она со смирением в голосе, — Мы тебя не бросим. Не беспокойся. Она последний раз затянулась сигаретой и швырнула ее в ванную, даже не рассмеявшись, когда К.У. смешно задергался, чтобы не встретиться с окурком, Бонни вышла в комнату и хлопнула дверью.

Клайд все еще сидел на кровати и колдовал над револьверами. Они были уже почти собраны и сверкали под лампой. Вид у Клайда был сосредоточенный, словно он размышлял о проблемах для него новых, словно проникал в темные уголки своего «я», где ранее не бывал. Когда Бонни вошла в комнату, он поднял голову и пристально посмотрел на нее.

— Я хочу с тобой поговорить. Сядь, — ровным голосом сказал он.

Она заколебалась, сбитая с толку этой интонацией, указывающей на ту грань его личности, о которой раньше не подозревала. Она успела привыкнуть к другому Клайду Барроу — к тому, который был весел, беззаботен, находился в постоянном движении, был готов смеяться или сердиться. Но перед ней теперь сидел другой человек — тихий и сосредоточенный. Она присела на краешек кровати.

— Сегодня утром, — начал он так тихо, словно с головой окунулся в воспоминания, причинявшие ему боль, — я убил человека. И нас видели. Никто, конечно, толком не знает, кто ты такая, но за мной теперь начнется погоня. За мной и теми, кто находился со мной. Произошло убийство, и милости от них ждать не придется, это ясно как дважды два.

Бонни кивнула и промолчала, кусая нижнюю губу. Он помолчал какое-то мгновение и заговорил опять.

— Послушай, — произнес он, запинаясь, тщательно подбирая слова. — Я уже повязан крепко, а ты еще можешь выбраться. Скажи только слово, и я посажу тебя на автобус. Ты поедешь обратно к маме. Ты слишком много для меня значишь, и я не могу подвергать тебя такой опасности. Тебе нельзя оставаться со мной. Тебе надо сказать только одно слово, понимаешь?

На глазах Бонни показались слезы, она заморгала, чтобы они не мешали. Сквозь эти слезы она видела искаженный отдаленный облик Клайда, и каким же красивым он был! Она упрямо покачала головой.

— Но почему? — спросил ее Клайд. — Бонни, пойми, у нас теперь не будет ни минуты покоя.

Бонни вытерла глаза и попыталась улыбнуться. Ей не нравились его сумрачная серьезность, его убеждение, что будущее не сулит им ничего, кроме сплошных неприятностей и страданий. Она-то знала, что это не так. Знала и все!

— Перестань! — сказала она, сложив свеженакрашенные губы в улыбку. — Ну что ты такой мрачный!

Он взял ее за руку и крепко стиснул запястье.

— Бонни, пойми меня правильно: нас ведь могут убить!

Она…….

…… разговоры у тех, кто окружал Бонни, смерть могла приключиться со стариками и больными. С другими людьми, а не с ней и не с Клайдом Барроу. Она еще раз рассмеялась и поднесла его руку к своей щеке.

— Ну кому взбредет в голову убить такую прелесть, как я? — пропела Бонни, и в ее голосе появились поддразнивающие интонации.

Он улыбнулся ее невинности, красоте, непониманию. Лучше нее не было девушки в Техасе. В этом он был совершенно уверен.

— Но я-то не прелесть, — заметил он с сухим юмором.

— Да уж, Клайд, у тебя я чего-то не вижу нимба, и если ты угодишь в ад, то обкрадешь самого Сатану, и он вышвырнет тебя пинком под зад. Обратно ко мне.

Эти слова убедили Клайда в том, что она его любит. Он был глубоко тронут. Он наклонился к ней, и их губы встретились — нежно, неуверенно… Бонни обняла Клайда рукой за шею, и он позволил увлечь себя на кровать. Она приоткрыла губы, и ее язык коснулся его зубов. В Клайде стало тлеть желание, он слабо простонал, устраиваясь над Бонни.

Когда они упали на кровать, в нее вонзилось что-то тяжелое. Она пошевелилась, повела рукой и на пол свалилось два револьвера. Она снова обняла его, потом взяла за руку и направила ее к своей груди.

Клайд учащенно дышал, мозг бешено колотился о стенки черепа. Он вдруг окунулся в черную пелену. Казалось, он летит в космическом пространстве, пытаясь ухватиться за что угодно, лишь бы остановить падение, но напрасно. Он падал, падал, падал, неотвратимо приближаясь к страшной катастрофе.

Клайд высвободился из объятий Бонни и сел на кровати. В его горле стоял ком, голова все еще кружилась, сердце гулко билось в груди, руки были горячие и влажные. Он подошел к окну и уставился невидящим взглядом через грязное стекло.

Бонни смотрела на него — на его красивый силуэт на фоне окна. Клайд был печальный, одинокий и… почти святой. Она любила его еще больше, чем прежде, и хотела его, как никогда ранее. Затем она снова легла на кровать, и ее голова коснулась револьверов. Медленно она повернула голову, и ее щека прижалась к револьверу так, что ее приоткрытые губы коснулись дула. Вдруг ее тело свела сильная судорога, потом еще одна, и она тихо лежала, ожидая, когда это пройдет, когда перестанет так щемить сердце.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Черный «седан» ехал по проселку, подскакивая на кочках. Он то появлялся, то исчезал за зелеными холмами и коричневыми полями. Шины были старыми, заляпанными грязью, а кузов покрыт толстым слоем пыли. Это свидетельствовало о том, что машина проехала много миль по немощеным проселочным дорогам. Впереди показалось большое шоссе, водитель подозрительно прищурился, присмотрелся. Наконец, его лицо с тяжелым подбородком, расплылось в улыбке.

— Скоро приедем, Бланш. Совсем скоро.

На лице женщины, сидевший рядом, еще сохранились следы девической прелести. Она коротко произнесла «угу» и снова углубилась в потрепанный киножурнал. Она читала, время от времени поправляя выбившуюся каштановую кудряшку из-под новой коричневой соломенной шляпки, напоминавшей шлем.

Человек за рулем усмехнулся и покачал головой. Он был в отличном настроении. А чего печалиться? Скоро он увидит своего брата Клайда, и они снова отлично проведут время. Вдвоем! Он быстро и виновато покосился на сидевшую рядом женщину. Вернее, втроем! Бланш — его жена, и лучше об этом не забывать.

Он протянул руку и толкнул пальцем пушистую куколку, свисавшую на шнурке зеркальца заднего обозрения, и она заплясала и закружилась, а человек рассмеялся.

К Баку Барроу быстро приходило хорошее настроение. Это был крупный, сильный, склонный к полноте мужчина, с уже намечавшимся вторым подбородком. Мысль о предстоящей встрече с Клайдом наполняла его ликованием. У братьев Барроу было сильно развито чувство локтя, ощущение, что они одной крови, что они принадлежат друг другу, и, как бы далеко не забрасывала их жизнь, они неразрывно связаны кровными узами.

Бак издал короткий смешок и запел:

Когда я гляжу на большую и пеструю птицу,

Чье имя записано в книге святой,

Я больше не в силах на ближних сердиться,

И в душу приходит покой…

В этом гимне было нечто, трогавшее Бака до глубины души, вызывавшее воспоминания детства, наполнявшее его благоговейным трепетом перед тайной жизни и смерти, заставлявшее чувствовать себя бессмертным. Он продолжил пение.

— Бак! — сказала Бланш, не отрываясь от журнала. Она читала статью с фотографиями о Руби Килер, о том, как она работала над своими танцами, о том, что ее эпизоды в фильмах отличались безупречностью. Бланш очень уважала это качество, особенно в женщине — ведь так трудно добиться совершенства, даже если постоянно к этому стремишься. Она подняла голову, посмотрела на своего нового мужа и улыбнулась. Она была ревностной прихожанкой и обладала истинно христианским умением прощать недостатки ближних.

— Бак! — повторила она с легким упреком.

Он наклонился и потрепал ее по колену.

— Что, моя дорогая женушка? — спросил он.

— Я хочу с тобой поговорить.

Он энергично закивал головой, но без энтузиазма. За их недолгую совместную жизнь он уже успел убедиться, что Бланш была женщиной настойчивой и, четко разграничивая добро и зло, собиралась шагать со своим супругом по прямым и честным дорогам, избегая кривых тропок и окольных путей. Ну и ладно, сосредоточенно думал Бак. И пожалуйста. Но Клайд — его брат. Его родная кровь. И они ехали просто в гости. С дружеским визитом! Всего-навсего!

— Ну ничего, — сказала Бланш с кокетливыми интонациями в голосе. — Конечно, в молодости ты наделал глупостей, мой дружок, но затем ты честно вернул долг обществу. Ты поступил абсолютно верно. Но теперь ты снова намерен связаться с преступными элементами.

— Преступные элементы! — фыркнул Бак и нахмурился. — Это же мой родной брат! Что ты, Бланш, он не преступнее тебя!

— Я слышала другое!

Бак наклонился, чтобы похлопать ее по колену, но она отодвинулась, и Бак вместо колена жены погладил гитару, лежавшую между ними.

— Слухи — чепуха, солнышко, — сказал он. — Нужны факты! Господи, мы с Клайдом росли бок о бок, спали рядышком, — он засмеялся, вспоминая детство. — Ну и мальчишка был Клайд! Такой шустрый, такой выдумщик! Господи…

— Не надо всуе поминать Господа, Бак милый, — запротестовала Бланш.

— Прости, солнышко.

Минуту спустя Бланш снова заговорила, пристально глядя перед собой на набегавшую дорогу.

— Все дело в том, Бак, что твой брат — самый настоящий мошенник.

Бак набрал полные легкие воздуха. Намечался конфликт. Он любил Бланш, очень даже любил, но он также любил и Клайда, причем знали они друг друга куда дольше. Неужели Бланш этого не понимает?

— Перестань плохо говорить о Клайде, Бланш, — сказал он с упреком, словно говоря с ребенком. — Мы просто проведем у них несколько недель — тихо, мирно, по-семейному, а потом вернемся в Даллас, и я подыщу себе работу. — Помявшись, он добавил с нарастающей решимостью. — Только пойми одно: я не буду работать в церкви твоего папочки. Это решено раз и навсегда. Нет, нет и нет.

Бланш поглядела на него и сказала:

— Как скажешь, милый.

Когда он снова протянул к ней руку, она уже не убрала колено. Она взяла журнал и принялась читать статью о молодой актрисе Джоан Кроуфорд, которая, если верить автору, должна была в самом скором времени стать звездой.

Бак снова положил руку на руль и громко запел: Когда я гляжу на большую и пеструю птицу, Чье имя записано в книге святой…

Черный «седан» остановился перед одним из домиков мотеля. Бак выключил мотор.

— Ты уверен, что это здесь? — не без раздражения в голосе осведомилась Бланш, надеясь, что произошло какое-то недоразумение.

— Ну да. Клайд не ошибается.

— Но здесь так тихо.

Бак ухмыльнулся и весело подмигнул.

— Ненадолго, радость моя.

Он нажал на клаксон, изобразив военный сигнал. Потом еще раз. Резкие звуки прорезали застывший воздух.

Дверь домика распахнулась, и в проеме показался Клайд. Издав радостный вопль, он кинулся к машине. Бак вылез из машины навстречу брату. Они стиснули друг друга в объятиях и от избытка чувств так заколотили друг друга по спинам, что Бланш болезненно поморщилась.

— Бак! — весело восклицал Клайд.

— Клайд, сукин ты сын! — вторил ему Бак.

Бланш пыталась пропустить эти слова мимо ушей.

Она твердо вознамерилась отучить Бака от дурного лексикона. В самое ближайшее время. Она с кислой миной наблюдала, как братья устроили воображаемый боксерский поединок, имитируя апперкоты, отражая невидимые удары, в замедленном темпе нанося друг другу прямые в челюсть, быстро и легко постукивая соперника по плечам. Мужчины — те же мальчишки, думала Бланш, им обязательно надо устроить кутерьму.

Боксерский матч закончился. Соперники, тяжело дыша и посмеиваясь, приняли обычные позы.

— Как мама? — спросил Клайд.

— Отлично, отлично… — ответил Бак.

— А сестра?

— Тоже отлично. Обе тебе кланяются.

Они стояли на расстоянии шага друг от друга. Клайд похлопал Бака по животу со словами:

— Эх, отращиваешь! Вот они тюремные харчи.

— Нет, все не так, брат, — весело заржал Бак. — Это семейная жизнь. Знаешь, как говорят, помадой завлекают, а пирогами сажают на цепь. — Бак первый же шумно расхохотался шутке, а Клайд тут же к нему присоединился.

— Таких, как ты, Бак, шутников, я в жизни не встречал, — сказал Клайд, отсмеявшись.

На это Бак ткнул его кулаком в живот и сказал:

— А теперь мне пора познакомить тебя с моей женой. Эй, милая, вылезай, поздоровайся с моим младшим братишкой.

Бланш медленно выбралась из машины, заслоняя глаза от солнца журналом. Она искоса оглядела Клайда, и ее рот искривило подобие улыбки.

— Здравствуйте, — прошелестела она.

Клайд протянул руку и крепко стиснул пальчики Бланш.

— Здравствуйте. Рад познакомиться.

Бланш быстро высвободила руку. В проеме двери показалась Бонни. Она бросила взгляд на прибывших, потом вышла на улицу, и забранная сеткой дверь хлопнула за ней. Все головы повернулись в ее сторону, и на какое-то мгновение получилась немая сцена.

Нарушил эту живую картину Бак. Раскинув руки, он двинулся к Бонни, громко выражая радость от знакомства.

— Так это ты, значит, Бонни? — Он крепко, но нежно стиснул ее в объятиях, и Бонни их покорно снесла. — Ну а теперь, — сказал Бак, отпуская ее, — я хочу, чтобы ты познакомилась с Бланш.

Бонни сухо посмотрела на Бланш и сказала:

— Привет.

Бланш отозвалась с такой же сухостью:

— Привет.

Возникла неловкая пауза, которую никто не знал, как заполнить. Запахло враждой. Лед растопил К.У. Выскочив на улицу в одном нижнем белье, он представлял собой нелепое зрелище: волосы взъерошены, глаза опухли от сна, а на лице — полное непонимание того, как он нелепо выглядел.

— Здравствуйте, люди, — начал К.У.

Бланш поглядела на него, опустила глаза и попятилась.

— Люди пусть знают, — сказал Клайд, — что это не кто иной, как К. У. Мосс. А ты, К.У., познакомься с моим братом и его женой Бланш.

Обменявшись рукопожатием с Баком, К.У. подошел к Бланш, не подозревая о том, какое кошмарное впечатление произвел на нее своим обликом. Он взял ее за руку и сказал:

— Здравствуйте, миссис Барроу. А можно я буду называть вас Бланш? Очень рад познакомиться. (Бланш закатила глаза, мечтая поскорее избавиться от этого невообразимого существа.) Вы, небось, порядком попотели, когда разыскивали нас в этой глуши? Но денек выдался хороший. Ой, это у вас свежий номер «Мира кино»? Тут часом ничего нет про Мирну Лой, никаких фотографий, а? Она моя самая любимая киноактриса.

Бланш коротко качала головой и потихоньку отступала по направлению к Баку, чувствуя, как паника сковывает ей руки и ноги. Что за странный тип в нижнем белье! Что за физиономия! Он вселял в нее неуверенность. Он ее пугал. Она нервно ухватилась за руку мужа и крепко сжала ее. К.У. не обратил на ее смятение никакого внимания. Его рожа, его круглые глазки излучали дружелюбие. Но Бонни ничего не упустила в этой сцене и решила, что слишком многое в Бланш Барроу ее не устраивает. Решительно не устраивает.

— Эй! — крикнул Бак. — А ну-ка давайте все сфотографируемся. Сейчас я принесу свой «кодак».

— Отличная мысль, Бак, — похвалил брата Клайд. Бак бегом кинулся к машине и вскоре вернулся со складной камерой. Он тотчас же стал устанавливать ее.

— Фотография будет что надо! — похвастался он. Клайд закурил сигарету, с удовольствием выпуская клубы дыма.

— Эй, К.У.! — крикнул он. — Пойди надень штаны, мы будем сейчас фотографироваться.

К.У. поспешил в дом, а Бак осведомился:

— Вы не слыхали о ковбое, который был уверен, что «Вестерн Юнион» не телеграфная компания, а фирма нижнего белья для ковбоев?

Бак первый же заржал своей шутке, Клайд поспешил присоединиться и весело ткнул его в живот ку паком

— Ну. Бак. ты даешь, — проговорил он сквозь смех.

Бак: схватил Клайда за руку и оттащил туда, где стояла Бонни. Он положил руку Клайва ей на плечо и пододвинул их друг к другу.

— Так, — сказал Бак. — Сначала я сниму молодую жену и дорогого брата.

Бланш весело хихикнула, слишком даже весело, как решила Бонни.

— Бак, не смей меня фотографировать прямо сейчас. Мы ехали весь день, и я просто ужасно выгляжу.

— Ты выглядишь прекрасно, солнышко, — уверил супругу Бак.

— Ты, правда, так считаешь?

— Ну да. Скажи, Клайд, разве она не выглядит прекрасно?

— Совершенно верно, Бланш.

Бак щелкнул затвором.

— Неужели ты действительно меня сфотографировал? — осведомилась Бланш с тем девическим гневом, от которого впрочем ее внешность не улучшилась. — Бак, я прямо не знаю…

Бак рассмеялся, подошел к Бонни и подвел ее к Бланш и Клайду. Потом он отступил к камере и заглянул в видоискатель.

— А ну-ка, шире улыбочки!

Только Клайд широко улыбнулся в камеру. Бланш и Бонни сохраняли напряженные выражения. Клайд вынул револьвер и принял позу Джима Кегни.

— Эй, Бак, — крикнул он, — а ну-ка щелкни меня вот так.

— Сделано, — крикнул Бак, щелкая затвором. — А теперь ты, Клайд, щелкни меня с супругой.

Клайд навел камеру на Бака, обнявшего за плечи Бланш.

— А теперь я хочу сфотографировать Бонни, — сказал он.

Бонни улыбнулась, вынула сигарету изо рта Клайда и приняла ухарскую позу с сигаретой во рту.

— Ну как я?

Бак расхохотался. Клайд тоже. Но Бланш холодно молчала.

— Ты просто потрясающе выглядишь, — крикнул Бонни К.У., появившийся в джинсах и куртке.

Клайд передал камеру К.У.

— Сфотографируй-ка девочек, — сказал он ему.

— Верно, — отозвался Бак. — А нам с братишкой пора потолковать.

— Только вы недолго, — крикнула ему вслед Бланш. — Ты же знаешь, как я не люблю оставаться одна без моего солнышка.

Мужчины вошли в дом, и Бак прикрыл за собой дверь. Там было темно и очень конспиративно. Свет пробирался лишь сквозь щели задернутых штор. Братья обменялись легкими боксерскими ударами, поплясывая на цыпочках, как заправские мастера ринга, потом Бак сказал:

— Клайд, так как же…

— Ну?

— Это ты или он? — спросил Бак, глядя в сторону.

— То есть? — переспросил Клайд.

— Ну тот, которого ты застрелил… Ты был вынужден, да? У тебя просто не было другого выхода? — в его голосе не было ни тревоги, ни волнения. Он просто сообщил Клайду, что именно хотел бы от него услышать.

Клайд чуть нагнул голову. Он хотел доставить старшему брату удовольствие, защитить его от неприятных чувств. Махнув рукой, словно отгоняя беду, Клайд сказал:

— Ты же знаешь меня, Бак. Он поставил меня в безвыходное положение. Он был обречен. Из-за собственной глупости.

— Значит, ты просто не мог иначе, — упорствовал Бак. — Да?

— Ну да, — согласился Клайд. — Не мог иначе.

Обрадованный ответом Клайда, он дал Клайду легкого тумака, затем конфиденциальным тоном сказал:

— Бланш, конечно же, говорить об этом незачем.

— Как скажешь, брат. Кстати, когда в тот раз ты удрал из тюрьмы, это она уговорила тебя вернуться?

Бак не мог скрыть смущения. Он-то надеялся, что Клайд не знает об этом эпизоде из его биографии.

— Ну да, — пробормотал он, — а до тебя, значит, это дошло?

— Да, но я ничего не расскажу Бонни.

— Спасибо.

— Ну а как тебе, кстати, Бонни?

— Просто прелесть.

— Бланш тоже.

— Угу. Она дочь проповедника, но это все ерунда. Она молодец, и я ее очень люблю.

— Ясно. Вы поженились?

— Поженились.

Возникла продолжительная пауза, они некоторое время глядели друг на друга, затем отвели взгляды, каждый углубясь в себя, словно созерцая свои собственные затруднения, свои собственные смутные мысли, которые отказывались материализоваться в слова. У обоих существовали проблемы, которые лучше было оставлять при себе погребенными. Каждый нес свои беды, как рыцарь латы. Молчание продолжалось, напряжение нарастало, делалось невыносимым. Наконец, Бак, враг тишины и покоя, нарушил паузу: хлопнув в ладоши, он испустил индейский военный клич.

— У-у-у-и-и-и-и! — завопил он.

— У-у-у-у-и-и-и-и! — отозвался Клайд.

— У-у-у-у-и-и-и-и!

Снова наступило молчание, и снова нарушил его Бак.

— Дружище! — сказал он, вкладывая в слова бездну чувств. — Братишка! Мы отлично проведем время.

— Обязательно.

— Повеселимся на славу!

— На славу!

Бак, поколебавшись, спросил:

— А что мы будем делать?

— Значит, вот какая штука. Лучше отправиться в Миссури. Там меня никто искать не будет. Мы где-нибудь пристроимся и отдохнем. Годится?

— Без приключений? — сказал Бак, поднимая глаза.

— Без приключений, — повторил Клайд. — Мне неохота обратно в тюрьму.

— Послушай, — сказал Бак, к которому снова вернулось отличное настроение, — я слышал, в тюрьме ты отрубил себе пальцы…

— Было дело. Я сделал это, чтобы избавиться от работы. Представляешь себе: нас заставляли дробить молотком день и ночь. Ну а неделю спустя меня освободили. Я вышел из этой чертовой тюрьмы на костылях…

— Ну и ну!

Клайд подошел к двери, распахнул ее и сказал:

— Мир прекрасен, — рассмеялся и выскочил на улицу.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

День выдался отличный, солнечный, Клайд с Баком пришли к выводу, что жизнь удивительна, и решили больше никогда не расставаться друг с другом. По крайней мере, в ближайшее время.

С утра пораньше они отправились в путь, в Джоплин, штат Миссури. В первой машине ехали Бак с Клайдом, в пятидесяти футах за ними следовала вторая машина. В ней был К.У., а с ним Бланш и Бонни. Хотя движения на шоссе почти не было, Клайд вел машину осторожно.

— Еще не хватало, чтобы какой-нибудь полицейский прицепился к нам из-за превышения скорости. Верно, брат? — обратился он к Баку.

Тот расхохотался и хлопнул себя по колену.

— Нам с тобой неприятности с законом ни к чему, — согласился он. — Зачем нам лишние хлопоты?

Дорога стала живописнее — пошли приятные холмы, долины, а Бак не переставая потчевал братца анекдотами. Клайд всегда был прекрасным, благодарнейшим слушателем — он внимательно слушал рассказчика, а когда нужно, громко смеялся.

— И значит, доктор отводит его в сторону, — вещал Бак, — и говорит: «Ваша мать не встает с постели и слабеет с каждым днем. Советую вам убедить ее принимать немножко бренди. Это поднимет ее тонус, улучшит настроение». «Видите ли, док, — отвечает фермер, — моя мать трезвенница и не берет в рот ни капли спиртного». «Знаете что, — говорит доктор, — а вы давайте ей парного молока, но разбавляйте наполовину бренди и ничего ей не говорите». Фермер так и поступил. Он брал молоко, разбавлял бренди и давал матери. Она пила сначала понемножку, потом больше и больше. И вот однажды он принес целую кварту. Она выпила ее залпом, посмотрела на сына и сказала: «Сынок, что бы не случилось, ни за что не продавай эту корову».

На секунду в машине воцарилась молчание. Бак ждал реакции младшего брата, и она последовала. Клайд громко рассмеялся. Он отпустил руль и машина, резко вильнув, выскочила на полосу встречного движения. Не переставая смеяться, Клайд вовремя выровнял ее. По его щекам текли слезы.

— Не продавай корову!.. — говорил он сквозь смех. — Ну ты даешь, Бак…

Бак похлопал брата по спине и сказал:

— А вот еще одна история. Один коммивояжер…

Во второй машине обстановка была совершенно противоположной. Там царило мертвое молчание на грани враждебности. За рулем сидела Бонни. Крепко сжимая руль, она сидела подавшись вперед. Сигарета агрессивно дымилась меж плотно сжатых губ. Она смотрела на дорогу так, словно это был лютый враг, которого надо было любой ценой победить.

Бланш тоже сидела спереди, но как можно дальше от Бонни, прижавшись к дверце. Глаза ее слезились от сигареты, нос подрагивал, и она посылала безмолвные сигналы спутнице, чтобы та затушила сигарету. Но все было напрасно. Наконец, Бланш признала себя побежденной и, опустив окно, обиженно уставилась в него, очищая легкие от зловонного табачного дыма свежим ароматным воздухом.

На заднем сиденье устроился К.У., закинув колени выше головы, уставясь в пространство, не обращая внимания на двух женщин и не подозревая, какие между ними возникли трения. К.У. был, как всегда, доволен жизнью. Исподволь в глубинах его мозга родилась мысль, пробежала по извилинам и материализовалась в слова. Его ротик радостно дернулся:

— Я никогда не был в Джоплине, — сообщил он.

— Помолчи, К.У., — оборвала его Бонни.

К.У. замолчал, а круглое лицо его как бы даже удлинилось. Какое право она имеет так с ним говорить! И вообще, он ничего такого не сказал. Но вскоре К.У. перестал дуться и снова погрузился в то глубокое уединение, в котором пребывал большую часть времени.

В Джоплин они прибыли днем, и Клайд без труда отыскал нужный адрес. Он поставил машину у обочины, Бонни сделала то же самое.

— Ну, Бак, — сказал он, — ты знаешь, что делать.

— Конечно, брат, — отвечал Бак.

— Я обо всем договорился по телефону, так что ты просто скажи все, как я тебе объяснил.

Из машины были видны дом в тени деревьев, выходящий фасадом на улицу, и аллея, которая заканчивалась гаражом на две машины. Над гаражом было жилое помещение. У въезда стоял щегольского вида человек в новой соломенной шляпе, в белой рубашке и с галстуком-бабочкой. Он играл цепочкой с ключами.

— Похоже, это он и есть, — сказал Клайд. — Агент по сдаче квартир.

Бак кивнул головой, вылез из машины и пошел к человеку.

— Привет, — сказал он, подойдя. — Вы, случайно, не из «Джексон риелти компани»?

— Именно оттуда. А вы, случайно, не мистер Хейс?

— Он самый, — сказал Бак, протягивая руку.

— Рад познакомиться, мистер Хейс, — агент пожал ему руку, отчего связка ключей закачалась. — Все готово, как мы и договаривались. — Он прокашлялся и скромно напомнил: — По телефону, если я не ошибаюсь, речь шла о плате за месяц вперед.

— Так точно. — Бак вынул бумажник и отсчитал деньги. — Прошу прощения, мистер Уикс.

Агент двинулся по аллее к гаражу со словами:

— Я покажу вам жилое помещение.

— Это совершенно ни к чему, — возразил Бак, забирая ключи. — Вам вовсе не стоит так себя утруждать.

— Что вы, что вы. Если понадобится мое содействие, звоните. Надеюсь, квартира вам понравится. Не стесняйтесь, дайте знать, если что…

— Кстати, есть тут поблизости какой-нибудь магазин, где продают еду?

— Ну да. А как же? Магазин Смитти, например, на Мариан-стрит. Звоните 4337.

Клайд пристально наблюдал за диалогом и вышел, только когда агент сел в свою машину и уехал.

Он посмотрел по сторонам, потом дал знак Бонни и начал выгружать багаж.

Бак вошел в дом, неся на руках Бланш, как подобает настоящему молодожену. Остальные вошли следом с чемоданами в руках.

— Все очень даже неплохо, — сказал Клайд.

— Еще бы, — поддакнул К.У. — Отлично!

— Ладно, давайте устраиваться, — оборвала их Бонни и двинулась в спальню, а они за ней.

Бланш больше интересовала кухня. Держа мужа за руку, она медленно обошла ее.

— Ой, Бак, — по-детски восклицала она, — как здесь чисто! И погляди какой холодильник, настоящий «Фрид жид ер». Она распахнула его дверцу, и радостное выражение мигом сделалось брезгливым, когда она увидела на верхней полке пучок увядшего сельдерея. Она снова захлопнула дверцу — пусть Бонни сама его чистит. Продолжая изучать кухню, она вдруг воскликнула:

— Ой, Бак, какая красивая плита!

Бак успел между тем отделиться от супруги и громко говорил по телефону:

— Девушка… Я хочу позвонить в магазин Смитти на Марион-стрит… Ах, какой номер? Четыре-три-три-семь…

— Посмотри на столик, милый, он покрыт линолеумом, как это умно…

— Хочу сделать заказ… большой заказ, — говорил Бак в трубку. — Можно доставить сейчас? Отлично. Как там у вас, есть свиные отбивные? Отлично. Фунтов восемь… Четыре фунта красной фасоли, банку кофе… яиц — пару десятков, молока, восемь бутылок «Доктора Пеппера» и еще хрустящие хлопья…

Закончив распаковываться, они собрались в гостиной. Бак удобно устроился в мягком кресле, снял туфли и погрузился в газету. Бланш расхаживала по комнате, разглядывая то одно, то другое, щупала подушки, трогала занавески, морщилась, видя пыль в углах.

На другом конце гостиной Клайд корпел над револьверами: разбирал, протирал, смазывал, снова собирал. К.У. углубился в глянцевый журнал о кино, Бонни сидела и глядела в пространство, желая всей душой, чтобы что-нибудь поскорее произошло и разогнало всю эту скукотищу.

— Очень миленько, — промурлыкала Бланш.

Никто ей не ответил.

Бланш подошла сзади к мужу, поглядела на его редеющие кудри и спросила:

— Правда, здесь хорошо, милый?

Он что-то машинально пробормотал.

— Ой, да тебе надо постричься! — воскликнула девически-высоким голосом Бланш. — А то ты выглядишь, как неизвестно кто.

Она провела рукой по его шевелюре.

Бак зашевелился, как бы протестуя, но добродушно рассмеялся:

— Пусти, Бланш, дай спокойно почитать…

— Ты прямо как старик, — недовольно сказала она. — Уткнул нос в газету и не обращаешь внимания на свою женушку…

— Ну ладно тебе, Бланш… Перестань

У Бонни лопнуло терпение. Она поднялась, цепенея от злости, и взглянула на Клайда. Короткий кивок головы и гримаса отвращения дали ему знать, что она хочет немедленно переговорить с ним наедине. Он поплелся за ней в спальню и прикрыл за собой дверь.

Бонни быстро подошла к нему, взъерошила волосы и с напускной свирепостью в голосе стала причитать:

— Ой, когда же ты подстрижешься! Ой, ну что у тебя за вид! Ой, ну что же это такое! Кошмар…

— Тише ты, Бонни, — шикнул на нее Клайд, нервно поглядывая на дверь. — Они в соседней комнате!

Бонни отпрянула от него и фыркнула:

— Правильно! Всегда кто-то торчит в этой комнате, в соседней комнате и во всех остальных комнатах. Мы никогда не остаемся наедине друг с другом.

Клайд попытался скрыть охватившее его раздражение:

— Зачем ты так говоришь о моем брате?

— Я вовсе ничего не говорю о твоем брате, — возразила Бонни, имитируя Бланш. — Если бы дело было только в нем, я бы не сказала ни слова. Зато эта Бланш…

— Послушай, она же жена Бака и…

Резкий звонок заставил его замолчат^. Он напрягся, а рука скользнула к револьверу за поясом. Выругавшись, он распахнул дверь гостиной. Бак, Бланш и К.У. стояли и нервно смотрели в его сторону, словно ожидая подсказки.

— Кого это черти принесли? — осведомился Клайд.

— Спокойно, — сказала Бонни, проходя мимо него в гостиную. — Это, наверное, заказ из магазина. Сидите, отдыхайте, — проговорила она с преувеличенным южным акцентом, — а маленькая Бонни все сделает. — Она спустилась по лестнице к входной двери и спросила:

— Кто там?

— Заказ из магазина, мэм, — услышала она голос.

Она открыла дверь и на пороге увидела худощавого юношу. В каждой руке у него было по увесистому пакету. Она улыбнулась ему своей самой лучезарной улыбкой.

— Как я рада. А то мы уже помираем с голоду. Сколько я должна?

— Шесть долларов сорок три цента, мэм.

Она отсчитала деньги, передала юноше и протянула руку за пакетами.

— Пакеты тяжелые, мэм, — предупредил тот. Давайте я подниму их наверх.

— Спасибо, не надо, — коротко ответила Бонни. — Я сама.

Он пожал плечами, передал ей пакеты и проводил ее взглядом, когда она стала карабкаться наверх со своей ношей. На его юном лице появилось озадаченное выражение. Странные люди… Уму непостижимо, чего от них можно ожидать.

Прошло два часа. Они хорошо поели, и еда помогла им расслабиться, восстановила утраченные силы. Все расположились в гостиной в креслах, только Бланш хлопотала на кухне, готовя ужин.

Бонни что-то деловито писала в клеенчатой черной тетрадке, какими пользуются школьники. Потом она подняла глаза и спросила:

— Никто не хочет послушать стихи?

— Вот, значит, чем ты занималась? — удивился Клайд. — Ты что, стихи писала?

— Я понятия не имел, что ты умеешь писать стихи, — сказал К.У., вставая в знак почтения.

Бонни прокашлялась и возвестила:

— Это баллада о самоубийце Салли. — Она помолчала, чтобы привлечь побольше внимания, и начала:

У каждой из нас есть причины

В этих стенах торчать,

Но правы мы или неправы,

Непросто об этом молчать.

Порой наши лучшие годы

Мы тратим на подлеца…

— Ты все это сама написала? — удивленно воскликнул Бак.

— Ты будешь слушать или нет? — спросила Бонни и лицо ее напряглось.

— Ну конечно, — сказал Бак.

Она поглядела на Клайда, который горделиво улыбался и, углубившись в тетрадь, продолжила чтение:

Порой наши лучшие годы

Мы тратим на подлеца

Как трудно пройти сквозь невзгоды

И не потерять лица.

Я слышала много историй,

Живя в этом доме печали.

Одну никогда не забуду —

О самоубийце Салли.

Салли была красоткой,

Хоть и не на всякий вкус…

Бак не удержался и, рассмеявшись, сказал:

— Ну да, я ее знал, она была косая, беззубая и с заячьей губой.

Бонни метнула на него взгляд, и он тотчас же застыл. Она же продолжала:

Салли была красоткой,

Хоть и не на всякий вкус.

Ей приходилось кротко

Нести обязательств груз…

Медленно, очень медленно и тихо, Клайд встал с кресла. Слушая внимательно, радуясь каждому слову в отдельности и таланту Бонни в целом, он бесшумно переставлял ноги, стараясь не развеять атмосферы.

На улице тоже происходило движение столь же тихое, столь же желающее заявить о себе, по крайней мере, до поры до времени. Две полицейские машины остановились недалеко от их дома так, чтобы их не было видно. Лейтенант дал указания высадившимся из машины полицейским, а водителю первой машины велел поставить ее так, чтобы заблокировать выезд на улицу.

Лейтенант распорядился, чтобы перед штурмом его люди заняли позиции в укрытии. Полицейские поспешили выполнить приказ. Лица их были мрачны и полны решимости, в руках поблескивали револьверы. Лейтенант проверил, как подготовился отряд, и остался не доволен. Он велел двоим придвинуться поближе к гаражу, а одному занять такую позицию, чтобы он видел без помех входную дверь.

Тем временем Бонни читала свою балладу, а Клайд, вслушиваясь в строки, подошел к окну и выглянул. Он заметил странное движение — где-то мелькнула синяя полицейская форма, где-то сверкнул револьвер, где-то блеснул значок, он недоуменно заморгал — как же так, они ведь так старались остаться незамеченными…

О том, что пришлось ей изведать,

Она мне говорила всю ночь

Об этом хочу вас поведать,

Коль скоро вы слушать не прочь.

Клайд выругался.

— Послушай, Клайд Барроу… — начала Бонни.

— Полиция! — оборвал ее Клайд.

Слова пронзили тишину, повисли в воздухе, зазвенели в ушах у собравшихся эхом, которое побуждало к действию.

В руках у них вдруг оказались револьверы, с губ срывались ругательства. Из окон со звоном брызнули стекла.

Мы им так не дадимся, — бормотал Клайд, нажимая спуск.

Раздался хаос, время остановилось, слышались выстрелы, крики, команды, вопли боли и страха.

На кухне Бланш зажала уши руками и испустила долгий, пронзительный вопль. Он вырывался из ее разинутого рта целую вечность — и в нем слились отчаяние, ужас, зов на помощь. Но на помощь ей никто не спешил.

Клайд прицелился в синюю рубашку, показавшуюся на аллее, и выстрелил дважды. Человек в синем упал на спину. Он был убит наповал. Еще один полицейский побежал по аллее и был сражен пулей К.У. Бонни открыла огонь по кустам и увидела, как оттуда выпал человек.

— Надо смываться! — кричал Клайд.

— Они загородили проезд, — вопила в ответ Бонни.

— Надо попытаться, — возразил Клайд.

— Я пойду вперед, — сказал Бак.

Он ринулся к выходу, остальные за ним. Оказавшись на улице, Бак кинулся к гаражу, стреляя на ходу. Остальные не отставали.

— Все в машину! — кричал Бак.

Он выскочил из гаража, присел, стреляя по всему, что шевелилось. Показался полицейский, но не успел он прицелиться, как Бак выстрелил от бедра, тот упал и затих. Стреляя по ходу, Бак кинулся к полицейской машине, загораживавшей проход, сулившей им спасение. Непостижимым образом ни одна пуля не задела его. Он запустил руку в окно, снял машину с ручного тормоза и начал толкать ее изо всех сил. Тяжелый автомобиль медленно покатился вниз по аллее и освободил проезд.

Тем временем Бланш, не переставая истошно вопить, выскочила из квартиры и ринулась куда глаза глядят. Шквал огня не опалил ее. Отчаянно пытаясь выбраться из этого водоворота грохота и смерти, она двинулась к окаймленной деревьями улице.

В гараже в машине сидели: Бонни за рулем, рядом с ней Клайд, на заднем сиденье К.У. Оба из последних сил вели неистовый огонь.

— А теперь вперед! — крикнул Бак.

Мотор взревел, и Бонни бросила машину вперед с открытой дверцей со стороны Бака. У выезда на улице она резко затормозила, Бак нырнул головой вперед на заднее сиденье, и машина снова тронулась в путь. Теперь полицейские выскочили из укрытий и открыли огонь по беглецам, но двое были сражены ответным залпом.

Прищурясь, Бонни смотрела перед собой на улицу. Вдруг сбоку появилась шатающаяся, изгибающаяся фигура. Было такое впечатление, что все ее суставы не гнулись, а мускулы и сухожилия утратили свою упругость и силу. Это была Бланш, по-прежнему истошно вопившая.

— Возьмем ее, — распорядился Клайд.

Бак глянул в заднее окно и объявил:

— Они снаряжают за нами погоню.

— Стреляй! — мрачно скомандовал Клайд и открыл свою дверцу.

Бонни подвела машину к Бланш и затормозила. Клайд схватил бьющуюся в истерике женщину и запихал ее кое-как в машину. Секунду спустя они уже мчались по улице, уходя от погони. Но полицейская машина набирала скорость, и пули преследователей свистели совсем рядом.

Теперь обе машины мчались по сельской местности, одна за другой, виляя из стороны в сторону. Их пассажиры отчаянно перестреливались. Конец этой погоне, положил К.У. Он выстрелил через заднее окно… Пуля угодила в водителя полицейской машины, убив наповал. Машина без водителя резко свернула с дороги и врезалась в дерево.

— Больше за нами никто не гонится, — холодно заметил удачливый стрелок, обращаясь к друзьям.

Клайд толком не расслышал его слов. Он все жал на педаль акселератора и стрелка спидометра показывала девяносто с лишним миль. За спиной Клайда, тесно прижавшись к Баку, стонала и рыдала Бланш, время от времени что-то неразборчиво бормоча.

Бонни сидела молча, пытаясь отключиться от рыданий Бланш. Наконец, не в силах больше сдерживаться, она обернулась назад с искаженным лицом и от ярости пылающими глазами.

— Черт бы тебя побрал! — закричала она. — Из-за тебя нас всех чуть не поубивали. Пришлось гоняться за тобой по улице.

Рыдания Бланш усилились.

— Что я такого сделала? Вам было бы гораздо лучше, если бы меня подстрелили? Да?

— Это точно, — сухо произнесла Бонни. — У нас было бы меньше, хлопот.

— Бак! — возопила Бланш. — Почему она смеет так со мной разговаривать?

Бак скорчил гримасу. Его нервы были по-прежнему натянуты до предела, а тут еще деликатная ситуация: конфликт между его молодой женой и подругой брата.

— Ты зря это сделала, Бланш, — заговорил он как можно мягче, стараясь успокоить ее. — Просто раз мы вместе, так и надо оставаться всем вместе…

Она пристально посмотрела на него.

— Бак, я выходила за тебя не для того, чтобы стать вдовой. Пожалуйста, Бак, давай оставим их. Скажи ему, чтобы он остановил машину, и выйдем…

Глаза Бака потемнели, он посмотрел на затылок Клайда и сказал:

— Клайд, остановись.

Не говоря ни слова, Клайд свернул на обочину и остановил машину. Бак вылез и жестом пригласил Клайда выйти к нему. Они сошли с обочины и плечо к плечу зашагали по' поросшему травой склону. Каждый чувствовал, какие эмоции бушуют в другом — эмоции, которые способны растерзать в клочки. Они оба понимали, что в их отношениях наступил кризис, и никто не осмеливался сделать первый шаг, который разорвет семейные узы.

Клайд остановился в двух шагах от березок. Он уставился в землю, не смея взглянуть на Бака. Когда он заговорил, получилось еле слышно. И очень вежливо.

— Бак, ты не можешь меня сейчас бросить…

— Клайд… Ты меня втянул в историю…

— Сейчас я без тебя никак не могу…

Бак поддал ногой ком земли и огорченно покачал головой.

— Ты мне много раз говорил: ничего такого не будет. А теперь вот я оказался по уши в дерьме.

Клайд ходил по кругу, сосредоточенно глядя под ноги.

— Я обещал этой очаровательной девушке, что исправлюсь, — сказал Бак. — Ты это понимаешь?

Клайд остановился и повторил:

— Ты сейчас не можешь меня бросить.

Бак некоторое время раздумывал, потом тихо сказал:

— Послушай, Клайд…

Клайд поднял голову. Но он так и не заметил апперкота правой, в челюсть. Он рухнул на траву и лежал без движения. Бак некоторое время смотрел на поверженного брата, а затем помог ему встать на ноги. Он стряхнул пыль со спины Клайда, обнял за плечи и со вздохом сказал:

— Ладно, Клайд, ты главный.

Остаток этого дня и часть следующего они провели в пути. Они избегали оживленных магистралей, старались не попадаться на глаза представителям закона. Они никак не могли понять, как это полиция их вычислила, почему в Джоплине так заинтересовались вновь прибывшими. Все стало ясно, когда они заметили почтовый ящик, а в нем газету. Клайд подъехал вплотную, а Бак, сидевший сзади, завладел газетой и стал читать вслух:

— Значит так, — громко сказал он, — слушайте, что тут написано. Клайд Барроу, фантом с Юго-Запада, бегство после перестрелки с отрядом полиции на улице Джоплина, штат Миссури, в результате которой скончалось трое полицейских.

— О Боже! — простонала Бланш.

Клайд не сказал ничего, но вокруг его рта образовались горестные складки.

— Продолжай, Бак, — тихо сказал он.

— Действуя на основе информации, полученной от разносчика из бакалеи, решившего, что на втором этаже гаража действуют бутлегеры…

— Ничего себе! — присвистнул К.У.

— Значит, все это по ошибке, — пробормотала Бонни.

— Полиция Джоплина, — продолжал Бак, — вступила в перестрелку со знаменитой бандой Барроу. Шеф полиции Перси Хэммонд выразил мнение, что среди членов банды есть и брат Барроу, Бак, недавно вышедший на свободу из исправительной колонии Хантсвилла… Тьфу, черт, — буркнул Бак и замолчал.

— Продолжай, — попросила Бонни, и Бак стал читать дальше.

— Личность третьего мужчины установить не удалось. Перси Хэммонд не сомневается, что женщина в банде — это Бонни Паркер. В результате перестрелки погибли констебли Э. Л. Кинси, 35 лет, Уолтер Эдмондсон, 28 лет, и заместитель шерифа Карл Бендер, 28 лет…

— Клайд, — подал голос К.У., — больше мы не увидим туалета миль тридцать на этом шоссе. Может, остановимся?

Клайд облегченно кивнул головой. Пузырь у него уже переполнился. Он подрулил к опушке, у тихого озерца и остановил машину. Мгновение спустя он вылез из машины и исчез в зеленых зарослях.

Бак снова углубился в газету.

— А вот это неплохо, — сказал он с усмешкой. — Одинокий патрульный задерживает двух полицейских, считая что это банда Барроу. Сердце полицейского Говарда Андерсона забилось сильнее, чем мотор его мотоцикла, когда он прижал к обочине «седан В-8», в котором находилось трое мужчин и блондинка. Это случилось вчера днем. — Слушатели Бака рассмеялись, а он продолжал: — Когда он увидел в машине пистолеты, то еще более укрепился в убеждении, что задержал Клайда Барроу, Бонни Паркер, а возможно, Бака Барроу и третьего, неопознанного бандита. Понадобились длительные переговоры и многочисленные звонки, чтобы убедить патрульного, что его пленниками были двое полицейских из дорожной службы и блондинка-стенографистка оттуда же. — Бак громко расхохотался и остальные к нему присоединились, радуясь при мысли о том, какое огорчение доставит полиции эта заметка. Это был первый светлый момент в их жизни после перестрелки в Джоплине. Возможно, смеялись они немножко громче и дольше, чем следовало бы, но им не хотелось расставаться с чувством облегчения.

Никто из них и не подумал оглянуться, проверить, нет ли поблизости опасности. Поэтому никто не обратил внимания, когда у обочины шоссе мягко остановилась полицейская машина. Никто и5 них не заметил, как оттуда вылез техасский рейнджер, сжимая в своей большой руке «кольт» сорок пятого калибра. Он бесшумно продвигался к их машине, пока не приблизился настолько, что мог слышать, как читал газету Бак:

— Андерсон был отмечен как пример для сотрудников службы дорожного движения. Глава службы Л. К. Уинсон пояснил, что Андерсон совершил отважный поступок…

Клайд сделал свое дело и стал возвращаться к машине. Он не спешил, радуясь идиллическим картинам вокруг, прислушиваясь к бормотанию брата, он уже погрузился в обдумывание дальнейших планов. Значит так, надо найти какой-то тихий уголок, где переждать опасность. Что-нибудь очень захолустное. Он вышел из леса и похолодел. В семи шагах перед ним маячил силуэт высокого техасского рейнджера. Клайд вытащил револьвер и, прищурившись, навел его на неприятеля. Какая-то часть Клайда отделилась от него и отстраненно наблюдала за происходящим, словно это был вестерн. Вот так на главной улице городка сталкивались положительный и отрицательный герои, и весь вопрос состоял в том, кто кого опередит.

— Шериф! — прохрипел Клайд.

Рейнджер обернулся на полусогнутых, кольт заметался в поисках цели. Почти одновременно раздалось два выстрела. Рейнджер простонал, и пистолет выпал из его руки. Он выпрямился, потирая омертвевшую правую руку, пожирая глазами приближающегося к нему Клайда.

Все остальные повыскакивали из машины, размахивая револьверами, но поединок был уже окончен.

— Вот это выстрел. Молодец Клайд! — ахал К.У.

— Боже всемогущий! — дивился Бак. — Такой стрельбы я еще не видел.

К.У. и Бак взяли высокого рейнджера с двух сторон, закинули ему руки за спину и сковали пленника его же собственными наручниками. Они прижали пленника к багажнику его «седана» и стали грубо обыскивать. Бак подобрал упавший кольт и торжествующе поднял вверх трофей победы.

— Ну, что будем делать с ним? — спросил он.

Рейнджер и бровью не повел, давая понять, что все их реплики не произвели на него ни малейшего впечатления. На его сильном, морщинистом лице не дрогнул ни один мускул, глаза смотрели куда-то вдаль. Его густые, топорщившиеся усы придавали ему дополнительную мужественность и силу.

— Ну что ж, — сказал Бак с преувеличенной учтивостью. — Какое приятное событие! У нас в гостях самый настоящий техасский рейнджер. Не далеко ли вы забрались от родных мест?

Клайд чуть наклонился вперед, держа револьвер под подбородком у пленника.

— Слушай, блюститель, — сказал он. — Я Клайд Барроу, а эта очаровательная дама — Бонни Паркер. Ты в гостях у банды Барроу. Надеюсь, ты о нас слышал?

Техасец никак не подтвердил это, его лицо осталось неподвижным, а крупные губы крепко сжатыми.

— Мы очень рады, что у нас в гостях самый настоящий техасский рейнджер, — сказал Бак с низким поклоном.

Снова молчание.

— Ну, и какого же ты роста, рейнджер? — не унимался Бак. — Футов девять?

Рейнджер смотрел мимо него.

— Он, наверно, язык проглотил, — подал голос К.У.

— Ты немой, блюститель порядка? — осведомился Клайд.

— Нам очень не хотелось бы, чтобы у тебя возникло ошибочное представление о нас. Мы самые вежливые люди в мире. И мухи не обидим, верно, Клайд? — спросил брата Бак.

— Точно. Слушай-ка, Бак, давай в знак наших дружеских намерений сфотографируемся с шерифом.

— Отлично придумано!

— Мы сделаем снимки и пошлем их в газеты, — весело добавила Бонни. — Вы не возражаете, шериф? — она подошла к нему, оглядывая его с ног до головы.

Бак притащил камеру, а Бланш, Бонни, Клайд и К.У. расположились справа и слева от шерифа. С револьверами в руках, они тесно прижались к гостю. Они широко улыбались, комически подмигивали, а Бак щелкал затвором камеры. К.У. отшпилил от рубашки пленника значок рейнджера, приколол его себе на грудь и весело воскликнул:

— Глядите! Я теперь техасский рейнджер.

— Я очень рад, что в нашей семье есть техасский рейнджер, — сказал Клайд. — Послушай, друг, — обратился он к гостю. — Почему бы тебе не принять у него присягу — и сделать рейнджером официально. Ну что, ты так и будешь играть в молчанку?

— Я могу заставить его заговорить, — сказала Бонни, придвигаясь ближе к рейнджеру.

— Давай, Бонни! — сказал К.У. — Заставь его говорить.

Клайду показалось, что на лице верзилы рейнджера что-то промелькнуло — то ли отвращение, то ли испуг. Клайд кисло улыбнулся и сказал:

— Заставь его поговорить, Бонни.

Бонни приблизилась к техасцу вплотную, легко провела рукой по его широкой груди, животу, потом чуть коснулась пальцами горла.

— Убери руки, — процедил вдруг рейнджер.

— Смотрите! — рассмеялся Бак, — Оказывается, он умеет говорить. Я это знал.

— Я тоже, — поддакнул К.У.

— Ну что нам с ним делать? — спросил Клайд, вдруг потерявший интерес к игре.

Но Бонни, напротив, только-только начинала. Она получала странное удовольствие, испытывала неизъяснимое возбуждение и не собиралась останавливаться так быстро. Она подошла близко и впилась ртом в полные губы рейнджера. Вовсю работая языком, прижавшись своими грудками к его торсу, а животом к его чреслам, она, наконец, отпустила жертву, чувствуя, как неодолимое желание пульсирует под кожей.

Бак громко рассмеялся.

К.У. тоже.

Клайд хмыкнул, но очень невесело.

На какое-то очень долгое мгновение воцарилась тишина, но затем рейнджер окунулся в глубокий колодец оскверненной интимности и выказал свое отвращение тем, что плюнул в лицо Бонни.

Она задохнулась от возмущения и отскочила назад.

Тут Клайд, не помня себя, схватил рейнджера за рубашку, повернул его одной рукой, а другой стал нашаривать револьвер, намереваясь отходить им как кастетом безоружного пленника. Бак проворно выхватил револьвер у него из рук, но это не остудило пыл Клайда.

Он, словно обезумев, набросился с кулаками на обидчика, громко выкрикивая ругательства и оскорбления. Только ярость мешала ему причинить серьезный вред скованному наручниками представителю закона. Рейнджер упал на землю, перевернулся с боку на бок, а Клайд ударил его ногой, метя в ребра, промахнулся и тоже упал. Они оба покатились по склону к озеру, не имея возможности за что-нибудь зацепиться: глинистые берега были лишены растительности.

За ними бросились Бак и К.У. Они пытались удержать Клайда, оттащить его в сторону. Но Клайд отпихнул их и снова бросился на врага. Он поднял его, а потом толкнул так, что тот упал, ударясь о вытащенную на берег лодку. Рейнджер рухнул, а Клайд повалился на него, вовсю работая кулаками, словно норовя втиснуть его среди скамеек, размазать по дну.

Тут на помощь ему пришли Бак и К.У., совместными усилиями они столкнули лодку в озеро, и она тихо поплыла по застывшей воде. Крупное лицо рейнджера глядело на них через борт.

— Ты нас запомнишь, — кричал ему вслед Клайд.

— Ты надолго запомнишь банду Барроу! Мы пошлем снимки в газеты, и все узнают, какие мы с тобой закадычные друзья. Ты нас не скоро забудешь, приятель!

Бак и К.У. взяли Клайда под руки и повели назад к машине. Прежде, чем сесть в машину, Клайд обернулся к Бонни и с натянутой улыбкой сказал:

— Неудачная вышла шутка с этим типом.

— Не очень, — согласилась Бонни. — Шутка получилась немного так себе.

Они уехали, так и не оглянувшись, и, естественно, не видели, как рейнджер сидел в лодке с прямой спиной и глядел им вслед. Его голубые глаза светились холодной ненавистью и жаждой отмщения.

Он долго не сводил глаз с удалявшейся машины.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Они продолжали скрываться, проводили много часов в машине, ночевали в четверосортных мотелях, затерянных в медвежьих углах, где их вряд ли кто-то мог узнать. Вскоре им стало ясно: продолжать так жить больше невозможно по одной простой причине: у них кончаются деньги. Для Клайда это означало одно. Он поделился планами с остальными.

— Мы возьмем банк, — сказал он.

— Ой, нет! — пискнула Бланш.

— А что, хорошая идея! — одобрил К.У., и его круглый ротик расплылся в улыбке.

— Какой банк у тебя на примете, братишка? — поинтересовался Бак, а Бонни взглянула на Клайда с гордостью.

— Мы его недавно проезжали, когда крутились взад и вперед, — пояснил Клайд. — Мне он понравился, я немного обмозговал план и решил: берем. Завтра.

Они поставили машину у лесополосы, отделявшей одну ферму от другой, стараясь полностью избежать риска быть опознанными. Утром они тщательно подготовились к операции. Бак и Бланш первыми забрались в машину и долго там сидели, ждали остальных. К.У. возился с мотором, проверяя все до последних мелочей, так, чтобы в случае чего его никто не мог бы упрекнуть.

Бонни, одетая так, словно собиралась в гости на чашку чая, причесывалась, глядя в зеркальце, поставленное на капоте. Клайд стоял у нее за спиной, поправляя узел галстука.

— Что бы я не отдала за вьющиеся волосы? — бормотала Бонни.

Клайд посмотрелся в зеркальце и спросил:

— Эй, Бонни, какая рубашка тебе нравится больше — та, что на мне, или эта? — он показал полосатую рубашку на плечиках.

Бонни выпрямилась, сравнила рубашки и отдала предпочтение той, что была на плечиках.

— Ты права, — согласился Клайд.

Он расстегнул рубашку, отбросил в сторону, надел другую, завязал галстук и, посмотрев еще раз в зеркальце, остался доволен увиденным.

К ним подошел К.У., вытирая грязные руки о джинсы.

— Значит, мотор в полном порядке. Эй, что это вы разоделись в пух и прах, прямо как эти?..

— Ты что, поедешь в таком виде? — в свою очередь, удивилась Бонни, неодобрительно его оглядывая.

— Ну да. А что такого?

— Тебе пора научиться одеваться как следует, — грустно качая головой проговорила она. — Бери пример с Клайда.

— Клайд шикарный мужик! — признал К.У.

Клайд надел пиджак, застегнулся.

Из машины Бланш крикнула с явным нетерпением:

— Эй, вы, пошевеливайтесь! Когда мы приедем, банк закроется крепче, чем кошелек скряги.

— Едем, — отозвался Клайд.

— Первый раз вижу, — заметил Клайд, — чтобы люди так расфуфыривались, едучи грабить банк.

Клайд залез на переднее сидение, Бонни устроилась рядом с ним. К.У. сел за руль.

— Когда президент банка идет на работу, он одевается в соответствии со своим положением, — сказал Клайд. — А когда я иду отбирать у него деньги, то одеваюсь в соответствии с моим.

— Ну, поехали, — сказала Бонни, и мгновение спустя они были уже в пути.

К.У. остался в машине за рулем, с заведенным мотором, готовый в любой момент двинуться в обратный путь. На заднем сиденье в углу притаилась Бланш, бледная и напряженная. Она смотрела то на вход в банк, то на улицу, подозревая в любом прохожем полицейского.

В банке события развивались гладко. Бак вошел первым и направился к окошку старшего кассира. Бонни шла за ним. Замыкал шествие Клайд, следя за обстановкой. Он вынул два револьвера и приятным голосом объявил собравшимся:

— Вас приветствует банда Барроу, так что ведите себя тихо, друзья, и все будет в полном порядке.

Клиенты у окошечек и за столами замерли, на лицах застыл страх, руки неуверенно поползли вверх.

— Правильно, друзья, — похвалил их Клайд. — Поднимите ручки вверх. Так всем будет проще и спокойнее.

Бонни положила заранее приготовленный мешок на прилавок и дружелюбно улыбнулась кассирше:

— Набивай доверху, — попросила она. — Не стесняйся!

Кассирша, чопорная женщина с поджатыми губами, заколебалась. Бонни махнула револьвером:

— Я сказала: набивай его доверху!

— Да, да, мисс. Сейчас!

Бонни пролезла под перегородку и, отпихнув кассиршу в сторону, стала быстро опустошать ящики, переходя от одной кассы к другой.

Кассирша с поджатыми губами, решив, что никто на нее не смотрит, шагнула к кнопке сигнализации, нерешительно протянула руку. Тотчас же что-то зловеще холодное дотронулось до ее запястья. Она обернулась и увидела сначала револьвер, а затем оскалившегося Бака:

— Если вы тронете эту кнопку, мэм, то набежит столько гостей, что мы вряд ли будем им всем рады. Надеюсь, я ясно выразился?

Узкая голова энергично закивала, тонкие губы зашевелились, но слов не последовало.

Со своего поста у дверей Клайд прекрасно видел всю сцену: клиентов в очереди, клерков за столами, охранника, который держал поднятые руки на уровне плеч — он был по-прежнему при оружии, — фермера с пачкой банкнот в жилистом кулаке.

— Чьи деньги — твои или банка? — спросил его Клайд.

— Мои. Заработал потом и кровью, мистер, — отозвался тот.

— Можешь оставить себе, — разрешил Клайд.

Клайд перевел взгляд с фермера на Бонни, собиравшую деньги в мешок. Все шло неплохо, но очень уж они медлили.

— Поживей! — крикнул ей Клайд, повернувшись в ее сторону.

Этого и ждал охранник. Его правая рука метнулась к ремню, за которым был пистолет. Клайд уголком глаза увидел это, молниеносно развернулся и выстрелил. С головы охранника упала шляпа и слетела на пол. Охранник судорожно сглотнул и сделался белым как мел.

— В следующий раз я возьму немного пониже, — сказал ему Клайд.

— Следующего раза не будет, — хрипло пообещал охранник.

— Заканчивайте! — крикнул Клайд своим.

— Я готов, — отозвался Бак.

— А Бонни?

— Я взяла, что только могла, — сообщила та с быстрой улыбкой. — У меня все.

— Отлично. Тогда отчаливаем.

Они двинулись к выходу. Сперва Бонни, за ней Бак и последним Клайд, прикрывая их отход. Хорошо одетая пожилая матрона с видом оскорбленного собственника вдруг прижала к себе сумочку, когда они проходили мимо. Бак одним движением вырвал сумочку и сказал задохнувшейся от ужаса даме:

— Благодарю вас, мэм.

Клайд не отставал от партнеров.

Увидя, что они выходят, К.У. распахнул дверцы машины, и налетчики нырнули в нее. К.У. дал полный газ, и машина помчалась по улице.

Бак бросил сумочку на колени Бланш:

— С днем рождения, солнышко, — сказал он. Неожиданный подарок вызвал на лице Бланш радостную улыбку.

— Ой, милый, как хорошо, что ты вспомнил!.. Вдогонку им стали стрелять, и Бланш заткнула уши пальцами, когда Бонни, Бак и Клайд открыли ответный огонь из окон машины.

Они были уже на окраине города, когда сзади послышался вой полицейской сирены. Клайд деловито перезаряжал револьвер.

— Эй, поживей, К.У., — сказал Бак. — За нами погоня.

— Надо успеть до границы штата, — мрачно проговорил Клайд. — Они не имеют права действовать за пределами своего штата. Ну-ка, К.У., поддай газу.

К.У. согнулся за рулем, стараясь удержать машину на такой же высокой скорости на неровной кочковатой дороге.

— Выжимаю, что могу, но это же «плимут», — пояснил он. — Сколько раз говорил, нам нужно что-то побольше и мощнее.

В банке же охранник стоял с расстегнутым воротом, с пистолетом в правой руке и явно наслаждался всеобщим вниманием. Вокруг собралась толпа.

— Но он увидел, что я потянулся за пистолетом, — в четвертый раз повторял охранник. — Это был Клайд Барроу собственной персоной. И я понял, что смотрю в глаза смерти.

— Но вы не оробели, мистер Хокинс, — пропела кассирша.

— Да, — важно кивнул тот головой. — Я свой долг исполнил.

— А ну-ка, посмотрите сюда, мистер Хокинс, — попросил фотограф, вскидывая камеру. Охранник дружески кивнул, застегнул ворот и улыбнулся в камеру.

Через дорогу перебегал кролик, и К.У. резко затормозил, а затем снова бросил «плимут» вперед.

— Ты хочешь поубивать нас, К.У.? — осведомился Бак, весело глядя на жену. Она по-прежнему сидела, зажмурив глаза и заткнув уши.

— Смотри, куда едешь, — буркнул Клайд.

— Там был кролик. Не давить же мне кролика.

Мимо просвистела пуля. За ней еще одна.

— Эти легавые не отстают, — заметила Бонни. — Вот мерзавцы!

В полицейской машине двое в синем мрачно смотрели на машину, за которой гнались. Каждый из них понимал и то, как опасна банда, которую они пытались поймать, и то, какие награды ожидают их в случае удачи. Человек, сидевший рядом с водителем, прокашлялся и выстрелил вслед беглецам.

— Прибавь скорости, Рэндольф, — сказал он шоферу. — Надо успеть догнать их до границы штата.

А в банке его президент, статный откормленный джентльмен, стоял, положив одну руку на плечо охраннику, а другой указывая на стену, где виднелся след от пули. Сверкнула вспышка фотографа, и президент убрал руку.

— Ну что ж, надо работать, — сказал он. — Время — деньги. Время — деньги.

Бак высунулся из заднего окна, дважды выстрелил и снова убрал голову.

— Черт! Промазал! Машина прыгает, как заяц, разве тут прицелишься!

— Мы успеем доехать до границы штата? — осведомилась Бонни, и впервые за все это время в ее голосе послышалась тревога.

Догоняющие выстрелили, и пуля, ударив в задний бампер, срикошетила в сторону. Бланш взвизгнула, а Бак сказал:

— Заткнись!

В банке женщина, у которой Бак отнял сумочку, говорила с репортером.

— Значит так, — вспоминала она. — Там был кошелек для мелочи, бутылочка с туалетной водой — прекрасная марка… тридцать купонов «Лаки премиум», и еще… — она закрыла рот рукой и покраснев, пробормотала… — О Боже!

— Они не отстают, — сказал Бак.

— До границы рукой подать! — радостно воскликнул Клайд.

К.У. бросил машину вперед с новой силой, и через полминуты они оказались в соседнем штате. Клайд облегченно взглянул:

— Ладно, ребята, мы теперь в Оклахоме. Можете немного расслабиться. Поехали потише!

— А что, если полицейские продолжат погоню? — спросил К.У.

— И нарушат закон? — удивился Клайд. — Нет, это исключено.

Полицейская машина проскочила через белую линию, отмечавшую границу.

— Мы их вот-вот догоним, — сказал шофер.

— Поворачивай и не трать зря бензин, — сказал его напарник.

— Мы их не ловим? — удивился тот.

— Они в другом штате. Это уже не наша территория.

— Ну и что? Может все-таки попробуем?

— Я не хочу рисковать жизнью в Оклахоме. Это уже не наша проблема.

Они повернули назад.

Дорога была узкой, и ей не видно было конца-краю, как и кукурузным полям, через которые она — проходила. Долгое время в машине царило молчание. Это была реакция на недавно пережитые напряжение и тревогу. Только время могло вернуть Клайда и его партнеров в нормальное состояние. Мрачное безмолвие нарушил, разумеется, К.У., который, как всегда, был в отличном настроении.

— Сколько денег мы взяли, Клайд? — спросил он.

— Да, правда, — оживился Бак. — Какой улов?

Клайд извлек из кармана длинную тонкую сигару, откусил кончик и выплюнул его в окно. Осторожно, заслоняясь от ветра ладонями, он зажег спичку и дул, пока сигара не зажглась. Он выпустил большое облако сизого дыма, и окутанная им Бланш закашлялась, выражая тем самым свое неудовольствие.

— Давай посмотрим, — сказал он. Останови машину, К.У.

Машина свернула, перепрыгнула через канаву и выехала на пятачок у кукурузного поля. Пассажиры выбрались из машины и уселись в ее тени. Клайд высыпал деньги на землю и взглянул на кучу без энтузиазма.

— Черт! — сказал он. — Маловато!

— Тяжелые времена, — вздохнул Бак.

— Преступления не окупаются, — нравоучительно напомнила Бланш.

Бонни покосилась на нее, но ничего не сказала.

— Ладно, — вздохнул Клайд. — Займемся делом.

Клайд устроился на подножке «плимута» и начал раздавать купюры, словно банкомет карты.

— Это Клайду Барроу, — говорил он, кладя банкноту рядом с собой. — А это Баку Барроу… Бонни… К.У… Опять Клайду… опять Баку… Бонни… К.У… Клайду… Баку… Бонни… К.У./

Бланш смотрела на дележку, поджав губу, потом встала, подошла к Баку и кивком головы отозвала его в сторону.

— В чем дело, дорогая? — осведомился тот, поспешно отходя за ней. — Что-то не так?

— Ты только полюбуйся, что творит твой братец, — прошипела она. — Мне, значит, не полагается ничего… Ни цента…

— Я же говорил тебе, что потолкую с Клайдом об этом. Обязательно потолкую, — бормотал Бак, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Поговори сейчас, — потребовала Бланш.

— Ну, понимаешь…

— Сейчас самое подходящее время.

Бак поплелся назад, Бланш с ним рядом.

На лице Бака заиграла заискивающая улыбочка, когда он сказал:

— Клайд, а Клайд?

— Что тебе, Бак? — буркнул Клайд, продолжая считать.

— Видишь ли, Клайд, я давно хотел поговорить с гобой…

— О чем, Бак?

— О Бланш.

— Что там стряслось с Бланш? — поднял голову Клайд.

— Я просто думал, Клайд, что Бланш тоже имеет право на долю…

— На какую долю? — лицо Бонни пошло алыми пятнами.

Бланш поняла, что ей надо самой выступить на свою защиту, и, надо сказать, она сделала это с немалым присутствием духа.

— А почему бы и нет? Разве я не заслужила свою долю? Я ничем не хуже остальных. Меня точно так же могли убить полицейские. Да и все эти ночевки в лесу — а если бы меня укусила змея?

— Если бы тебя укусила змея, — не выдержала Бонни, — она бы тут же скончалась в страшных мучениях.

— Ты самая мерзкая женщина, какую я только встречала, — обернувшись к Бонни выпалила Бланш.

— А ты самая глупая, — не растерялась Бонни.

— Может, я не самая умная женщина на земле, но зато я и не вульгарная шлюха.

— Перестаньте! — вмешался Клайд.

— Давайте дружить, — сказал с улыбкой К.У.

Но дружбой и не пахло.

Слишком долго в Бонни копилось раздражение, и в сочетании с нарастающим чувством безысходности "это привело к взрыву. Она схватила револьвер, наставила на Бланш и осведомилась:

— А ну, дрянь, говори: хочешь получить пулю или нет?

— Эй! — крикнул Бак. — Положи оружие!

— Не надо, Бонни, — жалобно сказал К.У.

Конец сцене положил Клайд, хотя в то же время вызвал новую бурю. Побагровев и прищурившись, он вскочил на ноги с криком:

— С меня хватит! Бонни! Немедленно положи пушку и замолчи!

Бонни смотрела то на одного, то на другого, то на третьего. Нигде никакого сочувствия! Похоже, все настроились против нее. Все ненавидят! Она почувствовала себя чужой, оказавшейся в мире, где до нее никому нет дела. Ей вдруг захотелось послать все это подальше, вернуться в мир, где есть люди, на которых можно положиться, которых можно любить.

— Ладно, — процедила она. — Все понятно. Обойдусь и без вас. Проваливайте к чертям.

Она подошла к машине и взяла с заднего сиденья бумажный мешок, в котором была ее одежда. В бешенстве она двинулась прочь, ругаясь, спотыкаясь, тяжело дыша.

— Куда ты? Опомнись! — крикнул ей вдогонку Клайд.

— Я возвращаюсь домой. К маме!

Эти слова вызвали у всех, даже у Клайда, громкий взрыв смеха. Это только усилило обиду, ярость, гнев Бонни. Она пустилась бегом по кукурузному полю.

— Не валяй дурака! — услышала она крик Клайда. Она не ответила, и вскоре ее фигура исчезла среди высоких стеблей кукурузы. Клайд устало опустился на подножку автомобиля.

— Почему ты не догонишь, не вернешь ее, Клайд? — обеспокоенно осведомился К.У.

Клайд закурил сигару и, лениво попыхивая ею, сказал:

— Через десять минут она вернется.

Но он ошибся.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Прошел час. Бонни не возвращалась. Всем было не до смеха, и на лбу Клайда появилась озадаченная складка. Бонни было тяжело, а он не сделал ничего, чтобы как-то ей помочь. Он винил себя за этот затянувшийся конфликт между ней и

Бланш. В конце концов, внушал себе Клайд, он в ответе за всех них и должен принимать решения за каждого по отдельности и всех вместе. Он посмотрел на часы в десятый раз за последние двадцать минут.

— Где ее черти носят? Ей уже давно пора вернуться.

— А! — отозвался Бак. — Ничего с ней не случится.

— Но где она? — Клайд встал и стукнул кулаком

о ладонь. — Ладно, поехали. Всем в машину. Будем ее искать.

К.У. медленно вел машину по узкой извилистой дороге, а все глядели по сторонам, пытаясь различить среди высоких стеблей кукурузы фигуру Бонни.

— Ну, кто-нибудь что-нибудь видит? — нетерпеливо спросил Клайд.

Никто ему не ответил. Они ехали и ехали, вдруг Бак, сидевший, как всегда, сзади, подался вперед и прищурился:

— А ну-ка гляньте туда! Что это там?

— Это она! — подтвердил Клайд, посмотрев, куда показывал его брат.

Не дожидаясь, пока машина остановится, Клайд выскочил и побежал, окликая ее по имени. При первых же звуках его голоса, Бонни бросилась бежать, но он догнал ее.

— Нет, — тяжело дыша, говорила она. — Оставь меня в покое, Клайд Барроу. Ты мне надоел. Вы все мне надоели!

— Бонни, погоди!

— Я… хочу домой… к маме…

Она попыталась прибавить ходу, но мускулы ног решительно отказывались слушаться. Ее вдруг охватила страшная слабость. Пакет с одеждой упал на землю и раскрылся. Предметы туалета полетели в разные стороны. Задыхаясь, она продолжала двигаться, чувствуя, что Клайд уже рядом. Она увернулась от его первого выпада, но нога ее, как на беду, за что-то зацепилась, и Бонни полетела на землю. Она осталась там лежать, обессилевшая, беззащитная. Все ее тело сотрясалось от глухих отчаянных рыданий.

Он был рядом, гладил ее волосы, обнимал, покрывал лицо поцелуями, бормотал что-то утешающее, невзирая на все ее протесты, и это вселяло в нее уверенность, что она для него очень много значит, что он ее любит, что он без нее не может, и жизнь без нее пуста и страшна.

— Эй, Бонни, что ты… что ты… Не плачь, детка… Зачем… Ну вот, так лучше… Не плачь, Бонни…

Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Не надо так больше убегать, Бонни, — говорил Клайд, — ты меня страшно перепугала…

— Нет, я серьезно… Клайд. Я хочу увидеть маму… Правда, Клайд, я хочу к маме… очень хочу к маме…

Он поцеловал ее в губы, чтобы утешить, успокоить.

— Я понимаю, милая…

— Я хочу к маме…

— Да, милая… Что-нибудь придумаем…

Такой визит было организовать не просто. Клайд понимал, что техасские рейнджеры держат под наблюдением дом Паркеров в надежде, что члены банды Барроу могут там появиться. После ряда телефонных переговоров возник план. Решено было встретиться на открытом месте, где невозможно устроить засаду и, откуда в случае необходимости, удалось бы вовремя отступить.

Вся семья Паркеров появилась на большом поле. расположенном к северу от Западного Далласа, недалеко от шоссе. Они словно собрались на пикник; захватили еду, выпивку и детей. Правда, день получился не самый подходящий для пикника. Все небо было в тучах, и время от времени начинал накрапывать дождик. Но Бонни было наплевать на плохую погоду. Она снова видела мать. У матери заметно прибавилось морщин на лице. Печальные и раньше глаза глядели еще печальнее, но она была жива и здорова. Время от времени Бонни оборачивалась к этой хрупкой женщине, и, обнимая ее, шептала какие-то ласковые слова, и плакала, прижавшись к ее высохшей щеке.

Были там и другие члены семьи Паркеров. Младшая сестра очень гордилась подвигами старшей.

— Вот и увиделись, Бонни! А мы собираем и наклеиваем в альбом все вырезки о тебе! Мы достали и тот снимок из газеты, где ты сфотографировалась с рейнджером…

Дети пели, играли, и видеть их было очень радостно. Бонни было приятно, что приехали тетки, дядья, кузины и кузены… Но главное, конечно, мама! Она держалась спокойно, с достоинством, но в глазах, за круглыми стеклами очков в стальной оправе, сквозила печаль, а руки с набухшими венами и веснушками были сложены на животе и крепко сжаты.

Вскоре Клайд сказал, что пора прощаться. Бонни умоляюще посмотрела на него.

— Может, еще немного, Клайд?

Но он упрямо покачал головой.

— Мы и так уже задержались. Дальше оставаться слишком опасно, Бонни.

Она кивнула головой и обняла мать.

— Мама, я так рада тебя снова видеть. Ты чудесно выглядишь! Береги себя, слышишь!

Мать Бонни отступила назад и пристально поглядела на дочь, затем на Клайда. Она смотрела с таким спокойствием, от которого Клайду сделалось не по себе.

— Клайд Барроу, — сказала она ровным голосом. — Бонни всегда была непослушным ребенком, но она не делала ничего дурного. Может быть, ты лучше знаешь, как с ней обращаться. Но я читаю о вас в газетах, и мне становится страшно…

— Мама! — воскликнула Бонни.

— Я, конечно, старуха и ничего не понимаю в жизни, и вам, молодежи, все это ни к чему слышать…

Клайд ободряюще ей улыбнулся.

— Миссис Паркер, не верьте газетам. Если бы мы сделали хотя бы половину того, что нам приписывают, то стали бы миллионерами. Это не игрушки. Для нас это бизнес. Времена теперь тяжелые, и это способ делать деньги.

— Я понимаю, Клайд, но…

Но он продолжал:

— Я бы не рисковал жизнью Бонни лишь для того, чтобы заработать немного денег. Поэтому вы не волнуйтесь понапрасну. Да вот недавно я мог бы попробовать без труда взять две тысячи, но рядом были полицейские, и я сказала себе: нет, вдруг начнется пальба, и Бонни могут ранить. И мы поехали дальше, махнув рукой на эти две тысячи.

— И все-таки я беспокоюсь.

— Мамочка, не надо, — сказала Бонни, обнимая мать. — Клайд действительно очень обо мне заботится.

— Как только кончатся тяжелые времена, мы это бросим, — пообещал Клайд. — Вы уж мне поверьте. Буквально на днях мы с Бонни говорили об этом, как оставим все это, найдем себе домик…

— А я сказала Клайду, — вставила Бонни, — что я ни за что не соглашусь жить дальше, чем в трех милях от моей дорогой любимой мамочки.

Миссис Паркер посмотрела на дочь все с тем же выражением.

— Ни в коем случае. Если ты только попробуешь это, Бонни Паркер, то тебя быстро застрелят полицейские — и суток не пройдет. Поэтому лучше уж жить в бегах, нигде не задерживаться подолгу. Вот так-то.

Никто ничего не сказал, когда миссис Паркер удалилась. Ни Бонни, ни Клайд не заметили, что снова пошел дождь. На этот раз сильнее.

Время шло — дни превращались в недели, и члены банды Барроу обнаружили, что жизнь для тех, кто находится в бегах, стоит дорого. Они так и не нашли для себя подходящего убежища, да и деньги быстро таяли. Они спали где придется, ели, что удавалось достать. В тот день Клайд остановил машину перед закусочной, где продавались гамбургеры.

— Ну, Бак, — сказал он брагу, — теперь ваша с К.У. очередь поработать.

— Ладно, братишка. Поработаем.

Внутри было лишь несколько клиентов и коротыш, один обслуживающий посетителей.

— Что прикажете, мистер? — обратился он к Баку.

— Пять гамбургеров, три пива и две кока-колы.

Когда заказ был готов, человек за прилавком аккуратно выложил еду на бумажные тарелки, накрыл салфетками и толкнул через стойку Баку. Он поднял голову, чтобы получить деньги, но улыбка быстро увяла на его лице, когда он увидел, что на него смотрит дуло револьвера.

— Это налет, — жизнерадостно пояснил Бак. — Спокойно.

В этот момент в закусочную зашел улыбающийся К.У. с двустволкой в руках. Его губки были сложены бантиком, но маленькие глазки не излучали тепла.

— Я возьму все наличные, что у вас в кассе, — объявил Бак.

Он забрал деньги без малейшего протеста со стороны своего оппонента и попятился к двери. Внезапно он остановился.

— А какие у вас сегодня сладкие пироги? — вдруг спросил Бак.

Коротыш ответил автоматически вежливо и бесстрастно:

— Яблочные, абрикосовые и персиковые.

Бак подумал немного и сказал;

— Пожалуй, я возьму два абрикосовых и три яблочных.

С тарелками в руках Бак вышел из закусочной, пятясь задом, а за ним прикрывавший его отход К.У. Бак вышел на улицу и помчался к машине.

Мгновение спустя продавец выскочил на улицу с неистовым криком: «На помощь! На помощь! Полиция!»

К.У. развернулся и вскинул двустволку. Палец его нажал на спуск. Заряд заставил кричащего подпрыгнуть, и он упал навзничь прямо на стеклянную витрину закусочной. К.У. подождал, пока утихнет звон от разбитого стекла, и только тогда сел в машину.

Клайд медленно ехал по городу. Улицы были обсажены деревьями, дома отличались респектабельностью. Здешние жители никогда не нарушали закон, не имели отношения к полиции, к оружию и явно не мучились финансовыми проблемами. Бонни подумала, что было бы неплохо жить в таком районе. В то же время ее охватило чувство тревоги. Им бы следовало лететь во весь опор по шоссе, уходя как можно дальше от этой закусочной, увеличивая расстояние между ними и неизбежными преследователями. Но Клайд проявлял удивительную беззаботность, глядел в окно, наслаждался теплым весенним вечером, словно они все выехали на пикник.

— Клайд! — не вытерпела Бонни.

— Ну?

— Тебе не кажется, что нам пора прибавить ходу и поскорее выбраться из этого округа?

— Да, да, скоро уедем.

— А чего мы ждем? — подал голос Бак.

— Мне кажется, эту машину уже хорошо знают, — сказал Клайд, по-прежнему высматривая что-то на улице. — Нам надо найти себе другую машину, которая еще не засветилась.

— Хорошая мысль, Клайд, — согласился К.У. — Гляди, вон там, впереди, у того дома, две неплохие машинки.

Клайд подъехал к первой из них и вырубил мотор. Он вышел, осмотрел машины — «купе» и «седан».

— Пожалуй, эта, — сказал он, указывая на «седан».

— Она должна развивать большую скорость, — сказал К.У. — Работы у нее будет много.

— Залезайте, — распорядился Клайд.

Юджин Гриззард был круглолицым незаметным человеком. У него была быстрая улыбка и блуждающий взгляд, ни на чем долго не задерживающийся. Он объяснил это тем, что якобы хочет увидеть все, что только представляет интерес. Но сейчас Юджин глядел исключительно на Бельму Девис, свою невесту.

Они сидели в качалке на веранде дома родителей Вельмы и обнимались. Юджин очень одобрял Бельму. Правда, ей было двадцать восемь лет, многовато для незамужней девушки, но он все равно ее одобрял. Она ему вполне подходила. У нее было доброе лицо и упругое стройное тело, которое с недавних пор ему было позволено исследовать с гораздо большей степенью свободы, чем раньше. Не то чтобы Бельма была распущенной. Боже упаси! Она была добропорядочной на все сто процентов и обещала стать прекрасной женщиной, именно такой, какая нужна была человеку его положения.

Юджин то и дело целовал Бельму, и ее губы трепетали от его прикосновений и слегка приоткрывались. Его рука погладила ее бок, остановилась под мышкой, большой палец коснулся выпуклости груди. Очень вдохновляющий, стимулирующий опыт, подумал Юджин и двинул руку дальше.

— О, Юджин, — пробормотала Бельма. — Не надо… ну что ты…

— Милая… милая… милая…

— Юджин, право, я не должна тебе этого позволять. Потом… когда станем мужем и женой перед Богом и людьми.

— Это будет совсем скоро, — прошелестел он, придвигаясь ближе, утыкаясь носом в шею Вельмы.

Бельма хихикнула и поглядела мимо его уха на улицу. Она с вялым интересом смотрела, как к двухместной машине отца подъехал и остановился автомобиль. Кто это мог к ним пожаловать в такое время? Может, Лора Макэндло? Она опять вроде якшается с этим Фредериксом. Бельма увидела, что из машины вышли какие-то люди. Нет, она их не знает. Они постояли у отцовской машины, потом забрались в машину Юджина, словно она принадлежала им. Бельма оттолкнула руку Юджина, тот издал звук протеста, но она крикнула:

— Слушай, Юджин, это же твоя машина?

Он повернул голову в сторону улицы.

— Ну да!

Юджин увидел, как машина медленно отъехала от обочины и стала набирать скорость. Юджин вскочил на ноги с криком:

— Эй! Машина! Моя машина!

Он перепрыгнул через перила веранды, выскочил во двор и ринулся на улицу вслед удаляющейся машине, крича изо всех сил.

Бельма побежала вслед за ним.

— Что ты собираешься делать, милый? — спросила она.

— Их надо догнать. Поедем в машине твоего отца.

— Но как же… — начала было она.

— Ты поведешь машину, — перебил ее Юджин.

Вельма уверенно вела машину, руки крепко сжимали руль, автомобиль отлично слушался ее. Вскоре она крикнула:

— Вон они впереди, Юджин! Мы их сейчас догоним!

— Быстрее! — крикнул он в ответ. — Мерзавцы! Ну, погодите, я до вас доберусь.

— Что ты будешь с ними делать, Юджин?

— Поотрываю им головы. Сволочи. Украсть машину среди бела дня, прямо из-под носа у хозяина. Я их проучу.

— Какой ты храбрый, Юджин!

— Только бы нам их догнать. Я этим соплякам задам жару. Они меня надолго запомнят.

Они отставали от угонщиков всего на пятьдесят футов. Юджин крикнул, чтобы Вельма поднажала.

— Подрежь их, Бельма, пусть только остановятся, и я задам им трепку. Они ее заслужили, подлецы!

— А вдруг у них оружие? — предположила Бельма. Глаза его забегали, уголки рта тронула слабая улыбка, а сам он слегка побледнел.

— Знаешь, что, Бельма?

— Да, Юджин…

— Даже как-то нечестно мне самому расправляться с этими малышами. Лучше заявить в полицию, пусть они разбираются.

— Как скажешь, милый.

— Поворачивай, поехали в город. К шерифу.

— Ладно, — сказала Бельма, но продолжала ехать дальше.

— Так поворачивай же скорее, — не без раздражения буркнул Юджин.

Вельма круто развернулась, и они двинулись назад.

Бак наблюдал в заднее окошко «седана» за нагонявшей их машиной.

— Смотри-ка, они прекратили преследование, — с удовлетворением хмыкнул он, повернулся и устроился на заднем сиденье. — Они повернули назад.

— Это плохо! — мрачно отозвался Клайд и, подумав секунду-другую, сказал: — Давайте их догоним.

Он лихо развернул машину и нажал на акселератор. Расстояние между машинами стало сразу же сокращаться.

Вельма увидела этот маневр в зеркальце и испуганно сказала:

— Господи, Юджин, они нас преследуют!

Он оглянулся и с нарастающим испугом крикнул:

— Прибавь скорости! Нажми-ка на педаль!

— Они нас догоняют, — сообщила Вельма.

— Быстрее, быстрее!

— Я и так уже жму вовсю. Быстрее нельзя.

— Что же нам делать, Вельма? Я в том смысле, что делать, если они вооружены и остановят нас?

«Седан» поравнялся с передней машиной, некоторое время шел вровень с ней, пока его пассажиры разглядывали парочку в двухместном автомобиле, потом Клайд подрезал их так, что Бельме пришлось волей-неволей свернуть на обочину. Обе машины со скрипом и скрежетом затормозили и остановились.

Юджин и Вельма со страхом смотрели, как Бонни и его партнеры вылезли из «седана» и направились к ним. Юджин поспешно закрыл окно, жестом велел

Ведьме сделать то же самое. Ситуация была не из приятных. Их автомобиль окружили пятеро. Они стояли, хохоча, размахивая пистолетами и револьверами. Клайд нацелил свой револьвер на Юджина и жестом показал, что будет стрелять. Юджин тоже изобразил на лице подобие улыбки, но она быстро исчезла.

— А ну, вылезайте, — махнул револьвером Клайд. Ни Вельма, ни Юджин не пошевелились. — Вылезайте, кому говорят!

— Что нам делать, Юджин? — спросила Вельма.

— Что делать? — удивленно переспросил он. — Вылезать из машины, разумеется, что же еще?

Они вылезли с поднятыми руками, дрожа от страха.

— Здравствуйте, — сказал Юджин. — Привет… Привет…

— Здравствуйте, — заулыбался К.У.

— Ну, что будем делать с ними? — спросил Бак.

— Захватим их с собой, — сказал Клайд после короткого раздумья и, показав револьвером на «седан», скомандовал: — Залезайте!

«Седан» оказался набит битком. Клайд вел машину, Бонни сидела на переднем сиденье рядом с ним, а К.У. рядом с ней. Бланш, Бак, Вельма и Юджин втиснулись на заднее сиденье. К несчастью, дорога была неровной, с кочками, рытвинами и ухабами, но ни Вельма, ни Юджин не смели и пикнуть. Что же касается Клайда и его друзей, то они были рады новому обществу. Видеть свежие лица, иметь возможность поговорить на другие темы, — это давало им короткую передышку.

— Как вас зовут? — спросил Бак.

— Я Юджин Гриззард.

— А я Вельма Девис.

— Здравствуйте. Очень приятно, — сказал Бак. — А мы знаменитая банда Барроу. За рулем Клайд, а я его брат Бак.

Кровь отлила от щек Юджина, он и Вельма судорожно вцепились друг в друга.

— Да не пугайтесь так, ребята, — дружелюбно сказала Бонни. — Вы же не полицейские, а такие же обычные граждане, как и мы, верно?

Для Юджина в этих словах мелькнул луч надежды.

— Ну да, — с энтузиазмом подтвердил он. — Самые обычные граждане.

— Вы, наверное, читали о нас в газетах, а? — спросил через плечо Клайд.

Пленники ответили одновременно.

— Да, — сказал Юджин.

— Нет, — сказала Вельма.

Они удивленно посмотрели друг на друга.

Юджину показалось, что он знает, как надо вести себя, чтобы спастись от этих ужасных людей. Он заговорил с нажимом.

— Ну, конечно, читала! Мы с тобой, Вельма, читали о них в газетах.

Бонни рассмеялась этой накладке и спросила:

— Вы, готова поспорить, влюблены в друг друга? А, признавайтесь!

Юджин опустил глаза и кивнул головой, сначала застенчиво, потом гораздо уверенней.

Бак хлопнул его по спине и сказал:

— А ну, говори честно, дружище, когда ты женишься на своей девочке?

Все громко рассмеялись, и напряжение исчезло. Машина мчалась по шоссе, и постепенно возникла атмосфера товарищества. Бак начал рассказывать анекдоты, подводя к своему любимому.

— И вот она допивает молоко до последней капли и говорит сыну: «Сынок, что бы там ни было, только ни за что не продавай эту корову!»

Юджин громко рассмеялся, ему вторила Вельма. Прочие же сохраняли молчание: они слишком часто слышали этот анекдот.

Бонни захотелось, чтобы Бак помолчал, и она обернулась к Вельме и самым дружеским тоном спросила:

— А сколько тебе лет, милая?

— Тридцать три, — машинально отозвалась Бельма и напряглась.

На лице Юджина написалось смятение. Вельма слишком поздно сообразила, что совершила страшную ошибку.

Позже они остановились у придорожного кафе. Вельма с Бонни пошли и принесли обед: сэндвичи, напитки, жареную картошку. Они ужинали в машине, за окнами была темнота, а внутри царила атмосфера беззаботности и веселья, словно на пикнике.

— Так, так, — говорила Вельма, — а разве я не заказывала жареную картошку?

— Вот она, угощайтесь, — говорил Бак, передавая ей гарнир.

— Не увлекайся картошкой, Бельма, — говорил Клайд. — Верно, я говорю, Юджин?

Тот изучал свой гамбургер. Наконец, с легким раздражением сказал:

— Это не мой гамбургер. Я заказывал хорошо поджаренный. Кто взял мой гамбургер?

К.У. поглядел на гамбургер у себя в руке, затем пробормотал с набитым ртом:

— Ой, так этот, выходит, ты заказывал для себя? Держи, — и протянул его Юджину.

— Ладно, не важно, — пробормотал тот, с отвращением глядя не полусъеденную котлету, а Клайд расхохотался и сказал:

— Лично я очень доволен.

— И я, — подала голос Бланш.

— А вы, ребята, как? — спросил Бак Юджина. Вам хорошо?

— Просто отлично. Давно так не отдыхал.

— И я тоже, — поддакнула Бельма.

— Ну, вы рады, что мы вас захватили? — спросил Клайд.

— Ну конечно, — поспешил уверить его Юджин. — Давно я так прекрасно не проводил время. Честное слово.

— Может, вы хотите присоединиться к нам? — усмехнулся Клайд. — А? Как насчет того, чтобы стать полноправными членами банды Барроу?

Юджин весело хохотнул:

— Да уж! Представляю, какой переполох это вызовет дома. Юджин Гиззард стал членом банды Барроу!

Вельме эта идея тоже доставила удовольствие.

— Представляю, что сказали бы Марта с Биллом, если бы узнали об этом. — Она рассмеялась. Ее смех накатывался волнами, делаясь все громче, все пронзительней.

— Боже мой, — говорил Юджин, на глазах которого появились слезы. — Они просто в обморок попадают. Я стал налетчиком!

— А вообще чем ты занимаешься? — все еще смеясь, осведомилась Бонни.

— Работаю в похоронном бюро, — сообщил Юджин.

В машине разом воцарилась зловещая тишина. Долго никто не осмеливался открыть рот. Было слышно только тяжелое учащенное дыхание. Наконец, Бонни напряженно, взволнованно, сквозь зубы процедила слова, выразив чувства всех своих партнеров:

— Пусть убираются отсюда, и поскорей.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Жизнь на колесах. Они вели ее постоянно, переезжая из одного места в другое, но не имея возможности развеять ту самую невидимую тучу, что постоянно висела над ними, возвещая беду. Впереди было то же самое, что и позади: вереница налетов, грабежей, убийств, всплески ярости мирных граждан, готовых при первом же удобном случае сообщить полиции их местонахождение. Их уже знала в лицо чуть не вся страна. Они стали популярными, словно кинозвезды.

Бонни и Клайд. Их портреты всегда печатались самым крупным форматом. Затем шли звезды второй величины — Бак и Бланш. И еще упоминался третий, неизвестный мужчина.

За ними по пятам неотступно следовал техасский рейнджер, человек с фантастическим блеском в голубых дальнозорких глазах, человек с черными густыми усами, придававшими ему вид мстителя, которого ничем не остановить. Человек, потерпевший поражение и не желающий сносить насмешки. Человек, поклявшийся жестоко отомстить тем, кто сделал его посмешищем в глазах обитателей его особого замкнутого мира. Он неотступно следовал за ними, расспрашивал, звонил по телефону, пытаясь опередить их на маршруте, навещая местные отделения полиции, автобусные остановки, мотели, придорожные закусочные, — все те места, где они могли бы задерживаться, чтобы отдохнуть и подкрепиться. Куда бы они не отправлялись, он узнавал об этом и пускался вдогонку.

Они чувствовали себя в безопасности в Платт-Сити, штат Айова, в городке, ничем не отличавшемся от десятков других, которые они проезжали. Это было тихое местечко, живущее унылой размеренной жизнью, где не происходило ничего такого, что бы могло всколыхнуть горожан или заинтересовать здешнюю полицию. И уж в последнюю очередь тут ждали появления банды Барроу. Налеты на банки и убийства могли случаться где угодно, только не в Платт-Сити! Здесь, в самом сердце Америки, люди проводили день за днем в полной уверенности, что сегодня будет похоже на завтра, завтра на послезавтра и так далее. Один день напоминал другой до неразличимости. Выделялись там лишь такие, как

Четвертое июля, Рождество или День благодарения. Все остальное не имело значения.

Горожане чрезвычайно расстроились и переполошились бы, узнай они, что члены банды Барроу въехали в мотель Платт-Сити и сняли смежные коттеджи с общим гаражом. Платт-Сити не нуждался в таких, как Клайд Барроу и его друзья-приятели, и жители знали бы что предпринять, проведай они об этом визите. Но жители ничего не подозревали.

Клайд и его друзья собрались в коттедже. Бак устроился в одном пухлом кресле, Бланш в другом, напротив. Клайд и К.У. развалились на двойной кровати, каждый углубившись в собственные мысли, Бонни же расхаживала по комнате с кошачьей грацией. В ее движениях чувствовалось такое напряжение, словно все ее силы, все ее мысли и чувства, желания и устремления завязались в узел и веревка натянулась так, что вот-вот лопнет.

Она остановилась, горестно поглядела вокруг и спросила:

— Это что, зал ожиданий на вокзале?

Никто не ответил, и она выругалась себе под нос, потом ткнула пальцем в сторону Бака и Бланш и спросила:

— У вас же есть своя комната, почему бы вам не пойти к себе? Почему бы вам не побыть друг с другом?

Клайд вздохнул и поднялся с кровати.

— Расслабься, дорогая, не надо нервничать. Приляг, отдохни. Мы все вместе немного перенервничали…

Бак вяло посмотрел на Бонни, застывшую в центре комнаты, и спросил, утратив свое обычное благодушие:

— Что ее так мучит? — Он обернулся к Клайду и повторил вопрос: — Что ее грызет?

Клайд отвернулся. Он хотел обойтись без выяснения отношений. Они слишком много времени проводили вместе, и, конечно, неплохо было бы хоть ненадолго разъединиться. Тут надо было все хорошо обмозговать и найти выход.

— Отстань, Бак, — лениво сказал он.

Но Бак не собирался отставать. Хватит с него того, что Бланш проела ему все печенки, требуя, чтобы они оставили Клайда и вернулись домой, к ее папочке. Но дудки! Такая жизнь не для Бака Барроу. Но и это существование ему обрыдло — постоянное ничегонеделание, бегство от полиции, жизнь в каких-то лачугах. Ну а эта самая Бонни, она, конечно, ничего, но временами начинала очень много о себе понимать. И напрасно! Если разобраться, внушал себе Бак, она всего-навсего подружка Клайда. Они даже не женаты! Он фыркнул и кивнул головой в ее сторону.

— Что ее, черт возьми, грызет? — сердито говорил он. — Что с ней происходит?

— Со мной-то как раз ничего, — огрызнулась Бонни. — Ничего, кроме того, что я бы дорого дала, лишь бы оказаться подальше от тебя с твоей женой.

— Послушай, — встал с кресла Бак.

— Не смей говорить обо мне так, — запротестовала Бланш. — Я не какая-то дешевка.

— Именно дешевка ты и есть, — отрезала Бонни.

Клайд понял, что надо вмешаться, пока дело не приняло дурной оборот. Он обратился к Бонни:

— Ладно, успокойся и будь немного повежливее.

— Иди к черту!

— Бонни!

— Не учи меня жить, Клайд Барроу!

— Черт с вами! — рявкнул Клайд- Черт с вами обоими! Можете пойти и утопиться! — Он отошел от них, подошел к окну и что есть силы уперся лбом в стену, оклеенную дешевыми обоями, так, что на шее выступили вены. Он досчитал про себя до десяти, потом еще раз до десяти. Почувствовав, как раздражение покидает его, он подошел к Бонни и попытался ее поцеловать, но она отвернулась. Он улыбнулся той мальчишеской улыбкой, которая всегда действовала на нее безошибочно, вызывая желание обнимать, целовать, крепко прижимать его. Но Бонни на этот раз не обратила на это никакого внимания. Он вставил пальцы в уши, закатил глаза, зашевелил пальцами и высунул язык, то вываливая его, то убирая, изображая марионетку, которая перестала слушаться кукловода, но Бонни мрачно посмотрела и сказала:

— Перестань, Клайд. Оставь меня в покое, не приставай ко мне.

Он подавил желание грубо ответить и отошел. В комнате нависло тяжкое, мрачное молчание. Надвигающийся скандал вовремя отвел К.У. Он встал с кровати, широко зевнул и сказал:

— Лично я помираю, есть хочу. А вы как? Раздались утвердительные возгласы.

— А что, неплохая мысль, — быстро сказал Клайд.

— Я тут приметил закусочную, когда мы сюда ехали. Продают жареных цыплят. Может, кто хочет съездить купить поесть?

Встала Бланш, гордо вскинув голову.

— Я поеду. А то мне обрыдло сидеть здесь и смотреть на ваши вытянутые физиономии.

— Но ты же не умеешь водить машину, дорогая, — заметил Бак, вовсе не собираясь покидать своего кресла.

— Она еще много чего не умеет, — пробормотала Бонни.

— Знаешь что… — начала Бланш.

— Я съезжу с тобой, Бланш, — без особой охоты сказал К.У. — Я поведу машину.

— Очень любезно с твоей стороны, — отозвался Бак.

— Что брать-то? — спросил К.У.

— А что там может быть? — задумчиво осведомился Бак.

— Возьми пять порций цыплят, — сказал Клайд.

— Вот и все.

— И что-нибудь на сладкое, — добавил Бак. К.У. поглядел на Клайда, и тот кивнул.

— Спроси, нет ли у них персикового мороженого, — велел Бак, любовно поглаживая свое брюшко.

— Не беспокойся, милый, — сказал Бланш. — Я привезу тебе мороженое. Я позабочусь о моем муженьке.

Бонни с отвращением фыркнул и отвернулся. Дверь хлопнула, возвестив об уходе Бланш и К.У. Вдруг Бонни охватило такое чувство горечи, что она поняла: еще немного, и у нее брызнут слезы. Она быстро вошла в соседнюю комнату, хлопнув дверью, а там упала на кровать, сбросив туфли, зарылась лицом в подушку, пытаясь ни о чем не думать и поскорее забыться сном. Но сон никак не шел к ней, и она в досаде колотила кулаками по подушке, чувствуя, как в голове у нее растет какая-то чернота.

Ей снова вспомнилась комната в материнском доме. То же самое чувство запертости, безвыходности, когда трудно дышать. Птица в клетке с подрезанными крыльями. Ей так хотелось… Только она сама не могла понять, чего именно…

— Детка, что с тобой?

Она перевернулась на спину. Над ней стоял Клайд, с озабоченным лицом — меж бровей пролегла глубокая складка. Она протянула к нему руки, и он пришел в ее объятия. Он был крепок, мускулист, и тяжесть его тела приятно возбуждала.

Она прижала его к себе, ее живот прикоснулся к его животу, губы раскрылись, стали ловить его губы. Поцелуй получился долгим, глубоким, совершенно непохожим на все, что бывало раньше.

Ее объятия сделались еще крепче, потом одна рука соскользнула к его пояснице и прижалась к ней с неодолимой настойчивостью, и он отозвался на это так, как не отзывался раньше. Его пальцы были крепкими и нежными, и вдруг под ее соском родилось острое ощущение, которое двинулось дальше, ниже, в то потайное место, куда она так мечтала впустить Клайда. Он прервал поцелуй и сказал:

— Послушай…

— Т-с! Поцелуй меня еще…

— Ты же знаешь, как я к тебе…

Она обхватила ладонями его щеки и снова прильнула ртом к его губам, и после недолгих поисков пустила в ход язык, лаская им его губы, овал рта, зубы, десны, щеки изнутри. Он тихо простонал, откинулся на спину, она навалилась на него.

— Мы не должны, — сказал он. — Это нехорошо…

— Я люблю тебя, Клайд…

— А я тебя, Бонни. Но это не значит, что мы должны тут барахтаться, словно собаки во время течки…

Она улыбнулась и, обводя пальцами линию его подбородка, сказала:

— Может, эти собаки разбираются в жизни получше нас?

В нем происходила безмолвная борьба, Бонни это хорошо видела. Внезапно он выпрямился и сказал:

— Это нехорошо

— Ты не прав, Клайд. Это ничуть не хуже всего остального.

Его сильное тело вдруг исказила судорога. Он подошел к дальней стене, помолчал с минуту и сказал:

— Ты не понимаешь…

— Я люблю тебе Клайд. Разве этого недостаточно?

Он глубоко вздохнул и попытался выключить память, но в его сознании возникали картины, которые он хотел бы забыть раз и навсегда. Одна из них часто не давала ему покоя: отец и мать в постели, без одежды, в поту, в конвульсиях, отец сверху, мать снизу, он, похоже, делает ей больно, она издает жалобные стоны. Боль, насилие, непристойность происходящего, а затем упреки, сетования матери о том, что настоящее мимолетно и его не ухватить, не догнать… Эти повторяющиеся сцены, которые опустошали, напоминали о недосягаемости желаемого.

Еще толком не поняв, что это за сцены, Клайд дал зарок никогда не причинять боль любимой женщине, никогда не отказывать ей в том, чего она хочет. И чтобы не нарушать свое обещание, он решил оставить в стороне многое из того, что делают мужчины…

Когда ему было шестнадцать лет, в его жизни появилась девушка. Она была старше его на два года и успела кое-что узнать и испытать. Как-то раз она отвела его на задворки школы и показала, как надо целоваться, как надо ласкать девушку. В нем нарастало возбуждение и, наконец, ему просто захотелось кричать криком. Она же стала издавать жалобно-призывные звуки, ее тело начало извиваться, словно в знак протеста, и он понял, понял, что причиняет ей боль. Он, взъерошенный, растерянный, даже сердитый, вскочил, не обращая внимания на ее умоляющий взгляд, ее призывы, отвернувшись, чтобы не видеть ее раздвинутые ноги, бледный живот и темный мысок, который в то же время и притягивал, и отпугивал. Она тихо, умоляюще произнесла его имя, но он повернулся и ушел. Он то шагал, то переходил на бег, пока не оказался дома, в безопасности…

— Клайд! — окликнула его Бонни.

Он что-то буркнул, но так и не смог взглянуть на Бонни. Он слишком ее любил, чтобы причинить ей боль, применить силу.

— Клайд, вернись.

— Ты сама не знаешь, что говоришь.

— Я люблю тебя, Клайд. Я хочу тебя…

— Я не могу. Мы не имеем права.

Скрипнула кровать, потом мягко послышались ее шаги. Он понял, что она стоит рядом, хотя она и не пыталась коснуться его.

— Сколько времени прошло с того первого дня, Клайд? Помнишь? Я взглянула из окна и увидела, что ты собираешься украсть мамину машину. Я прямо-таки обезумела от ярости. Помнишь?

— Помню.

— А помнишь, какое впечатление я на тебя тогда произвела?

— Помню. — Он с шумом выдохнул воздух.

— Расскажи, — попросила Бонни.

Он судорожно сглотнул и сказал:

— Ты была без одежды… Совершенно голая.

— Я тебе понравилась, Клайд?

— Ты была удивительно хороша собой.

— Ну расскажи мне, что ты тогда подумал.

— Я увидел твою грудь.

— Ну и что еще?

— Ты была очаровательна.

— Я не изменилась, Клайд, — грустно проговорила Бонни.

Он промолчал. Он держался по-прежнему напряженно.

— Хочешь снова на меня посмотреть? Сейчас? И очень близко? А, Клайд? Говори…

Она положила руку ему на плечо, потом стала гладить спину. Она прижалась к его спине щекой.

— Я люблю тебя, Клайд.

В нем разгорелось желание прижать ее к себе крепко-крепко, почувствовать ее мягкое тело, почувствовать вкус ее губ. Неловко, неуверенно он обернулся, и их губы слились в поцелуе.

Когда поцелуй, наконец, закончился, Бонни рассмеялась и, задыхаясь, проговорила:

— Пошли… Клайд… Пошли…

— А куда?

Она взяла его за руку и потянула.

— Сюда, милый, сюда. В постель.

— Бонни, мне страшно, — проговорил он, упираясь.

— Мне тоже, — рассмеялась она. — Давай вместе изгонять наши страхи.

Он облизнул пересохшие губы и послушно двинулся за нею. Она села на край кровати и стала расстегивать его рубашку. Она принялась целовать его грудь, вовсю работая языком. Губы у нее были горячие и влажные. Клайд начал расстегивать ремень.

— Бонни, я не хочу делать тебе больно, — пробормотал он.

— Мой милый. Ты никогда не сделаешь мне больно.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю и все, — сказала она, улыбаясь и ероша ему волосы.

Он опустился на колени, и они слились в долгом упоительном поцелуе. Постепенно он стал испытывать ощущение подъема на ранее недосягаемые высоты. Его посетило такое чувство, словно сотни лепестков цветков щекочут его руки, ноги, живот. Его охватила дрожь. От радости. От предвкушения чего-то удивительного — и еще от страха.

Она не спеша раздевала его, ее руки работали уверенно и спокойно. Она не хотела спугнуть его. Когда Клайд оказался обнаженным, то захотел скрыть свою наготу от ее взора, но она удержала его. Она ласкала и баюкала его, и его плоть потянулась к жизни, твердея от прилива желания.

Затем она быстро стала сбрасывать свою одежду, чтобы поскорее оказаться в одном с ним состоянии. Затем они слились воедино, касаясь друг друга губами, грудью, животами. Руки и ноги переплелись, пальцы двигались осторожно, нежно, изучающе.

— О, Бонни… Я и не подозревал…

— Сейчас я тебе покажу, милый…

— Сюда?..

— Да, милый сюда. И вот так… да, да, прекрасно…

— Ой, даже слишком…

— Даже слишком — и слишком мало…

Ее тело изогнулось, приподнялось, прижавшись к его телу. Клайд опустился на нее всей тяжестью, придавив к матрасу. Страсть пропитывала все их поры, наполняла собой все конечности, заставляла кровь сильнее биться в венах. В этом было нечто неотвратимое, темное, настойчивое, требовательное, не желающее более оставаться в потемках. Страсть рвалась наружу из темного потайного места в нем. Это была далекая мелодия с удивительными ритмами, только ей присущей гармонией. Все это постепенно наполняло его, проникало во все уголки — влажное и таинственное, нежное и неистовое, то, чему можно было научиться только в этой школе.

— Бонни!

— Милый…

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

— Бонни.

— Да, да…

— Я не могу…

— Не надо терпеть… Не надо… Отдай мне все… Выплесни… Дай мне… Милый… Дай мне все…

Он застонал, не отрывая своих губ от ее.

Потом Клайд стоял у окна и смотрел невидящим взглядом на улицу. На него снова и снова медленно накатывались теплые волны, и он нежился в этом тепле.

— Бонни, — тихо сказал он, не поворачивая головы.

— М-мм? — отозвалась с постели Бонни.

Она лежала голая, накрывшись простыней. Волосы спутались, падали на лицо, груди отяжелели… Настоящая женщина… Удовлетворенная… Наполненная…

Он в два шага подошел к кровати, растерянно развел руками.

— Все было правильно?.. Я все сделал как надо?

— Ты был прекрасен.

Он по-мальчишески обрадовался и от возбуждения стал заикаться.

— Нет, серьезно: все должно быть правильно. Это очень важно. Ты мне скажи, если что не так, потому что я тогда постараюсь исправиться. Научиться. Это очень важно.

Она привстала на локте. Ленивая улыбка озарила ее лицо, а глаза из-под полуприкрытых век лукаво поглядели на него.

— Ни с одной женщиной в мире так правильно не поступал еще мужчина. Ты самый правильный мужчина, самый настоящий.

— Нет, ты мне скажи, если что…

Она протянула к нему руки:

— Иди сюда, и все УСЛЫШИШЬ. Мы все обсудим.

Он так и поступил.

Без лишних слов.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Нет, это, правда, здорово.

Бланш покосилась на К.У., сидевшего за рулем, и отвернулась. Последний раз затянувшись сигарой, она выбросила окурок в окно.

— Я говорю, здорово, что мы едем вместе, — пояснил К.У. — А то мы никогда даже и не говорили, — продолжал К.У. в присущей ему открытой и дружелюбной манере. — Я слышал, что ты говорила Баку, Бонни, Клайду. У нас много общего.

Бланш заерзала на сиденье и уставилась на маленького круглого К.У. Может, он и прав. Может, у них, и правда, много общего. По крайней мере, он не похож ни на крутого Клайда, ни на вредную и бессердечную Бонни.

— Что ты имеешь в виду, под «много общего»? — осторожно спросила Бланш.

— Даже не знаю, — пожал плечами К.У. — Это я так сказал, для разговора…

Бланш почувствовала смутное разочарование. Ей так был необходим товарищ, тот, с кем можно было бы поговорить, кто мог бы понять ее проблемы. Внезапно ее охватил приступ раздражения.

— Притормози, — крикнула она. — Куда гонишь?

— Я и так ползу — сорок пять, не больше.

В Бланш нарастала тревога, а сегодня ей было особенно тяжело. Она закурила новую сигару, нервно затягиваясь и выпуская дым.

— Последнее время ты очень много куришь, — улыбнулся К.У.

— Ну и что?

— Ничего.

— О Боже! — Бланш обхватила голову свободной рукой и издала тяжкий вздох. Она закрыла глаза и попыталась перестать думать, попробовать забыть о том, где она и с кем и что с ней за это время случилось.

К.У. мельком взглянул на нее, потом снова перевел все внимание на дорогу. Его глазки засверкали. Ему в голову пришла одна неплохая мысль.

— Эй, Бланш! — окликнул он свою спутницу.

Она что-то промычала, но не обернулась в его сторону.

— У меня есть одна мысль.

— Какая? — устало отозвалась Бланш.

— Почему бы тебе не вернуться домой к твоему папаше?

Она вскинула голову и с новым интересом поглядела на К.У.

— Господи, если бы только я могла! — воскликнула она. — Если бы только я могла… Ума не приложу, как я позволила, чтобы все это случилось. Она повернулась так, чтобы лучше видеть водителя.

— Ты даже не представляешь себе, кто мой отец. Он проповедник.

— Вот это да! Я, и правда, не знал.

Бланш энергично закивала головой.

— Это сущая правда. Я дочь проповедника.

Ротик К.У. расплылся в улыбочке, которая на время словно застыла. Немного помолчав, он спросил:

— А к какой церкви принадлежит твой отец?

— Конечно, к баптистской, — Бланш дымила сигаретой вовсю. — И главное, он так хорошо относился к Баку, хотя он и знал, что тот сидел в тюрьме. Вот какой у меня папа. Он простил Бака, потому что тот оплатил свой долг перед обществом — отсидел срок.

— А мы Последователи Христа.

— Это так по-христиански. Любовь и прощение, и все такое прочее. Машина свернула вправо и остановилась. К.У. выключил мотор и терпеливо уставился на Бланш.

— Почему ты остановился? — удивилась он.

— Потому, что мы приехали. Вот закусочная.

— А! — протянула она и добавила с раздражением:

— Тогда давай вылезать.

Ресторанчик был длинным и узким, во всю длину зала тянулся длинный деревянный прилавок. Когда К.У. и Бланш вошли, в ресторанчике было всего несколько посетителей, среди них помощник шерифа в пыльной форме цвета хаки. Он машинально глянул на вошедших, но тотчас же потерял к ним интерес и снова уткнулся в свою тарелку. Бланш подошла к стойке, где принимались заказы, и сообщила, что хочет взять. Пока выполнялся заказ, Бланш стояла и нервно теребила сумочку. В двух шагах от нее застыл в своих размышлениях К.У., напрочь забывший об окружающих.

— Прошу, мэм, — раздался голос продавца. Он протягивал через стойку большой коричневый пакет.

— Послушай, К.У., — нервно сказала она. — Я забыла деньги, мне нечем заплатить. Дай мне, пожалуйста.

Шериф, не поднимая головы, покосился в сторону прилавка. Ох уж эти женщины, думал он, методично работая челюстями и прислушиваясь к сценке.

К.У. расстегнул пиджачок, чтобы вынуть деньги. Помощник шерифа перестал есть. Из кармана брюк К.У. отчетливо показалась рукоятка револьвера 38-го калибра. Полицейский опустил глаза. Когда он понял, что К.У. и Бланш удалились, то крикнул продавцу:

— Чарли! Чарли!

— Чего?

— Мне нужен телефон. Я хочу связаться с шерифом Смутом. Срочно!

Обед пошел всем явно на пользу. Еда не только утолила голод, но и успокоила взбаламученные нервы. Наступила темнота, и все были готовы отдаться сну. Все, кроме Бонни и Клайда. В каждом из них вновь пробудилось вожделение. Они были охвачены желанием, которое отказывалось угаснуть.

Спальня освещалась одной лишь настольной лампой. Бонни сидела на постели в ночной рубашке, поджав ноги, и нервно курила. Клайд сидел рядом в трусах, подперев голову рукой, в углу рта тлела сигарета, и он щурился от дыма.

— Ну давай, — потребовал он.

— Погоди, дай подумать. — Бонни зажмурила глаза. Вскоре она их снова открыла, и в них блуждал лукавый огонек.

— Ж, — сказала она.

— И, — отозвался Клайд, немного подумав.

— Л, — сказала Бонни.

— Еще Л, — сказал Клайд.

На лице Бонни отразилось недоумение. Она подумала и сказала:

— Что-то я не очень… А что там у тебя?

— Жиллет! — воскликнул Клайд.

— Жиллет! — насмешливо воскликнула Бонни. — Так он же пишется-то через одно Л!

— А черт!

Бонни снова рассмеялась, на этот раз весело и беззаботно.

— Ты опять проиграл. Третий раз подряд! Ты уже наполовину бол-ван! А я умн-ица!

— Может быть, — согласился Клайд, — только ты выглядишь как ске-лет, потому что у тебя на ребрах нет мяса!

С этими словами он обрушился на Бонни, тиская ее ребра. Она издала вопль и изогнулась, словно желая избавиться от его объятий.

— Перестань, Клайд. Перестань! Клайд! Клайд!

Но он и не думал отпускать ее, они стали барахтаться на кровати, дико хохоча. Теперь она уже щекотала его, и он весело смеялся. Они открыли для себя новую свободу в отношениях — тесную физическую близость, жаркую, удивительно интимную и в то же время совершенно невинную. Эта близость нарастала, усиливалась.

— Эй, вы, потише! Поспать нельзя человеку! — возопил К.У., вскочив с кресла на другом конце комнаты.

Бонни и Клайд оставили его протест без внимания. Они продолжали хихикать и барахтаться в постели. К.У. неодобрительно фыркнул и, взяв подушку, встал с кресла.

— С вами не отдохнешь, — пожаловался он. — Пойду посплю в машине, там по крайней мере никто не мешать не будет.

Он взял одеяло и, волоча его за собой, как шлейф, направился к двери, что вела в гараж. Но когда он поравнялся с окном, его вдруг залило ослепительным светом. К.У. заморгал и попятился.

— Какого черта! — начал он и осекся.

Клайд сел в постели. Он уже не смеялся. Он схватил брюки и крикнул:

— Это полиция!

Помощник шерифа, которого на свою беду встретили в ресторанчике Бланш, и К.У. не сидел сложа руки. Он порасспросил горожан, позвонил кому надо по телефону, наконец, методом исключения он вычислил этот мотель.

Шесть полицейских машин стояли на газоне вокруг двух домиков, населенных членами банды Барроу. В машинах было полно вооруженных полицейских. Четверо из них двинулись с револьверами в руках по газону. В их походке были опаска и напряжение, столь свойственные тем, кто бредет навстречу верной гибели. Они подкрались к домику, где спали Бланш и Бак. Один из них громко постучал:

— Открывайте, это полиция!

Бак и Бланш сели в кровати. Бак потянулся к своему револьверу, готовый бросить им вызов. Но Бланш выкинула руку и зажала ему ладонью рот, прежде чем он мог что-то крикнуть.

— Полиция и с гой стороны, — сказала она.

План сработал. Четверо вооруженных представителей закона шли по траве мимо гаража к домику Бонни и Клайда. Они были шагах в семи от двери, когда раздался звон стекла.

— Осторожно! — крикнул один из них, но было поздно.

Ночную тишину разорвал грохот выстрелов, и один полицейский рухнул на землю. Остальные поспешили укрыться.

В домике К.У. и Бонни заняли позицию у окон и методично стреляли по машинам, а полицейские спешно разбегались, занимая места в укрытии.

— Надо удирать отсюда, — кричал Клайд. — Иначе нам крышка! Я пробираюсь к машине.

— Давай! — крикнула в ответ Бонни, не прекращая стрельбы.

Еще двое атакующих рухнули на землю, а двое других успели укрыться. И вдруг ночь прорезал луч прожектора. Бонни прикрыла глаза ладонью.

— Это еще что такое? — крикнул К.У.

Бонни некоторое время вглядывалась из-под козырька, затем крикнула:

— Эти сволочи притащили броневик. Стреляй по прожектору, стреляй!

Она стреляла из двух револьверов, К.У. строчил из автомата Томпсона. Очередь пробила окно броневика, и машина резко свернула в сторону, когда тяжелораненный водитель упал на руль. При этом тяжестью тела он нажал на клаксон так, что ночь огласилась пронзительным воем — достойным аккомпанементом пальбы.

В гараже Клайд наладил автоматическую винтовку Браунинга и лишь потом подошел к двери, вздрагивавшей под ударами вонзившихся в нее пуль. Одним неуловимым движением он распахнул ее и выпустил серию выстрелов по огням. Затем он ринулся к машине и прыгнул в нее. Держа руль одной рукой, а второй винтовку и стреляя через открытое окно, он вывел машину из гаража на аллею.

Мимо свистели пули, но Клайд не прекращал отстреливаться. Дверь коттеджа распахнулась, на пороге показались Бонни и К.У., стреляя в темноту. Пригнувшись, они короткой перебежкой преодолели открытое пространство и прыгнули в машину.

— Где Бак и Бланш? — кричала Бонни.

— Мы едем без них? — вопил К.У.

Дверь второго коттеджа открылась, и на пороге показались Бланш и Бак, прикрываясь матрасом как щитом. В свободной руке Бака был револьвер, и Бак стрелял в полицейских.

— Бак! — проорал сквозь грохот Клайд. — Давай сюда!

Бак и Бланш пытались бежать, но матрас был тяжелый и мешал. Пули вонзались в матрас, и одна, пройдя через него, задела Бака. Он издал крик боли и упал. Не имея сил одна держать матрас, Бланш тоже упала.

— Бака ранило! — крикнул Клайд. — Я к нему!

— Тебя убьют! — крикнула Бонни.

Клайд выскочил и, пригнувшись, побежал к Баку. Пули свистели вслед, вырывая куски дерна. Клайд откинул матрас в сторону, поднял Бака и стал возвращаться к машине. Бланш следовала за ними, истошно вопя:

— Они убили Бака! Они убили его!

Грохот стоял оглушительный, и казалось невероятным, что можно уцелеть в этом огненном шквале.

Машина содрогалась от впивавшихся в нее пуль, но Клайду удалось завести мотор, и она вдруг прыгнула, рванув с места в карьер, словно перепуганный жеребец. Они еще не доехали до середины подъездной аллеи, а стрелка спидометра была уже на шестидесяти. Дорогу им преградил помощник шерифа с двустволкой.

Он отскочил из-под колес в самый последний момент, выстрелив в падении. Одна пуля пробила заднее стекло, превратив его в тысячу осколков. Бланш закрыла лицо руками и откинулась назад с криком:

— Ранили! Меня ранили!

Осколок стекла угодил ей в глаз. Что-то теплое и влажное потекло у нее между пальцев, и это заставило Бланш снова перейти на крик. Но никто из членов банды не обратил на ее стенания никакого внимания. Они стреляли по полицейским машинам, устремившимся в погоню. Их машина вылетела на шоссе, Клайд изо всех сил сжимал руль. В голове у Клайда творилась полная неразбериха. Он в одно и то же время пытался понять, как так случилось, что полиция их выследила, и старался найти выход, придумать план спасения.

Ему удалось увеличить разрыв между их машиной и преследователями. Стрельба прекратилась. Он подался вперед, крепко стиснув руль, вглядываясь в ночь, несущуюся навстречу. Он лихорадочно искал тот единственный путь, что привел бы к спасению.

В машине творилось нечто невообразимое. Бак, получив ранение в голову, стонал и метался, истекая кровью. Бланш, разрываясь между тревогой за мужа и своей собственной раной, истерически кричала, умоляла Клайда отвезти их в больницу, найти доктора.

— Он же твой брат, — умоляюще бормотала она. — Пожалуйста, спаси его, не дай ему умереть, Клайд!

К.У., сидел, содрогаясь от беззвучных рыданий, с автоматом на коленях.

— Замолчите! Все замолчите! — кричала Бонни.

Но никто не обращал внимания.

— Похоже, мы от них ушли, — сказал Клайд.

С тех пор, как они начали свой безумный бег, прошло с полчаса. В машине наступила относительная тишина, только Бак время от времени постанывал. Бланш, уткнув лицо в ладони, качалась из стороны в сторону, но стонать перестала.

— Надо пересесть в другую машину, — буркнул Клайд. — Так что разуйте глаза.

Они ехали по приятной улице какого-то пригорода мимо больших комфортабельных домов и молчали.

— Вон там, справа, — сказала Бонни, показывая на машину.

— К.У., сядь в нее и следуй за мной, — распорядился Клайд.

— Ладно.

Клайд притормозил, К.У. вылез и тотчас же залез в новенькую скоростную туристскую машину, на которую указал Клайд- Дав задний ход, он вывел ее на улицу и пристроился в хвост Клайду. Так они и ехали тандемом.

К.У. заплутал во времени. Он ехал один в украденном лимузине, плакал и бормотал какие-то ругательства, издавал стенания, жалобы. Он и не представлял, что все может обернуться вот так: стрельба, кровь, кошмар. Он не хотел, чтобы так получилось.

Клайд тоже. Лихость и веселье давным-давно исчезли из его жизни. Остался страх, ощущение загнанности, тупика. В груди горел костер, и он хотел одного: лечь под темным небом и вдыхать прохладный ночной воздух.

— Давай где-нибудь остановимся, — сказала Бонни. — Надо передохнуть. — Она посмотрела на заднее сиденье и сказала: — Бак тяжело ранен. Да и Бланш тоже.

Клайд что-то промычал в ответ. Они ехали по проселку и проезжали какие-то деревья. Это был, похоже, лес. За поворотом обнаружилось подобие поля. Луг, за которым начинался густой лес, — мирный, тихий сельский пейзаж.

— Здесь остановимся, — сказал Клайд.

Обе машины свернули с дороги, поехали по лугу, подпрыгивая на кочках, разрезая фарами темноту, словно выискивая что-то потерянное. Наконец, они остановились посредине луга. Затем медленно, нехотя, словно боясь лишиться спасительного укрытия, Бонни, Клайд и их партнеры вылезли из машин, помогая друг другу.

В свете фар они могли как следует разглядеть друг друга. Полуодетые, в пижамах, ночных рубашках, в поту и крови. Грязные, усталые. Лица, недавно еще такие молодые и свежие, были измождены и напуганы.

Клайд и К.У. вытащили Бака из машины и положили на траву. Клайд опустился на колени и осмотрел рану. Одного взгляда на пробоину в черепе было достаточно, чтобы понять: помочь Баку уже невозможно.

Бак что-то мычал, бормотал в полузабытьи. Бланш опустилась на колени и, все еще держась рукой за глаза, начала молиться с истерическим усердием.

— Господи, пожалуйста, помоги нам. Дорогой отец небесный, вызволи нас из этой жути, и Бак больше не совершит ничего плохого. Обещаю тебе, Господи, он будет примерным христианином…

Бонни отошла в сторону, мрачно глядя на эту сцену. К ней присоединился К.У. Он махнул в сторону Бака и сказал:

— У него нет шансов. Ему снесли полголовы.

— Заткнись, К.У., — отозвалась она.

И тут Бланш издал пронзительный вопль раненого зверя:

— Глаза! — верещала она. — Мои бедные глазки! Я ослепла!

Бонни подошла к машине и вернулась с темными очками. Она надела их на Бланш со словами:

— С тобой все будет в порядке.

— Пожалуйста! — голосила Бланш. — Отвезите нас к доктору. Вы должны это сделать! Мы погибнем!

Бонни выпрямилась и произнесла с безжалостной прямотой:

— Какой еще доктор? Надо выбираться из этой западни.

— Клайд! — возопила Бланш. — Отвези нас к доктору. Пожалуйста! Мы можем умереть!

— Нельзя, Бланш, — тихо отозвался тот. — Это слишком опасно.

— Он же твой брат!

Клайд посмотрел на Бака. Потом, словно окаменев, твердо произнес:

— Я не могу это сделать.

Бак зашевелился и попытался сесть. Он пробормотал:

— Брат, ты? Надо доктора… Доктора… — Он упал навзничь и потерял сознание.

Бланш снова стала раскачиваться взад и вперед в молитве, издавая в то же время странные стонущие звуки.

К.У. лег на траву, вдыхая сладкий луговой запах.

Бонни села на подножку одной из машин и уставилась в темноту, в черную ночь.

Клайд сидел рядом с братом. Он гладил его волосы и ждал, когда наступит смерть.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

День подкрадывался медленно. Но рассвело вдруг как-то сразу. Луг осветился, появилось серое пятно, окруженное темной каймой деревьев. Затем возникли силуэты двух машин — одна старая, такая же побитая, как и люди вокруг нее, другая новенькая, дорогая, мощная.

Небо на востоке совсем посветлело, и от этого стало светлее и на лугу. Деревья на опушке леса начали отбрасывать длинные тени.

Банда Барроу никак не реагировала на наступление нового дня. Бланш плакала — беззвучно и бесслезно. Клайд сидел, склонившись над Баком, поглаживая его изуродованную голову. К.У. лежал в траве, бесцельно срывая стебельки. Бонни стояла и курила, стараясь ни о чем не думать.

Вокруг была тишина.

Внезапно что-то зашевелилось среди деревьев. Среди черно-зеленых теней что-то забелело. Из леса вышел человек и, сложив руки рупором, крикнул:

— Сда-вай-тесь!

Эти три слога приплыли к Клайду и его партнерам медленно, словно покачиваясь на тихих волнах утреннего воздуха. Три совсем вроде бы не связанные слога. Клайду и всем остальным понадобилось время, чтобы понять смысл и определить источник этих звуков.

Затем тишина и спокойствие сгинули в суматошном лихорадочном движении. Клайд и его партнеры схватились за оружие, за револьверы. Открыли огонь. Стреляли по деревьям, по человеку в белом, который исчез так же неожиданно, как и появился, заставив их гадать, был ли он на самом деле или померещился.

Снова наступила тишина. Так был или не был этот человек? Не сыграло ли злую шутку их расстроенное воображение? Время как бы застыло.

— Убираемся отсюда! — крикнул Клайд.

Шквал огня! Выстрелы из винтовок и пистолетов.

Из-за каждого куста, дерева, поваленного бревна. Сплошные красные и белые вспышки. Началась яростная, безжалостная атака, цель которой — уничтожить банду Барроу раз и навсегда.

— Окружили! — крикнул К.У. — Они нас окружили!

— Их там человек двести! — простонала Бонни.

Она не намного ошибалась. Помощник шерифа в ресторанчике предупредил шерифа, а тот, в свою очередь, поднял на ноги всю полицию в округе, всех фермеров, у кого было ружье, всех лавочников, у кого имелась двустволка, всех мальчишек, у кого в доме нашелся дробовик. И все эти люди хотели одного — принять участие в уничтожении Бонни, Клайда и всех остальных. Это было событие, о котором потом можно будет вспоминать всю жизнь. Великая облава. Во имя закона и порядка они поливали зеленый луг свинцом. Все от мальчика до старика были исполнены решимости выполнить свой долг.

Для Клайда и его партнеров это было жутким сном — серым, невнятным кошмаром, где все двигалось, как в замедленной съемке. Мир рехнулся окончательно и бесповоротно. Пригибаясь, ползком, спотыкаясь, они ринулись к машине — к старой, испытанной в боях.

Бегство без оглядки оставалось единственным выходом. Остаться и принять бой было просто нелепо, равноценно самоубийству. Кое-как они залезли в машину. Клайд втащил туда Бака, который отчасти даже пришел в себя и, испуская протесты и ругательства, исполнился решимости выжить и выстоять.

Клайд сел за руль, дернул за переключатель скоростей, нажал на педаль. Машина рванулась к лесу, откуда раздался новый залп. Машина резко вильнула в сторону, подпрыгнула, словно взбесившееся существо, двинулась дальше, держа курс на большое дерево. Но перед ней оказался человек, вскинувший винтовку. Грянул выстрел, лобовое стекло разлетелось вдребезги. Клайд вскрикнул и правой рукой ухватился за левую. Между пальцами потекла кровь.

Машина, лишившись управления, по своей собственной инициативе медленно описала полукруг по полю и врезалась в пень. Она завыла, потом зачихала, мотор заглох, упала фара и отвалился бампер.

Старая машина скончалась.

Но банда Барроу еще жива. Еще не все потеряно. Под яркими лучами утреннего солнца сияла вторая машина, излучая силу и мощь.

— Пошли! — крикнул Клайд и ринулся к машине. — Уедем во второй!

— А получится? — выдохнула Бонни.

— Другого выхода нет.

Они бросились к ней бегом. К.У. поддерживал Бланш, Клайд Бака.

Люди в лесу поняли, что задумали их противники, потому что сразу поднялись крики:

— Нельзя дать им уехать! Огонь! По машине! Надо взять их.

Снова загремели выстрелы, пули безжалостно терзали красавец-лимузин. Во все стороны летела краска. Лопнула шина. Разбилась фара. Из окон вылетели стекла. Машина буквально развалилась на части. Это был расстрел, и он подействовал на нервы даже расстреливавших. Кое-кто перестал стрелять. Но не все. Одна пуля ударила в бензобак, потом вторая. Со свистом вверх взлетел столб огня. В оранжевом пламени гибла машина. Стрельба прекратилась. Посреди поля, недалеко от того места, где они провели ночь, выдохшиеся вконец Бланш и Бак прилегли за поваленным деревом. Клайд, Бонни и К.У. из последних сил бежали к опушке леса. Это был их последний шанс на избавление.

Из-за кустов и деревьев стали появляться вооруженные люди. С заряженными пистолетами, револьверами, винтовками, дробовиками, они приближались к Баку и Бланш. Они не собирались рисковать. Они подошли вплотную, двое схватили Бака, попытались поднять.

— Не надо! — крикнула Бланш. — Он умирает. Оставьте его в покое. Не надо!

Кто-то схватил и ее, но она вырвалась, спотыкаясь подошла к мужу, оттолкнула его конвоиров. Заботливо опустив его на землю, она забормотала:

— Не умирай, папочка, не умирай… не умирай…

Ее схватили, отпихнули в сторону, потом перевернули Бака на спину, чтобы получше рассмотреть знаменитого налетчика.

— Пустите его! — визжала Бланш. — Дайте ему спокойно умереть! Дайте ему спокойно умереть! — Она замолчала и тихо заплакала.

Полицейский, державший Бака, отпустил его. Тот упал на траву и скончался. Бланш издала тихий, скорбный стон и обмякла в руках державших ее мужчин.

Клайд, Бонни и К.У. добежали до леса. Они не остановились, оказавшись под прикрытием деревьев. Бонни казалось, что у нее лопнут легкие, ноги не слушались, но она не сдавалась. В любой момент могли появиться полицейские и открыть по ним огонь. Но никто не появлялся.

Они прошли через лес, перешли поле, оказались в сосновой рощице. За ней текла бурная речушка. Клайд стал первым спускаться по крутому берегу, потом Бонни. За ними в воду прыгнул К.У. Они были на середине речушки по грудь в воде, когда появился помощник шерифа. Не говоря лишних слов, он прицелился и выстрелил, и Бонни получила пулю в плечо. Пуля ударила со страшной обжигающей силой, и Бонни, вскрикнув, упала в воду. Никогда до этого ей не приходилось испытывать такую боль, и ее крик стал криком испуганного животного.

Клайд обернулся, увидел противника, выстрелил, тот упал замертво. Первым добрался до Бонни К.У. и дотащил ее до другого берега. Выбравшись из воды, они углубились в кукурузное поле, скрылись среди высоких стеблей.

— Вперед, — бормотал Клайд.

— Мне надо отдохнуть, — говорила Бонни. — Вы давайте… идите… без меня…

Они сделали еще несколько шагов и остановились. Клайд вгляделся и объявил:

— Там ферма… Может, найдется машина… Обязательно… Подождите здесь.

Он двинулся вперед, уже на автопилоте, его несли силы, о существовании которых он прежде не подозревал. Подойдя ближе к дому, он увидел на подъездной аллее машину. Неуверенными, спотыкающимися шагами он двинулся к ней, сжимая в руке револьвер и надеясь, что никто не увидит его, никто не выйдет навстречу, чтобы помешать…

Надежды его оправдались. Он сел на переднее сиденье, за руль, завел мотор, потом двинул машину к полю, к товарищам. Ничто не могло теперь его остановить. Ничто и никто. Он затормозил возле Бонни и К.У. и вылез.

— Помоги мне, К.У., — сказал он. — Мы с Бонни поедем сзади. А поведешь машину ты.

К.У. пожевал нижнюю губу и сказал:

— Ладно, Клайд.

— Надо убираться отсюда.

К.У. с непривычно сосредоточенным лицом подался вперед, словно хотел придать машине больше скорости. Он был грязный, с голой грудью и заплывшими глазами. Время утратило для него всякий смысл, и он не мог взять в толк, давно ли ведет машину. На заднем сиденье лежал в полузабытьи с кровоточащей раной в руке Клайд Барроу. Рядом с ним была Бонни Паркер с перевязанным кое-как плечом. Она урывками дремала.

Наконец, Клайд вышел из забытья, сел прямо и уставился на затылок К.У.

— Где мы сейчас? — спросил он водителя.

— Точно не знаю.

— А который час?

— И этого не могу сказать. Я даже не знаю, какой сейчас день.

— Вперед, К.У., — сказал Клайд, и в голосе его вновь послышались старые властные нотки. — Надо найти безопасное место и отдохнуть.

К.У. вытянул губы в ниточку и сказал сухо:

— Я еду домой, на отцовскую ферму.

Клайд попытался что-то сказать, передумал, а мгновение спустя снова откинулся на спинку — он потерял сознание.

Начало смеркаться. Машина прыгала по проселку. К.У. сильно нервничал. Бонни и Клайд оказались в плохой форме, и без доктора, похоже, им было не обойтись. К.У. молил Бога, чтобы довезти их живыми до фермы отца.

Тут-то он заприметил маленький лагерь Оки[3] у озерца. Горел костер, а вокруг него сгрудились несколько «фордов» модели Т и пикапов, груженных всякой домашней утварью. Кочевники сидели вокруг костра, женщины готовили ужин.

К.У. притормозил и свернул к лагерю. Тотчас же к нему повернулись лица собравшихся — в основном старые изможденные лица людей, в прошлом потерпевших сокрушительное поражение и больше не веривших в будущее. Они смотрели на приближающегося к ним К.У. без особого дружелюбия.

К.У. нервно почесал нос и спросил:

— У вас водички не найдется?

Какое-то время стояло молчание. Потом один из мужчин постарше хмыкнул и, зачерпнув из ведра, подал ему кружку воды. Он подошел к К.У., подозрительно оглядывая его и не давая кружку, хотя тот и протянул руку.

— Кто такой, парень? — спросил старик с кружкой. В его голосе не было враждебности, только обеспокоенность человека, желающего знать, что к чему в этом мире.

— Меня зовут Мосс. К.У.Мосс.

Это, похоже, удовлетворило спросившего. Он протянул кружку К.У. Тот поспешно схватил ее и выпил залпом. Так быстро, что поперхнулся и начал кашлять.

Главный Оки подошел к машине, обошел ее, заглянул на заднее сиденье, потом сказал чуть ли не с благоговением:

— Эго Бонни Паркер и Клайд Барроу.

Он словно застыл, изучая Бонни и Клайда. К машине потихоньку приблизились и остальные. Бонни сидела, держась за раненое плечо, не обращая внимания на собравшихся. Из толпы вышла женщина и вскоре вернулась с плошкой супа. Она подала ее К.У. Тот взял, поблагодарил и начал жадно пить.

Увидев, что Клайд зашевелился, один из мужчин зажег сигарету и, протянув руку в окно, осторожно, словно боясь причинить новую боль раненому, вставил ее Клайду в рот. Она так и осталась тлеть, зажатая губами раненого. У Клайда не было сил затянуться.

К.У. допил суп и, вернув плошку женщине, еще раз поблагодарил ее. Он сел в машину, завел мотор.

Мужчины, женщины и дети стали отходить назад. Клайд посмотрел на них. Ему удалось чуть заметно кивнуть головой. Это было выражением признательности, тем проявлением благодарности, на какое он только оказался способен. Машина снова выехала на дорогу и поехала дальше.

Маленький мальчик дернул отца за штанину и спросил:

— Па, а кто это приезжал?

— Бонни и Клайд, — тихо ответил отец. — Они грабят банки.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Маленькая ферма находилось в нескольких милях от города Аркадия, в штате Луизиана. Дом, амбар, сарай были старыми, покосившимися.

Но К.У. не мешала темнота. Он без труда нашел проселок, который вел от шоссе к отцовской ферме. К.У. уверенно вел машину по извилистой дороге, осторожно объезжая рытвины и ухабы, чтобы не потревожить Бонни и Клайда. Подъехав к дому, он нажал на клаксон один раз, другой. Он прекрасно помнил, как крепко спал его отец.

Прошла долгая минута. Потом на крыльце зажегся фонарь — тусклый желтый шар, и в освещенный круг вышел человек. Прищурившись, он вглядывался в темноту. Это была увеличенная и постаревшая копия К.У. Коренастый, располневший мужчина с лысиной, окаймленной седыми взъерошенными волосами.

— Кто там? — крикнул он. В голосе сочетались холод и неуверенность. — Кто там? — повторил он.

— Пап, это я! — крикнул К.У.

Айвен Мосс подошел к краю крыльца и снова крикнул:

— Кто там?

К.У. выбрался из машины, зябко передергивая голыми плечами от ночной прохлады.

— Это я, К.У. Кларенс.

— Кларенс? — переспросил Айвен Мосс.

Он спустился по ступенькам и неуклюжей походкой двинулся к сыну. Они заключили друг друга в объятия. Айвен похлопал сына по спине и отступил на шаг.

— Рад видеть тебя, сын. Хорошо, что ты вернулся. Ты мне очень пригодишься, я без помощника как без рук.

Вдруг его лицо исказила недовольная гримаса: в свете фонаря он что-то увидел.

— Что это у тебя тут? — злобно буркнул он.

— Где? — не понял К.У.

Айвен указал пальцем на грудь К.У.

— Вот это. Что это за картинка? — в голосе Айвена безошибочно угадывалось отвращение, на губах появилась презрительная усмешка.

Ротик К.У. тоже искривился, и он погладил себя по груди.

— Это татуировка, папа. Я тебе потом все расскажу. Мои друзья в машине… они ранены. Помоги отвести их в дом.

Айвен коротко поглядел на сына, потом подошел к машине. Он пристально посмотрел на Бонни и Клайда на заднем сиденье. Когда он обернулся, его круглое лицо было сосредоточенно-раздумчивым.

— Господи, что с ними стряслось? Ты попал в беду?

— Да. Это Клайд Барроу и Бонни Паркер. — Айвен поднял брови, но промолчал, а К.У. продолжал. — Нас чуть не поубивали. Они тяжело ранены. Давай отведем их в дом.

Айвен медлил.

— Зачем ты привез их сюда? А если узнает полиция, тогда что?..

— Куда же мне было их везти? Некуда. Ладно, папа. Потом… Они ранены.

Айвен издал звук, означавший согласие. Он вытащил из машины Клайда и повел его, спотыкающегося, к дому. К.У. стал помогать Бонни. Айвен поглядел на сына и выругался. В свете фонаря было видно, что он ошарашен.

— Зачем ты так пометил себя, Кларенс? Зачем тебе эта татуировка? Зачем ты совершил эту глупость?

— Ладно тебе, па, — мотнул головой К.У.

— Я тебе задал вопрос.

— Потом, папа, — сказал К.У. очень тихо. — Пойдем. Открой дверь.

Офис шерифа в городе Декстер, штат Айова, ничем не отличался от других полицейских участков. Обычная комната: стол с дубовой столешницей, несколько жестких стульев. Одна дверь выходила не улицу, другая в коридор, где были камеры. У одной из стен стоял запертый шкаф с ружьями, над столом висела лицензия шерифа в рамке.

Шериф был пузатым, с мешками под глазами, с испещренным красными прожилками носом картошкой. Он сидел, закинув ноги на стол, а рядом с ним стоял приземистый, мрачный помощник. Они читали газету, где описывалась перестрелка с бандой Барроу. Были там и фотографии, среди них и снимок убитого Бака Барроу.

— Гляди, — говорил помощник шерифа, тыкая в газету пальцем. — Я был среди тех, кто брал банду. Вон там. Видишь? Я сразу за Джеком Бойдом.

— Точно, точно. Это что ли ты, Билли?

— Можно я вырежу снимок, шеф?

— Ну, конечно. Давай, валяй!

Шериф передал газету помощнику, и тот аккуратно вырезал фотографию, сложил в несколько раз и сунул в бумажник.

— Никак не могу взять в толк, как это мы упустили остальных, — пожаловался Билли.

— Ох уж этот Клайд Барроу, — сочувственно покивал головой его шеф. — Это же черт знает что за бестия. Похоже, он просто неуловим — и он, и эта самая его Бонни.

У Билли вдруг сделался отсутствующий взгляд, он словно углубился в себя.

— Да уж, — с досадой пробормотал он, — может, этому техасскому парню удастся их сцапать. Я говорю про Фрэнка Хаммера. Если уж ему не обломится, тогда во всей Америке не найдется человек, который способен их остановить.

— Да уж. Ты слыхал, что этот Хаммер уволился из рейнджеров, потому что губернатором Техаса стала женщина? Сказал, что не будет подчиняться никаким бабам.

— И правильно сделал, — буркнул Билли. — Я бы тоже уволился. Этот парень прав на все сто. Сколько он, кстати, подстрелил на своем веку?

— Говорят, шестьдесят пять человек.

— Вот сукин сын! — с восхищением сказал Билли.

Входная дверь распахнулась, и в комнату вошел высокий человек в хаки. У него были дальнозоркие голубые глаза и густые усы. За его притворным спокойствием чувствовалось какое-то неистовство. Большая рука опустилась к бедру, на рукоятку кольта 45-го калибра, и он уставился на двух представителей закона с явной снисходительностью.

Это был тот самый человек, который, попав в руки банды Клайда Барроу и его друзей, подвергся личному и публичному оскорблению. Тот, кого они оставили скованным наручниками в лодке посредине озера, тот, кто дал себе страшную клятву отомстить обидчикам и посвятил этому все свое существование. Он обратился к шерифу и его помощнику ровным учтивым тоном, но за всем этим безошибочно угадывалось презрение к полиции.

— Прошу прощения, это шериф Смут?

— Да, — сказал шериф. — Смут это я. Чем могу быть полезен?

Высокий пришелец смерил его холодным взглядом и счел, что тот заслуживает особого уважения.

— Я Фрэнк Хаммер, — объявил он.

Айвен Мосс шел по тропинке от дома к почтовому ящику у дороги. Его грязная голубая рубашка выбилась из брюк, рукава ее были закатаны, открывая загорелые мускулистые руки, брюки сидели мешком. Он шел, низко опустив голову, словно задумавшись, и однажды коротко оглянулся на дом, на крыльце которого сидели Бонни, Клайд и К.У.

Они быстро идут на поправку, размышлял Мосс, и скоро, похоже, опять двинутся в путь-дорогу. Они приехали сюда меньше чем неделю назад, но теперь, хоть и по-прежнему были в бинтах, явно окрепли.

Они сильно отличались от других. В них было нечто не понятное Айвену, не поддававшееся его пониманию — какая-то чистая сущность, словно им удалось избавиться от всего наносного, лишнего, что так тяготило его самого. Лицо Бонни без косметики было худым, аскетичным, проясненным. Клайд же, словно набравшись силы от земли, к которой прикоснулся, утратил былую напряженность, снова стал собой.

В почтовом ящике была только местная газета, выходившая раз в неделю. Айвен вынул ее и раскрыл, уже вернувшись на крыльцо.

— Прочти вслух, папа, — сказал К.У.

— Да, — лениво отозвался Клайд, — что там они о нас пишут?

— Вот, — сказал Айвен Мосс. — Банда Барроу пробивается через самое большое окружение.

— Хороший заголовок, — усмехнулся Клайд.

Айвен тоже хмыкнул и продолжил чтение:

— Они пробились через окружение, заявил шериф Смут.

— Смут! — захохотал Клайд, весело хлопая себя по бедру. — Хорошая фамилия, ничего не скажешь! — Он взял газету из рук Айвена. — Ну-ка, ну-ка, — забормотал он, и на лице его появилась широкая улыбка. — Ты только послушай, Бонни, что они пишут на первой полосе! Послушай… Как сквозь землю провалились Бонни, Клайд и третий неопознанный участник. Это ты, К.У. — Полицейские Аойвы были удивлены невероятным исчезновением блуждающей банды — Клайда Барроу и его подруги желтоволосой Бонни Паркер…

Бонни задумчиво потрогала волосы и промолчала.

— Да уж, — саркастически заметил Клайд. — Мы просто расправили крылышки, поднялись в воздух и улетели. — Он рассмеялся — слишком быстро, слишком громко. — Каково, Бонни?! Мы с тобой попали на первую полосу! Здорово, да?

К.У. весело хлопал в ладоши.

— Представляешь, папа, какие знаменитости у тебя в гостях! Неплохо, да?

Айвен Мосс начертил носком ботинка какую-то фигуру на досках веранды и изобразил на своем широком лице услужливую улыбку.

— Ну да, конечно. Это фантастика! Большая честь…

У Клайда от этого совсем улучшилось настроение, и, откинувшись на спинку стула, он произнес:

— Вот что я скажу вам, мистер Мосс. Вы оказали нам гостеприимство, и я хочу заплатить вам сорок долларов. Идет?

Айвен энергично потряс своей круглой, как мяч, головой:

— Нет, нет, мистер Барроу, не надо мне ваших денег. Честное слово, не надо. Я очень рад, что вы оказали мне честь… Да, да. Друзья Кларенса — мои друзья. Имейте в виду.

— Ну, как знаете, — отозвался Клайд, охотно принимая комплимент. Он снова углубился в газету и стал читать вслух: — Полиция заносит в свой актив поимку Бланш Барроу и убийство Бака Барроу, который скончался после того, когда его брат Клайд сбежал.

Радостное выражение сразу же исчезло с лица Клайда. Он вскочил на ноги в досаде и обиде. Лицо его вытянулось, губы сжались.

— Сбежал? Что они хотят этим сказать? А что еще я мог сделать?

— Ну конечно, Клайд, у тебя не было другого выхода, — отозвалась Бонни. — Не волнуйся!

— Мерзавцы! Он уже успел умереть к тому времени. Уже умер! И они это прекрасно знали!

— Ну да, Клайд. Он уже успел умереть.

— Я ничем., не мог ему помочь, — продолжал неистовствовать Клайд. — Бак был моим братом, самым близким человеком. Я бы ни за что не оставил его, если бы у него был хоть один-единст-венный шанс.

— Не волнуйся, милый. Зачем так волноваться из-за какой-то дурацкой статейки?

— Сбежал… — бормотал Клайд, глядя вдаль, на поле… — Сбежал! Им ли не знать…

К.У. встал, потянулся и сказал:

— Ну что, папа, может, поедим?

— Пожалуй, — неохотно отозвался Айвен. Он не хотел пропустить ничего из того, что говорили его гости. — Ну как насчет немного подкрепиться, друзья?

— Потом, мистер Мосс, — сказала Бонни.

— Хорошо, — отозвался тот. — Когда проголодаетесь, то дайте знать. Все, что у меня есть, мисс Бонни, — в вашем распоряжении. Для вас и Клайда мне ничего не жалко. Пошли, Кларенс.

Они вошли в дом. Когда они оказались на кухне и их не могли услышать с улицы, Айвен обернулся к сыну, побагровев от злости и презрения.

— Как же ты им такое позволил? — рявкнул он.

— Чего? — не понял сын.

— Чего, чего! Как ты позволил им сделать тебе эту татуировку?! — яростно говорил Айвен. — Он ткнул сыну в грудь толстым пальцем и прошипел: — Это же просто идиотизм!

К.У. посмотрел на свою грудь, где прихотливым узором распустились красные и синие сердца и стрелы, цветы, ленты, птицы, — все то, что помогла ему выбрать Бонни в салоне, где делали татуировки. Ему тогда это понравилось. Да и теперь он не видел в этом ничего плохого.

— По-моему, здорово, — сказал К.У., помолчав.

— Черт-те что! Ты выглядишь, как какая-то шваль. Разукрасили, к чертям собачьим. Шваль и дешевка.

К.У. покраснел и сказал:

— А Бонни говорит, что получилось красиво.

— Бонни! — фыркнул Айвен. Все его презрение, вся его злость выразилась в этом коротком слове. — Что она понимает. Она сама дешевка. Да и Клайд тоже хорош. Два сапога пара. Ты только посмотри, что они с тобой сделали, а о тебе ни слова в газетах. Там даже не сказано, что ты с ними тоже был. Ты просто ноль. Человек, личность которого, видите ли, не удалось установить. Никто! Ты, значит, годишься, чтобы им помогать, годишься, чтобы тебя можно было разрисовать, но назвать тебя по имени — Боже упаси! Ни разу о тебе ни полслова!

— Но папа…

— Я рад, что твоя бедная мать не дожила до этого позора, — проговорил Айвен дрожащим от волнения голосом и презрительно отвернулся.

К.У. посмотрел на свою грудь и, сделав гримасу, сказал:

— Не знаю, что тут такого плохого…

На крыльце по-прежнему сидел Клайд. Он глядел в газету, страдальчески наморщив лоб. Бонни, сидевшей рядом, стало его жалко.

— Как ты себя чувствуешь, милый? — заботливым тоном осведомилась она.

— Все в порядке, — отвечал он. — Гораздо лучше. — Он еще раз поглядел на крупные буквы заголовка и сказал: — Такие дела, Бонни. Как ни верти, а мы добились своего. О нас заговорили все! Вся Америка теперь знает, кто мы такие.

— Да, да, — подхватила Бонни, но энтузиазм ее быстро угас. — Но я устала грабить банки, — вдруг призналась она.

— Я тоже, — отозвался Клайд.

Она с удивлением поглядела на него. В его интонациях было очень немного согласия. Даже теперь он словно блуждал в каком-то совсем особом мире.

— Клайд, ну о чем ты думаешь?

Ее вопрос вернул его на землю. Глаза загорелись, лицо оживилось, на губах заиграла его быстрая улыбочка.

— У меня возникла идея, Бонни! Отличная идея! Гляди! — он протянул ей газету и ткнул пальцем в фотографию внизу страницы. — Бонни увидела строгого седоволосого старика с пронзительными глазами. — Ты знаешь, кто это?

— Нет.

Клайд откинулся на спинку стула. Он смаковал свой план, радовался ему, как ребенок новой игрушке, и, медленно выпуская слово за словом, чтобы от души насладиться производимым эффектом, произнес:

— Это Флойд У. Симмонс. Король пшеницы, кукурузы и всего прочего. Стоит миллион. В газете пишут, что каждое воскресенье он встает в шесть утра и играет в гольф. На поле возле Форт Уорта. Такие дела… И вот в одно воскресное утро, когда он подойдет к пятой лунке, он увидит большой черный «седан», а в нем сидим мы…

— Ты хочешь поработать его кэдди[4] — с короткой усмешкой осведомилась Бонни.

— Я хочу его похитить, — отвечал Клайд, пристально посмотрев на нее.

Смысл его слов не сразу дошел до Бонни. Она помолчала, затем внутренне напряглась и сказала:

— Это безумие.

— Милая, это проще простого, — отмахнулся от ее сомнений Клайд. — Пару дней мы будем принимать его в гостях, а за это он, глядишь, подарит нам тысяч двадцать-двадцать пять. Когда полиция зашевелится, мы будем уже в доброй старой Мексике, вольные как ветер.

— Когда ты хочешь этим заняться?

— Сразу же, как только поправимся.

Бонни еще раз посмотрела на портрет Фреда У. Симмонса.

— Боюсь, что гость из него получится не самый приятный, — пробормотала она.

Комната была белой и светлой. Она ничем не отличалась от любой другой больничной палаты, если не считать оплетенной проволокой стеклянной двери и решеток на окнах. Но эти меры предосторожности не пугали Бланш Барроу. Если бы не запах дезинфектантов, она бы не догадалась, что находится в больнице. На глазах у нее была толстая повязка, и со дня ранения она ничего не видела. Она неподвижно застыла на стуле с прямой спинкой, сложив руки на коленях, аккуратно составив ступни ног. На другом стуле сзади сидела медсестра, но они разговаривали очень редко.

Бланш не отреагировала на щелчок замка, на то, что открылась дверь в палату. Вошел человек в хаки, Фрэнк Хаммер, и жестом руки велел медсестре удалиться. Она подчинилась. Он бесшумно подошел вплотную к Бланш. Только тут она почувствовала его присутствие.

— Кто это? — пробормотала она.

— Бланш Барроу? — мягко осведомился он.

От этих слов ей вдруг стало не по себе, словно в ее темный мир проникло какое-то коварное и враждебное существо. Она привстала на стуле, но потом обмякла и снова села.

— Кто это? — снова спросила она. — Что вы от меня хотите? Сестра! Где сестра?

— Ее здесь нет. Но вам нечего бояться. Я вам не сделаю ничего плохого.

Она медленно, тяжело вздохнула, и плечи ее опустились, а голова подалась вперед.

— Ваш муж умер, — монотонным голосом сообщил он.

— Знаю, — безучастно отозвалась Бланш.

— А вас отправят в тюрьму.

— Знаю.

— Если вы готовы помочь, вам пойдут навстречу. Расскажите нам все, что вы знаете. Где остальные? Где Клайд и Бонни?

— Не знаю. Честное слово, не знаю.

— Как вы с ними связывались? Как оказались в их банде?

— Я не хотела, честное слово, я не хотела. Бак сказал, что мы просто нанесем им визит, мы не собирались ни грабить, ни убивать. Потом мы отправились в Джоплин, и вдруг ни с того ни с сего они начали стрелять… — В ее голосе появились истерические интонации, а голова чуть поднялась. — Это было ужасно! Выстрелы! Пули! И мы спаслись бегством. Господи, до чего я напугалась! И с тех пор мы не знали ни минуты покоя. Мы были все время в пути. В бегах. Я хотела, чтобы мы это бросили. Я умоляла их бросить это. Но Бак, Клайд, Бонни и К.У. меня не слушали.

— Расскажите мне про К.У. — Фрэнк Хаммер подался вперед. — Кто он такой? Как его фамилия?

— Мосс, — сказала она. — К.У. Мосс.

Когда Фрэнк Хаммер шел к двери, на его лице появилось нечто, отдаленно напоминавшее улыбку.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ливень бушевал вовсю, словно вознамерившись устроить потоп на ферме Айвена Мосса. Дождь не прекращался три дня, и Бонни с Клайдом затосковали. Им обрыдло заточение в четырех стенах, им обрыдло общество Айвена Мосса и К.У., им обрыдло быть наедине с самими собой.

Клайд сидел, глядел куда-то вдаль и редко нарушал молчание. Бонни отыскала свою старую черную тетрадку и что-то в ней писала.

— Что ты сочиняешь? — спросил ее К.У.

— Время покажет, — загадочно ответила Бонни.

— Ну ладно, — сердито отозвался К.У., — скажи, что там у тебя в тетрадке.

Бонни подняла голову и уставилась на него. Молча, она вышла из дома на веранду. Над домом низко нависли тучи, и дождь лупил вовсю, похоже, не собираясь прекращаться никогда. Бонни почувствовала прилив странного беспокойства, ощущение того, что где-то там есть другая жизнь — полная, сулящая исполнение всех ее желаний. Ее взгляд упал на машину, стоявшую на дорожке, и ей захотелось сесть в нее и мчаться куда-нибудь, где она еще не была и где могли бы стать явью все ее мечты.

Она сунула тетрадку под кофточку, чтобы не замочить, бегом бросилась к машине и забралась на заднее сиденье. Весело смеясь, она вытерла воду с лица и откинула назад волосы. Она успела промокнуть насквозь. На полу валялось старое армейское одеяло, и Бонни завернулась в него. Она почувствовала сразу же тепло и уют. Ей показалось, что она дома. Она вынула тетрадку и стала перечитывать написанное, время от времени внося какие-то исправления.

Десять минут спустя входная дверь дома отворилась, и на улицу выбежал Клайд. Еще через несколько секунд он нырнул в машину. Он был промокший и суровый, но не злился. Он стряхнул с себя капли дождя, как собака воду, вынул из кармана пачку печенья и протянул Бонни. Она взяла одно и стала медленно жевать.

— Вкусно, — заметил Клайд, тоже жуя.

— Угу.

— Хочешь еще?

— Нет, спасибо.

Он огляделся, потом сказал:

— А что, очень даже уютно! Машина, конечно, не самая шикарная, но, когда на улице дождь, здесь так уютно, да?

— Мы много времени провели в машинах, но так никуда и не приехали, — грустно заметила Бонни.

Клайд нахмурился, отвернулся, но вскоре лицо его осветилось.

— Как-то я купил газету — там была твоя фотография. Но теперь ты выглядишь совсем по-другому.

Клайд был прав. Бонни тоже это понимала. В ней появилась какая-то хрупкость, словно все защитные приспособления вдруг рухнули, а вокруг глаз появились морщинки, и в углах рта обозначились складки. Бледно-голубые глаза казались спокойными и глубокими. Без косметики Бонни выглядела моложе, свежее.

Она снова углубилась в тетрадку. Клайд сдерживал любопытство, но несколько минут спустя все же спросил:

— Что ты там строчишь?

Бонни что-то исправила, вписала слово, потом нехотя оторвалась от работы.

— Пишу стихи о нас с тобой, Клайд, — сказала она без тени юмора. — Это наша с тобой история.

Клайд выпрямился, поправил перевязь, глаза его заблестели. О них стихи. О нем! История их жизни! Его губы сами собой сложились в улыбку.

— Ну что ж, Бонни, — начал он нарочито равнодушным тоном, — а это, пожалуй, стоит послушать. Прочитай-ка!

— Дай-ка допишу строчку, — Бонни что-то записала карандашом, потом поглядела на Клайда. — Тут еще надо поработать. И я пару раз должна перечитать все это сама, чтобы поправить то, что вышло плохо.

— Так, так, — отозвался он, пропустив мимо ушей эту реплику. — Давай, читай вслух.

Бонни глубоко вздохнула и начала:

— История Бонни и Клайда.

Она искоса поглядела на Клайда, а он ободряюще улыбнулся. Бонни продолжила:

Все знают о том, кто был Джесси Джеймс.

О жизни его и смерти.

Но история Бонни и Клайда ничуть

Не хуже, уж вы мне поверьте.

Бонни и Клайд, сказать не в укор,

Бандиты, и грабят банки.

И тех, кто пошел им наперекор,

В могиле гниют останки.

Да, Бонни и Клайд стреляют в людей.

Это не нравится вам?

Но Клайда мне довелось узнать,

Когда он был честен и прям.

Но люди шерифа схватили его

И бросили за решетку.

Тогда-то Клайд и сказал: «Ничего!

Мерзавцы мне спляшут чечетку!»

Путь Бонни и Клайда извилист и крут,

Назад им уже не податься.

Они сами выбрали этот маршрут.

Удел их — идти и сражаться.

Бонни замолчала и посмотрела на Клайда. Ей показалось, что глаза его подернулись тонкой пеленой. Он вдруг повел плечами и сделал попытку сосредоточиться на происходящем вокруг, вернуться в настоящее.

— Читай дальше, — чуть слышно прошептал он. — Давай.

— Все, — тихо ответила Бонни. — Больше я не написала.

— Это конец?

— Нет, просто мне еще надо поработать.

— Так напиши! — быстро и повелительно произнес он. — А когда ты напишешь, знаешь, что я сделаю?

Она молча покачала головой.

— Ну, что?

— Я пошлю это полицейским. Пусть они знают правду. Это напечатают во всех газетах. Пусть знает вся страна. Дописывай, Бонни, и поскорей.

Когда Бонни закончила, Клайд отправил стихи в полицию, и, наконец, они попали в руки Фрэнка Хаммера. Он сидел за столом в полицейском участке и с интересом читал:

Дорога все уже, все круче,

Темнее, не видно ни зги.

Увы, не видать им свободы,

Но пусть не ликуют враги.

Хаммер подергал себя за ус. Он уж постарается сделать так, чтобы они не увидели свободы. Он положит на это жизнь. Он снова углубился в чтение.

От рака одни умирают,

Других убивает испуг,

Но Бонни и Клайда, похоже,

Погубит свинцовый недуг.

К Хаммеру подошел полицейский в форме и спросил:

— Ну что, нравится?

— Вполне, — отозвался Хаммер и, постучав по листку крепким пальцем, сказал: — Пусть это напечатают в газетах. Пусть все узнают о Клайде Барроу и Бонни Паркер. Так будет лучше. — И помолчав, добавил: — Очень скоро все то, что тут написано, сбудется.

День выдался солнечный. Клайд выбежал из дома и вприпрыжку понесся к почтовому ящику. Там была газета. Он быстро извлек ее й на первой же странице увидел стихи Бонни. Они были обведены рамочкой, чтобы сразу же броситься в глаза. Клайд ринулся назад, и на его ликующие крики высыпали все его обитатели. Клайд сунул газету Бонни и срывающимся от нетерпения голосом попросил:

— Читай, солнышко! Читай!

Бонни не заставила себя долго упрашивать.

Конец у ее стихов был такой.

Даже если они вдруг завяжут,

Дом снимут, пройдет день другой,

И разбудит ночью округу

Полиция дикой стрельбой.

Однажды их гады обложат —

И раскаленный свинец

Их рядышком наземь уложит…

Одним ликование,

Другим огорчение,

Но Бонни и Клайду — конец.

Закончив читать, Бонни выжидательно посмотрела на своих слушателей. Некоторое время ответом ей была лишь напряженная тишина. Затем Клайд словно ожил и издал торжествующий вопль.

— Черт! — крикнул он. — Это же все про меня!

Он стоял с разинутым ртом, и в его глазах светились удивление и радость. Казалось, он вот-вот разразится гомерическим хохотом, который пока никак не мог вырваться из его груди.

— Это я! — повторил он, хлопнув в ладоши. — Обо мне написаны стихи. Ну дела!

Бонни засмеялась. Она не ожидала, что эта публикация так поразит Клайда. Ее охватило чувство большой удачи.

В его груди заклокотал, наконец, смех, вырвался наружу, и Клайд смеялся, смеялся до слез, не зная, как остановиться.

— Обо мне написаны стихи!

— Все знают, кто был Джесси Джеймс! А теперь послушайте про Клайда Барроу! Про Клайда Барроу. Клайд Барроу…

Бонни теперь тоже смеялась — звонко, раскованно, словно купаясь в теплом море радости. Она испытывала новое, удивительное воодушевление, а с ним и необъяснимую уверенность.

Он повернулся и закружился, словно танцуя с невидимой партнершей, потом схватил Бонни на руки, кружился, раскачивая ее из стороны в сторону, приговаривая:

— Бонни! Наверное, ты сводила с ума всех парней, когда работала в своем кафе.

Он поставил ее на землю и рассмеялся, увидев, как она смахивает слезы. Он снова закружился в своем танце — молодость бурлила в его теле, не зная, как лучше выразить себя.

— Клайд, Клайд! Ох уж этот Клайд! — бормотала он.

Снова его руки сомкнулись вокруг нее, снова он подхватил Бонни и стал раскачивать.

— Бонни! Поэма о Бонни и Клайде! — воскликнул он.

— Баллада, — поправила она.

— Ну, баллада. Ты здорово рассказала про нас. Просто потрясающе. Ты самое настоящее чудо. Чудо из чудес.

Он притянул ее к себе, и их губы соприкоснулись. Но до этого Клайд успел испустить еще один торжествующий вопль. Не переставая смеяться, они поцеловались. Тела их напряглись, губы встретились, смех сменился стоном.

Они еле-еле добрались до своей комнаты. Их снедали желание и нетерпение.

Именно в это время Айвен Мосс был в Аркадии. Он сидел за мраморным столиком в кафе-мороженом, спиной к улице. Он не поднял головы, когда к столику подошел высокий человек в хаки и сел на плетеный стул напротив.

— Айвен Мосс? — мягко спросил Фрэнк Хаммер.

— Да, сэр.

— Я хочу рассказать вам о моем плане, — сказал

Хаммер ровным, но не терпящим возражений тоном. — И вы сделаете все именно так, как я скажу.

— С ними мой сын, Кларенс. К.У. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось.

— Мы об этом с вами уже договорились. Мне нужны те двое. А с сыном разбирайтесь сами.

— Тогда я готов, — кивнул головой Айвен.

— Хорошо. Вот что вы должны сделать. — Хаммер придвинулся ближе и начал говорить тихим сосредоточенным голосом, и на лице его было выражение непреклонной решимости.

Вечером, после ужина, все собрались в гостиной, прислушиваясь к вечерним звукам фермы.

— Клайд! — позвала Бонни.

— Да?

— Давай завтра съездим в город. Я хочу кое-что купить. Что-нибудь милое и симпатичное. А то, извините меня, мистер Мосс, в доме вашем просто не на что посмотреть, ничто не радует глаз.

— Наверное, так оно и есть, мисс Бонни, — смиренно отвечал тот пряча глаза. — В доме, и правда, не помешала бы женская рука.

— Погоди, солнышко, — сказал Клайд. — В Мексике ты накупишь всего, что душе угодно, когда в кармане у тебя будет двадцать пять тысяч.

— Я, пожалуй, пойду спать, — сказала Бонни, вставая из-за стола. — Спокойной ночи.

Клайд тоже встал и пошел за ней.

К.У. поднялся со стула, потянулся и, зевая, пробормотал:

— Пойду-ка и я на боковую. Я тоже устал.

— Погоди, — сказал Айвен, задумчиво глядя на сына. — Останься и немного поговори со своим старым папочкой.

— Я хочу спать, папа.

Айвен поглядел на лестницу и крикнул вслед Бонни и Клайду:

— Если не трудно, купите завтра мне лампочек! Ватт на шестьдесят. А то на этой неделе у меня три штуки перегорели.

— О чем разговор, мистер Мосс, — отозвался Клайд и, войдя в комнату вслед за Бонни, закрыл за собой дверь.

Айвен обернулся к сыну, и на лице его появилось сердитое выражение.

— Они, конечно, думают и тебя с собой взять? — злобно спросил он К.У.

— Ну да, — подтвердил К.У. — Они всегда берут меня с собой. А ты что, против?

Тяжелая рука Айвена взметнулась, и он отвесил сыну звонкую пощечину.

— Нет, я не против. Ты обязательно поедешь с ними завтра в город. Только, когда они соберутся обратно, не вздумай сесть с ними в машину, понял?

— Почему, пап?

Айвен еще раз ударил его по щеке. К.У. схватился за щеку.

— Что ты у меня за болван! Ты меня понял? — повторил отец.

— Понял. А что там будет?

— Ты не поедешь обратно с ними из города. Заруби это у себя на носу. Ты будешь искать эти лампочки до самого последнего момента, а потом исчезнешь, ясно?

— Да, но…

Айвен в третий раз отвесил ему пощечину:

— И никаких но! Заруби у себя на носу. Тебя не должно быть в их машине на обратном пути.

— Но почему, пап?

— Потому что так тебе будет лучше, — Айвен доверительно понизил голос. — И ничего им не говори, понял?

— Хорошо, пап.

Ни Бонни, ни Клайд в эту ночь никак не могли заснуть. Они оба лежали в большой двуспальной кровати, не касаясь друг друга, и смотрели в темноту.

Неловкое молчание первым нарушил Клайд.

— Бонни?

— А?

— Ты спишь?

— Нет.

Он с шумом втянул воздух, потом спросил:

— Бонни, ты не выйдешь за меня замуж?

Она поглядела в его сторону, с трудом различая в потемках контуры его лица.

— Ты вовсе не обязан делать мне это предложение, — тихо сказала она.

— Я не знаю, — сказал он и, хмыкнув, добавил. — Но я тебя спрашиваю: ты выйдешь за меня замуж?

Она поглядела на невидимый потолок и постаралась внести в интонации официальность, которая должна была, по идее, скрыть ее истинные чувства:

— Но как же я могу это сделать, Клайд? Ты же сам прекрасно знаешь: это невозможно. Нам надо пойти к мировому судье, а он представитель закона. Мы не сможем оформить свидетельство о браке.

Клайд повернулся в ее сторону и, тихо фыркнув, сказал:

— Эй, а ты говоришь так, будто сама об этом не раз думала, а?

— Нет, — ответила Бонни, стараясь не дать волю нахлынувшим чувствам. — Что ты! Я вовсе не думала. Я не думала об этом десять раз на дню. Я не думала об этом с той минуты, как впервые тебя увидела.

Голос ее задрожал, и глаза наполнились слезами. Она уткнулась лицом в грудь Клайда, подтянув колени, сотрясаясь от рыданий.

Клайд не знал, что делать, что говорить.

— Бонни, ты плачешь? Зачем? Зря! Не надо!

Бонни пыталась взять себя в руки, и, наконец, рыдания прекратились — лишь изредка она всхлипывала.

— Клайд, зачем ты хочешь на мне жениться? — вдруг спросила она, на что он тотчас же ответил, пытаясь обратить все в шутку:

— Чтобы сделать из тебя честную женщину.

Она поняла его без слов. Она снова погрузилась в прошлое, прежде чем унестись на крыльях мечтаний в будущее.

— Клайд, — подала голос Бонни, — что бы ты сделал, если бы случилось чудо и мы могли завтра выйти из этого дома и начать все сначала; что бы ты сделал, если бы за нами никто не гнался, никто не вспоминал наше прошлое?..

Вопрос был интересным, и Клайд задумался. Слишком много было вариантов.

— Ну что ж, — наконец, сказал он. — Теперь я стал бы действовать иначе. Я бы не стал жить в том штате, где работаю. Мы бы поселились где-нибудь в спокойном местечке и жили там тихо-мирно, а когда нам надо было бы взять банк, мы ехали бы в другой штат, и… — он осекся. Наступило опять молчание. Но тишина была теперь совсем иной, и Клайд быстро понял, что сморозил чудовищную глупость, что его ответ стал полной противоположностью тому, что Бонни надеялась от него услышать.

— Бонни, эй Бонни! — обеспокоенно окликнул он ее, а потом виновато добавил: — Ты меня не слышишь?

Но Бонни не ответила.

У нее не было слов.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Утро в Аркадии было временем затишья. На улицах почти не было машин, а в магазинах — покупателей. Поэтому Бонни и Клайд быстро сделали все необходимые покупки. Они вернулись к машине и положили пакеты и свертки на заднее сиденье.

— Что случилось с К.У.? — спросил, оглядываясь, Клайд.

— Он задержался в хозяйственном магазине, — сказала Бонни. — Наверное, покупает лампочки для отца.

Клайд хмыкнул и сел за руль. Бонни устроилась рядом с ним.

— Господи, ногам как жарко! — пожаловался Клайд и, сняв туфли, стал массировать пальцы.

— Ты поведешь машину босиком? — хихикнула Бонни.

— А почему бы нет?

Клайд потянулся за темными очками и стал надевать их роскошно-томным жестом, но в этот момент одно стекло вдруг выпало из оправы и полетело на пол.

— Черт! — буркнул Клайд, подбирая его и кладя в карман рубашки. Он поправил на носу очки с одним стеклом и, скорчив гримасу, поглядел на Бонни.

— Так в них и поедешь? — рассмеялась она.

— Ну да. Я поведу машину, зажмурив один глаз.

Бонни обернулась назад, порылась в сумке и извлекла оттуда фарфоровую пастушку.

— Красивая штучка, — сказала Бонни. — Даже ноготки видны.

— Очень даже неплохо, — согласился Клайд.

Он включил радио, покрутил ручку настройки. Хор исполнял «Церквушка в долине». Клайд слушал, отбивая такт рукой на рулевом колесе.

Бонни убрала пастушку, потом спросила:

— Не хочешь персик, дорогой? Я бы сейчас с удовольствием съела один.

Она вынула большой спелый плод и впилась в него зубами, отчего персиковый сок потек у нее по подбородку.

— М-м-м! Вкусно! Сладкий, сочный. Хочешь? — предложила она персик своему спутнику.

Клайд перестал барабанить по рулю.

— А почему бы нам не сделать это прямо завтра? — и глазах его загорелся нетерпеливый огонек.

— Что сделать?

— Ну, завтра ведь воскресенье, так? Мы могли бы провести в пути ночь, а с утра пораньше оказаться на том самом поле для гольфа.

— Ты уверен, что тебе это так надо? — спросила Бонни после короткого раздумья.

— Ну да, а почему бы нет? — Его глаза блуждали по улице, зафиксировав машину, которая ехала в их сторону и не очень торопилась. — Где К.У.? Куда он запропастился? Его давно нет.

— Сейчас придет. — Бонни снова предложила ему персик. — Откуси кусочек, вкусно же!

— Не хочу, — Клайд сердито прикусил губу. — Это просто подозрительно. А вдруг что-то с ним случилось?

— Да ничего не случилось.

Машина тем временем остановилась у обочины на другой стороне улицы.

— Пойди погляди, — не выдержал Клайд. — Погляди, что там его задержало.

Бонни кивнула, вышла из машины и пошла к хозяйственному. Клайд поглядел ей вслед и отвернулся. Его внимание приковала только что остановившаяся машина. Из нее вышло двое помощников шерифа. Клайд прикрыл лицо рукой, опустил голову, потом нажал на клаксон, дав два коротких сигнала. Бонни вопросительно обернулась, увидела двух полицейских и напряглась.

Клайд завел мотор и, подъехав к Бонни, открыл дверцу. Она села, и их машина двинулась прочь из города.

— Они вроде бы за нами не едут, — сказал Клайд через минуту-другую, — но зачем нам лишние неприятности?

— А что будет с К.У.?

— Да ладно! Это же его родной город. Он не пропадет. Когда он поймет, что мы его не дождались, то вернется на ферму как миленький.

Никто из них не приметил К.У., следившего за машиной из окна бакалеи. Его круглое личико было обеспокоено, круглый ротик скорбно поджат.

Они проехали уже половину пути по проселочной дороге, что вела к ферме Мосса. Справа тянулось большое поле — зеленый ковер молодой фасоли. Слева шли густые заросли деревьев, самая настоящая чащоба, через которую нельзя было пробраться. Они ехали, и Бонни напевала под музыку радио.

— Это еще что такое?

Бонни выпрямилась. У обочины приткнулся грузовик, а посреди дороги стоял фермер и махал им руками, чтобы они остановились. Клайд нажал на тормоз.

— Что случилось? — спросила Бонни.

— Не знаю, — буркнул Клайд.

Бонни почувствовала, как по спине ползет холодок от дурных предчувствий.

— Не останавливайся, Клайд, — попросила она.

— Не бойся, солнышко, — хмыкнул он. — Все в порядке. Это же папаша нашего К.У. Похоже, у него сломался грузовик и ему нужна помощь. Он свернул на обочину и остановил машину, потом вылез и двинулся к Айвену Моссу.

— Что случилось, мистер Мосс? — спросил он, поздоровавшись. — Что с машиной?

— Сам не знаю, — сказал Айвен неуверенным голосом. Взгляд его блуждал. Айвен Мосс старался не смотреть в глаза Клайду.

Время вдруг замедлило свой бег для Клайда. Увидев Айвена Мосса, он вдруг вспомнил, что К.У., похоже, сделал все, чтобы не возвращаться домой вместе с ними.

Не захотел?

За спиной Айвена, на дороге стоял грузовик, старый, разбитый, заполненный куриными клетками, а на переднем сиденье двое фермеров. Айвен Мосс выжидательно поглядывал в сторону зарослей.

Время остановилось. Клайд сделал шаг назад. Потом другой. Что-то было не так. Решительно не так. Он оглянулся. Бонни все еще сидела в машине, водительская дверца была по-прежнему открыта, Бонни ждала, когда он вернется. Клайду страшно захотелось поскорее оказаться в машине и уехать куда глаза глядят, подальше от этого подозрительного места.

— Я бы не отказался от помощи, Клайд, — пробормотал Айвен Мосс.

Клайд отступил дальше, время застыло. Его вдруг обдало порывом ветра. И тут в какую-то долю секунды Клайд понял все: ведь листья зашевелились неестественно, не в том направлении. Он повернулся и двинулся было назад, медленно, неловко, и вдруг услышал свою фамилию. Словно далекое эхо, словно голос судьбы, который рано или поздно должен был раздаться. Но не так рано. Не так рано…

— Барроу! — крикнул Фрэнк Хаммер. Это был заранее условленный пароль. — Барроу! — в холодной ярости повторил высокий человек в хаки.

Айвен Мосс нырнул под грузовик, зная, что сейчас последует нечто ужасное.

— Клайд! — крикнула Бонни, ринувшись к распахнутой дверце, желая тем самым ускорить его возвращение.

Время остановилось. Затем поднялся страшный грохот. Шесть автоматов заговорили разом — властно и безжалостно. Клайд пошатнулся, двинулся, спотыкаясь, к машине, к Бонни, шевеля губами, словно предупреждая об опасности, а потом рухнул на землю, содрогаясь в конвульсиях. Пуля за пулей разрывали его плоть.

Красивая, изящная Бонни принимала страшный свинцовый поток с женской грациозностью, ее нежное тело изгибалось, словно приглашая, охотно принимая этот поток.

Белое платье сделалось алым. Она все глубже вжималась в кожаное сиденье, затем упала на бок, потянувшись рукой к земле. Золотая прядь упала на глаза, судорожно вытянутая рука любовно погладила землю.

Они погибли. Восемьдесят семь пуль, выпущенных на законном основании, сделали свое дело.

Из чащи вышел Фрэнк Хаммер, за ним люди шерифа, их автоматы дымились. Он подошел к трупам и, застыв с непроницаемым лицом, долго смотрел на них, и его дальнозоркие глаза безжизненно поблескивали.

Фермеры, что сидели в грузовике, теперь вылезли, подошли поближе, с перекошенными от ужаса лицами.

Они глядели на изуродованные автоматными очередями тела и молча спрашивали себя: что сделали эти двое, почему с ними так обошлись? Они понимали, что лучше оставить свои вопросы при себе, и потому, не говоря ни слова, вернулись к машине, сели в кабину и поехали.

Время продолжило свой бег.

Примечания

1

Монета в 25 центов — Примеч. пер.

2

Пер. Дм. Самойлова.

3

В начале 30-х годов, так назывались мигрирующие сельскохозяйственные рабочие, согнанные с родных ферм Оклахомы засухой и деятельностью банков, отбиравших фермы у тех, кто разорился.

4

Человек, помогающий играть в гольф (несет клюшки и т. д.).

Content

Бестселлеры Голливуда
ГЕРОЙ
БОННИ И КЛАЙД

Леонора Флейшер ГЕРОЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Берт Хиршфельд БОННИ И КЛАЙД

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Примечания