Абнетт Дэн

Коквелл Сара

Паркер Стив

Сандерс Роб

Лайонс Стив

Френч Джон

Баллантин Тони

Райт Крис

Кэмпбелл Брэйден

Чамберс Энди

Хоар Энди

Эннендейл Дэвид

Дембски-Боуден Аарон

Лучшее из "Молот и Болтер"

Правовая информация

Книга подготовлена для гильдии переводчиков форума Warforge.ru

Любое воспроизведение или онлайн публикация отдельных статей или всего содержимого без указания авторства перевода, ссылки на WarForge.ru запрещено.

Перевод © Йорик, © Str0chan, © Sidecrawler, © Суперпух, © Imtael, © Oberbrenner, © Alex Mustaeff,  © Voss, © Desperado, © Летающий Свин, © Anja, © BaronSamedy, © demigod13

Верстка и оформление Zver_506

Лучшее из «Молот и Болтер»

Том 1

Под редакцией Кристиана Данна

ВСТУПЛЕНИЕ

Давнишние читатели Black Library могут припомнить сборник, который мы выпустили несколько лет назад под названием Inferno! — я точно помню, потому что был редактором этого достойного издания в течение нескольких лет — но, даже если вы никогда не слышали об Inferno! то наверняка ощущали его влияние все годы с тех пор, как оно закрыло свои двери.

Самый продающийся автор «Нью-Йорк Таймс» Грэм Макнилл появился как писатель фантастики в Inferno! и тогда же выпустил Уриила Вентриса в мир. Ибрам Гаунт и Танитский Первый (и Единственный) также впервые появились на его страницах и, как и вышеупомянутый Уриил Вентрис, тоже вошли в специальный выпуск. Как и Готрек с Феликсом, чей текущий летописец, Натан Лонг, дебютировал в Black Library на страницах Inferno! Вместе с такими говорящими за себя именами, как Джеймс Сваллоу, Бен Каунтер, Майк Ли, Гэв Торп и К. Л. Вернер.

То, что вы видите перед собой на экране, — прямой наследник Inferno! «Молот и болтер» — ежемесячное издание, которое даст вам только в электронном формате самое лучшее из фантастики по Warhammer, Warhammer 40000, Ереси Гора и Time of Legends от уже известных авторов и новых, интересных талантов. Этот первый выпуск — превосходный образчик того, что вам можно ждать в последующие месяцы.

Дэн Абнетт пишет возвращение старого друга из серии об Эйзенхорне в «Загадочной смерти Тита Эндора», и мы также заглянем в краткое содержание первой главы «Просперо в огне», чтобы помочь дождаться его выхода в январе 2011 года. Энтони Рейнольдс вновь отправится в путешествие по миру Бретонии с благородным Калардом в истории размером с целую книгу «Странствующий рыцарь». Впервые для Black Library Бен Каунтер и Испивающие Души вернутся в виде «Фаланги» — книге, публикующейся частями в первый год издания «Молот и болтер». Ник Кайм заскочит, чтобы встретиться с «Инквизицией» и ответить на вопросы о своих текущих проектах и планах на будущее. Место новых талантов занято Сарой Коквелл и первым описанием ордена Серебряных Черепов в «Базовом инстинкте».

И ещё кое-что, что мы точно не сумеем повторить, но вынуждены включить в премьерный выпуск столь восхитительного нового предприятия «Место тихого собрания», прежде не видевшую свет историю о Готреке и Феликсе за авторством легенды жанра, Джона Брюннера! Изначально написанная ещё в ранних девяностых для самой первой линейки фантастики Warhammer, история хранилась на разных жестких дисках в течение двадцати лет и, насколько нам известно, является последним неопубликованным рассказом автора «Противостояния на Занзибаре», который, к сожалению, умер в 1995 году.

Хотя я не могу пообещать публиковать давно утерянные рассказы от авторов, получивших премию Хьюго, в каждом выпуске, но могу гарантировать самые лучшие истории о подвигах и приключениях, которые вы привыкли ожидать от Black Library. Вместе с достойной одиннадцатимесячного ожидания «Фалангой», будущие выпуски увидят совершенно новую фантастику от знакомых уже авторов, таких как К. Л. Вернер, Гэв Торп, Аарон Дембски-Боуден и Стив Паркер, вместе с именами, которые очень скоро станут знакомыми: Джеймс Гилмер, Бен Маккаллум и Джон Френч.

Второй выпуск будет доступен на www.blacklibrary.com в начале ноября, а также там вы найдете полный перечень наших электронных и аудиокниг.

Кристиан Данн

Август 2010 г.

Дэн Абнетт

ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ ТИТА ЭНДОРА

Тит Эндор сделал еще глоток и подумал, что жизнь могла бы быть еще хуже.

Город был умирающим, пропащим местом, который упорно пытался вернуть себе былую удачу, и Титу Эндору следовало исправить это. Он уже давным-давно утратил ту славу, что сделала Тита восходящей звездой Ордоса. Его ценность, как у фальшивой монеты, определялась лишь тем, что он представлял собой в данный момент. И это была не его вина, просто так сложились обстоятельства.

Это произошло зимой, два или три года назад. Снег шел не переставая, но на городских улицах было столько народа, что он не залеживался надолго. Слякоть забилась в стоки, а края бордюров постепенно обрастали скользким серым льдом. Крошечные снежинки кружились в воздухе, в свете уличных фонарей. Они кружились, словно ускользающие мысли или зацепки, которые все никак не хотели собираться в единую картину.

Город назывался Марисберг. А может это был Черикоберг или Жаммштадд? Все они были похожи, грубые города, существовавшие за счет нефтяного побережья западного континента Кароскуры. Зацепки вели его от одного города к другому, от одной серой толпы к другой, и все они были словно две капли воды: те же улицы, те же болезненные лица в уличном освещении, те же бары и столовые, тот же запах мокрого рокрита, тот же снег. Часами он шел, ел в одиночестве, делал звонки, задавал вопросы и просматривал записи, сделанные в его тетрадях.

У него было много тетрадей. Он терпеть не мог инфопланшеты, и ни за что не обменял бы на них свою бумагу. Они были основной частью его багажа. Тит всегда удостоверялся, чтобы за лишнюю пару крон бедный консьерж обязательно перетащил их с улицы в новую арендованную комнату.

Гонрад Малико был профессором этнического разнообразия на Саруме и специализировался на стратифицированном и запретном питании. Эндор был знаком с его официальной биографией, записанной в одной из его тетрадей. В другой, с зеленой обложкой и пометкой «435», было описано его преступление, дерзкий вызов Инквизиции на Юстис Майорис с участием одиннадцати мальчишек-подростков.

Эндор почти поймал Малико в полярном городе Каззад, но у него было недостаточно времени, да и наводка оказалась слишком расплывчатой. В этом не было его вины, просто так сложились обстоятельства.

Тит Эндор унаследовал любовь к симфонической музыке от Хапшанта, своего первого учителя. Сидя поздним вечером в баре со стаканом в руке, Эндор все время думал о Хапшанте. «Поверьте, это был настоящий герой, — говорил он собеседнику, обычно это был бармен или какой-нибудь одинокий пьяница напротив, — но в конце концов совсем обезумел, — всегда добавлял он, при этом постукивая себя по лбу, — черви в его голове».

Эндор помнил те далекие дни, когда он терпеливо заводил старый вокскордион, который Хапшант таскал повсюду с собой, чтобы тот проигрывал старые виниловые пластинки с симфонической музыкой, помогающей учителю думать. Он был учеником Хапшанта, лучшим учеником. Эндор служил у Хапшанта следователем до конца жизни этого великого человека. Но вообще-то у него было двое следователей — Тит и его друг Грегор. Они были лучшими друзьями, пока служили ему, да и после тоже. Однако только Титу пророчили блестящее будущее, Грегор же был слишком серьезным и лишенным всякого обаяния. Они оба стали инквизиторами, и оставались при этом друзьями. До тех пор, однако, пока несколькими годами ранее он не совершил ошибку, которую Грегор не смог простить. И в этом не было вины Эндора, так сложились обстоятельства.

Его любовь к классическому репертуару перешла к нему от Хапшанта, и поэтому представления в марисбергской Театрикале не были для него занудным времяпрепровождением. Он прибыл в огромный украшенный позолотой дворец, высокие окна которого были освещены тысячами желтых шаров. Эндор стряхнул снег с плеч и направился в бар, где пробыл до начала представления. Вельможи все прибывали и прибывали, одни в сюртуках и шелковых галстуках, другие же в мантиях и головных уборах, и всех их Эндор оценивал взглядом знатока. Иногда он доставал из кармана своего пальто тетрадь и строчил туда заметку-другую.

Зрительный зал был отделан в багровых тонах, обит алым и обставлен позолоченными деревянными статуэтками. Когда повсюду зажегся свет, ему показалось, будто он находится в огромном пульсирующем сердце. Он сидел в партере, никогда не занимая одно и то же место. Его сложенная программка и арендованный бинокль лежали на коленях.

Малико всегда использовал частную ложу, слева от сцены. Ночь за ночью Эндор через бинокль наблюдал слабые латунные блики на темном балконе, когда в оперном бинокле преступника отражался свет сцены.

Он определил номер ложи — «435». Не важно, как быстро Эндор поднимался со своего кресла и направлялся к выходу на улицу, он никогда не мог поймать съемщиков 435-ой. Это раздражало его, хотя в этом не было вины Эндора, так складывались обстоятельства.

Любструм, его следователь, пропал несколько дней назад, после того как Эндор послал его во дворец записей в Жаммштадде, чтобы тот собрал материал на Малико и его подельников. Он опаздывал, возможно, выполняя свою задачу, а может и просто прожигал время. Эндор счел Любструма перспективным кандидатом, когда впервые встретил его, однако выяснилось, что тот бездельник, без тяги к тяжелой работе, главного требования Ордо. Он бы сильно удивился, если бы когда-нибудь обнаружил себя за подписанием документов, утверждающих продвижение Любструма к получению полноценной инсигнии.

Оркестр начал увертюру, вихрь из струнных и резких звуков рога. «Речь Зорамера», одна из любимых работ Хапшанта. Эндор откинулся назад, поглядывая время от времени на ложу. Только случайные блики поднятого бинокля, лишь намек, что там кто-то есть.

Голова раскалывалась. Музыка совершенно не помогала. Его голова слишком часто болела в последнее время, и Эндор проклинал этот климат, который он был вынужден терпеть, преследуя Малико.

Сцена купалась в желтом свете направленных ламп. Красный занавес поднялся, и вперед вышли танцоры, на заднем плане возникли гололитические горы и леса, руины какого-то храма, безмятежные и неподвластные времени.

Энергично вступили духовые, и призрачные танцоры закружились, мягкие и белые, словно снежные хлопья. Одна из них сразу же привлекла его внимание. Стройная, она взлетела, ее ноги двигались безупречно, а руки были выразительны и безукоризненны. Ее волосы были собраны в пучок, лицо бесстрастно, словно посмертная маска, сухое и белое, цвета слоновой кости, а скулы стремились к совершенству математической симметрии.

Эндор перевел взгляд с ее мощных, привлекающих внимание бедер на частную ложу. Отблеск на латуни. Он тоже смотрел на нее.

После представления Эндор направился в бар на Зейк-стрит, яркий, сверкающий зал из зеркал и хрустальных люстр. Там собралось множество господ из Театрикалы.

— Что будете пить, господин? — спросил бармен.

— Зерновой жойлик со льдом и ломтиком цитруса, — попросил Эндор.

Это был его любимый напиток с тех пор, как он и Грегор впервые зашли в бар на Зансипл-стрит, чтобы отметить окончание трудного дня. «Жаждущий орел». Да, точно, «Жаждущий орел». Как же давно это было.

Выпивку поставили на бумажную салфетку. Жойлик был ужасен и слишком теплый. Лед растаял слишком рано, оставив цитрус плавать в одиночестве.

Он все же допил его до конца и заказал еще. Головная боль стала проходить.

Комната полнилась громкими голосами и оживленными разговорами. Эндор думал позвонить Любструму, но не хотел оставлять еще одну бесполезную голосовую запись.

Он заказал еще один стакан и откинулся на стуле, чтобы лучше разглядеть зал. Почти все — мужчины, одетые в щегольские вечерние костюмы. В них присутствовало что-то раздражающее и панибратское, будто это был закрытый мужской клуб. Они громко шутили друг над другом и дружески хлопали по спинам. Здесь было всего несколько женщин — жен и куртизанок — и они, словно магниты, собирали вокруг себя толпы внимательных мужчин.

«Кароскуре нужны женщины», — записал Эндор в тетради, подчеркнул это и поставил два восклицательных знака. Как и многие другие колониальные миры, основывавшие свою экономику на разработке месторождений, Кароскура объявляла набор рабочих-специалистов, обещая оплатить их переезд и прочие расходы, чтобы привлечь профессионалов. Мужчины стекались сюда со всего сектора в погоне за большими деньгами. Женщин же здесь хронически не хватало. По последней переписи, соотношение мужчин и женщин на нефтяном побережье превысило десять к одному.

Эндор скучал по женскому обществу. Он никогда не испытывал проблем в отношениях с ними. В прошлом его обаяние, внешний вид и профессиональный статус покоряли любую даму, на которую он обращал внимание. Кароскура тяготила его.

Он вернулся к себе на квартиру. Любструма там не было, как и не было звонков от него. Эндору показалось, что груды тетрадей были перерыты и переставлены. Он начал разбирать их. Кто-то обыскал его комнату?

Эндор проснулся поздно, умылся и начисто выбрился. Он посмотрел на свое отражение в зеркале. «Мы все становимся старше», — сказал он себе. Исчерченное морщинами, болезненно бледное лицо. «Это все из-за зимнего освещения», — уверил себя Тит.

Из соображения удобства он решил связать седеющие волосы в пучок. Его тело сплошь было покрыто шрамами, отметинами былых сражений, самый большой из которых был на ноге. На шее Эндора болтался кривой зуб заурапта на черном шнурке. Грегор вытащил этот зуб из него сразу после того, как они прогнали зверя. Бронтотаф, да, точно, это было на Бронтотафе. Как давно это случилось?

Они были хорошими друзьями, даже лучшими, почти братьями, до того проклятого дела несколько лет назад, той ошибки, которую Грегор не смог простить. Но в этом не было вины Эндора, так сложились обстоятельства.

Это было печально. Эндор скучал по старому другу. Он хотел знать, как сложилась судьба Грегора. Наверняка ничего особенного, Грегор никогда не подавал особых надежд.

Эндор снова посмотрел в зеркало и дотронулся до зуба. Согласно поверьям, Тит был проклят. По легендам, даже после смерти заурапт продолжает охотиться за своей жертвой, в том числе и за той, что избежала его клыков. Дух заурапта был где-то рядом, выслеживая Эндора. Однажды зверь все-таки поймает его, и книги пополнятся еще одной историей.

Тит Эндор громко рассмеялся. Множество призраков охотились за ним, и какая-то хищная рептилия была далеко не первой в этом списке.

Инквизитор должен рассуждать здраво о подобных вещах.

Зуб висел на шее тяжким грузом.

Эндор заплатил человеку, чтобы тот пропустил его в Театрикалу до начала выступления. Он бродил по верхней галерее, разыскивая дверь в ложу «435». Ее не было. Пол галереи устилала красная бархатная дорожка, а на стенах наклеены кроваво-красные обои. Эндору показалось, будто он бредет по гигантской артерии. В воздухе стоял застарелый запах палочек лхо. Вот ложи «434» и «436». Его длинные пальцы скользили по мягкой красной стене в надежде найти потайную или скрытую дверь.

Любструм не возвращался. И без того неважное, его настроение только ухудшалось от ноющей головной боли. Эндор послал курьера с отчетом в Ордос. В своей квартире со стаканом жойлика в руке он листал тетради, пытаясь выстроить хоть какую-нибудь понятную картину.

435. Гонрад Малико. Отблески света в оперном бинокле. Девушка. Девушка, стройная танцовщица.

Время от времени он думал о Грегоре. Эндор всегда был ярким, красивым, хитрым и популярным. Грегор же представлял собой послушного, усердного, флегматичного и твердого человека.

— Где же ты, мой старый друг? — спрашивал Эндор вслух. — Я всегда был фаворитом Хапшанта, и смотри, какую карьеру я сделал. Чего же добился ты?

Давняя ошибка по-прежнему тяготила его. Эндор оказался в трудном положении, чертовски трудном. Начались расследования некоторых его прошлых дел. Детали исказили, а обвинения сфабриковали, но все это было лишь мелочным сведением старых счетов. Ему не оставили выбора. Когда Ордо Маллеус предложил ему перевод, он не смог отказаться. Они сказали Эндору, что Грегор перешел черту, и если он поможет вернуться старому другу на правильный путь, то обвинения будут сняты. Эндор не шпионил за ним. Он всего лишь присматривал за старым другом. В этом не было его вины, так сложились обстоятельства.

Он пошел на следующее представление в Театрикале, а потом направился в клуб, где влился в компанию унтер-офицеров, находящихся в увольнительной. Эндор последовал за ними в следующий бар, а затем в уличный танцевальный салон. Вопреки глобальной статистике, он изобиловал женщинами, женщинами с которыми можно было потанцевать.

Танец назывался зендов, столь же эротический, сколь и формальный. Он становился все более популярным. Кто-то сказал Эндору, что все это из-за дисбаланса в численности мужчин и женщин, ведь первоначально этот уличный танец для низших классов исполнялся только в борделях. Зендов позволял мужчине провести пять или десять минут в контакте с женщиной, очень близком контакте. Зендов-клубы постепенно становились самыми посещаемыми местами на Кароскуре.

Эндор заказал еще выпивки, и его взгляд упал на нее, ту девушку, стройную танцовщицу. Она стояла перед зеркальной барной стойкой, курила палочку лхо и просматривала свою карточку танцовщицы. Он не узнал ее сначала, одетую в накидку из золотых перьев и леопардовую шляпу, с абсолютно измененным макияжем. Но лишь только взглянув на ее позу, на ноги и на то, как она держит свою голову, он понял кто она.

Эндор подошел к ней и предложил купить выпить. Она отстраненно посмотрела на него и спросила, как его зовут. У нее был ужасный акцент.

— Тит, — он ответил.

Девушка записала это в своей карточке. «Вы будете пятым, господин Тит, — ответила она и добавила, — амасек со льдом». Танцовщица отошла от Эндора, приобняла какого-то унтер-офицера и повела его на танцпол.

Эндор пребывал в недоумении, пока не понял принцип их работы. Большинство женщин в баре были танцовщицами из Театрикалы. Они подрабатывали парными танцами здесь, эффективно пользуясь недостатком женского общества на Кароскуре. Не удивительно, что зендов-клубы были так популярны. Их владельцы хорошо платили девочкам в свободное от основной работы время. Они предоставляли изголодавшимся мужчинам пятиминутную близость с женщиной, пока играла музыка, а ждущие своей очереди тем временем хорошо напивались.

Когда она вернулась, то нашла Эндора за барной стойкой:

— Господин Тит?

— Как тебя зовут? — спросил Эндор, пока она вела его на танцпол.

Она удивилась такому проявлению заботы, но все же ответила:

— Мира.

Заиграла музыка. Эндор наблюдал за танцорами и успел выучить движения. Его разум работал на полную. Он прижал ее к себе, и они закружились между другими танцующими парами. Сверкающие шары вращались над ними, отбрасывая вниз вьюгу сверкающих огоньков, больше похожих на снежинки.

Она прижалась к нему, упругая, источающая жар. Эндор чувствовал, какое крепкое жилистое тело ей принадлежало, какое оно было жесткое. Миниатюрная, но сильная. От нее пахло духами, но аромат не мог скрыть ее жара, остатки поспешно смытого балетного макияжа и легкий запах пота. Она приехала сюда прямо из Театрикалы, вероятно второпях переодевшись в гримерной.

Пот, жесткие руки, аромат палочек лхо. Это опьяняло его. Это притягивало к ней. Он заметил у нее старый шрам на затылке, чуть ниже линии роста волос.

Музыка закончилась.

— Спасибо, Мира, — он поклонился, — твой амасек ждет тебя у барной стойки.

— Моя карточка переполнена, я подойду попозже.

Должно быть, он выглядел разочарованным.

— Где Вы научились танцевать? — спросила она.

— Здесь, только что.

Она нахмурилась.

— Я не люблю лжецов. Никто не может научиться танцевать зендов за один вечер.

— Я и не лгу. Я смотрел и учился.

Она прищурилась. Жесткие глаза на жестком лице.

— Вы не очень хорошо двигаетесь, — сказала она, — но знаете шаги. На самом деле это отлично, но, все же, Вы слишком жесткий. Ваши плечи слишком зажаты.

Эндор поклонился снова.

— Я запомню это. Быть может, ты научишь меня еще каким — нибудь тонкостям этого танца?

— Простите, но моя карточка переполнена.

— И даже в конце ночи нет места?

Музыка заиграла снова. Флотские офицеры, уже ожидавшие ее, начинали злиться.

— Не забудьте про амасек, — сказала она, — быть может в конце ночи.

В зендов-клубах конец ночи означал рассвет. Множество мужчин ожидало танца с изнеможенными девушками. Пока Эндор шел в уборную, он увидел трех или четырех танцовщиц без обуви, которые курили палочки лхо и растирали кровоточащие пятки и опухшие пальцы.

Он вышел на заснеженную улицу в поисках общественного вокс-автомата. Эндор набрал номер Любструма и вновь попал на голосовой автоответчик.

— Где тебя носит? — проорал он в трубку. — Где ты?

Два стакана стояли на барной стойке. В одном жойлик с медленно тающим льдом, амасек в другом. Было полпятого утра.

— Господин Титан?

— Тит, — поправил он, обернувшись. То, что ему открылось, заставило его забыть про пульсирующую боль в висках, — меня зовут Тит.

— Простите. Это для меня? — кивнула она.

Он улыбнулся. Мира немного пригубила амасек.

— Последний танец? — спросила она.

— Я ждал этого.

Что-то в ее взгляде сказало Эндору, как сильно она презирает мужчин, которые ожидают танца с ней.

Она отвела его на танцпол. Ее тело источало жар, как и прежде, но сама она была холодна. От нее больше не исходило тепла. Аромат дыма лхо и пота перебивал какой-то приглушенный нездоровый запах.

— Опустите плечи, — сказала она, как только заиграла музыка, — поверните голову. Не так сильно. Развернитесь вот так. А теперь поворот. Да. Назад и назад.

— У меня получается? — спросил он. Эндор чувствовал себя так, будто танцует с трупом.

— Ногами Вы работаете хорошо. Даже отлично. Спина же все еще слишком жесткая. Развернитесь, еще, вот так.

— Ты — хороший учитель.

— Я делаю то, за что мне платят.

— Ты устала.

— Каждый день такой долгий, — прошептала Мира, положив голову ему на грудь. Вдруг она резко посмотрела на него. — Пожалуйста, не говорите моему боссу, что я это сказала. Он урежет мне зарплату.

— И не собирался, — улыбнулся Эндор, искусно закружив ее, — я знаю, как долог твой день. Я был в Театрикале. Ты великолепно танцуешь.

— Здесь платят лучше, чем за то классическое дерьмо, — ответила она. Мира подняла на него глаза. — Вы за мной следите?

— Нет. Я просто пришел сюда и увидел тебя.

— И выучил зендов.

Он усмехнулся.

— Что-то вроде того. Мужчины в этом мире, наверно, все время следят за женщинами. Здесь вас слишком мало.

— Это стало проблемой, — подтвердила она.

— За тобой тоже следят?

— Я уверена, что так они и делают.

— И кто же следит за тобой? — спросил он.

Они сделали поворот и выполнили проход, после чего закружились снова.

— Как ты получила свой шрам?

Ее передернуло.

— Ненавижу, когда мужчины замечают его.

— Прости.

— Это не важно.

— Тогда ты все-таки расскажешь?

— Я получила его много лет назад, это все, что могу сказать.

Он кивнул и опять закружил ее:

— Прости, что спросил. У всех нас свои шрамы.

— И это правда, — согласилась Мира.

Музыка закончилась. Эндор отступил назад и посмотрел на нее.

— Пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем больше, — сказала она тихо.

— Давай выпьем?

— Мои ноги просто убиты, господин Тит.

— Тогда, может быть, я буду первым в твоем завтрашнем списке?

— Так нельзя. Приходите завтра, и мы снова станцуем.

Она направилась прочь. Все постепенно расходились. Эндор пошел к бару, где бармен домывал последние стаканы.

— Зерновой жойлик со льдом и ломтиком цитруса, — заказал он.

Бармен вздохнул и принялся готовить напиток. Когда Эндор оглянулся, девушка уже ушла.

Он вернулся домой уже засветло. Снег медленно падал на землю, создавая белую непроницаемую завесу. Эндор бросил тетрадь на стол, снял пиджак и рухнул на кровать.

Ему снился Хапшант. Черви вылезали из его слезных протоков. Эндор пытался уничтожить их. Грегор кричал ему, что он дурак. Хапшант зашелся в спазмах, его каблуки стучали по паркету.

Он открыл глаза, но стук продолжился. Это было неожиданно, тем более так поздно вечером. Эндор сел, полностью одетый. Стук повторился, и это были не каблуки Хапшанта.

Эндор подошел к двери и приоткрыл ее.

Перед ним стоял Любструм.

— Почему? — спросил он.

— И тебе привет, — ответил Эндор.

Любструм прошел мимо него в комнату.

— Трон Терры, Тит! Почему? Почему Вы продолжаете делать это?

— Делать что?

— Звонить мне. Оставлять эти сообщения и…

— Где ты был? — спросил Тит.

Любструм повернулся и посмотрел на него.

— Вы опять забыли, не так ли?

— Забыл что? Следователь, я полагаю, что в последние недели, ты слишком часто пренебрегал своими обязанностями. Боюсь, что буду вынужден послать в Ордос выговор и…

— Опять, опять то же самое, — вздохнул Любструм.

— Опять что, следователь?

Любструм кинул ему инсигнию.

— Я инквизитор, Тит. Инквизитор.

— С каких пор?

— Вот уже четыре года. С того дела на Геспере. Вы сами выдвинули меня. Вы не помните?

— Нет, я этого не делал, — нахмурился Эндор.

Любструм сел на кровать.

— Трон, Тит. Вы должны прекратить делать это со мной.

— Я не знал.

Любструм с жалостью посмотрел на него.

— Что Вы здесь делаете?

— Преследую Гонрада Малико. Ты же знаешь.

— Мы схватили Малико пять лет назад. Теперь он в штрафной колонии на Иззакосе. Вы не помните?

Эндор задумался. Он подошел к столу и вылил из бутылки остатки жойлика в грязный стакан.

— Нет, нет, я не помню этого. Совсем.

— Ох, Тит, — пробормотал Любструм.

— Малико на свободе. Он здесь, и он на свободе. Я его почти поймал, девушка из Театрикалы и ложа «435»…

— Хватит! Остановитесь!

— Любструм?

Он поднялся с кровати и подошел к Эндору.

— Покажите мне свою инсигнию.

Эндор сделал глоток и достал из кармана футляр.

— Смотрите. Вы видите, Тит? — спросил Любструм, открывая кожаный футляр. — Здесь пусто. Вы были отлучены три года назад. Ваши полномочия отозваны. Вы больше не инквизитор.

— Конечно, я инквизитор, — ответил Тит, игнорируя пустой футляр, где когда-то была вшита его инсигния, — и работаю в условии Особых Обстоятельств.

Любструм печально покачал головой.

— Тит, я уже устал помогать Вам. О Трон, Вы должны прекратить вызывать меня. Хватит притворяться.

— Притворяться? Да как ты смеешь!

Любструм направился к двери.

— Это последний раз, когда я прибежал на ваш вызов, Вы поняли? Самый последний раз.

— Нет, я не понял. Твои манеры поражают меня, следователь. Малико все еще здесь.

Любструм обернулся и в последний раз взглянул на него.

— Нет, Тит. Его здесь действительно нет.

Остаток вечера Эндор прогуливался по парку. Черные деревья и кованые железные скамейки были покрыты мокрым снегом. Он задавался вопросом, как Малико добрался до Любструма. Что у него есть на следователя? Эндор сел на одну из скамей и начал строчить набросок отчета в свою тетрадь, в котором разоблачал связь Любструма с преступником, а так же рекомендовал немедленно задержать его и отстранить от занимаемой должности. Скамья была холодной и сырой, а от промокшей одежды у него разболелась голова, поэтому он зашел в ближайшее кафе, где заказал кружку горячего шоколада с капелькой амасека.

Стремительно темнело. Снег не прекращался, и Эндору уже почти стало казаться, что бледное небо этого мира состояло лишь из снежинок, которые случайно отрывались от небес и обнажали первозданную тьму, на которую их наклеили.

Эндор вернулся в зендов-клуб рано, еще даже до того, как закрылась Театрикала, и все это время ожидал девушку, но она так и не появилась. Он прождал ее полночи, и лишь затем начал задавать вопросы. Остальные танцовщицы были немногословны. Они хорошо знали, что нельзя давать ни каких личных данных мужчине, посещающему клуб.

В конце концов Эндор за непомерно большую сумму крон подкупил младшего бармена, чтобы тот проскользнул в кабинет директора и подсмотрел адрес девушки в бухгалтерской книге.

Они встретились у рабочего входа, и Эндор, отдав деньги, получил заветный свернутый листок:

Мира Залид, Арбоган 870.

Эндор решил подождать до утра, но беспокойство снедало его. Он купил бутылку амасека в таверне на Орошбили-стрит и сел в поезд на магнитной подвеске в Корсо Сэйнт Хелк в северной части города. Эндор доехал до конечной станции, после чего ему долго пришлось пробираться по рокритовым проходам: Золинген, Зарбос, Арбоган.

Лестничные пролеты были абсолютно не освещены, а кое-где и завалены мусором. На пятом этаже бушевала семейная ссора, их соседи кричали, требуя прекратить шуметь. Как раз перед тем, как он, наконец, отыскал дверь с табличкой «870», Эндору пришло в голову, что 870 — это два раза по 435.

Тит стоял в мрачном коридоре, слушал, как в шуме и криках разрушается чья-то личная жизнь, и размышлял, что может означать подобное совпадение чисел. Числа могут быть опасными. Жизненный опыт и насыщенная событиям карьера подтверждали это. Некоторые из них, как правило, абстрактные математические конструкции, обладали особой властью. Эндор слышал о нескольких случаях, когда когитаторы подвергались тлетворному воздействию варповых чисел, а сам он много лет назад был участником другого дела, когда какой-то старый дурак ошибочно полагал, что обнаружил Число Разрушения. Эндор и Грегор без проблем схватили его, тогда они восприняли его всерьез. Он забыл имя того глупца, какой-то старый писец, но все равно помнил этот случай. Тогда они были следователями, он и Грегор, и только начинали свою карьеру. Они были друзьями.

Много лет назад, в другой жизни.

Его разум блуждал по старым воспоминаниям. Вдруг Эндор моргнул и удивился, как же долго он простоял в темном коридоре рядом со 870-ым блоком. Скандал утих. Откуда-то раздавался слабый звук зендова, проигрываемого на старом вокскордионе.

Он решил, что нужно успокоить нервы глотком амасека, и обнаружил, что бутылка в руке уже наполовину опустела.

Эндор постучался.

Никто не открыл. Кто-то в соседней квартире в полусне закричал в объятиях ночного кошмара.

Он постучал снова.

— Мира Залид? — позвал он.

Дверь была сделана из дерева, обитого железом, и запиралась на три цепочки и двойные засовы, соединенные с замком фирмы «Блом эт Сью», который был слишком дорогим для такого жилья. Эндор порылся в кармане брюк и нашел свой универсальный ключ. Тонкие лезвия выступили из рукояти, проскользнули в замок и зашуршали, изучая его устройство.

Он подождал. Последний шорох, и универсальный ключ повернулся. Замок поддался, и засовы с грохотом вращающихся барабанов сдвинулись.

Эндор засунул универсальный ключ в карман и распахнул дверь ногой.

— Мира?

В запущенной квартире было холодно и темно. Окна зала выходили на вымощенный шлакоблоком внутренний двор и были открыты нараспашку. Через них внутрь залетал снег. Шторы из прохудившейся ткани частично затвердели от холода. Он натянул латексные перчатки и щелкнул выключателем. Потолочные светильники стали медленно и лениво загораться. Фиолетовая плесень уже колонизировала чашки и тарелки на маленьком обеденном столе. На голом полу валялось перевернутое кресло. На стенах беспорядочно висели пикты со смеющимися друзьями и семейными торжественными собраниями, они теснились между театрикальскими афишами и программами с пяти миров: Гудруна, Эустис Майорис, Бронтотафа и Лигерии.

В спальне никого не было. Единственную кровать с измятым постельным бельем отодвинули к стене, а на освободившемся пространстве желтым мелом нанесли отметки. Знаки были выполнены в виде стрелок, которые кружились и пересекались, рядом с ними стояли цифры. 4,3,5 а затем 8, 7 и 0. Слева цифры 8 и 7 образовывали столбец. Эндор подумал, что 5 входит в такт с 435 87.

Эндор сошел с отметок, достал небольшой хромированный пиктер и сделал несколько снимков.

Он почувствовал, как по спине побежали мурашки. В небольшом шкафу лежали десятки плотно сложенных кружевных и сетчатых танцевальных костюмов. Все они очень слабо пахли потом и дымом лхо. Эндор просунул руку внутрь, через обувь и шляпы, к внутренней стенке шкафа. Там лежала книга.

Эндор вытащил ее.

Это было запретное издание «Стратификации предпочтений в еде субрас Звезд Гало» Соломона Тарша. Малико использовал этот псевдоним для публикации своих самых скандальных теорий. Эндор улыбнулся. Все становилось на свои места. Он положил книгу в пластековый пакет для улик и засунул его в карман. Тит покопался еще немного и обнаружил ожерелье из искусственного жемчуга, небольшую шкатулку для ювелирных украшений и амулет из прутьев и перьев.

Все это он упаковал в пакеты для улик.

На кухне царил промозглый бардак из грязи и жира, а так же скопилась гора немытой посуды. Он направился в ванную.

Жестокая смерть отметила своим присутствием эту небольшую, выложенную кафелем комнату. Кровь была повсюду: размазана по стенам, коркой засохла на черных стульях и темными полосами растекалась по эмалированной ванне. По разбросу и направлению капель, Эндор определил, что здесь произошла бешеная бойня, жертве нанесли множественные удары коротким обоюдоострым лезвием. Занавесок в комнате не было, а кольца на перекладине были сломаны или погнуты, значит, убийца завернул в него тело и унес труп.

— Мертва ли ты, Мира? — спросил он вслух. Вряд ли. Убийству явно было больше недели, а Эндор танцевал с ней только прошлой ночью.

— Кто здесь? — раздался чей-то голос. Эндор опешил. — Пошел прочь, если только ты — не Мира!

На слух голос принадлежал шестидесятилетнему старику с двадцатью или тридцатью килограммами лишнего веса. Эндор расстегнул наплечную кобуру так, чтобы быстро выхватить оружие, и вышел из ванной комнаты. Луч фонарика ударил ему в лицо.

— Что ж, могло быть и хуже, — произнес шестидесятилетний голос с избыточным весом.

— Прекратите светить мне в глаза, пожалуйста, — попросил Эндор.

Луч отъехал в сторону, и Тит разглядел толстого старика, вооруженного боевым дробовиком. Стволы оружия глядели прямо на Эндора. Старик был одет в пижамные штаны и расшнурованные армейские ботинки, а его живот выпирал из-под грязного бронежилета. Старые гвардейские знаки отличия, изношенные нашивки, украшали накинутый сверху пиджак.

— Кто Вы? — спросил Эндор.

— Здесь я задаю вопросы, — ответил старик, недвусмысленно покачав дробовиком. — Ты кто такой?

— Я — друг Миры.

Старик фыркнул.

— Все вы так говорите. Но другие по крайней мере ни разу не забирались в квартиру.

— Она дала мне ключ.

— И с чего бы она так поступила? — спросил он в ответ.

— Потому что мы друзья, — ответил Эндор.

— Мы ходим по кругу. Почему бы мне попросту не вышибить тебе мозги?

Эндор кивнул.

— Сейчас я засуну руку в свой пиджак, хорошо? Я покажу свое удостоверение.

— Только медленно, — ответил старик.

Эндор сунул руку в пальто, проигнорировал мимолетный порыв схватить пистолет и вытащил на свет свой футляр.

— Тит Эндор, Ордо Маллеус. Я — инквизитор, работающий в условии Особых Обстоятельств.

Зрачки старика расширились. Он опустил свой дробовик.

— Простите меня, господин, — заикаясь, ответил он.

Эндор спрятал футляр.

— Все в порядке. Кто Вы такой?

— Нут Иеримо, из «868», я живу дальше по коридору. Я, — старик одернул свою форму, — я кто-то вроде неофициального охранника этого этажа. Такие соседи, как я, постоянно находятся начеку, поддерживают порядок, Вы понимаете, о чем я?

— Где Вы служили?

— Кароскурский семнадцатый, и чрезвычайно горд этим. Ушел в отставку восемнадцать лет назад.

— У Вас есть лицензия на владение этим ружьем, Иеримо? — спросил Эндор.

Старик пожал плечами.

— Я привез его с войны, господин.

— Сохраняйте здесь порядок и присматривайте за своими соседями. Я не стану конфисковывать его, — сказал Эндор.

— Спасибо, господин.

— Расскажите мне о Мире.

Иеримо почесал голову.

— Милая девочка. Танцовщица. Она приехала месяцев девять назад, держалась замкнуто. Всегда вежливая. Прошлой весной у моей жены был день рождения, так она подарила ей билеты на представление в Театрикале. Что это была за ночь! Я никогда бы не смог так порадовать свою жену, только не на мою пенсию.

— Она — хорошая девушка.

— Да, это правда. У нее проблемы, господин? Мира во что-то вляпалась?

— Именно это я и пытаюсь выяснить, — ответил Эндор. — Когда Вы видели ее в последний раз?

Старик задумался.

— Семь, может девять дней назад. Было довольно рано. Она как раз заходила к себе, когда я пошел проверить бойлерную. В этом блоке не было бы проблем с отоплением, если бы кто-нибудь додумался регулярно проверять ее, однако лишь мне хватает ума спускаться вниз и…

— Она только пришла?

— Мира всегда приходит поздно, иногда в сопровождении кавалеров. На рассвете или даже позже.

— И это был последний раз, когда Вы видели ее?

— Да, господин.

— Возвращайтесь домой и ложитесь спать, — сказал Эндор. — Я запру за собой дверь.

Старик развернулся и поплелся к выходу, захватив дробовик с собой.

Эндор еще раз оглядел квартиру и выключил свет.

Он чувствовал, что здесь был Малико.

Вернувшись к себе в номер под утро, Эндор налил остатки амасека в стакан. Потягивая его, он вытащил из пальто и разложил на столе вещи из квартиры Миры. Книга, амулет, ювелирная шкатулка, ожерелье.

Тит достал из пакета шкатулку и открыл ее универсальным ключом. Внутри ничего не было, за исключением пыли и одного кулона, небольшого изогнутого зуба на золотой цепочке. Эндор дотронулся до своего, висящего на шее.

Затем он распечатал пикты отметок на полу и принялся их изучать.

Когда Эндор проснулся, снимки прилипли груди.

Он плохо спал. Ему снился один и тот же сон. Гибкая балерина с червями, вылезающими из ее глаз. Хищная ящерица сопела во тьме.

— Вставай, — приказал он самому себе.

Он чувствовал себя паршиво. Эндор умылся, оделся и пошел в столовую за пятнадцать минут до конца завтрака. Он заказал кофеин, вареные яйца, черный хлеб и кусок местной колбасы. Пока ему несли заказ, Эндор пролистал книгу.

«Стратификация предпочтений в еде субрас Звезд Гало» Соломона Тарша. Она была напечатана в спешке, на низкокачественной бумаге. Кто-то оставил заметки на страницах. Некоторые отрывки были подчеркнуты и отмечены точками на полях. Зачем танцовщице понадобилась копия столь специфического трактата?

Поля одного раздела были исписаны с особой скрупулезностью. Он назывался «Пожиратели и пожираемые» и описывал устройство примитивных человеческих сообществ и их отношения с местными хищниками. Некоторые охотничьи кланы пустынных миров звезд Гало ритуально поедали плоть высших хищников, считая, что таким образом они сами занимают их место и перенимают навыки убийства. На Салике племена пили кровь местных крокодилов, чтобы завладеть их хитростью. В далеком прошлом дикари Гудруна пожирали стертые в порошок зубы и гениталии карнодонов, полагая, что это придаст им невероятную потенцию. Это была актуальная тема. На всех мирах, где человек соперничал с суперхищниками, существовали ритуалы пожирания. Ешьте, чтобы не съели вас, и вы будете под магической защитой. Охотьтесь и поедайте то, что будет охотиться и поедать вас, и вы избежите клыкастых челюстей хищника.

Это не было открытием для Тита Эндора. Его собственный болезненный опыт на Бронтотафе научил бывшего следователя со всей серьезностью относиться к подобным необычным верованиям. После схватки с заураптом, повторения которой он никогда бы не пожелал, местные племена стали относиться к нему с огромным уважением. Он побывал в челюстях хищника и выжил. Это сделало Эндора избранным в их глазах, будто бы он установил некую сверхъестественную связь между человеком и хищником. Теперь они стали связаны друг с другом, два хищника, две жертвы. Дикари призвали Эндора выследить заурапта, убить и съесть его плоть, чтобы он стал мастером скрытости.

Тогда Эндор только посмеялся над этим и отказался. Старые суеверия веселили его. «Но заурапт теперь будет вечно охотиться за Вами, — предупредил его дикарь, — до конца ваших дней. Тогда он поймает вас и закончит охоту».

Закончит охоту. Совершенная фраза. Она рассмешила Хапшанта. Эндору нравилось заблуждение дикаря, что спустя годы, десятилетия хищник завершит начатое.

Многие записи, большинство из которых было очень сложно разобрать, как раз описывали подобные традиции. Был упомянут и Бронтотаф. Здесь были описаны некоторые амулеты и ритуалы, которые могли остановить убийцу-охотника. Свежая кровь и жертвы-заместители были способны отвлечь внимание невидимых зверей.

Эндор вспомнил о зубе, который он нашел в ювелирной шкатулке Миры.

— Вы — господин Эндор?

Тит оторвался от завтрака. У него ушло несколько секунд, чтобы узнать бармена из зендов-клуба.

— Чем могу помочь? — спросил он.

— Могу я присесть? — спросил бармен.

— Прошу.

Бармен сел на соседний стул. Он был одет в повседневную одежду, полосатое пальто и белую рубашку. Эндору подумалось, что его униформа, скорее всего, находится в какой-нибудь захолустной прачечной.

— Господин Эндор, — начал он, — Мира хочет, чтобы Вы…

Эндор поднял вилку, перебив его.

— Я не разговариваю с людьми до тех пор, пока не узнаю их имя. Особенно во время завтрака.

Бармен прочистил свое горло и поерзал на стуле.

— Меня зовут Джег Станнис, сэр, — представился он.

— А я — Тит Эндор. Вот видишь, это было не так сложно. Ты хотел мне что-то сказать?

— Мира хочет, чтобы Вы больше ее не преследовали.

— Да?

— Вы пришли к ней домой прошлой ночью.

— Может быть.

— Она знает, что это были Вы.

— И где она сейчас?

Станнис пожал плечами.

— Мира хочет, чтобы Вы держались от нее подальше. Она попросила меня прийти сюда и сказать Вам это.

— Я пойду туда, куда сам захочу, господин Станнис.

— У клуба есть правила, — сказал Станнис, — наши девушки защищены от…

— От кого?

— От хищников.

Эндор отломил кусок черного хлеба.

— Я — не хищник, уверяю тебя.

— Вы без приглашения пришли к ней в дом и самовольно проникли в квартиру.

Эндор вздохнул.

— У клуба есть правила, — повторил бармен, — отношения с посетителями строго…

— Это и так случается все время, господин Станнис, — сказал Эндор, — прошу, мы ведь не дети. Большинство танцовщиц в твоем клубе подрабатывают днем в Театрикале. Не будь наивным. Они получают доходы и другими путями тоже. На Кароскуре так мало женщин.

Лицо бармена помрачнело.

— Оставьте ее в покое.

— Или что? — улыбнулся Эндор.

— Или с Вами произойдет что-нибудь плохое.

Эндор кивнул.

— Посмотрим. Скажите мне, господин Станнис, — он вытащил пикт из пальто и бросил его на белую скатерть, — что это такое?

Станнис посмотрел на снимок. Желтые отметки на полу спальни Миры Залид.

— Это отметки для практики, — ответил он, — танцевальные шаги. Девушки часто рисуют повороты и шаги.

Эндор взял снимок и посмотрел на них.

— Действительно? Я не уверен в этом. Числа…

— Ритм и счет.

— Кого она убила в своей ванной, господин Станнис?

Бармен опешил.

— Убила? У Вас что-то не в порядке с головой, мистер. Оставьте ее в покое, Вы слышали?

— Я слышал, — подтвердил Эндор.

После завтрака Эндор зашел в уличный бар на Калипе и заказал холодный амасек. На улице шел мокрый снег. Он прочитал еще несколько страниц из книги. В словах Малико, будь он проклят Троном, был смысл.

Эндор оторвал глаза от книги. На другой стороне улицы через пелену мокрого снега он увидел человека, высокого худого мужчину в черном плаще и цилиндре. Тот наблюдал за ним. Эндор отвернулся, чтобы оплатить счет. Когда он вышел, человек уже исчез.

— Сколько? — спросил Эндор.

— Четыре кроны, — ответил адепт.

— Ты сможешь сделать это до вечера?

— Тогда двадцать крон, — ответил он.

Эндор показал ему инсигнию, но адепта это не впечатлило.

— Двадцать крон.

Эндор расплатился с ним и вручил талисман Миры.

— Я приду вечером и не потерплю никаких проволочек.

Адепт кивнул.

Он вышел на переулок Алхимиков и поплелся вверх, несмотря на холод. Вдоль тротуаров мокрый снег медленно превращался в лед. Эндор поднял воротник пальто и зашагал, опустив голову.

Его путь пролегал мимо Театрикалы, серой в дневном свете. Он зашел внутрь. Уборщики подметали мраморные полы и вытряхивали урны.

— Театрикала закрыта, — сказал человек, выйдя навстречу Эндору. — Кассы работают с шести.

Эндор осмотрел человека сверху вниз.

— Меня зовут Эндор, и я — инквизитор святого Ордоса, — ответил он. Тит не стал доставать символ своей власти. Казалось, инсигния потеряла свою власть.

— Мои извинения, господин.

— Я тебя знаю? — спросил Эндор.

— Не думаю, господин.

Человек был худым и высоким.

— У тебя есть очень высокий черный цилиндр? — спросил он.

— Нет, господин.

— Здесь танцует девушка, ее имя Мира Залид. Я хочу осмотреть ее гримерную.

— Так нельзя, господин, — ответил мужчина.

— О, извиняюсь, — улыбнулся Эндор, — разве я не сказал, что я — инквизитор?

— Вот здесь они переодеваются, — сказал мужчина. Эндор зашел в гримерную и включил свет. Его проводник ждал у двери.

Она представляла собой длинную комнату с низким потолком, с потускневшими рядами зеркал, прикрепленных к стенам. Груда грязного белья горкой выступала из корзины около двери. Легкие белые платья висели на перекладине. На рабочих столах вместе с булавками, катушками ниток и наперстками теснились банки с гримом и палочки с воскообразными румянами. Гримерная пропиталась запахом дешевой косметики, пота и дыма.

— Где ее место? — спросил Эндор.

— Не имею представления, инквизитор, — ответил мужчина.

— Совсем никакого?

— Возможно, третье зеркало слева. Она сидела здесь на протяжении всей ночи.

Эндор сел в указанное уборщиком кресло и посмотрел на свое отражение в грязном зеркале. Застарелый запах духов ощущался здесь повсюду. Окурки палочек лхо валялись рядом с его левой рукой. В правом нижнем углу зеркала губной помадой была сделана надпись: «Удачи, Мира ХХХ Лило».

Тит открыл маленький выдвижной ящик в столе. Он почти до краев был наполнен кровью. Эндор поспешно закрыл его, стараясь, чтобы кровь не пролилась на его колени.

— Могу я остаться наедине? — спросил он.

— Я не думаю, что… — начал уборщик.

— Приказ инквизитора.

— Я буду снаружи, — ответил мужчина, закрывая за собой дверь.

Он снова осторожно выдвинул ящик. Крови в нем не было и в помине. Там лежали лепестки темных роз. Эндор с облегчением рассмеялся над своим испугом. Лепестки были черные и красные, как в залах Театрикалы. Он погрузил в них руку и обшарил содержимое. Они были мягкими и холодными, словно снежные хлопья или разрозненные зацепки.

Эндор вытащил оттуда нож, обоюдоострый и чем-то испачканный. Он понюхал его. Кровь. Та же, что и в ванной ее квартиры, вне сомнений. Откинувшись в кресле, он достал пикт. Танцевальные шаги? Тренировочные отметки? Конечно, все так невинно, только держи карман шире.

Он решил, что надо было подключить Любструма к делу над Числом Разрушения. Ему была нужна проверенная информация. Следователь не принял бы Число Разрушения всерьез. Тот инцидент много лет назад, старый глупец…

Эндор хотел бы знать, где сейчас Любструм. Он не видел следователя уже несколько дней.

Тит порылся в лепестках еще и нашел там визитную карточку. На ней была отпечатана надпись: «Клотен и сыновья, погребальные услуги и прощальные обряды». Были указаны так же вокс-номер и адрес.

С другой стороны от руки было написано послание: «Господин Тит, в рамках вашего расследования, Вам необходимо посетить этих людей. Номер заказа — 87». Эндор подумал, что 435 — это 5 раз по 87.

— Есть здесь кто-нибудь? — позвал Эндор.

Человек высунул голову из-за двери.

— Господин?

— Я могу рассчитывать на то, что мне принесут выпить? — спросил он.

«Клотен и сыновья» занимали мрачное здание в конце Лимнал-стрит. В занесенном снегом дворе стояли длинные блестящие катафалки. Медный колокольчик возвестил о приходе Эндора.

— Могу я помочь, господин? — спросил молодой пухлый человек в траурном костюме.

— Ты — нет, — ответил Эндор, — но может он, — добавил Тит, указывая на высокого стройного мужчину в глубине затхлого небольшого магазина, украшенного темными бархатными шторами и самфарным деревом.

— Господин Клотен! — позвал молодой человек. — К Вам пришли.

Клотен подошел к Эндору. На нем не было высокого черного цилиндра, но ошибиться было невозможно. Его лицо было жестким, бледным и выразительным, лицо человека, который всю свою жизнь имел дело с чужим горем.

— Чем могу помочь, сэр? — спросил он.

— Заказ под номером 87.

Человек подошел к тяжелой учетной книге и с трудом открыл ее, но Эндор и так уже знал все подробности.

— Да, да. Все уже оплачено. Гроб из налового дерева и место на городском кладбище. Надгробие готово. Оплачены восемнадцать плакальщиц. Два наших самых печально выглядящих возницы уже готовят конный экипаж. Лучшие венки. Два псалма выбраны и испробованы. Их будет петь хор из Театрикалы. Так, вроде все в порядке.

— Хорошо. И все это уже оплачено?

— Да, сэр.

— Я видел Вас на улице сегодня утром, — сказал Эндор.

— Вполне возможно, сэр, — согласился он, — смерть все время рядом. Она охотится за нами, так сказать.

— Знаком с этим не понаслышке, — улыбнулся Тит.

— Это никогда не было тайной. Она настигается нас повсюду, где сама этого захочет. В мире есть столько способов умереть.

— Возможно. Ладно, церемония выглядит хорошо подготовленной, и я благодарен Вам за это. Я хорошо его знал, — Эндор посмотрел на его реакцию. Ничего не произошло. — Великолепные поминки. Вот эти псалмы будут исполнены?

— Да.

Эндор изучил листы.

— Я хотел бы взять часть расходов на себя, — наконец сказал он. — Как я говорил раньше, я хорошо его знал.

— Госпожа Залид уже оплатила все.

— Госпожа Залид? — прошептал Тит. — Могу я взглянуть на надгробную надпись?

Клотен протянул ему пикт.

— Такая ужасная смерть, — проговорил он. — Быть убитым подобным монстром. Трон, я и не знал, что на Кароскуре водятся такие звери. Подумать только!

— Да уж, — ответил Эндор.

Он посмотрел на пикт. На надгробии было вырезано его собственное имя.

В переулке Алхимиков было тихо этой ночью. Стоя под непрекращающимся снегом, он стучал в дверь до тех пор, пока адепт не отпер ее.

— Я же сказал сегодня ночью! — вспылил Эндор. — Сегодня!

— Вы опоздали, — ответил адепт.

— Просто скажи мне, что ты нашел, — отрезал Тит. Он чувствовал себя паршиво и был не в настроении тратить время на ерунду.

— Я раскопал кое-что. Это зуб заурапта, такой же, как и ваш, с Бронтотафа.

Эндор присоединился к очереди у входа в Театрикалу. Увертюра только что началась, и окна омывались пульсирующим золотым светом.

— Где-нибудь в центре, — сказал он девушке-кассирше, протягивая деньги.

— Вы в порядке, господин? — спросила она.

— Все хорошо.

Эндор арендовал бинокль, купил программу и стакан жойлика и поспешил на свое место.

Стены багрового пульсирующего зала были похожи на перекачивающую кровь плоть, красную и темную. Чтобы протиснуться к своему месту, Эндору пришлось несколько раз извиниться и поблагодарить уже сидевших соседей.

Он поднес бинокль к глазам. Да, в 435-ой отблески от другого бинокля. «Ты — мой, Малико», — подумал Эндор.

Увертюра закончилась. Занавес поднялся, и на сцену вышли танцоры. Она была здесь, прекрасная и совершенная. Где Мира пряталась все это время?

Сидевший Эндор невольно начал ерзать и поворачиваться в кресле, как если бы он танцевал зендов.

— Может, наконец, вы прекратите? — спросила его соседка.

— Простите, — Эндор остановился и отпил из стакана.

Он посмотрел вверх, на комнату, увидел медные отблески и сделал еще глоток. 435. 435.

Там не было комнаты «435», так он и поверил.

Любструм сел рядом с ним.

— А, вот и ты, — Эндор улыбнулся, — как раз вовремя.

Следователь странно посмотрел на него.

— Ты знаешь, что я тебя вызывал? — спросил Эндор.

— Я знаю.

— И где ты был?

— Я был занят. Сэр, Вы…

— Тихо! Просто посмотри. Это прекрасно. Посмотри за этим танцем. Посмотри на нее.

— Сэр, я… сэр… Ордос послал меня сюда, — сказал Любструм. — Я был сильно озабочен. Ваши звонки, да и все остальное. Я провел несколько стандартных клинических тестов. Они хотели, чтобы Вы знали. Мне так жаль, я никогда бы не пожелал бы Вам такого, сэр.

— Пожелал что? Да Трона ради, посмотри на нее! — Эндор наклонился вперед и поднес к глазам оперный бинокль. В них отразился свет.

— Господин?

— Что?

— Сэр, черви. Мозговые черви. Они думают, что Вы могли заразиться ими много лет назад, скорее всего, от Хапшанта.

— Он был настоящим героем.

— Сэр, Ваш мозг пожирают. Они сводят Вас с ума.

— Не глупи, Любструм. Вернемся к теме разговора: где тебя носило?

— Я думаю, что Вам лучше пойти со мной прямо сейчас. Я вызвал врачей. Они помогут Вам провести последние недели с комфортом.

Эндор опустил оперный бинокль.

— Это какой-то трюк? — спросил он.

— Нет, сэр, — ответил он.

— Послушай, Любструм, она поймала меня. Она придумала очень хитрый план. Заурапт охотится за ней тоже.

— Простите, кто?

— Заурапт. Она отбивалась от него, проводила ритуалы. Она перевела свое проклятие на меня, понимаешь?

— Не совсем.

— Да все ты понимаешь! — закричал Эндор. Он потянулся за стаканом, но тот уже был пуст. — Я чую его! Я уже его цель. Она провела ритуалы и перевела своего хищника на меня. Я — ее кровавое жертвоприношение. Думаю, это было несложно, ведь я был проклят до этого.

— Сэр, врачи ждут. Они присмотрят за Вами.

— Любструм? Любструм? — позвал Эндор. Он уронил свой оперный бинокль. Любструм пропал. Под ним продолжался спектакль. Он был в ложе. Эндор повернулся назад и посмотрел на номер двери.

435.

Но здесь не было ложи «435».

Он чувствовал себя необычно. Голова болела сильнее, чем когда-либо. Он хотел выпить что-нибудь, чтобы заглушить боль. Зерновой жойлик со льдом и ломтиком цитруса. Руки онемели. Где же Любструм? Разве он только что не говорил с ним?

Представление окончилось с грандиозным размахом, и Театрикала взорвалась овациями.

Это был конец. Эндор улыбнулся. Здесь не было его вины. Так сложились обстоятельства.

Из красной полутьмы позади него выползло нечто, чтобы закончить свою охоту.

Сара Коквелл

БАЗОВЫЙ ИНСТИНКТ

Не всегда побеждают те, у кого больше пушки.

Но если мы замешкаемся под их прицелом, то проиграем.

Лорд-командор Аргенций, магистр ордена Серебряных Черепов

Вздымающиеся ввысь леса Анцериоса III мягко шелестели листвой под палящим тропическим солнцем. Влага собиралась в капельки и испарялась, мерцающей дымкой поднимаясь от листвы изумрудно-зеленого и насыщенно-лилового цветов. Это было жестокое, беспощадное место, где два горячих солнца немилосердно нагревали поверхность планеты. Воздух был душным и едва терпимым для человеческого организма.

Однако пробивающаяся сквозь джунгли группа состояла не совсем из людей.

Темные джунгли Анцериоса не только выглядели мрачно, казалось, что они давят всей своей гнетущей, тяжелой массой. Царила жуткая тишина, лишь изредка нарушаемая возгласами похожих на приматов существ или криками экзотических птиц. Здесь, глубоко в джунглях, не было ни малейшего признака наличия разумной жизни. Что здесь действительно было, так это растительность, которая уже долгое время буйно развивалась, по мере необходимости приспосабливаясь к условиям планеты. Все, что могло расти, отчаянно тянулось вверх, стремясь к свету. Возможно, животных здесь и было мало, но огромные цветущие растения служили домом неимоверному количеству гнуса.

Подул слабый ветер, всколыхнувший душный воздух и поднявший вверх целое облако насекомых. Они начали лениво виться над землей, ловя и отражая своими разноцветными крылышками те ничтожные остатки солнечного света, которым удалось все же пробиться столь глубоко. Они радостно, самозабвенно летели под дуновением слабого ветерка, державшего их в своей нежной хватке, двигаясь в восходящих потоках в сторону прогалины.

Облако резко рассеялось, когда прямо сквозь него прошла рука, облаченная в перчатку серо-стального цвета. Рой разлетелся, как будто кто-то бросил в его гущу фраг-гранату. Секундное замешательство тут же ушло, и насекомые неспешно собрались снова. Их возмущение было почти осязаемым. Рой ненадолго замер, поймал еще один восходящий поток и исчез из виду.

Сержант Гилеас Ур'тен, командир «Расплаты», штурмового взвода восьмой роты Серебряных Черепов, с некоторым раздражением отмахнулся от насекомых. Они постоянно набивались в дыхательную решетку шлема, и, хотя достаточно продвинутая броня была сконструирована таким образом, чтобы не позволить летающим вокруг букашкам попасть внутрь, их почти непрерывный стрекот начинал раздражать.

Он цветисто выругался и взвесил в руке боевой нож. На то, чтобы пробиться к прогалине, ушло гораздо больше времени и сил, чем ожидалось, поэтому лезвие заметно притупилось.

За его спиной другие бойцы взвода точно так же осматривали повреждения, нанесенные их вооружению безобидными на вид растениями. Гилеас расправил плечи, затекшие от долгого пребывания в одном и том же положении, и крутанулся на пятке, поворачиваясь к своим боевым братьям лицом.

— Насколько я понимаю, самая большая угроза здесь — эти чертовы москиты, — звучно прогрохотал он. Его голос был низким, а говорил он с сильным акцентом. — Если не считать погоды и зарослей.

Штурмовой взвод очень быстро обнаружил, что рассеянная в воздухе влага и споры срубленной бойцами растительности создавали множество неисправностей в прыжковых ранцах. Как и большая часть заново открытых технологий, используемых Адептус Астартес, прыжковые ранцы некогда были прекрасными вещами, дарующими воинам Императора множество преимуществ и огромную мощь. Однако же, теперь начинал сказываться их возраст. К счастью, технодесантники ордена тщательно ухаживали за ними, хотя иногда это и занимало много времени. Духи машин оставались довольны, что гарантировало надежное функционирование устройств, даже при всем их несовершенстве.

Гилеас вложил боевой нож в ножны и деактивировал крепления, удерживающие шлем. Зажимы открылись, послышалось шипение уходящего воздуха. Когда он снял шлем, спутанная масса темных волос упала на плечи, обрамляя его красивое загорелое лицо, лишенное покрывающих остальное тело татуировок. Как и все Серебряные Черепа, Гилеас гордился своими почетными знаками. Он еще не заработал права нанести их на лицо. Упорно ходил слух, что вскоре он его заслужит. Гилеас был весьма перспективен и, по общему мнению, ему было не миновать повышения до капитана. Реакция других членов ордена на этот слух, зародившийся в его собственном взводе, была противоречивой. Сам Гилеас неоднократно объявлял разговоры об этом пустой болтовней.

Он обвел прогалину внимательным взглядом своих темных глаз, повесил шлем на пояс и вытащил из прикрепленных к бронированному бедру ножен цепной меч. Среди переломанных стволов и веток лежала перекрученная, разбитая груда обломков, некогда бывшая космическим кораблем. И хотя оно было почти полностью уничтожено, уж точно не выглядело деталью ландшафта. Это был первый встреченный здесь явно инородный объект.

Рувим, заместитель Гилеаса, встал рядом с ним и тоже снял шлем. В отличие от своего длинноволосого командира, он носил солдатскую короткую стрижку. Космодесантник осмотрел разбитый корабль, перебирая в уме данные. Судно было не похоже ни на что виденное им ранее. Безжалостное время давно стерло все опознавательные знаки с его поверхности, и было почти невозможно вычленить какие-то четкие детали. Какую бы форму оно ранее не имело, удар о поверхность начисто ее уничтожил.

— Это не похоже на корабль-призрак, брат, — произнес Рувим.

— Не похоже, — согласно проворчал Гилеас. — Нет совершенно никакого сходства с той штукой, которую мы преследуем. — Он тихо зарычал и запустил пятерню в густую копну волос. — Подозреваю, брат, что наша цель сбежала в Паутину. Жаль, что им удалось избежать правосудия Императора. По крайней мере, пока. — Сержант на мгновение сжал руку в кулак и снова выругался. Затем еще несколько мгновений разглядывал судно, затем покачал головой:

— Предположения изначально были необоснованы, — нехотя признался он. — Все мы знали, что рискуем в итоге обнаружить, что гонимся за тенью. Но все же… — Он указал на обломки. — По крайней мере, у нас есть хоть что-то, что можно исследовать. Возможно, эльдары ищут именно это. В атмосфере нет их следа. Мы можем воспользоваться этим преимуществом.

— Думаешь, мы их опережаем?

— Я бы сказал, у нас неплохие шансы, — слегка пожал плечами Гилеас. — Или же мы от них отстаем. Возможно, они уже побывали здесь. Кому ведомы капризы варпа? Когда мы покидали Серебряную Стрелу, навигатор еще не пришла в себя настолько, чтобы разобраться в хронологии событий. Так или иначе, стоит поискать какой-нибудь вход. Любой путь хорош. Даже если он никуда не приводит.

— Это твои слова или капитана Кьюла? — Рувим улыбнулся, упомянув давно покойного наставника Гилеаса.

Сержант не ответил. Вместо этого он усмехнулся, обнажив клыки, ритуально заостренные еще в детстве, когда он жил среди племен в южных степях.

— Это не важно. Что бы это ни было, оно лежит здесь уже давно. Это определенно не тот корабль, за которым мы последовали в варп. Он не наш, и это все, что нам нужно знать. Вам прекрасно известны приказы, братья. Обнаружить, проанализировать, уничтожить. Именно в таком порядке. — Прищурившись, сержант опять воззрился на корабль. Как и Рувим, он не смог найти в своей памяти ничего подобного. — Хотя, думаю, последний приказ мог быть и простой формальностью. Сомневаюсь, что кто-то смог пережить подобный удар.

Корабль практически вмяло в поверхность, большая часть его носа была скрыта под землей, похоронена под массой перемешавшейся с древесными корнями грязи. За борт судна с мрачным упорством цеплялась какая-то живучая растительность, похожая на некую разновидность лишайника или мха.

Сержант бросил взгляд на единственного члена команды, который не был с ног до головы закован в серо-стальную броню, и сделал приглашающий жест рукой.

Прогностикар Бхехан, облаченный в великолепные синие доспехи, какие в ордене носили психически одаренные братья, молча кивнул и запустил руку в мешочек на поясе. Он встал рядом с сержантом, присел на корточки и бросил на землю горсть камней с нанесенными на них серебряными рунами. Для прогностикара было важно прочитать предсказания, узнать волю Императора прежде, чем в дело вступит остальной взвод. По человеческим меркам Серебряные Черепа были очень суеверны. Бывали случаи, когда целые роты отказывались идти в бой, получив зловещие предзнаменования. Даже магистр ордена, лорд-командор Аргенций, однажды отказался вступать в битву по совету верховного прогностикара Ваширо.

Это было нечто большее, намного большее, чем просто древнее суеверие. Серебряные Черепа твердо верили, что Император проявляет свою волю и намерения через своих психически одаренных детей. Это было не просто чтение проявлений случайности и расчет вероятностей. Это были послания Бога-Императора Человечества, приходящие к его верным слугам через бездонные глубины космоса.

Серебряные Черепа, преданные до мозга костей, никогда не противились его воле.

Прогностикары в ордене выполняли две задачи. В других орденах Адептус Астартес тоже были библиарии и капелланы, но у Серебряных Черепов же был иной взгляд на вселенную. Боевые братья, прошедшие обучение у верховного прогностикара, наставляли своих братьев как психически, так и духовно. Их было немного, ведь на Варсавии рождалось мало псайкеров. Поэтому тех из них, кто сумел вступить в ряды Адептус Астартес, в ордене чрезвычайно ценили и уважали.

Гилеас знал, что взвод удостоили великой чести, введя в его состав Бхехана. Конечно, прогностикар был молод, но его способности, особенно дар предвидения, по всеобщему признанию, были одними из самых достойных доверия во всем ордене.

— От развалин я ничего не чувствую, — мягким приглушенным голосом произнес Бхехан. Молодой прогностикар некоторое время колебался и хмуро смотрел на руны, раз за разом поводя над ними рукой. Пару секунд он что-то напряженно обдумывал, и эта напряженность проявлялась в самой его позе. Наконец он расслабился. — Если бы это был корабль-призрак, который мы преследуем, его психическое поле было бы все еще активно. А этот, безусловно, мертв. Мертв, как камень. — Бхехан нахмурился и надолго умолк. Гилеас вопросительно изогнул бровь:

— Уж не сомнение ли я ощущаю?

Прогностикар посмотрел на Гилеаса. Псайкер не снял шлема, поэтому прочитать что-либо по лицу было невозможно. Задумавшись, Бхехан оглядел обломки. Рисунки, выцарапанные на их поверхности, были совершенно непонятны Гилеасу. Однако, прогностикарам они были ведомы, и лишь это имело значение. Гилеас, будучи чрезвычайно прагматичным воином, никогда не волновался о том, чего не понимал. Лично он полагал, хотя никогда и не говорил этого вслух, что многим братьям ордена следовало бы заиметь такую же точку зрения.

Бхехан твердой рукой переместил часть рун, перевернул некоторые из них, выстроил несколько в ряд и нарисовал на земле бессмысленные на вид изображения. Психический капюшон космического десантника на короткое время озарил пульсирующий красный свет, когда прогностикар сконцентрировался на стоящей перед ним задаче.

Наконец, после недолгих раздумий, он покачал головой.

«Возможно, просто эхо, — подумал он, — не более того». Он твердо кивнул и добавил в голос уверенности.

— Нет, брат-сержант Ур'тен, — произнес он, — никаких сомнений. Знаки говорят, что на борту этого корабля во время крушения, возможно, было что-то живое. Кто бы это ни был, его давно там нет. Возможно, ушел в джунгли. Попал на обед хищникам или просто погиб в катастрофе.

Прогностикар спокойно и уверенно собрал руны, положил их обратно в мешочек и встал.

— Знаки, — сказал он, — и свидетельства вокруг нас. — Затем кивнул еще раз и снял шлем.

Лицо под шлемом оказалось удивительно юным, почти детским, что предполагало относительную неопытность Бхехана. И тем не менее он был свирепым, закаленным в сражениях воином. В сочетании со способностями прогностикара это делало его грозным противником, что сержанту уже довелось выяснить в тренировочных номерах.

Гилеас, удовлетворенный результатом, кивнул.

— Очень хорошо. Рувим, возьми Вульфрика и Ялониса, обыщи периметр на предмет прохода. Все это… — Он обвел рукой прогалину и место крушения. — Все это может быть эльдарской уловкой. Я ничего не знаю об их возможностях, но это ксеносы, им нельзя верить. Даже мертвым. Тикайе, Бхехан, вы со мной. Так как мы все равно здесь, надо обследовать корабль и место вокруг него. Чем раньше мы это сделаем, тем скорее сможем выдвигаться на следующую позицию. — Он снова злобно усмехнулся и взрыкнул приводом цепного меча.

Все чуяли скорое изменение погоды, но группа выдвинулась вперед. Приближался грозовой фронт. Все сильнее пахло озоном, наэлектризованный воздух слабо покалывал кожу, предвещая бурю. Бхехан, идущий сразу следом за командиром взвода, рассеянно сунул руку в поясной мешочек и вытащил первую попавшуюся руну. Волны Судьбы тяжко накатывали на его душу, и чем ближе они подходили к кораблю, тем более сильным было давление.

Он вышел из неглубокого транса, взглянул на вытащенную руну и застыл на месте, округлив глаза. Прогностикар вновь посмотрел на камень в руке и постарался привести в порядок лихорадочно скачущие мысли. Подняв руку, он ухватился за прядь своих светлых волос, как будто это могло помочь сосредоточиться.

Заметив резкое движение, Гилеас тут же подошел к Бхехану. — Что ты видишь, брат? Расскажи.

Псайкер обернулся и обратил на сержанта взгляд, в котором мерцали отблески безумия.

— Я вижу смерть, — сказал он. В его голосе проступало больше эмоций, нежели обычно. — Я вижу смерть, чую запах разложения, ощущаю вкус крови и чувствую прикосновение проклятия. Но прежде всего… прежде всего… прежде всего, я… Разве ты не слышишь? Я слышу. Крики, братья. Крики. Они будут пожраны!

В отчаянии он дернул прядь волос и уронил на землю руну. Из уголка рта псайкера выползла тонкая струйка слюны, и он принялся колотить себя кулаком в висок. Гилеас, несмотря на испытываемое к прогностикару уважение, схватил боевого брата за руку.

— Соберись, брат-прогностикар Бхехан, — мягко, но в то же время твердо упрекнул он. — Ты нужен нам. — Ему уже приходилось видеть, как псайкеры, получая Видения, теряют контроль над собой. А когда дело касалось Бхехана, Видения определенно не лгали.

Это был дурной знак.

— Нам здесь не рады, — произнес псайкер, и в его голосе слышались все те же неземные, пугающие, высокие нотки. — Нам здесь не рады, и если мы ступим за пределы корабля, то встретим свою смерть.

— Но мы же и так снаружи… — начал Тикайе.

Гилеас бросил на него короткий предостерегающий взгляд. Речь молодого псайкера была бессмысленной, но пути Императора неисповедимы, и не тем, кто лишен Его даров, подвергать их сомнению. Сержант похлопал Бхехана по плечу и мрачно кивнул. Чем быстрее они выполнят свою задачу, тем лучше.

— Дальше движемся бегом, братья.

Он наклонился, поднял оброненную Бхеханом руну и молча протянул ее псайкеру.

Другая группа во главе с Рувимом прочесала периметр прогалины. Сначала не было никаких признаков того, что тут случилось нечто плохое. Но после более тщательного изучения Вульфрик, превосходный даже по меркам ордена следопыт, все же обнаружил место, где подлесок был довольно недавно примят.

Рувим изучил те крупицы данных, которые удалось собрать на этой расположенной далеко в Восточных Окраинах планете. Предположительно, существовали местные животные, но пока что группа не встретила ни одного. Эту бесполезную и ничего не стоящую планету объявили незначительной и необитаемой, поскольку на ней не было обнаружено ценных ресурсов и человеческого населения.

Но то, что предыдущие наблюдения не выявили наличия местных форм жизни, отнюдь не значило, что их здесь не было.

Рувим стволом болтера указал Вульфрику выдвинуться вперед, и трое космических десантников направились в заросли, идя по довольно четкому следу. Углубившись в джунгли совсем немного, они увидели свою цель. Она находилась в нескольких футах от них, на окруженной деревьями поляне.

Было похоже, что существо не подозревает об их присутствии, что дало космическим десантникам возможность внимательно осмотреть его. Этот ксенос полночного, иссиня-черного цвета выглядел абсолютно незнакомо. Сравнить это существо было не с чем, оно вполне могло оказаться одной из местных форм жизни. После короткого приглушенного обсуждения группа приняла решение.

Слегка перенастроив оптические сенсоры, Рувим смог осмотреть тварь более пристально. На ней не было ни шерсти, ни чешуи, ни даже кожи. Ее гладкое тело отблескивало переливами, характерными скорее для насекомых. Конечности были длинными и жилистыми. Познания Рувима в ксенобиологии позволили сделать предположение, что развитая мускулатура ног позволяет существу отлично бегать и прыгать. Руки оканчивались пятипалыми кистями, странно похожими на человеческие. Откровенно говоря, Рувима не волновало происхождение этого животного и наличие у него разума. Все догмы, которых придерживался космодесантник, каждая пройденная гипнодоктринация говорили ему о том, что тварь крайне омерзительна.

Он отреагировал в соответствии со своими верованиями и знаниями в тот самый момент, когда ксенос повернул в его сторону голову и огласил джунгли леденящим душу криком. Звук был столь пронзителен, что его с трудом можно было вынести. Усиленные чувства Рувима защитили его от худших последствий, но он начал подозревать, что этот крик был способен разрушать кристаллы. Неземной. Нечеловеческий.

Чужой.

Действуя по выработанному более чем в тысяче сражений рефлексу, Рувим переключил болтер на полуавтоматический огонь и нажал на спуск. Заряды полетели в цель под прерывистый рев выстрелов, в унисон которому несколько мгновений спустя загремело оружие остальных космических десантников.

Поднявшийся в полный рост ксенос не уступал размерами ни одному из стреляющих по нему космодесантников. Он впал в неистовство и не обращал внимания на непрерывный обстрел и раны, возникающие в его теле под градом болтерного огня. Разрывные болты изрешетили тело и забрызгали землю, листья и самих Серебряных Черепов темной жидкостью.

Тем не менее тварь продолжала двигаться.

Рувим переключился на автоматический огонь и расстрелял остатки магазина. Вульфрик и Ялонис последовали его примеру. Наконец, израненная и поверженная непрерывным огнем мерзость испустила полузадушенный негодующий крик. Она рухнула на землю совсем рядом с ними, ее отвратительное тело сотрясли конвульсии, затем тварь затихла.

Из стволов трех болтеров курился легкий дымок, и тишину нарушало лишь потрескивание вокс-бусины в ухе Рувима.

— Рувим, доклад.

— Сержант, мы кое-что обнаружили. Ксеносущество. Уже мертво.

Голос сержанта был угрюм.

— Отрежь ему голову, брат, чтобы удостовериться, что он действительно мертв. — При этих словах Рувим улыбнулся. — Мы идем к вам. Оставайтесь на месте.

— Да, брат-сержант.

Не желая рисковать, Рувим быстро перезарядил оружие и шагнул вперед, собираясь изучить ксеноса. В него было выпущено несколько болтерных обойм, а он чрезвычайно долго сопротивлялся смерти. Поэтому космодесантник не был готов поверить в его полную кончину. Но опасения не оправдались.

Когда он подошел к ксеносу, все сомнения тут же рассеялись. Густая пурпурная кровь тягуче сочилась из множества ран, собиралась в лужу на лесной подстилке и скапливалась на поверхности, как будто отказываясь впитываться в почву. Казалось, что сама планета отвергает эту жидкость, хотя и иссушена солнцем. Душный, влажный воздух был пропитан острым, резким, приторно-сладким запахом. Слегка поморщившись от зловония, Рувим подошел поближе.

Лежащая на земле тварь пыталась свернуться в защитную позу, но теперь быстро твердела по мере того, как наступало трупное окоченение. Рувим видел уставившиеся на него остекленевшие глаза аметистового цвета. Даже будучи мертвыми, они сияли незамутненной ненавистью. Астартес ощутил предельное отвращение к этому надругательству над порядком.

Чтобы не рисковать понапрасну, он поднес к голове существа еще горячий ствол болтера и выстрелил в упор. Серое вещество и пурпурная кровь брызнули наружу как мякоть перезрелого фрукта.

Рувим, невзирая на исходящий от ксеноса запах, присел и внимательно оглядел его. Голова была странно вытянута, уши отсутствовали. Фиолетовые глаза на сравнительно небольшом лице казались просто огромными. Более пристальное рассмотрение позволило предположить, что они фасетчатые. На узкой части сходящейся в точку треугольной головы находились два отверстия. Рувим предположил, что это ноздри.

Даже с учетом того, что это ксенос, его анатомия казалась неправильной. Во враждебной окружающей среде, такой, как джунгли, любому животному для выживания приходится приспосабливаться. Однако эта тварь выглядела, как плод чьих-то безумных идей, а не постепенной видовой эволюции. Чем больше Рувим разглядывал существо, тем меньше он понимал. Возникало ощущение, что ответ совсем рядом, но разум не может за него уцепиться.

В течение бесчисленных веков Серебряные Черепа забирали головы своих врагов в качестве боевых трофеев, тщательно очищая черепа от плоти и оковывая их серебром. Сохраненные таким образом головы украшали собой корабли и крепости ордена. Однако, чем дольше Рувим смотрел на мертвого ксеноса, тем дальше отступали мысли о том, что стоит взять с него трофей. Заставив себя больше не думать об этом, он повернулся к остальным.

Вульфрик продолжил обследовать окрестности, и теперь делал какие-то жесты.

— Тварь была не одна. Взгляни. — Он указал на цепочки следов, уходящие в разных направлениях в глубину джунглей.

Рувим издал непроизвольное рычание. Для того чтобы успокоить одну-единственную такую тварь, понадобилось три болтера в режиме автоматического огня, но даже после этого закрадывались подозрения, что, если бы он не вышиб ксеносу мозги, тот смог бы снова подняться.

— Сможешь определить, сколько именно?

— Не знаю, брат, — Вульфрик присел и осмотрел землю. Здесь много следов, к тому же самые четкие мы затоптали. На первый взгляд что-то около полудюжины, возможно больше. — Он посмотрел на Рувима, ожидая приказов заместителя командира взвода. — Естественно, я говорю лишь про прилегающие джунгли. Кто знает, сколько их на самом деле?

— Вероятно, они охотятся группами, — Рувим взялся за рукоять боевого ножа.

Если справиться даже с одной тварью было так сложно, то на что способна дюжина таких? Предположения достаточно, чтобы держаться от них подальше. Наконец Рувим принял решение и кивнул.

— Хорошая работа, Вульфрик. Попробуй хотя бы теоретически просчитать возможный маршрут этих существ. Проверь ближайшие окрестности. Если получится, постарайся не уходить из нашего поля зрения. Обо всем необычном докладывай мне.

— Будет сделано, — ответил Вульфрик, поднимаясь на ноги и перезаряжая болтер. Не оборачиваясь, космодесантник пошел по следам.

Шорох в зарослях возвестил о скором прибытии трех других Астартес. Рувим выпрямился и повернулся к командиру. Он исполнил орденское приветствие, ударив левым кулаком по правому плечу, Гилеас ответил ему тем же.

Все взоры тут же оказались прикованы к лежащему на земле мертвому существу.

— Ничего похожего, — сказал Гилеас через несколько мгновений, оценив вид ксеноса, и особенно его зловоние, — я никогда прежде не видел. И, откровенно говоря, буду совершенно счастлив, если никогда больше не увижу.

Рувим, как положено, доложил сержанту о случившемся.

— Жаль тебя разочаровывать, но Вульфрик считает, что поблизости может ошиваться около полудюжины таких тварей. Я послал его выследить их.

Слушая доклад, Гилеас хмурился все сильнее, его лицо постепенно мрачнело.

— Как насчет очевидных слабостей и уязвимых мест?

— Ничего очевидного, совсем ничего.

Гилеас посмотрел на Рувима. Они уже больше ста лет были товарищами по оружию, и были близки как родные братья. Никогда прежде он не слышал в его голосе неуверенности, и с большим неудовольствием обнаружил ее теперь. Сержант поднял руку и задумчиво почесал подбородок.

— Вообще-то, эти существа не имеют отношения к цели нашей миссии, — невозмутимо произнес он. — Но мы должны закончить начатое. У них могла сохраниться какая-нибудь память, знания или мысли о тех, кого мы ищем. — Он повернулся к стоящему в некотором отдалении прогностикару: — Брат-прогностикар, как бы ни было мне неудобно тебя об этом просить, не предскажешь ли ты что-нибудь касательно сложившейся ситуации?

— Как прикажешь, — Бхехан склонил голову и опустился на колени рядом с мертвым ксеносом. Вид окровавленного истерзанного тела вызывал тошноту — не из-за крови, а из-за чуждой природы. Прогностикар несколько раз глубоко вздохнул и положил руку на то, что осталось от головы существа.

— Ничего четко различимого я не ощущаю, — сказал он через некоторое время, бросив взгляд на Рувима. — Кора головного мозга повреждена слишком сильно. Фактически, вся его психическая энергия иссякла. — В голосе Бхехана промелькнул легкий намек на укоризну.

Гилеас посмотрел в сторону виновато улыбающегося Рувима.

— Ты предложил отрезать голову, Гил, чтобы удостовериться в его смерти. — Рувим использовал уменьшительную форму имени сержанта, что говорило о том, насколько близкая дружба их соединяет. — Я лишь проявил инициативу и немного модифицировал это предложение.

Губы сержанта дернулись, но он промолчал. Бхехан, не надеясь особо на успех, положил руку на другую часть головы.

Вспышка чего-то. Расплывчатые воспоминания об охоте…

Ощущение угасло и ушло так же быстро, как и появилось. Благодаря своим инстинктам и обучению, давшему ему способность понимать подобные вещи, Бхехан узнал все, что только мог узнать.

— Животное, — сказал он. — Не более того. Отбилось от стаи. Возможно, старое. — Псайкер покачал головой и посмотрел на Гилеаса. — Сожалею, брат-сержант, но больше ничего сказать не могу.

— Как бы то ни было, прогностикар, — мрачно произнес Гилеас, — попытаться стоило. — Он еще раз с некоторым разочарованием оглядел окружающее пространство. — Это пустая трата времени и средств, — сказал он наконец. — Предлагаю перегруппироваться и вернуться к кораблю тем же путем, которым пришли сюда. Если он и есть то, что ищут эльдары, либо если предмет их поисков находится внутри, — уничтожить корабль и вернуться в зону высадки. Нам еще представится возможность кого-нибудь убить, но я уверен, что смогу занять наше время чем-нибудь еще.

— Только не одной из твоих импровизированных тренировок, Гилеас! — протестующе воскликнул Рувим. — Тебе когда-нибудь надоест придумывать новые интересные способы заставить нас сражаться друг с другом?

— Нет, — последовал невозмутимый ответ. — Никогда.

Бхехан не мешал бойцам «Расплаты» обсуждать между собой план дальнейших действий, ожидая неизбежной просьбы спросить совета у рун. Половина его внимания была обращена к беседе, но другая половина была прикована к чему-то, лежащему в грязи рядом с головой мертвого ксеноса. Не поднимаясь с колен, он подцепил непонятный предмет облаченной в синюю перчатку рукой.

Темно-красный камень всего пяти сантиметров в длину был привязан к крепкой лозе. Это было грубо сделанное ожерелье. Бхехан наморщил лоб, снова взглянув на труп. Существо казалось диким и лишенным всякого разума, но большинство его синапсов растерзал болтер Рувима. Повторное возложение руки на голову твари ничего не дало. От деревьев сейчас исходило больше психических эманаций, чем от этого некогда живого существа. Конечно, амулет мог принадлежать не животному, он мог быть просто украден. Невозможно было узнать это наверняка без использования регрессивных техник. Однако, для их применения тварь должна была быть живой.

Молодой прогностикар поднес камень к лицу, чтобы изучить его более пристально, и его разум пронзила еще одна вспышка памяти. Однако, это была не первобытная природная сила, которую он чувствовал со стороны мертвого ксеноса. Это было нечто совершенно другое. В мозгу загорелись внезапные всполохи. Перед мысленным взором проносились темные образы, неосязаемые и трудно различимые изображения.

Силуэт. Мужчина? Возможно. Человек? Определенно нет. Эльдар. Это был эльдар. Носящий одеяния тех, кто известен под названием «ведьмак». Он кричал и корчился от боли.

Он умирал. На него напали. Огромная тень нависала над ним, закрывая солнечный свет…

— Прогностикар!

Внезапный окрик Гилеаса вырвал псайкера из транса, в который он провалился, сам того не заметив. Бхехан уставился на сержанта, отсутствующее выражение на его лице быстро сменилось на обычную внимательность.

— Мои извинения, брат-сержант, — сказал он, очистив свой разум от обрывков видения. Затем, когда образы окончательно угасли, псайкер, готовый ко всему, поднялся на ноги и выпрямился. — Посмотри, что я нашел. Это может быть ключом к разгадке того, что здесь случилось. — Он протянул Гилеасу камень, и сержант, прежде чем взять амулет, уставился на него с явным недоверием. Держа камень на вытянутой руке, космодесантник смотрел, как он вращается, переливаясь в лучах солнц.

— Я уже видел нечто подобное, — произнес он задумчиво. — Эльдары носят такие. Что-то связанное с их религией, так?

— Честно говоря, я не совсем уверен, — ответил Бхехан. — До сих пор мне не представлялось возможности видеть один из них столь близко. Прогностикары роты выдвигали различные теории…

Видя, что теории Гилеаса нисколько не интересуют, псайкер умолк и взял из руки сержанта камень, от которого тот был более чем рад избавиться.

— Если это эльдарская вещица, — мрачно сказал Гилеас, — то мы не слишком ошибемся, если предположим, что они побывали на этой планете или находятся на ней в данный момент. Растет вероятность того, что это обломки эльдарского корабля, а эта планета — их конечная цель.

С этим все согласились. Сержант резко кивнул.

— Значит, определенно нужно вернуться к кораблю и уничтожить его. Мы убедимся в том, что эти поганцы, прилетев сюда, ничего не найдут. Согласны?

Он оглядел братьев, каждый из которых ответил кивком. Они сцепили вместе руки, положив их одна на другую. Гилеас посмотрел на Бхехана и тот, удивленный этим безмолвным приглашением в братство взвода, положил свою руку поверх остальных.

— Братство превыше всего, — сказал Гилеас, и все повторили эти слова.

— Отзови Вульфрика, — приказал Гилеас. Тикайе кивнул и начал вызывать боевого брата по воксу.

Ответа не было.

— Вульфрик, прием, — продолжал вызывать Тикайе, уже когда они, взяв оружие наизготовку, выдвинулись в направлении, в котором ушел их брат.

Они углублялись в джунгли.

Растительность становилась все более густой, яркая зелень обрамляла создаваемый пятью гигантами туннель в зарослях. Несмотря на сильное беспокойство о товарище, Астартес испытали облегчение от того, что больше не нужно постоянно щуриться от солнечного света. Они целеустремленно пробивались мимо древесных стволов, а проникающий сквозь листву свет пятнами ложился на землю и кусты. Их путь отмечала пыль, небольшими облачками поднимающаяся при каждом шаге.

— Брат Вульфрик, отзовись, — Тикайе непрерывно вызывал брата по воксу, но ответа по-прежнему не было. Бхехан увеличил дальность действия своих психических сил, пытаясь дотянуться до сознания Вульфрика, но вместо этого нашел кое-что другое. Его ноздри раздулись, уловив уже знакомый медный запах, и он завернул чуть сильнее к западу.

— Сюда, — уверенно произнес он.

— Ты уверен, брат?

— Абсолютно, брат-сержант.

— Ялонис, идешь первым. Я замыкаю, — приказал Гилеас с обычной для себя непринужденностью и кажущейся легкостью. Они прошли чуть дальше в джунгли, когда похожий на щелчок кнута звук заставил их застыть на месте и взять оружие наизготовку. Первые падающие с неба капли возвестили о начале тропической грозы. Раздававшийся прежде издалека гром теперь гремел прямо над головами.

Бусина в ухе Гилеаса потрескивала помехами, и он раздраженно постучал по ней. Атмосферная статика всегда становилась причиной проблем со связью. Гилеас, выросший в диком племени, где вершиной технического прогресса был длинный лук, не уставал удивляться тому, что раса, способная создавать генетически улучшенных супервоинов, не удосужилась создать надежное средство связи.

Уровень помех увеличился, а затем сквозь них прорвался голос Ялониса. Голос космодесантника прерывался и сообщение дошло не полностью. Тем не менее, Гилеас без проблем понял смысл.

— …Ял… нашел Вульфрика… го осталось… точно он. Мертв, около… возможно… тня метров или около того.

Гилеас подтвердил прием и ускорил шаг.

Раскат грома был оглушителен. Гилеас мог поклясться, что чувствует, как во рту дрожат зубы. Легкая морось быстро сменилась большими тяжелыми каплями. Полог деревьев изо всех сил старался их удержать, но в конечном счете дождь одержал победу. Непокрытые головы Серебряных Черепов быстро промокли. Волосы Гилеаса, густые и непослушные даже при лучших условиях, вскоре превратились в мокрые кудри, лезущие в лицо и глаза. Он надел шлем, чтобы не столько сохранить голову сухой, сколько не дать попадающим в глаза волосам перекрыть обзор.

Надев шлем, он понял, что ждет их рядом с Ялонисом. Бегущий перед глазами поток данных сказал все, что ему нужно было знать. По спине пробежал холодок предчувствия, и сержант пробормотал себе под нос молитву Императору.

Дождь не сумел ослабить царящую в джунглях влажную жару, он просто пролился на пыльную почву и немедленно впитался, как будто его и не было.

— Сержант Ур'тен. — Ялонис стоял в нескольких метрах впереди с выражением мрачной обреченности на лице. — Ты должен это увидеть. Но боюсь, зрелище тебя не обрадует.

Ялонис, обычно человек прямолинейный, сейчас оказался просто мастером преуменьшения. То, что увидел Гилеас, посмотрев вниз, заставило желчь подступить к горлу.

Доспехи Вульфрика были изломаны и разбросаны вокруг трупа воина. Горло космодесантника было разорвано, причем столь быстро, что он попросту не успел предупредить своих боевых братьев или позвать их на помощь.

Сквозь разрез через весь торс, от шеи до паха, виднелись внутренности. По столь жаркой погоде, даже с учетом продолжающегося ливня, запах смерти был очень силен. Черный панцирь был вскрыт и выставлял на всеобщее обозрение влажно поблескивающие кровью и слизью внутренние органы Вульфрика. Или, по крайней мере, то, что от них осталось.

Там, где должны были находиться основное и вспомогательное сердца космодесантника, зияла огромная полость. Гилеас несколько долгих секунд просто смотрел на тело, пока его обученный разум анализировал произошедшее. Кто бы ни напал на Вульфрика, сперва он вцепился в горло, лишая космодесантника голоса. Он порвал броню с такой легкостью, как будто это была гнилая ткань, а не пласталь и керамит. Затем противник, а скорее всего, противники, изорвали плоть как пергамент и осквернили тело Вульфрика.

Детали не имели значения. Один из братьев Гилеаса был мертв. Более того, один из самых близких его братьев был мертв. И это его здорово взбесило:

— Осмотри тело, — обратился он к Тикею, который выполнял обязанности взводного полевого медика, хотя и не был апотекарием. — Я хочу знать, какие органы были изъяты. — Он говорил спокойно и уверенно, но глухое рычание и дрожание голоса, сопровождавшие его слова, свидетельствовали о с трудом сдерживаемой ярости.

Тикайе подошел к Вульфрику и принялся изучать тело. В процессе исследования он лихорадочно бормотал литанию смерти.

— Вы, конечно, понимаете, — низким угрожающим голосом проговорил Гилеас, — что кто-то… сильно пожалеет о том, что наши с ним пути сегодня пересеклись.

Капли дождя, испаряясь от сильной жары, поднимались от земли невесомыми облачками пара. Пар окутал тело Вульфрика, что придало картине еще более зловещий вид. Теперь все смотрелось как дешевая насмешка над традиционными погребальными кострами на мирах-могильниках Серебряных Черепов. Такая пародия лишь усилила всеобщее горе и гнев.

Космодесантники, взирающие на своего павшего брата и бормочущие каждый свою литанию, были полны яростной решимости и готовности в бою расплатиться за подобное зверство.

— Нескольких имплантатов не хватает, — раздался голос Тикея. Он с трудом скрывал бешенство.

— Не хватает? Что значит не хватает?

— Изъяты, брат-сержант. Бископея, орган Ларрамана, основное и вспомогательное сердца и, насколько я могу судить, прогеноиды. Рискну предположить, что этот кто-то или что-то твердо знал, что ему нужно, и забрал всё. Слишком чистая работа, чтобы счесть ее результатом случайности или простого совпадения.

— Ты же говорил, что это животные, прогностикар, — Гилеас не смог скрыть обвиняющие нотки в своем голосе. — Это прямо противоречит тому, что говорит брат Тикайе. Один из вас ошибается.

Бхехан покачал головой:

— Существо, которое мы нашли, было животным, — возразил он. — По крайней мере, я был в этом уверен, пока не нашел камень. Возможно, оно носило его как некое украшение. Признаю, теоретически оно может обладать разумом. Я…

— Я не просил ни оправданий, ни лекций. Руны, прогностикар, — голос Гилеаса был ледяным.

Среди Серебряных Черепов сержант имел репутацию великого воина, без колебаний бросающегося в битву, и человека, не переносящего на дух дураков. Особенно тех, кто умудрился навлечь на себя его гнев. В родном племени его прозвали именем Да'каморен, что буквально переводилось как «Сын Растущей Луны». Мощь и ловкость Гилеаса, казалось, увеличиваются пропорционально его ярости.

Имя было подходящим.

— Да, сэр, — ответил Бхехан, для которого само изменение отношения к нему сержанта послужило наказанием.

Не говоря больше ни слова, он углубился в очередное Видение. Псайкер вдруг ощутил неуверенность, не задержавшуюся, впрочем, надолго. Сначала никакие образы к нему не шли, и он невольно задался вопросом, не впадет ли в состояние, которое психически одаренные братья называли «кромешной тьмой», момент полной экстрасенсорной слепоты. Прогностикары полагали, что он является знаком того, что псайкер в каком-то смысле лишился милости Императора. Бхехан однажды уже испытывал это состояние, и еще с того раза помнил стоящий во рту вкус пепла. Усилием воли Астартес отбросил мысли о неудаче и закрыл глаза. Он твердо сказал себе, что Император его не покинул. Разве не проявилась уже воля Повелителя Человечества через его верного слугу?

Уверяя себя таким образом, Бхехан восстановил равновесие разума и успокоился. Он полностью сосредоточился на чтении рун. Камни фокусировали его силы, помогая ему улавливать любое психическое эхо, подобно призраку витающее над этим склепом. У любого прогностикара было подобное средоточие. Кое-кто, подобно Бхехану, использовал руны, а кто-то толковал волю Императора с помощью Таро.

— Виновники этой бойни… Я ощущаю, что им от нас что-то нужно. Может быть, они нас изучают? Хотят узнать, как мы устроены. — Глаза прогностикара все еще были закрыты, а голос звучал не громче шепота. — Зачем? Если бы это были животные, они просто сорвали бы плоть с костей. Но они не сорвали. Они разумны, да, весьма разумны… или по крайней мере… нет. Не все. Может быть, только один? Что-то вроде лидера?

Все вопросы были риторическими, и никто не отвечал и не прерывал этот поток сознания. По доспехам монотонно и ритмично барабанил дождь.

Бхехан сжал эльдарский камень, который он все еще держал в руке. К его облегчению, его охватило ощущение тепла, которое, как он уже давно понял, являлось предвестником грядущего видения. Значит, никакой «кромешной тьмы». Его дар не пострадал. Но чувство облегчения быстро сменилось отвращением, когда он ощутил в своем разуме чье-то присутствие.

В том, что им про вас известно, виноваты мы. Виноваты наши знания. Невольно сделанный подарок.

Слова были абсолютно четкими и разборчивыми, но образа говорящего не было. Высокий и гибкий силуэт расплывался перед закрытыми веками как выжженное на сетчатке солнечное пятно.

Они поглотили все, чем мы были. Все, что мы есть. И в своем примитивном желании выжить и эволюционировать хотят сделать с вами то же самое. Они хотят измениться. Разве не этот инстинкт движет всеми нами? Стремление к величию? Желание стать лучше, чем прежде?

Бхехан, которого долгие годы обучения сделали прагматичным и упорным, сосредоточился на образе.

— Ты эльдар. — Он не произносил слова вслух. В этом не было нужды.

Я был эльдаром. Теперь я — всего лишь призрак, бледная тень былого.

— Я не буду говорить с тобой, ксенос.

К гибели моих братьев и нашей прекрасной сестры привело именно такое высокомерие. Оно уничтожит и вас, мон-ки.

Псайкер ощутил тяжкое дуновение, похожее на последний вздох умирающего, и призрак исчез из его разума так же быстро, как и появился. Судорожно втянув в себя воздух, прогностикар распахнул глаза.

— Не стоит здесь задерживаться, — сказал он с отсутствующим видом. — Нужно забрать тело нашего брата и двигаться дальше.

— Это сказали тебе Знаки?

— Нет, — сказал Бхехан после секундного колебания. — Но я чувствую, что следует поступить именно так.

Гилеас относился к силам прогностикаров с почтением. Он никогда не подвергал сомнению их интуицию. Сержант кивнул.

— Воля прогностикара и воля судьбы сплетены в единое целое. Мы сделаем так, как ты говоришь.

Вперед вышел Рувим.

— Думаю… — начал он. — Думаю, не стоит. Пока что.

— Объясни, — взглянул на него Гилеас.

— Мы помешали им. Ксеносам. Можно выманить их на открытое место.

— Рувим, ты предлагаешь использовать нашего погибшего брата как приманку? — Гилеас даже не потрудился скрыть свое отвращение. — Не верю, что тебе в голову могла прийти подобная мысль.

— Приманка, — эхом отозвался Бхехан. Его глаза расширились. — Приманка. Да, точно. Приманка! — Псайкер вытащил из-за спины силовой топор. — Именно приманкой он и служит.

— Прогностикар? Ты же не собираешься согласиться с этим смехотворным планом?

— Нет! Для нас, сержант. Его оставили здесь, чтобы выманить нас.

Как будто в дополнение этих мрачных слов в небесах раздался еще один раскат грома. Дождь еще немного стих и теперь размеренно барабанил каплями по листве. Влага ненадолго скапливалась в широких чашеобразных листьях и проливалась на землю, выбивая фонтанчики пыли, прежде чем испариться.

Кроме Бхехана, ни один из бойцов «Расплаты» не обладал психическими силами, но все они почувствовали изменение в воздухе, ощутили, что рядом затаилось нечто угрожающее.

Оставалось только ждать.

— Держите оружие наготове, — выдохнул Гилеас. Его большой палец завис над активатором цепного меча. — Будьте готовы ко всему.

— Чувствую три психических образа, — сообщил прогностикар, крепко сжав рукоять силового топора. — Все приближаются с разных направлений.

— Всего три? — уточнил Гилеас. — Ты уверен?

— Да.

— Их трое, нас пятеро. Бой будет тяжелым, братья мои, но мы одержим верх. Мы — Серебряные Черепа, — в голосе Гилеаса звучала яростная гордость. — Мы победим.

При этих словах сержанта Ялонис и Бхехан надели шлемы.

Приведя взвод в полную боеготовность, Гилеас обратил внимание на пробегающие перед глазами строки данных. Движением век он отфильтровал все, что не имело отношения к предстоящему сражению, в том числе и мигающую иконку, ранее отслеживавшую жизненные функции Вульфрика. Однако, краткий взгляд на нее напомнил о желании отомстить, и по жилам сержанта пробежала огненная волна.

— Они идут! — выдохнул Бхехан в вокс.

При этих словах прогностикара Гилеас перепроверил свой прыжковый ранец. Он ненадолго отвлекся на потоки данных, несущих информацию об устройстве непосредственно в силовую броню. Сержант остался доволен, отметив, что ранец функционален на семьдесят процентов. Конечно, это не сравнить со всей его мощью, но для такого сражения хватит и этого. Гилеас приказал остальным бойцам взвода сделать то же самое. Если эти животные ищут битвы, то космодесантники «Расплаты» охотно им ее предоставят. Они вступят в бой и свершат то, что им удается лучше всего. То, за что они получили свое имя.

Расплату.

Большинство космодесантников сражались с врагами ради чести ордена, гордости роты или верности Империуму. Иногда, как в данном случае, ради праведного возмездия. Иногда просто ради самозащиты. Сержант Гилеас Ур'тен сражался ради всего этого. Однако, превыше всего, наособицу, стояли острые ощущения, сопровождающие ожидание стычки. Взрыв адреналина и повышение кровяного давления, когда его генетически улучшенное тело готовится направить карающую длань. Именно в этом состоит высшее предназначение всех Астартес.

Последовала долгая минута молчания, затем раздался гомон визгливых голосов. Из зарослей вырвалась целая толпа существ, столь же массивных, как и то, с которым космодесантники уже сталкивались. Гилеас нажал на переключатель цепного меча. Жаждущие кровавого пира зубья, взревев, пришли в движение, оружие ожило и приготовилось нести смерть.

Внезапное появление такого множества ксеносов вызвало секундное замешательство, но не более того. Уже через миг штурмовой взвод сформировал плотную керамитовую стену защиты. Возмездие было необходимо, и космодесантники были готовы его осуществить.

От каждого ксеноса исходило почти осязаемое желание убивать. Они шли в полный рост, хотя и немного неуверенно, видимо, это не было привычным способом передвижения. Возможно их задние ноги уже долгое время не использовались таким образом. Как будто подтверждая эти подозрения, три твари опустились на четыре конечности.

Когда животные приблизились к Астартес, их движения стали плавными, как у змей, их гибкость позволяла им с гипнотической грацией и ошеломляющей скоростью скользить по неровной поверхности.

Верхняя губа одного из существ приподнялась, демонстрируя двойной набор острых как бритва зубов. Не требовалось особого воображения, чтобы понять, как именно ксенос столь стремительно и эффективно извлек внутренние органы Вульфрика. Каждый из его зубов был способен с легкостью пронзать плоть и мускулы. Нападающие двинулись вперед единой группой, как будто их обучали и тренировали так же, как и самих Адептус Астартес.

Серебряные Черепа насчитали девять противников. Штурмовой взвод решительно вступил в бой. Бхехан, держа наготове силовой топор, поднял левую руку и выставил вперед ладонь, собираясь оградить своих боевых братьев психическим щитом. Кристаллы в психическом капюшоне брони начали пульсировать, когда он впустил в себя смертоносную мощь варпа, готовясь в любой момент выпустить ее на волю.

С ревом жаждущих кровопролития цепных мечей Гилеас и Тикайе бросились на находящегося справа ксеноса. Ялонис и Рувим подняли болтеры и открыли огонь.

В тихие прежде джунгли снизошла ярость. Приказы, крики чуждых существ и негодующее рявканье оружия затопили окружающее пространство какофонией.

Вложив в удар всю свою силу, Гилеас погрузил цепной меч в плоть ксеноса, с которым сражался. Тварь рванулась к нему, завывая и щелкая. Смертоносные когти блеснули перед самым шлемом, но сержант пригнулся и с легкостью уклонился, избегая удара. Он был убежден, что если существо пронзено цепным мечом, то оно находится на достаточном расстоянии и умирает. Двойная выгода.

Оружие Рувима ожило, посылая в цель очередь болтерных зарядов. Стоящий рядом Бхехан очертил в воздухе полукруг, будто отгоняя ксеноса прочь. Тварь, стоявшая прямо перед ним, отдернулась и недовольно завыла.

С заметным усилием Гилеас вырвал цепной меч из плоти ксеноса и взмахнул им, почти отрубив один из пугающих, похожих на косы когтей. Оружие в руках сержанта было словно продолжением его собственного тела. Смотреть на то, как сражается Гилеас Ур'тен, было приятно. Даже в тяжелой силовой броне Адептус Астартес он был ловким и гибким. Более того, он делал свою работу просто мастерски. Сержант вел свой смертельный танец привычно и уверенно.

Тикайе, всецело занятый собственным противником, не заметил сразу, что к нему подбирается еще один. Монстр протянул свою когтистую лапу, схватил космодесантника между шлемом и нагрудником и неожиданно мощно отшвырнул его назад. Астартес с четко различимым треском керамита приземлился у ног Бхехана. Прогностикар мельком взглянул на боевого брата, на мгновение отвлекшись от накопления сил перед следующей атакой.

Через пару секунд Тикайе вскочил на ноги, сжимая оружие, и с удвоенной силой молча бросился на ближайшего врага, предоставив действовать цепному мечу.

Одно из трех скользнувших к псайкеру животных, внезапно прыгнуло вперед, триумфально завывая. По наитию Бхехан использовал силовой топор, а не психические силы, направив свой праведный гнев в искусно откованное лезвие. Тайные руны, глубоко врезанные в металлическое сердце оружия, начали пылать и пульсировать потусторонним светом.

Автоматически сработали навыки, выработанные годами упорного обучения боевым искусствам под руководством мастеров Варсавии. Бхехан прочно уперся ногами в землю и приготовился к столкновению. Рассекая воздух, топор с тихим свистом понесся к цели.

К ужасу псайкера, силовой топор прошел сквозь тело ксеноса. Неожиданным последствием взмаха было то, что прогностикар потерял равновесие и упал на одно колено. Он тут же вскочил, готовый продолжать бой, но увидел лишь, что тварь исчезла, просто растворилась в воздухе прямо у него на глазах. Остался лишь странный психический след, едва различимые нематериальные обрывки, которые быстро растаяли в воздухе, оставив после себя лишь воспоминание.

— Что-то здесь не так, — произнес псайкер в вокс.

В его голосе сквозило замешательство.

— Да неужели, прогностикар? Ты уверен? — Ответ Гилеаса, возможно, и был более резким, чем мог быть в иной ситуации. Но, учитывая то, что сержант вел кровопролитную смертельную схватку с существом, по-видимому способным разрубить его на куски, это было понятно. — Есть какая-то надежда на то, что ты обоснуешь свой выдающийся логический вывод?

Подхватив силовой топор, Бхехан рывком развернулся к следующему ксеносу. Прогностикар снова и снова взмахивал своим оружием, но оно не встречало сопротивления.

Он ощутил три разума. Не более, не менее. Теперь, когда двое иллюзорных противников рассеялись, их оставалось семь.

— Братья мои, не все они реальны, — быстро произнес он. — Лишь трое из них представляют реальную угрозу.

— По мне так они вполне реальны, — ответил Ялонис, которого только что яростно впечатало в ствол одного из огромных деревьев. Бронепластины на его спине были повреждены. Дисплей выдал предупреждение о нарушении целостности. Космодесантник проигнорировал сообщение и продолжил сражаться. Одна из рук Рувима безвольно повисла вдоль тела, а его организм усиленно пытался устранить нанесенный ущерб.

Гилеас и Тикайе сражались, взаимно дополняя друг друга, и теперь решительно теснили одного из противников. Они одновременно запустили прыжковые ранцы и взмыли вверх, вынудив ксеноса резко вскинуть голову, следя за теперь уже воздушными целями. Высота взлета на прыжковых ранцах была сильно ограничена высотой крон деревьев, но братья оказались наверху, вне досягаемости врага.

Существо припало к земле, сворачиваясь пружиной и готовясь к прыжку. Бхехан тут же решил воспользоваться представившейся возможностью и атаковал разум врага психическими силами.

Он не исчез.

— Этот! — громко крикнул прогностикар, указывая на ксеноса и предупреждая своих поднявшихся в воздух братьев. — Этот, брат-сержант! Он настоящий.

Сержант резко кивнул. У него не было никакого желания разбираться, что к чему. Слова Бхехана в этот момент значили для него не больше, чем бессмысленный фоновый шум. На данном этапе было важно принять решение. Значение имела лишь битва.

Гилеас и Тикайе абсолютно синхронно устремились вниз, чтобы приземлиться на ксеноса. Ближний бой — это одно дело. Во время такого яростного сражения тварь могла отбиваться и представляла некоторую опасность. Но быть раздавленным сверху двумя космодесантниками в силовой броне — это нечто совершенно иное. От этого не так-то просто уклониться.

Не желающий погибать ксенос взвыл в бессильной злобе за несколько мгновений до того, на него одновременно рухнули оба космодесантника. Хрустнули кости, артериальная кровь хлынула из колотых ран, нанесенных существу обломками собственного экзоскелета. Возможно, это был примитивный прием, но тем не менее он оказался эффективным.

Еще две психических проекции немедленно растаяли в воздухе, лишенные подпитки. Гилеас и Тикайе снова активировали прыжковые ранцы и неумолимо устремились в гущу боя. Наблюдавший за всем этим Бхехан на секунду замер, осознавая происшедшее.

Внезапно прогностикару стало все понятно. Ситуация была очень, очень простой.

— Они манипулируют вашим разумом! Брат-сержант Ур'тен, ты должен слушать меня! У них чрезвычайно сильные психические способности. Мой разум должен быть наводнен ими, но это не так!

Прогностикар преодолел охватившее его волнение и заставил себя сконцентрироваться. Он знал, что говорит бессмысленные и бесполезные для всех вещи.

Он рассеял двух иллюзорных ксеносов, разрубив силовым топором их проекции тела. Со смертью одного из настоящих ксеносов исчезли еще два.

Из девяти атаковавших Серебряных Черепов существ осталось четверо. Если теория Бхехана была верна, реален был лишь один или два. Если убить их, остальные просто исчезнут. Если развеять фантомы, останутся только настоящие. Какую бы шутку ни сыграли они с разумами бойцов взвода, казалось, что те не могут различить иллюзию и реальность. Для них два искусственных врага были столь же вещественны, как и те, что соткали иллюзию. Казалось, что противников нельзя поразить ничем, кроме психического воздействия. Лишь псайкер мог что-то сделать.

Все эти размышления были мгновенными, и Бхехан вновь начал концентрировать психическую силу. Первое, что пришло ему в голову — это разрешить сложившуюся ситуацию, сокрушив волю ксеносов психическим потоком праведной ярости Императора. Хотя бой был тяжелым и ограничивался в основном природными препятствиями джунглей, места оставалось достаточно. Он добьется желаемого результата, но при этом существенно истощит свои ресурсы.

Это не имело значения. Его дар мог временно угаснуть, но прогностикар был обученным боевым братом. Он не станет беспомощен. С торжествующим криком он вскинул перед собой обе руки. Огласив джунгли резким возгласом, Бхехан призвал силы варпа.

Мощный заряд потрескивающей энергии осветил его капюшон вспышками синих искр. Последовавшая за этим ударная волна подействовала не только на ксеносов. Она также заставила четырех сражающихся космодесантников на мгновение замереть, поскольку на их разумы теперь влияла не одна воля. Они стали полем битвы разумов, в которой воля прогностикара стремилась изгнать вторгшихся.

Бхехан был обучен, дисциплинирован и силен. Ксеносы, конечно, были смышлеными зверями, но в сражении руководствовались инстинктами и не знали, как противостоять такому сокрушительному удару по своей защите. В течение одного сокращения сердца Бхехан чувствовал, что преимущество ускользает от него, а зазубренные крючья чуждых разумов проникают все глубже. Некоторое время шла эта безмолвная битва, а затем он почувствовал, что хватка ослабла и исчезла.

Двое нападавших мгновенно исчезли. Еще один яростно закричал и устремился в заросли. Бхехан, слегка пошатываясь от чистой мощи своей атаки, автоматически потянулся к его разуму. Его тут же охватила боль и, что псайкеру понравилось еще больше, страх.

Тварь была ранена. Возможно, умирала. Но это было не важно. Прервать его жалкое существование было делом пары мгновений.

— Хорошая работа, Бхехан, — сказал Гилеас, тяжело дыша.

Оставшееся существо перемещалось вокруг штурмового взвода, каждое его движение было текучим и плавным. Прежде, чем кто-то из бойцов смог открыть огонь или атаковать, ксенос отпрыгнул, на его голове вздыбилось нечто похожее на гребень, затем он испустил невероятно пронзительный крик. Если бы на него немедленно не отреагировали авточувства шлемов, им разорвало бы барабанные перепонки. Но этого не случилось.

Ксенос захлопнул пасть, и в его обращенном на космодесантников взгляде вспыхнула злоба, когда он осознал бесполезность последней своей линии обороны. Ни секунды не колеблясь, Гилеас проревел последний приказ. Его голос был подобен звуку труб Последнего Дня:

— Открыть огонь! Не оставляйте ксеноса в живых!

Более выразительно его чувства передал громкий рев болтерного огня. Снаряды пронзили воздух и впились в бронированную тушу ксеноса. Космодесантники не жалели болтов, земля вскоре покрылась стреляными гильзами. Из ран на теле ксеноса фонтанами била кровь. Судя по силе потока, было задето что-то жизненно-важное, и Гилеас, ощущая неизбежную кончину врага, воспрял духом. Внезапно им овладело отчаянное желание раз и навсегда стереть с лица планеты эту мерзость.

Осознав это желание, он взревел, выхватил болт-пистолет и с идеальной смертоносной точностью прицелился между глаз существа. Рувим убрал разряженное оружие и тоже вытащил из кобуры пистолет. Когда он встал рядом с сержантом, они вместе двинулись вперед, стреляя на ходу.

От прямых попаданий болтов в череп ксенос отдергивал голову и издавал визги, способные разорвать барабанные перепонки.

Бхехан нанес психический удар, но его силы были на исходе и эффект получился довольно слабым. Несмотря на это, прогностикар собрал в кулак всю свою ярость, жажду возмездия и ненависть, и обрушил их на ксеноса мощью своего отточенного разума. Псайкер был истощен, но смог оказать на врага воздействие. Существо чуть покачивалось, присев и приготовившись ринуться на Рувима. Оно неожиданно ловко устремилось к космодесантнику, двигаясь слишком плавно и смертоносно для твари, которая уже должна была быть мертва. Ксенос сбил бойца с ног и поднялся на задние конечности. С его челюстей капали кровь и слюна, было видно, что он готовится атаковать.

— Нет!

Бхехан взмахнул силовым топором. Он передал лезвию частицу своей силы и приблизился к своему упавшему брату. Легким, точным движением псайкер погрузил топор в грудь ксеноса.

Существо отдернулось, по его панцирю с потрескиванием пробегали искры варп-энергии. Несколько мгновений оно корчилось на земле в агонии, а потом затихло.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием.

Гилеас опустил пистолет и мрачно, удовлетворенно кивнул.

— Ему конец, — произнес он. — Доклад по группе.

Кроме нескольких легких ран и треснувшей брони на спине Ялониса, группа вышла из боя почти невредимой. Усталость Бхехана проявлялась в его позе и голосе, когда он разговаривал по воксу. Он израсходовал очень много энергии за очень короткий промежуток времени. Поддерживавшие иллюзию ксеносы, чью волю ему пришлось преодолеть, были достойными противниками. Псайкер удовлетворенно признал, что он не только сумел превозмочь силу воли врага, но и одержал победу над ним.

— Ты в порядке, Бхехан? — грубовато спросил у прогностикара Гилеас, и добавил уже более формально: — Тебе нужно время, чтобы прийти в себя?

— Нет, брат! Мне не «нужно время». Я устал, но я не какой-то слабак только что покинувший келью. Я в порядке.

Негодование в голосе молодого прогностикара вызвало на скрытом шлемом лице Гилеаса улыбку. Хотя Бхехан и был молод, в его сердце уже горело пламя истинного Серебряного Черепа. Если на то будет воля Императора, этот юноша без сомнения далеко пойдет.

— Напоминает тебя самого в юности, не так ли, брат?

Стоящий рядом Рувим бормотал достаточно тихо, чтобы его слышал только сержант. Командир взвода улыбнулся еще шире.

— Есть немного, — Гилеас чуть наклонился и вытер о землю свой окровавленный цепной меч. Затем взглянул на небо через просвет в кронах. Дневной свет понемногу сменялся темной синевой, что, как он знал, означало наступление сумерек. «Громовой ястреб» должен был прилететь за ними сразу после заката. Но нужно было еще кое-что сделать.

— Брат-прогностикар, — произнес сержант, поворачиваясь к Бхехану. — Не окажешь ли ты нам великую честь, взяв для взвода трофей из этого сражения?

Бхехан осознал проявленное в этом предложении уважение, и был глубоко польщен. Он сотворил знамение аквилы и склонил перед сержантом голову. Затем подошел к телу и занес над ним силовой топор.

— Ты оказываешь мне честь, брат-сержант. Во имя Серебряных Черепов, во славу магистра ордена Аргентия и в память о нашем павшем брате, Вульфрике, я объявляю голову этого существа своим трофеем. Пусть входящие в залы наших предков взирают на него и благодарят за то, что его жизнь оборвалась.

Лезвие топора мелькнуло в воздухе и вонзилось в шею мертвого ксеноса.

В то мгновение, когда голова отделилась от тела, неизвестный ксенос испустил туманное мерцание и превратился в нечто более знакомое. Бхехан осознал это сразу, но все остальные отстали от него ненамного.

— Иллюзия, — выдохнул прогностикар. — Оно создавало вокруг себя психическую маскировку!

— Нет. Нет, это невозможно, — взволнованно возразил Ялонис. — Этого не может быть. У крутов нет психических способностей.

Действительно, лежащее на земле обезглавленное тело совершенно определенно принадлежало круту. У него было то же самое худощавое, жилистое телосложение и птичьи черты, полностью соответствующие пиктам, которые космодесантники во множестве видели во время доктринации и обучения. Но все же, несмотря на легко узнаваемые общие черты, были некоторые различия. Существо во многом изменилось, отклонилось от своего нормального состояния. И самым заметным отличием было то, о чем только что высказался Ялонис.

Ксенос обладал психическими силами. Это было неслыханно, по крайней мере, исходя из опыта Серебряных Черепов. Записи и исследования никогда не упоминали о том, что круты, эти свирепые воины-наемники, регулярно нанимаемые войсками тау, были одарены психически. Кроме того, при этом круте не было видно оружия или иного снаряжения. Это было слишком примитивно для такого существа. Возможно, оно деградировало, но при этом обладало чем-то намного более смертельным, нежели винтовка или любой другой вид материального оружия?

— Родной мир дикой колонии? — высказал первое предположение Ялонис. — Племя крутов, пошедшее по иному пути развития?

Гилеас нахмурился.

— Говорят, эти твари едят плоть своих врагов и способны ассимилировать их ДНК. Были, конечно, данные о том, что на этой планете некогда была животная жизнь. Весьма разумно было бы предположить, что круты систематически уничтожали то, что здесь обитало.

Он оглядел мертвых существ.

— По крайней мере, эти… эти штуковины, которые выглядят так же, как и прежде… это все, что у нас есть. — Внезапно сержанта осенило. — Когда Рувим выстрелил тому, первому, в голову, он не изменил свою форму и ни во что не превратился, не так ли?

— Связи в мозгу не были повреждены, — рассеянно ответил Бхехан. — Брат Рувим уничтожил головной мозг, да. Однако, он не отделил его от спинного. Нервные импульсы после смерти продолжали передаваться. Созданная им ментальная маскировка осталась стабильной до полной гибели мозга. Мы находились там недостаточно долго, чтобы увидеть превращение своими глазами.

— Да, — сказал Рувим, помня странную потребность проигнорировать ксеноса. Бхехан, похоже, был способен прорваться сквозь этот психический щит.

Что-то скреблось за гранью рассудка Бхехана, но он не мог понять что именно. Оно дразнило его, вертелось за рамками понимания, и псайкер попытался разобраться в себе.

— Психически одаренные круты… Это открытие для нас жизненно важно. Их нельзя оставлять в живых. Эту планету нужно зачистить, — подтвердил его точку зрения Тикайе.

Гилеас взглянул на Бхехана и вспомнил найденный им багровый камень.

— Подозреваю, что ты уже успел выработать теорию, Бхехан. Расскажи.

Бхехан кивнул.

— Насколько нам известно, крутов-псайкеров не существует. По крайней мере, раньше мы таковых не встречали, — начал рассуждать прогностикар. — Однако что, если им удалось ассимилировать психически одаренное существо? Например… эльдара? — Он поднял красный камень таким образом, чтобы его увидели все боевые братья. — Что помешало бы им убить и съесть эльдара? Что помешало бы им вычленить сочетания генов, обеспечивающие наилучший результат?

— Но ведь ассимиляция с целью получения крутами таких возможностей несомненно заняла бы несколько поколений? — спросил Тикайе. Все остальные были с ним согласны.

— Мы не имеем представления о том, что на самом деле есть поколение крутов. Не знаем, сколько лет тому кораблю. Нам даже неизвестно, принадлежит ли он эльдарам. Возможно, это корабль крутов. Может быть, они прилетели сюда раньше эльдар, а может быть, позже. — Голос Гилеаса был мрачен. Чаша его терпения уже почти переполнилась. — Вне всякого сомнения, братья, обе эти ксенорасы так или иначе запятнали планету своим присутствием. В этом уравнении слишком много неизвестных, и у меня нет никакого желания вести философские диспуты о том, кто из ксеносов прилетел сюда первым.

Он убрал в ножны цепной меч и перезарядил болтер пистолета.

— Брат Бхехан, — сказал сержант, не оборачиваясь, — подготовь трофей к отправке. Мы доставим тело Вульфрика в точку сбора и улетим отсюда. Обо всем нужно сообщить капитану Мейорану. Не берусь предполагать, как он отреагирует на эти новости, но я не хотел бы оказаться на поверхности, когда он примет решение.

Прогностикар положил эльдарский камень в мешочек с рунами и двинулся к мертвому круту. Одна лишь мысль о нем наполняла его жгучей ненавистью. Отвратительный гибрид двух ксенорас, обладающий самыми смертоносными чертами обоих. Мерзость самого высокого пошиба, тварь, не имеющая права на существование. И тем не менее она существовала, хотя существовать ей и осталось недолго. Примерно до того момента, когда Серебряные Черепа вернутся на «Серебряную стрелу».

Внезапно прогностикара буквально пронзила мысль о том, что убийца хотел сделать с телом Вульфрика. Крут, обладающий психическими силами и памятью эльдар, мог иметь обрывочные знания о физиологии Астартес, пусть даже на уровне ощущений. Но стоит вообразить крута с психическими силами и памятью эльдар… плюс силой и выносливостью космодесантника…

Бхехан расправил плечи и наклонился, чтобы подобрать голову ксеноса. Благодаря Расплате подобного никогда не произойдет.

Дневная жара стала спадать по мере того, как солнца медленно опускались к горизонту. Нагретые за день деревья и камни начали понемногу отдавать тепло воздуху. Из-за этого, в сочетании с остаточной влажностью прошедшего дождя, воздух казался плотным и густым.

Сохраняя полную боеготовность, взвод еще несколько минут продирался сквозь заросли. Когда бойцы добрались до точки сбора, с шипением ожил общий вокс-канал. Подлетное время «Громового ястреба» составляло пятнадцать минут.

Ночная жизнь начала наполнять джунгли нестройной симфонией, на фоне которой можно было услышать стремительно приближающийся рев «Громового ястреба». Когда он приземлился, с гудением сервомоторов и шипением гидравлики откинулась носовая аппарель. Джунгли осветил изливающийся из проема свет.

Прежде чем подняться на борт, Гилеас подождал, пока погрузятся остальные. Он всегда поступал так, полагая, что сержант должен высаживаться первым и уходить последним. Он активировал прыжковый ранец, подлетел к «Громовому ястребу» и с грохотом обрушился вниз.

— Все на борту, брат. Дай нам несколько секунд, чтобы закрепить тело Вульфрика.

— Понял. Рад, что вы вернулись, сержант.

Гилеас снял шлем и запустил пальцы в волосы. В его мозгу уже четко складывались слова доклада, который он представит капитану Мейорану. Их послали на эту планету с ясно поставленной задачей, а они нашли нечто совершенно иное и неожиданное.

Бхехан стоял на краю аппарели, вглядываясь в джунгли. Он потянулся к мешочку, чтобы наугад вытащить руну, а вместо нее достал камень эльдар. Задумчиво рассматривая его, псайкер мучительно гадал, какое же предзнаменование посылает ему Император в этот раз.

Едва коснувшись камня, он ощутил сильный удар в установленные им щиты, которые, без сомнения, и позволили ему видеть сквозь наводимые крутами иллюзии. Однако же, это ментальное касание совсем не было диким и инстинктивным. Давление на защиту было почти столь же отточенным и искусным, как его собственное. Внезапно взгляд псайкера привлекло какое-то движение.

На границе джунглей, едва различимой в рассеянном закатном свете и ослабленном расстоянием освещении «Громового ястреба», Бхехан увидел его. Единственный силуэт. Высокий, как будто весь состоящий из переплетений мышц и сухожилий, огромный крут, не таясь, стоял в прямой видимости «Громового ястреба». Он мало чем отличался от своих сородичей, но было несложно понять, что это более сильная, или, по крайней мере, лучше развитая особь этой мерзкой ксено-породы. Его плечи укрывала сшитая из шкур накидка, а в руке был грубо сделанный посох, с которого свисали перья и украшения. На посохе также болтались несколько камней, очень похожих на тот, что покоился в руке псайкера.

Бхехан вновь ощутил омерзительное касание к своему сознанию и усилил защиту. Низшие круты были недисциплинированны и яростны. В отличие от них, этот обладал расчетливым и коварным разумом. Он с удовольствием вырвал бы из Астартес душу и оставил тело корчиться в пыли. Разум существа казался колючим, жестоким и необычайно самоуверенным.

Кристаллы на психическом капюшоне замерцали, привлекая внимание сержанта.

— Брат-прогностикар? — Гилеас подошел к молодому космодесантнику, его острый взгляд быстро обнаружил то, что видел псайкер.

— Трон Терры! — воскликнул сержант и выхватил пистолет, собираясь выстрелить в ксеноса. Но к тому времени, когда оружие перекочевало из кобуры в руку, крут исчез, растворившись в джунглях. Космодесантник опустил оружие с явным разочарованием.

Бхехан повернулся к сержанту. На его молодом лице не было ни следа того отвращения, которое он ощущал при ментальном противостоянии круту.

Он почувствовал последнее отвратительное прикосновение к своему разуму, а затем альфа-особь, если так можно было обозначить это существо, отпустила его.

— Это место нужно очистить, — пылко воскликнул псайкер. — Избавить от этой мерзости.

— Оно будет очищено, брат, — охотно пообещал Гилеас. Захлопывающаяся пасть аппарели, наконец, скрыла от глаз джунгли Анцериоса, и он повернулся к Бхехану: — Обязательно будет.

Стив Паркер

ЭКСГУМАЦИЯ

«Громовой ястреб» вырисовывался на фоне облаков подобно чудовищной хищной птице: крылья расправлены, турбины рычат, аэродинамические тормоза выдвинуты, чтобы замедлить его посадку. На чёрном фюзеляже выделялось три символа: величественная и золотая имперская аквила, литера "I" священной инквизиции Императора, символ, который даже благочестивые знали лучше, чем хотели бы, и ещё один — череп, отлитый в серебре, с поблескивающим красным кибернетическим глазом. Последний Дерлону Сезару был незнаком. Он видел его впервые, но его вид всё же вызвал у него дрожь. Какой бы досточтимый имперский институт не использовал этот символ, его связь со священной инквизицией была очевидна, а это не сулило ничего хорошего.

Приковав взгляд к своему видеомонитору, Сезар напряженно наблюдал за тем, как десантно-штурмовой корабль, разрезая носовой частью пылевую завесу, словно нож масло, заложил тяжелый вираж по направлению к маленькому портовому комплексу, находившемуся под его управлением. В его наушниках прозвучал всплеск статического шума. Отреагировав, он набрал на консоли перед собой несколько команд для настройки микрофона и произнёс:

— Приём, один-семь-один. Коды допуска приняты. Проследуйте к Ангару-4. Это герметичное атмосферное сооружение. Я загружаю вам наши протоколы безопасности и высадки. Конец связи.

Его пальцы пробежались по рунам на консоли и массивные металлические челюсти Ангара-4 стали с грохотом раскрываться, приготовившись принять незваное чёрное судно. Густой токсичный воздух ворвался внутрь, заменив вырвавшийся пригодный для дыхания кислород. Комплекс застонал и задрожал, впрочем, как и всякий раз во время прибытия и отбытия посещавших его космических кораблей. Адептус Механикус построили эту станцию, станцию Орга, на скорую руку, обеспечив её минимумом систем и ресурсов, необходимых для работы. Ни больше, ни меньше.

Это было ржавеющее, пыльное место, приземистое и уродливое снаружи, сырое и мрачное внутри. Суда приходили и уходили. Они привозили рабов, сервиторов, тяжелое оборудование и топливо. Что они увозили с собой — Сезар не знал. Магос, нанявший его, дал ему чётко понять, что любопытство приведёт к окончанию не только его контракта. Сезар был достаточно умён, чтобы поверить этому. Он и его персонал выполняли свою работу, не задавая лишних вопросов. Всё, что сказали ему техножрецы, так это то, что в ближайшие несколько лет они закончат свои дела здесь. Затем он вернётся на Джакеро, возможно купит на скопленные деньги ферму, и насладится воздухом, который не убьёт его после первого глубокого вдоха.

Эта мысль пробудила воспоминания, от которых Сезар с радостью бы избавился. Три недели назад неисправность в одном из экстракторов в Ангаре-2 оставила команду рабочих дышать смертоносным воздухом планеты. Видеопиктеры ангара в мельчайших подробностях записали то, как техники и рабы корчились в агонии перед экстренными воздушными шлюзами, царапая свои шеи, пока из их ртов, глаз и ушей ручьями текла кровь. Двадцать три человека погибло. Это длилось лишь несколько секунд, но Сезар знал, что запомнит это зрелище на всю оставшуюся жизнь. Он потряс головой, стараясь выбросить нахлынувшее воспоминание.

«Громовой ястреб» вышел за пределы видимости внешних пиктеров. Сезар переключился на внутренние камеры Ангара-4 и увидел, как чёрное судно тяжело село на посадочную площадку. Маневровые двигатели остыли. Турбины, подвывая, затихли. Внешние двери ангара с лязгом закрылись. Сезар ударил по мигающей красной кнопке в верхнем правом углу консоли, чтобы наполнить ангар азотом и кислородом в необходимых пропорциях. Когда все индикаторы на экране засветились зелёным, он вновь обратился к пилоту «Громового ястреба»:

— Атмосфера восстановлена, один-семь-один. Ангар-4 в безопасности. Можете приступать к высадке.

Ответом стало короткое ворчание. Передняя рампа «Громового ястреба» опустилась. Жёлтый свет, полившийся из его внутренностей, осветил чёрную металлическую решётку ангара. В этом свете возникли тени, большие тени, и спустя мгновение фигуры, отбрасывающие их, начали спускаться по рампе.

— Трон, — прошептал Сезар.

Управляя правой рукой одним из видеопиктеров ангара, он увеличил изображение фигуры, шагавшей впереди. Она была огромной, заключённой в чёрный керамит, с лицом, скрытым за холодным, не выражающим никаких эмоций шлемом. На большом левом наплечнике Сезар увидел то же изображение черепа, что украшало и нос корабля. На правом он заметил ещё один череп: на белом поле, с перекрещивающимися чёрными косами позади. Там был ещё один символ, который Сезар не видел прежде, но он достаточно хорошо знал о природе того существа, что носило его. Он видел подобных ему изображённых на картинах, украшающих витражи, вырезанных из мрамора и отлитых из благородных металлов. Это была фигура из легенд, и она была не одна.

За ней в строю следовали ещё четыре фигуры, также закованные в броню, но носившие на своих правых наплечниках разную символику. У Сезара подкатил ком к горлу. Он попытался сглотнуть, но у него пересохло во рту. Он никогда не думал, что увидит нечто подобное своими глазами. Никто не думал. Они были героями сказок, которые в детстве читал ему отец, сказок, рассказываемых детям по всему Империуму, чтобы дарить им надежду и спокойные сны по ночам. И вот они здесь, во плоти и металле.

Космические десантники! Здесь! На станции Орга!

Но самому невероятному зрелищу ещё предстояло произойти. Как только пять фигур ступили на решетчатый пол, что-то огромное заслонило свет из судна. Рампа «Громового ястреба» задрожала под его грохочущими шагами. На ней появилось нечто невероятное на поршневидных ногах. Оно было громадным, угловатым и излучало могущество, походя шагающий танк с кулаками вместо пушек.

Это был дредноут, и даже стоя среди легенд, он был совершенно бесподобен.

Сезара одновременно наполнили противоречивые чувства радости и страха.

Космические десантники пришли на Менатар, а за ними, как известно, следует только смерть.

— Менатар, — сказала маленькая сгорбленная фигура, скорее для себя, чем кому-либо из гигантов в чёрной броне, с которыми она разделяла герметичный магнорельсовый вагон. — Вторая планета системы Озима-138, субсектора Хата, сегментума Ультима. Период обращения вокруг солнца — 1,13 от терранского стандарта. Гравитация — 0,83 от терранского стандарта.

Он поднял свои крошечные чёрные глаза и встретился взглядом с Зифером Зидом из Гвардии Ворона.

— Здешняя атмосфера — это сильная смесь сульфида азота и двуокиси углерода. Вы знали это? Крайне смертоносная для неаугментированных. Я сомневаюсь, что даже вы, Адептус Астартес, способны долго дышать в ней. Даже наши сервиторы оснащены баллонами с кислородом.

Зид безразлично смотрел на маленького техножреца. Когда он заговорил, это был не ответ. Его слова предназначались стоящему справа командиру отделения — Лиандро Каррасу, кодицию библиариума ордена Призраков Смерти, носившего в рядах Караула Смерти официальное имя Коготь-Альфа. Впрочем, Зид никогда не обращался к нему ни по одному из этих имен или званий.

— Напомни-ка мне, Грамотей, почему мы получаем самую говённую работу?

Каррас не сводил глаз с болтера, которому он нашептывал литании. Времена подобные этому, спокойные времена, предназначались для медитаций и тщательного наблюдения, то есть тому, что Гвардеец Ворона, похоже, не способен понять. Каррас провёл уже шесть лет в качестве командира этой истребительной команды, и Зифер Зид, прозванный Призраком за свою алебастровую кожу, сегодня был столь же непочтительным, как и в первый день их знакомства. Пожалуй, даже ещё хуже.

Закончив нашёптывать литанию Безупречной Работы своему болтеру, он вздохнул.

— Ты знаешь почему, Призрак. Если бы ты постоянно не злил Сигму, то может быть, вместо нас здесь были бы эти ублюдки «Скимитары».

Руководитель отделения «Коготь» — лорд-инквизитор, известный лишь под именем Сигма, — был близок к тому, чтобы за некоторые проступки отстранить Зида от активной службы. Это был не только страшный позор для действующего члена Караула Смерти, но и для всего его ордена в целом. Зид не раз испытывал на прочность политику "необходимого знания" инквизитора, впрочем, как и его терпение. Но Гвардеец Ворона был безупречной машиной убийства в ближнем бою, а его навыки обращения с парой молниевых когтей, его излюбленного оружия, столько раз выручали команду, что Каррас и остальные даже считать перестали.

Прозвучал другой голос, глубокий, грохочущий бас, чей тон был тёплым и мягким.

— Не такие уж они и плохие, — сказал Максиммион Восс из Имперских Кулаков. — Отделение «Скимитар», я имею ввиду.

— Верно, — ответил Зид с добрым сарказмом. — И дело не в твоей пристрастности, Омни. Я хочу сказать, что каждый Чёрный Храмовник и Багровый Кулак в галактике — настоящие святые.

Восс ухмыльнулся.

В задней части транспорта, где в относительной тишине сидели Игнацио Соларион и Даррион Раут, из Ультрадесанта и Экзорцистов соответственно, кто-то шикнул. Это был Соларион.

— Хочешь что-то сказать, Пророк? — спросил Зид, вызывающе выпятив подбородок.

Соларион хмуро взглянул на него, демонстрируя всё то презрение, что он испытывал к Гвардейцу Ворона.

— У нас компания, — сказал он, указывая на маленького техножреца, притихшего на время разговора космических десантников Караула Смерти. — И тебе лучше помнить об этом.

Зид бросил Солариону презрительную усмешку и вновь вернул свой взгляд к техножрецу. Последний встретил их у перрона магнорельса станции Орга, представившись как магос Япет Борговда — самый старший адепт на планете и ксеноиерографолог, специализирующийся на письменности и истории экзодитов — одной из ветвей культуры эльдар. Они жили здесь когда-то, эти экзодиты, и оставили после себя множество секретов, погребённых глубоко под движущимися песками.

Однако это никоим образом не объясняло, зачем понадобилась истребительная команда Караула Смерти, и почему именно сейчас. Менатар был мёртвым миром. Его солнце — красный гигант, звезда типа К-3, — неуклонно приближалось к своей окончательной гибели. Но перед смертью оно сожжёт остатки атмосферы Менатара, оставив от мира не более чем шар расплавленного камня. Затем планета остынет и на ней не останется и следа того, что кто-то когда-то ступал по ней. Но это произойдёт лишь через десятки тысяч лет. Покинули ли экзодиты этот мир потому, что предвидели такой финал? Или что-то ещё заставило их уйти? Возможно, ксеноиерографолог в конечном итоге найдёт ответы на эти вопросы, но это не объясняло Зиду тех причин, по которым Сигма отправил сюда свои ключевые активы.

Магос Борговда повернулся налево и посмотрел на пузырь обзорника, расположенного в передней части магнорельсового транспорта. Огромный потухший вулкан доминировал на горизонте. Магнорельсовый вагон несся к нему столь быстро, что красные дюны и каменные пики по сторонам размывались.

— Мы приближаемся к Тифонис Монс, — прохрипел магос. — Знаете, благородное жречество Марса прорубило туннель прямо сквозь кратер. Путешествие займёт ещё час, не больше. Если бы не тоннель…

— Хорошо, — перебил его Зид, проводя заключёнными в перчатку пальцами по своим чёрным длинным волосам.

Он мельком взглянул на лезвия молниевых когтей, закреплённых магнитными захватами к его бедру. Скоро придёт время надеть их, запечатать шлем и ступить на твёрдую землю. Омни регулировал суспензоры своего тяжелого болтера, а Соларион проверял болт-механизм своей снайперской винтовки. Каррас и Раут уже завершили свои последние приготовления.

«Если здесь не с чем сражаться, то почему мы столь тяжело вооружены?» — задумался Зид.

Он подумал о дредноуте со скверным характером, который занимал отдельный транспорт.

«И зачем мы привезли с собой Хирона?»

Магнорельсовый вагон замедлился и плавно остановился рядом с платформой, загроможденной ящиками, которые были отмечены черепом и шестерёнкой — знаком Адептус Механикус. По обеим сторонам платформы раскинулись упорядоченные концентрическими рядами многочисленные приземистые заводские бараки и склады, чьи низкие крыши были завалены пылью и пеплом. Толстые изолированные кабели змеились по всему полу, соединяя тяжелое оборудование с генераторами, которые обеспечивали свет, тепло и стабильную атмосферу для спальных районов и столовых блоков. Тут и там возвышались краны, развёрнутые против ветра. Над всем этим грозно довлели стены кратера. Окружая всё, они придавали этому месту странное свойство, как если бы оно находилось внутри и снаружи одновременно.

Борговду явно ждали. Дюжины аколитов, в красных робах марсианского жречества и оснащённые дыхательными аппаратами, низко поклонились, как только он показался из вагона. Вокруг них, вытянувшись по стойке смирно, стояли солдаты-скитарии с прижатыми к груди лазганами и хеллганами.

— Похоже, наш новый знакомый не солгал о своём положении здесь, — тихо прошептал Омни Зиду. — Возможно, тебе следовало быть с ним более вежливым, бледнолицый.

— Что-то я не припомню, чтобы ты любезничал с ним, пенёк, — ответил Зид.

Он и Восс были друзьями с тех пор, как встретились. У них было взаимопонимание, не разделяемое другими членами истребительной команды, что лишь усиливало связь между ними. Если бы кто-то другой назвал Зида «бледнолицым», то его, скорее всего, выпотрошили бы на месте. То же касалось и Восса. Мало у кого возникло бы желание назвать коренастого космодесантника «пеньком». Ещё меньше пережили бы сказанное. Но для них двоих эти имена были признаком доверия и дружбы, что было настоящей редкостью в Карауле Смерти.

Магос Борговда отделался от приветствий раболепствующих аколитов и обернулся к своему закованному в чёрную броню эскорту. Заговорив, он обратился напрямую к Каррасу, который представился командиром команды во время их знакомства.

— Должны ли мы проследовать к месту раскопок, господин? Или вы желаете сначала отдохнуть?

— Астартес не нуждаются в отдыхе, — категорически заявил Каррас.

Конечно, это было некоторым преувеличением, и блеск в глазах ксеноиерографолога подсказывал, что он знал об этом, но он также понимал, что по сравнению с большинством людей это, фактически, было правдой. Борговда и его товарищи — последователи Бога-Машины — также мало нуждались в отдыхе.

— Замечательно, — сказал магос. — Тогда отправимся прямиком к раскопу. Мои аколиты говорят, что мы уже готовы приступить к завершающей фазе нашей операции. Они ожидают лишь моей команды.

Он распустил большую часть своих аколитов, раздав им поручения на резком машинном коде, и повернул на восток. Оставив платформу позади, Караул Смерти последовал за ним. Каррас шёл рядом со сгорбленной, закутанной в робу фигурой, сознательно замедляя свой шаг, чтобы соответствовать скорости техножреца. Остальные, включая массивного и многотонного дредноута, следовали в шаге позади них. Хирон, замыкавший их ряды, при каждом своём шаге заставлял землю вздрагивать.

Зид проклинал то, что им приходилось идти столь медленно. Почему кто-то подобный ему, способный передвигаться с нечеловеческой скоростью, должен ползти со скоростью маленького техножреца? Он мог за небольшое время достичь места раскопок и даже не вспотеть. Как долго продлится их путешествие на той скорости, с которой шёл скрипящий, щёлкающий и пыхтящий полумеханический магос?

Желая отвлечься, он обратил свой взор на внутренние склоны громадного кратера, внутри которого располагалось место раскопок. Это был Тифонис Монс, крупнейший вулкан в системе Озима-138. Неудивительно, что Адептус Механикус проделали те многокилометровые туннели в стенках кратера. Для того чтобы взобраться и пересечь горный хребет потребовалось бы куда больше времени и усилий. Любая дорога, построенная для этих целей, потребовала такого количества серпантинов, что это бы превышало все разумные пределы. Кальдера имела около двух с половиной километров в диаметре, а её зубчатые края возвышались на километр с каждой стороны.

При более внимательном взгляде на склоны, окружавшие его, Зид увидел множество следов искусственного воздействия. Они были едва различимы, скорее всего, истончившись из-за воздействия времени и ветра или тех атмосферных изменений, что произошли по вине разрастающегося красного гиганта, но все они были похожими. С помощью улучшенной оптики своего шлема, обостряющей его и без того генетически усиленное зрение, Гвардеец Ворона различил рухнувшие дверные проёмы и колонные галереи.

Если бы он не знал, что этот мир принадлежал экзодитам, он мог бы принять их за часть естественного ландшафта, настолько мало углов было в них. Угловатость была характерной чертой человеческих сооружений, однако в работах ненавистных и непостижимых эльдар она встречалась достаточно редко. Их постройки, корабли и оружие, с их гладкими и изящными органическими формами, казалось, были выращены, а не собраны. Подобно всем истинным воинам Империума, Зид ненавидел их. Они отрицали право человечества на господство в галактике. Они стояли на пути экспансии и прогресса.

Он сражался с ними множество раз. Он был там, когда их силы оспаривали владения человечества в Адикканском Проливе, организовывая надоедливые, стремительные рейды на миры, на которые они не имели никаких прав. Он с радостью принял вызов, брошенный их скоростью, а они в свою очередь не боялись сойтись с ним в ближнем бою, хотя зачастую отступали, столкнувшись с его мощью, вместо того, чтобы умереть с честью.

Трусы.

Жаль, что они покинули эту планету так давно. Ему бы доставило удовольствие сразиться с ними здесь.

«В действительности, — думал он, раздражённо сгибая свои когти, — любая драка доставила бы».

Шесть огромных кранов старались изо всех сил, чтобы поднять свой груз из круглой чёрной ямы в центре кратера. Экзодиты глубоко закопали эту вещь, достаточно глубоко, чтобы никто не смог потревожить её. Но Япет Борговда расшифровал записи об этом захоронении, записи, найденные им на повреждённом судне, что затерялось в варпе лишь затем, чтобы спустя столетия появится на границе Империума. Он намеревался было представить свою находку самому генетор-биологис, когда старший магос, по имени Серж Атландо, остановил его и попросил сначала показать её Ордо Ксенос — священной инквизиции.

После этого Борговда никогда не докладывал о своей работе своему непосредственному начальству на Марсе. Загадочный лорд-инквизитор, которому служил магос Атландо, обещал предоставить ему все необходимые ресурсы, дабы открытие, сделанное им, стало целиком его заслугой. Атландо обещал, что вся слава достанется одному лишь Борговде. Его труд принесёт ему всеобщее уважение. Возможно, однажды Япету Борговде даже будет дарован ранг генетора.

Таким вот образом человечество пришло на Менатар и стало копать там, где никто и предположить не мог.

Плоды этой работы были уже почти у него в руках. Чёрные глаза Борговды поблёскивали, подобно уголькам, за прозрачным пузырём его дыхательного аппарата, пока он смотрел на то, как каждый из шести кранов сматывал свои толстые полисталевые кабели. С мучительной медлительностью что-то огромное и древнее стало подниматься из-за края ямы. Сотня воинов-скитариев и орудийных сервиторов осторожно выдвинулись вперёд с оружием наизготовку. Они не имели ни малейшего представления о том, что это было. Лишь немногие знали. Борговда знал. Магос Атландо знал. Сигма знал. Однако из всех трёх лично присутствовал только Борговда. Остальные, как он надеялся, находились в световых годах отсюда. Этот трофей целиком принадлежал ему, как и обещал инквизитор. Это была его работа. Как только объект миновал края шахты, он лично выступил вперёд. Стоявшие за ним космические десантники отделения «Коготь» наблюдали, крепче сжав своё оружие.

Объект уже почти полностью показался. Он представлял собой огромный саркофаг овальной формы, имевший двадцать три метра в длину по вертикали и шестнадцать по горизонтали. Каждый сантиметр его поверхности, более всего напоминавшей отполированную кость, был покрыт замысловатыми письменами. Частью своего сознания ксеноиерографолог по привычке начал переводить увиденные им символы, пока остальная его часть продолжала восхищаться красотой того, что он видел. Какие только секреты мог раскрыть ему этот объект?

Он и другие радикалы, подобные ему, верили, что спасение человечества и само его будущее лежат не в технологической стагнации, в которой пребывала человеческая раса, но в том, чтобы понять и использовать технологии его врагов-ксеносов. Тем не менее, многие дураки отвергали эту абсолютно очевидную истину. Борговда был знаком с некоторыми своими хорошими коллегами, бывшими прекрасными и пытливыми магосами, как и он сам, которые были казнены за свои убеждения. Почему генерал-фабрикатор не осознаёт этого? Почему могучие лорды Терры не могут этого понять? Что ж, он заставит их понять.

Сигма обещал предоставить ему все ресурсы, которые ему потребуются, чтобы сделать это открытие. Священная инквизиция на его стороне. В этот раз всё будет по-другому.

Объект полностью поднялся над шахтой и завис там во всём своём древнем и непостижимом великолепии. Борговда тихо отдал команду в вокс-устройство и краны стали медленно и синхронно поворачивать.

Борговда затаил своё дыхание.

Они поместили огромный саркофаг над твёрдой землёй и остановились.

— Да, — сказал Борговда по связи. — Вот так. А теперь аккуратно опустите его.

Команда кранов сделала так, как им было велено. Миллиметр за миллиметром овальная гробница спускалась вниз.

Затем она содрогнулась.

От одного из кранов донёсся металлический скрежет. Его конструкция резко погнулась вправо, титаниум сминался, подобно жести.

— Что происходит? — спросил Борговда.

Краем зрения он заметил выдвинувшийся вперёд Караул Смерти, который взвёл своё оружие, и дредноута, нетерпеливо сжимающего свои большие металлические кулаки.

Из повреждённой машины до него донёсся паникующий голос.

— Внутри этой штуки что-то шевелится, — задыхаясь, произнёс человек. — Что-то очень тяжёлое. Его центр тяжести постоянное смещается.

Глаза Борговды сузились, пока он внимательно изучал подвешенный овальный объект. Сейчас он раскачивался на пяти туго натянутых тросах, в то время как шестой, принадлежащий разрушенному крану, безвольно повис. Объект снова содрогнулся. На этот раз движение было ясно видно, очевидно, спровоцированное внушительной внутренней силой.

— Спускайте его на землю, — рявкнул Борговда по связи, — но аккуратно. Смотрите, не повредите его.

По его команде краны стали быстрее разматывать тросы, но саркофаг, сильно содрогнувшийся в последний раз, смял ещё два крана. Три оставшихся троса оборвались, и он рухнул на землю с силой, сбившей с ног ближайших рабов и аколитов.

Борговда направился к упавшему саркофагу, зная, что Караул Смерти следовал прямо за ним. Знал ли инквизитор, что подобное случится? Какова причина того, что он прислал к нему своих ангелов смерти и разрушения?

Даже на расстоянии в сто двадцать метров и сквозь всю ту пыль и песок, что поднялись из-за падения, Борговда смог увидеть на поверхности саркофага знаки, которые начали светиться красным. Они вспыхивали и гасли, словно предупреждающие огни, и он понял, что именно ими они и были. Несмотря на все те несопоставимые различия, существовавшие между людьми и ксеносами, это послание, по крайней мере, имело одинаковое значение.

Опасность!

Раздался оглушительно громкий звук, похожий на звук трескающегося дерева.

Внезапно, один из космодесантников Караула Смерти взревел в агонии и упал на колени, его перчатки крепко сжимали шлем. Другой Адептус Астартес, Имперский Кулак, подбежал к своему упавшему командиру.

— В чём дело, Грамотей? Что происходит?

Тот, которого звали Каррасом, заговорил сквозь боль, его слова сквозили сырой, опаляющей нервы мукой, и в этом не было никаких сомнений.

— Психический маяк! — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Активировался психический маяк. Магнитуда…

Он взвыл, когда очередная волна боли накрыла его, и звуки, издаваемые им, говорили о мучениях, которые Борговда с трудом мог себе вообразить.

Другой член истребительной команды, на одном из наплечников которого был изображён демонический череп, шагнул вперёд с болтером наготове и, что было невероятно, прицелился в голову своего командира.

Гвардеец Ворона двигался подобно молнии. Находясь с другой стороны, он приблизился со скоростью едва заметной глазу, и отвёл дуло болтера вверх и в сторону обратной стороной предплечья.

— Какого чёрта ты делаешь, Конвоир? — огрызнулся Зид. — Отбой!

Экзорцист, Раут, пристально взглянул на Зида сквозь визор своего шлема, но всё же отвёл оружие в сторону. Однако, его палец так и не покинул спускового крючка.

— Грамотей, — сказал Восс. — Ты можешь сражаться с этим? Можешь побороть это?

Призрак Смерти с трудом встал на ноги, но его вид говорил о том, что ему будет тяжело сражаться, если потребуется.

— Я никогда не чувствовал ничего подобного! — прошипел он. — Мы должны отключить этот маяк. Он подавляет мой… дар.

Он повернулся к Борговде.

— Что, во имя Императора, здесь происходит, магос?

— Дар? — чуть слышно хмыкнул Раут.

Борговда ответил, вернув взгляд своих чёрнух глаз назад к объекту. Он лежал в двадцати метрах от края ямы, яростно вздрагивая, как если бы кто-то живой был внутри него.

— Экзодиты… — сказал он. — Они, должно быть, установили некое подобие сигнального устройства, чтобы оно предупредило их, если кто-нибудь… столкнётся с этим. А мы только что активировали его.

— Столкнётся с чем? — потребовал Игнацио Соларион.

Ультрадесантник накинулся на маленького техножреца.

— Отвечай мне!

Раздался ещё один громкий треск. Борговда выглянул из-за Солариона и увидел, как похожая на кость поверхность саркофага раскололась. Во все стороны от него разлетались поломанные куски. В трещинах, которые они оставляли, что-то очень большое и тёмное скручивалось и изворачивалось, отчаянно стремясь освободиться.

Магоса парализовало.

— Я задал тебе вопрос! — рявкнул Соларион, и было видно, что он сдерживает себя, чтобы не ударить магоса. — О чём должен был предупредить их этот маяк тревоги?

— Об этом, — сказал Борговда, напуганный и возбуждённый одновременно. — Об освобождении того…чтобы они ни погребли здесь.

— Они оставили это в живых? — спросил Восс, вставая рядом с Соларионом и Борговдой, его тяжелый болтер был поднят и готов к действию.

Неожиданно всё стало на свои места. Теперь у Борговды был полный смысл тех записей, что он расшифровал с поверхности саркофага, и с этим смыслом пришло новое понимание.

— Они похоронили это, — сказал он отделению «Коготь», — потому что не смогли убить!

Дождь костяных осколков окатил их, когда существо, наконец, разрушило свою гробницу и освободилось, явив всем своё громадное змеевидное тело. Оно было высоким, как титан класса «Пёс войны» и, судя по внешнему виду, почти столь же хорошо бронировано. Сложная пасть раскрылась подобно какому-то странному и смертоносному цветку с костяными и бритвенно-острыми лепестками. По его причудливым челюстям стекала кислота. Это чудище, этот левиафан из кошмаров, вытянутый из чрева земли, задрожало и откинуло назад свою гигантскую голову.

Пронзительный визг наполнил ядовитый воздух, столь громкий, что несколько ближайших скитариев упали на землю, задыхаясь из-за отравленной атмосферы. Крик существа разбил их дыхательные маски.

— Что ж, возможно им и не удалось убить его, — прорычал Лиандро Каррас, стоически шагавший вперёд, несмотря на одолевающие его волны психической боли. — Но мы сделаем это! К бою, братья, во имя Императора!

* * *

Ослепительные копья лазерного огня одновременно вырвались со всех сторон, сосредоточившись на огромной червеобразной твари, которая наконец-то обрела свободу спустя многие тысячи лет. Обычные люди наверняка бы дрогнули пред лицом столь могущественного врага. Что могут крошечные человечки противопоставить чему-то подобному? Но скитарии Адептус Механикус не проявили ни капли страха, их инстинкты самосохранения были подавлены результатами неврального программирования, аугментации и хирургии мозга. Они не бежали в ужасе, как поступили бы обычные люди. Они окружили чудище со всех сторон, действуя как единое целое, чтобы выдать столько огневой мощи, сколько это возможно.

Смелая попытка, но абсолютно тщетная. Толстые хитиновые плиты чужака свели на нет их атаку. Единственное, к чему привёл сконцентрированный огонь, так это привлёк внимание чудовища к атакующим. Несмотря на то, что оно было слепым, в общепринятом смысле, оно чувствовало всё. Ряды мелких кистоподобных наростов пролегали вдоль всего его тела, регистрируя мельчайшие изменения температуры, атмосферного давления и воздушных колебаний. Оно точно знало, где находились нападавшие. Оно чувствовало не только биение их сердец, но и колебания земли и воздуха, вызванные ими. Ничто не могло избежать его внимания.

С невероятной для столь огромного существа скоростью, оно дугой хлестнуло своим тяжёлым чёрным хвостом вперёд, так, что воздух вокруг него засвистел. Скитариев скосили словно траву. Сокрушённые тяжестью хвоста их грудные клетки превратились в кровавое месиво. Некоторых подбросило в воздух и секунду спустя они, подобно живым снарядам, с фатальной силой сталкивались с гофрированными металлическими крышами близлежащих складов и жилых бараков.

Отделение «Коготь» уже неслось вперёд, дабы присоединиться к битве. Неуклюжий бег Хирона приводил к тому, что ящики падали со своих стеллажей. Адреналин наполнил искорёженные остатки его тела, то малое, что осталось от Астартес, каким он был когда-то, и представлявшее сейчас не более чем мозг, органы и куски плоти, удерживаемых вместе, и чьё функционирование обеспечивалось системами его массивного бронированного корпуса дредноута.

— Смерть ксеносам! — взревел он, следуя недалеко от остальных.

С болтером в руках, Каррас бежал во главе отряда. Существо было в трёхстах метрах от них, но он, со своим отделением, довольно скоро пересечёт это расстояние. Но что они будут делать потом? Как сражаться с подобным монстром?

На канале связи прозвучал голос Восса.

— Это тригон, Грамотей? Или мавлок?

— Нет, Омни, — ответил Каррас. — Я думаю это тот же вид, но с подобным мы ещё прежде не сталкивались.

— Сигма знал, — сказал Зид, вмешавшись в разговор.

— Да, — сказал Каррас. — Знал или догадывался.

— Каррас, — сказал Соларион. — Я пойду займу высоту.

— Иди.

Болт-винтовка Солариона, великолепно сработанное оружие недоступное ни в одном арсенале других орденов Адептус Астартес, за исключением самого Караула Смерти, лучше всего подходила для ведения огня с расстояния. Ультрадесантник отделился от атаки остальных. Он высматривал самое высокое строение в кратере, до которого он мог бы быстро добраться. Он заметил такое практически мгновенно. Оно находилось позади него — загрузочный кран, обслуживающий магнорельсовую линию. Он был несколько ниже тех кранов, что использовались для поднятия саркофага из ямы, но те были слишком близко к чудищу, чтобы быть полезными. Этот же подходил замечательно. Он добежал до подножья крана, к колонне, что была приварена болтами к земле, перебросил свою винтовку за правый наплечник и начал взбираться вверх.

Гигантский червь-тиранид выкашивал своим хвостом всё больше и больше скитариев, уже сократив их число до половины от первоначальной. Кровавые пятна отмечали открытый бетон. Несмотря на всё своё бесстрашие и стойкость, войска Механикум даже не поцарапали эту проклятую штуку.

Всё, чего они добились, так это ввергли тварь в убийственное бешенство ценой своих жизней. Но они всё ещё сражались и поливали его ослепительными копьями огня всё так же безрезультатно.

Чудовище вновь изогнулось, запуская свой хвост вперёд, и ещё один десяток скитариев умер, превратившись в красную бесформенную массу.

— Я надеюсь, у тебя есть план, Грамотей, — сказал Зид, следуя позади своего командира. — Ну, кроме как «убить этого ублюдка», я имею ввиду.

— Я не могу направить психическую энергию в Аркеманн, — сказал Каррас, задумавшись на миг о том, что его древний психосиловой меч может быть единственной вещью, способной пробить бронированную шкуру зверя. — Но не с этим проклятым маяком, заглушающим мои силы. Но если мы сможем отключить его…. Если я смогу подобраться достаточно близко…

Его прервал спокойный, холодный и хорошо знакомый голос.

— Объект-6 не должен быть уничтожен ни при каких обстоятельствах, Коготь-Альфа. Это существо нужно мне живым!

— Сигма! — выпалил Каррас. — Ты же не думаешь серьёзно, что…. Нет! Мы расправимся с ним. Мы обязаны!

Сигма транслировал свой голос всей команде.

— Слушайте меня, отделение «Коготь». Это существо должно быть взято живым любой ценой. Обездвижьте его и подготовьте к транспортировке. Брат Соларион уже имеет всё необходимое снаряжение для выполнения этой задачи. Ваша задача — облегчить ему успешное попадание, а затем сопроводить парализованное существо на «Святую Неварру». Помните ваши клятвы. Делайте, как вам приказано.

Первым ответил Хирон, нарушив тем самым своё обычное задумчивое молчание.

— Это неприемлемо, Сигма. Эта тиранидская мерзость и Хирон уничтожит её. Мы — Караул Смерти. Убийство подобных — наша работа.

— Ты поступишь, как приказано, Плакальщик. Все вы. Помните ваши клятвы. Соблюдайте соглашения, либо вернётесь к своим братьям с позором.

— У меня не осталось братьев, — проворчал Хирон, как будто это освобождало его от необходимости повиноваться.

— Тогда ты вернёшься в небытие. Инквизиции не нужны те, кто не может следовать параметрам миссии. А Караулу Смерти тем более.

Приближаясь к скитариям и врагу, Каррас почувствовал, как его губы скривились от злости. Это задание было безумием.

— Соларион, — рявкнул он, — как много ты знал?

— Кое-что, — сказал Ультрадесантник, и что-то неприятное проскользнуло в его голосе. — Не многое.

— И ты не предупредил нас, брат? — требовательно спросил Каррас.

— Приказы, Каррас. В отличие от некоторых, я следую им буквально.

Солариона всегда раздражало то, что командиром был Каррас. Призраки Смерти принадлежали к числу орденов Тринадцатого основания, и потому Ультрадесантник считал себя выше библиария. Лишь ордены Первого основания были достойны безоговорочного уважения, да и то не все…

— Магос Атландо снабдил меня специальными боеприпасами, — продолжил Соларион. — Нейротоксин. Мне нужно попасть в мягкую и мясистую область. Открой её для меня, Каррас, и Сигма получит то, что он хочет.

Каррас выругался под своим шлемом. Всё это время он чувствовал, тут что-то не так. Предвидение не относилось к числу его психических талантов, но он ощущал, как что-то мрачное и зловещее нависло над ними с самого начала.

Червь-тиранид был в пятидесяти метрах от него. Монстр повернул свою бронированную голову прямо к наступающим космодесантникам Караула Смерти. Было просто невозможно не заметить громыхающую поступь Хирона, который двигался в тридцати метрах позади Карраса, неспособный пристроиться к быстрому темпу своих меньших и более лёгких товарищей по отделению.

— План, Каррас! — напомнил Зид взволнованным голосом.

Каррасу надо было думать быстро. Тварь опустилась на свои передние кольчатые секции и начала скользить к ним, почувствовав, что новоприбывшие представляют угрозу куда большую, чем оставшиеся скитарии.

Каррас подбежал к неровному укрытию, где находился сержант скитариев и окрикнул его.

— Ты! Выводи своих солдат. Отступайте к станции магнорельса.

— Мы будем сражаться, — упирался скитарий. — Магос Борговда не давал приказа к отступлению.

Каррас поднял человека за правое плечо, практически оторвав его от земли.

— Это не сражение, это — бойня. Ты сделаешь так, как я тебе говорю. Караул Смерти позаботиться об этой твари. Не вставайте у нас на пути.

Глаза сержанта были пустыми и безжизненными, совсем как у куклы. Неужели Адептус Механикус удалили столь много его человечности? В них не было страха, в этом он был уверен, но Каррас всё же чувствовал что-то ещё. Было ли это результатом хирургии Механикус или воздействием психического маяка, всё ещё глушащего его силы толчками психического давления одной невидимой волной за другой, он не знал.

Спустя секунду, сержант скитариев неохотно кивнул и послал сообщение по своей вокс-связи. Скитарии начали отступать, не прекращая при этом вести свой тщетный огонь.

Скрежет бронированных плит тиранида о скалобетон становился всё громче, по мере того, как он приближался, и Каррас вновь повернулся, чтобы встретить его лицом к лицу.

— Приготовиться! — предупредил он остальных.

— Какое твоё решение, Призрак Смерти? — прогромыхал Хирон. — Это чужацкая мерзость и она должна быть уничтожена, несмотря на приказы инквизитора.

«Чёрт возьми! — подумал Каррас. — Я знаю, он прав, но я должен соблюдать соглашения во благо ордена. Мы должны предоставить Солариону шанс выстрелить».

— Отвлеки эту тварь. Делай так, как приказал Сигма. Если Соларион промахнётся…

— Этого не произойдёт, — передал Соларион по связи.

«Уж лучше бы так и было, — подумал Каррас, — потому что если нет, то я не уверен, что мы сможем убить эту тварь».

* * *

Соларион достиг вершины крана. Всё дно кратера распростёрлось перед ним. Он увидел, как члены его отделения развёртывались перед лицом чужацкой мерзости. Она снова поднялась на свои задние секции и взвизгнула на них, молотя воздух рядами маленьких рудиментарных отростков. Восс атаковал первым, полив существо градом огня из своего тяжёлого болтера. Раут и Каррас присоединились к нему, пока Зид и Хирон, обходили его по сторонам, стараясь зайти с фланга.

Соларион хмыкнул.

Было очевидно, по крайней мере ему, что у этой дьявольщины не было слабых мест. У неё даже глаз не было! Насколько он мог судить со своей позиции, яростный поток болтерных снарядов, барабанивший по шкуре зверя, не приносил никакой пользы, будучи неспособным пробить толстые хитиновые плиты.

«Мне нужна открытая плоть, — сказал он себе. — Я не выстрелю, пока не увижу её. Один выстрел — одна смерть. Ну, или, в данном случае, один парализованный ксенос-червяк».

Он принял устойчивую позицию, закрепив ноги в углах, созданных каркасом крана. Всё вокруг старалось помешать ему. Завывающие ветра Менатара толкали его, стараясь сбросить в смертельное восьмидесятиметровое падение. Пыль в воздухе снижала видимость на двадцать процентов. Но Соларион был способен поразить имперский дукат с трёх километров. Он знал, что сможет сделать идеальный выстрел и при гораздо худших условиях, чем нынешние.

Стрельба с вершины крана означала, что он будет вынужден лежать животом вниз под углом в сорок пять градусов. Приклад его болтерной винтовки упирался в его плечо. Правая линза его шлема была крепко прижата к окуляру прицела. После некоторых регулировок он настроил фокус на бушующем чудовище. Взрывы снарядов Астартес продолжали покрывать его панцирь. Его хвост в сокрушительном вертикальном ударе с тяжестью опустился вниз, но Раут избежал его, отступив в последнюю секунду. Бетон, на котором только что стоял Экзорцист, раскололся и разлетелся в разные стороны.

Соларион оттянул затвор своего оружия и вставил один из снарядов с нейротоксином Атландо в патронник.

Затем он объявил по комм-связи.

— Я на позиции, Каррас. Готов произвести выстрел. Поторопись и добудь мне брешь в его защите.

— Мы стараемся, Пророк! — ответил Каррас, использовав прозвище, которое дал Ультрадесантнику Зид.

«Старайтесь лучше», — подумал, но не сказал этого Соларион. Он знал, что был предел тому, насколько сильно он мог надавить на Когтя-Альфа.

Три гранаты разорвались одна за другой градом сокрушающих землю осколков. Затем ветер унёс поднятую ими пыль и грязь. Тварь поднялась снова, вздымаясь над космическими десантниками, и они увидели, что она осталась абсолютно невредимой, без единой царапины.

— Ничего! — выкрикнул Раут.

Каррас выругался. Положение становилось отчаянным. Чудовище было неутомимым, его скорость ничуть не уменьшилась, а у них до сих пор не было ничего, что бы они могли этому противопоставить. Напротив, собственные удары чудища были слишком сильны. Оно уже отбросило Восса в сторону. К счастью, удача была на стороне Имперского Кулака. Удар пришёлся с боку, заставив его пролететь двадцать метров над землёй прежде, чем он врезался в стенку топливной башни. Прочная керамитовая броня спасла ему жизнь. Будь удар вертикальным, то он бы умер на месте.

Не для того отделение «Коготь» пережило шесть лет специальных операций, чтобы умереть здесь, на Менатаре. Каррас не мог этого допустить. Но единственное оружие, которое могло хоть что-нибудь сделать с тиранидом, был его психосиловой клинок — Аркеманн, но из-за этого проклятого маяка, который глушил его дар, он не мог наполнить его той разрушительной психической силой, необходимой для успешного удара.

— Варп его раздери! — выругался он по связи. — Кто-нибудь, найдите источник этого психического сигнала и вырубите его!

Он не мог сам его обнаружить. Психические вспышки подавляли его разум, лишая всего, кроме способности мыслить. Он более не мог почувствовать духовную сущность Зида, равно, как и Восса, Хирона и Солариона. Что до Раута, то он никогда не был способен ощутить душу Экзорциста. Даже прослужив с ним столь долго, он ни на шаг не приблизился к разгадке причин этого. Всё, что он мог сказать, так это то, что у тихого, задумчивого Астартес, возможно, вовсе не было души.

Зид старался изо всех сил, пытаясь удержать внимание чудища на себе. Он был самым быстрым из них. Если бы Каррас знал его меньше, то он мог бы предположить, что Зид получает удовольствие от этой смертельной схватки. Снова и снова, чёрный хвост, метивший в Гвардейца Ворона, находил лишь пустой воздух. Оказавшись достаточно близко, Зид начинал атаковать своими молниевыми когтям, нанося удары по бокам существа. Но, несмотря на голубые искры, высекаемые при столкновении, он не смог пробить невероятно толстую броню твари.

Каррас закрепил свой болтер на бедре и извлёк Аркеманн из ножен.

«Вот оно, — подумал Каррас. — Мы достаточно близко к этому существу. Возможно, Хирону удастся что-нибудь сделать, если он прорвётся за его защиту. Лишь бы у дредноута хватило сил для этого».

— Вступайте в ближний бой, — передал он остальным. — Отсюда мы ничего не добьёмся.

Это было именно то, в чём нуждался Хирон. Дредноут проревел боевой клич и рванулся в атаку, приготовив свои могучие силовые кулаки, а земля затряслась от его наступления.

«Император, прошу, — думал Каррас, следуя за громыхающим дредноутом, — пусть никто не погибнет сегодня».

Отделение «Коготь» было его отделением. Несмотря на склоки, секреты, недоверие и всё остальное, это всё ещё что-то, да значило.

Соларион не позавидовал положению своих товарищей, увидев, как истребительная команда приближается к твари, но он неохотно был вынужден признать, что испытывает гордость, наблюдая за их храбростью и благородством. Эта атака была похожа на чистое самоубийство. Для какой-нибудь другой команды оно может так и было, но только не для отделения «Коготь».

«Сконцентрируйся, — сказал он себе. — Момент уже близок. Дыши медленней».

Он так и сделал.

Его шлем очищал воздух, удаляя вещества, которые могли убить его, вещества, с которыми даже имплантат, известный как Впитыватель или мультилёгкое, не мог совладать. Несмотря на очистку, воздух был отвратителен и обжигал его ноздри и глотку. Порыв ветра подтолкнул его, сбив прицел на несколько миллиметров, из-за чего ему вновь пришлось настроить его.

Чей-то триумфальный крик прозвучал по связи.

— Я нашёл его, Грамотей! Маяк у меня!

— Восс? — произнёс Каррас.

Раздался приглушённый взрыв — звук крак-гранаты.

Взгляд Солариона скользнул от прицела к облаку дыма в пятидесяти метрах справа от существа. Он увидел Восса, выходящего из дыма. Вокруг него лежали куски от разрушенного саркофага чудовища.

Каррас издал триумфальный рёв.

— Оно… оно пропало, — сказал он. — Оно рассеялось. Я чувствую это!

«Что ж, Каррас снова может использовать свои психические способности, но изменит ли это что-либо?» — подумал Соларион.

Ответ не заставил себя ждать, перемена оказалась мгновенной. Что-то засияло на поле боя. Соларион обратил взор к источнику света и увидел, как Каррас поднимает Аркеманн, держа его двуручным хватом. Монстр, похоже, тоже почувствовал внезапный всплеск психической активности, потому как начал прорываться к библиарию, намереваясь сокрушить его своими могучими кольцами. Каррас бросился навстречу огромному телу существа и погрузил свой клинок в место сочленения двух секций хитиновых плит.

Душераздирающий вопль чужака пронзил воздух, эхом отражаясь от стен кратера.

Каррас сильно провернул клинок, а затем извлёк его. Вслед за сияющим следом меча последовал мощный поток чёрного ихора.

Существо скорчилось от боли, встало на дыбы и завизжало вновь, открыв при этом свою сложную пасть.

Как раз в этом и нуждался Соларион.

Он надавил на спусковой крючок своей винтовки и почувствовал сильную отдачу, ударившую его в плечо. Единственный, раскалённый добела снаряд, понёсся к тиранидскому червю.

С влажным хлопком пуля попала точно в цель, глубоко погрузившись в мясистую ткань пасти чудовища.

— Прямое попадание! — отрапортовал Соларион.

— Отличная работа, — передал Каррас по связи. — Теперь что?

В ответ прозвучал голос Сигмы.

— Отступите и ждите. Токсин быстродействующий. Ему потребуются от десяти до пятнадцати секунд, чтобы полностью парализовать Объект-6.

— Отделение «Коготь», вы слышали его, — сказал Каррас. — Отходим. Пошли!

Соларион положил одну руку на верхнюю часть своей винтовки, прошептал молитву благодарности машинному духу оружия и начал готовиться к спуску. Но со своей позиции, откуда открывался вид на всё дно кратера, он заметил, что один из членов истребительной команды не отступил.

Каррас тоже заметил это.

— Хирон, — рявкнул командир отделения. — Что, именем Терры, ты делаешь?

Дредноут стоял прямо перед тварью, отражая удары её хвоста и челюстей своими огромными кулаками.

— Отступи, Плакальщик, — приказал Сигма.

Если Хирон и слышал его, то никак не отреагировал. Пока где-то бушует битва, он никуда не пойдёт. Тираниды были теми, кто уничтожил его орден. Флот-улей Кракен истребил его, лишив Хирона братьев и дома, куда можно вернуться. Но если Сигма и остальные думают, что Караул Смерти это единственное, что у него осталось, то они заблуждались. У него были его гнев, ярость и неумолимая жажда к жестокой и кровавой мести.

Остальные должны были знать об этом. Сигма должен был знать.

Каррас направился назад к дредноуту, намереваясь найти какой-нибудь способ достучаться до него. Если потребуется, он использует свой психический дар, потому что Хирону ни за что не удастся одолеть тварь в одиночку.

Проходили секунды, а дредноут всё продолжал сражаться и начало становиться ясно, что что-то идёт не так.

Благодаря преимуществу, которое давала высокая позиция, Соларион был первым, кто озвучил это.

— Оно не останавливается, — передал он по связи. — Сигма, это чёртова штука даже не замедлилась. Нейротоксин не действует.

— Невозможно, — ответил голос инквизитора. — Магос Атландо протестировал сыворотку на…

— Двадцать пять, нет, тридцать секунд. Я повторяю тебе, нейротоксин не действует.

Сигма смолк на мгновение, а затем сказал:

— Оно нужно нам живым.

— Почему? — потребовал ответа Зид. Гвардеец Ворона пересекал бетонное покрытие и, следуя недалеко от Карраса, вновь направился в битву.

— Вам нет нужды знать.

— Нейротоксин не действует, Сигма, — повторил Соларион. — Если у тебя есть другие предложения…

Сигма отключился.

«Полагаю, что нет», — кисло подумал Соларион.

— Соларион, — позвал его Каррас. — Можешь послать в него ещё один снаряд?

— Раскрой его рот пошире и, ты знаешь, что я смогу. Но может статься, что дело вовсе не в дозе.

— Я знаю, — сказал Каррас, злость и раздражение сквозили в его голосе. — Но это всё, что у нас есть. Приготовься.

Корпус Хирона весь покрылся царапинами и вмятинами. Сила его врага казалась безграничной. Каждый взмах шипастого хвоста он встречал ударами кулаков, но тварь была слишком сильна и, когда удар приходился по толстым плитам его гласиса, он чувствовал, что теряет равновесие, несмотря на все свои усилия.

Неожиданно рядом с ним появился Каррас.

— Когда я приказываю тебе отступить, дредноут, ты исполняешь приказ, — прорычал библиарий. — Я всё ещё Коготь-Альфа, или для тебя это уже ничего не значит?

Хирон выровнялся и вновь двинулся вперёд.

— Я уважаю твоё звание, Призрак Смерти, и твои приказы, но месть за мой орден превыше всего. Будь проклят Сигма, но я убью эту тварь! — сказал он.

Каррас поднял Аркеманн и приготовился присоединиться к атаке Хирона.

— Ты готов обесчестить всех нас вместе с собой?

Тварь повернула свою голову к ним и приготовилась ударить вновь.

— Ради свершения мести за свой орден, я готов заплатить любую цену. Я сожалею, Альфа, но именно так все и будет.

— Тогда всё отделение «Коготь» присоединится к тебе, — сказал Каррас. — Будем лишь надеяться, что мы не пожалеем об этом.

Солариону удалось быстрой очередью послать ещё два токсичных снаряда в пасть твари, но это не принесло никакого результата. Эта безнадёжная битва стала плохо сказываться на остальных членах команды. Избегать взмахов смертоносного хвоста становилось всё труднее и труднее. Против меньшего и более многочисленного врага, мощь Адептус Астартес могла казаться практически безграничной, но возвышающейся сейчас перед ними левиафан был слишком силён, чтобы можно было победить его с имеющимся у них оружием. Они проигрывали эту битву, но Хирон ни за что не отступит от неё, а остальные не бросят его, несмотря на то, что здравый смысл подсказывал обратное.

Восс старался, как мог, чтобы отвлечь чудовище дистанционным огнём, выпуская по нему длинные очереди из своего тяжёлого болтера, понимая при этом, что реальный урон, нанесённый им, будет незначительным, если он вообще будет. Его огонь, тем не менее, давал остальным достаточно возможностей для ответной атаки. Но, даже у тяжёлой амуниции, хранившейся в рюкзаке Имперского Кулака, был свой предел. Вскоре, механизм подачи патронов начал завывать в попытках подать несуществующие снаряды в патронник.

— Я пуст, — передал Восс остальным.

Он начал отсоединять своё тяжёлое оружие, чтобы потом, со своим боевым ножом, присоединиться к рукопашной схватке.

Это произошло именно в тот момент, когда Зид, вновь отвлекавший существо своими молниевыми когтями, потерял равновесие. Он тяжёло упал на спину, и тиранидское чудище ринулось прямиком к нему, широко раскрыв свои огромные мандибулы.

На мгновение, Зид смог увидеть, как гигантская красная пасть опускается на него. Она представляла собой туннель из тёмной и влажной плоти. Затем, чёрная тень заслонила его взгляд, и он услышал механическое ворчание, вызванное высокой нагрузкой.

— Во мне больше мяса, тварь, — взревел Хирон.

Дредноут встал прямо перед Зидом в самый последний момент, зажав острые мандибулы тиранида в свою нерушимую титаниумную хватку. Но существо было невероятно тяжёлым и давило на Плакальщика всем своим весом.

С силой, давящей на Хирона, было невозможно бороться, но он вложил всё, что у него было, в свои ответные усилия. Его могучие, короткие и толстые ноги начали прогибаться. Поршень в правой ноге сломался. Его двигатель начал шипеть и кашлять от натуги.

— Выбирайся из-под меня, Гвардеец Ворона, — рявкнул он. — Я не смогу дольше его сдерживать!

Зид отполз назад на два метра, а затем остановился.

«Нет, — сказал он себе. — Не сегодня. Только не от безмозглой твари, как эта».

— Коракс, защити меня, — прошептал он, затем встал на ноги и понёсся вперёд, крича: — Victoris aut mortis!

Победа или смерть!

Он проскользнул под правой ногой дредноута, согнул свои ноги в коленях и, с молниевыми когтями, вытянутыми перед собой, прыгнул прямиком в открытую глотку твари.

— Призрак! — вскрикнули Восс и Каррас одновременно, но он уже скрылся из виду, ответа по связи не последовало.

Хирон боролся с тварью ещё одну секунду, затем вторую, а потом, неожиданно, монстр начал биться в припадках сильнейшей боли. Он вырвал свои мандибулы из хватки Хирона и отшатнулся назад, колотя при этом своими кольцевыми сегментами по бетону так сильно, что по нему пошли большие трещины.

Остальные быстро отступили на безопасную дистанцию. Они наблюдали в полной тишине.

Тварь умирала долго.

Когда смерть, наконец, забрала её, Восс осел на колени.

— Нет, — сказал он, но так тихо, что остальные почти не услышали этого.

За ними послышались шаги. Это был Соларион. Он остановился рядом с Каррасом и Раутом.

— Такая высокая цена, чтобы взять это чудовище живым, — сказал он.

Никто не ответил ему.

Каррас никак не мог поверить, что это всё-таки произошло. Он потерял одного члена команды. После всего, что они пережили вместе, он начал думать, что все они смогут вернуться живыми в свои ордены, что однажды их будут встречать как героев, за печальным исключением Хирона, конечно.

Однако сейчас, эта мысль показалась ему ужасно наивной. Если Зид может умереть, то они все могут. Даже лучшие из лучших находят свой конец. Статистически, большинство членов Караула Смерти никогда не возвращаются в крепости — монастыри своих орденов. И сегодня Зид присоединился к числу павших.

Мрачную тишину нарушил Сигма, обратившийся к ним по командному каналу.

— Вы подвели меня, отделение «Коготь». Похоже, я сильно переоценил вас.

— Зифер Зид мёртв, инквизитор, — прошипел Каррас с тихой злобой.

— Значит ты, Альфа, провалился дважды. Магистр Гвардии Ворона будет извещён о смерти Зида. По крайней мере, у тех из вас, кто выжил, будет шанс искупить свою ошибку в будущем. Империум упустил здесь отличную возможность. Мне нечего вам больше сказать. Ожидайте магоса Атландо.

— Атландо? — спросил Каррас. — Почему…

Сигма отключился до того, как Каррас смог закончить, его голос вскоре сменился гудящими, механическими звуками старого магоса, служившего в свите инквизитора.

— Мне сообщили, что Объект-6 мёртв, — проскрежетал он по связи. — Крайне прискорбно, однако, ваши шансы на успех были минимальны с самого начала. Я предсказывал провал с вероятностью в 96,86 %.

— Но Сигма всё же отправил нас, — вскипел Каррас. — И почему я не удивлён?

— Ещё не всё потеряно, — продолжил Атландо, игнорируя гнев Призрака Смерти. — Мы всё ещё можем многое узнать, изучив тело. Доставьте его назад, на станцию Орга. Я прибуду туда, чтобы подобрать вас, в ближайшее время.

— Погоди, — прервал его Каррас. — Ты хочешь, чтобы этот кусок тиранидской мерзости был погружен и доставлен назад для извлечения? Ты знаешь, каких он размеров?

— Разумеется, знаю, — ответил Атландо. — Именно для его транспортировки и был построен магнорельс. Более того, всё, что мы сделали на Менатаре: здания, раскопки, вовлечение персонала Механикус, — всё это должно было гарантировать выживание объекта, заключённого в саркофаг. Но, в силу сложившихся обстоятельств, нам придётся иметь дело с мёртвым образцом. Вы не оставили нам выбора.

Звук приближающихся шагов привлёк внимание Карраса. Он отвернулся от сгорбившейся фигуры твари и увидел ксеноиерографолога, магоса Борговду, шагавшего к нему с фалангой выживших скитариев и одетых в робы аколитов Механикус.

За плексигласовым пузырём его шлема виднелись широко раскрытые глаза техножреца.

— Вы… вы одолели его. Я даже не верил, что такое возможно. Вам удалось то, чего не сумели сделать экзодиты.

— Призрак разделался с ним, — сказал Восс. — Это его убийство. Его и Хирона.

Если Хирон и слышал эти слова, то не подал вида. Древний воин пристально смотрел на своего павшего врага.

— Магос Борговда, — тяжёло сказал Каррас, — есть ли среди ваших людей те, кто может управлять кранами? Это тело должно быть погружено на магнорельсовую платформу и доставлено на станцию Орга.

— Да, конечно, — ответил Борговда, прикинув взглядом полные размеры существа. — По крайней мере, эта часть плана не изменилась.

Каррас начал идти, повернувшись по направлению к станции магнорельса. Он знал, что его голос прозвучал усталым и жалким, когда он отдал команду:

— Отделение «Коготь», построиться.

— Подожди, — сказал Хирон. Он прихрамывал со звуком сталкивающихся и ломающихся частей, раздававшихся из его правой ноги. — Клянусь тебе, Альфа, чудище только что пошевелилось. Возможно, несмотря ни на что, оно всё же не мертво.

Он стиснул свои кулаки, словно ожидая выжать последние остатки жизни из мёртвого тиранида. Но, как только он подступил ближе к раскрытой пасти твари, из неё излился целый поток жирной чёрной крови. Она расплескалась о ноги дредноута и разлилась по сухой скалистой поверхности.

В этом кровавом паводке обнаружилась массивная фигура, с большими закруглёнными наплечниками, острыми когтями и характерным наспинным генератором.

— Призрак, — тихо произнёс Каррас. Он надеялся никогда не увидеть этого — своего подчинённого, лежащего мёртвым.

Затем фигура зашевелилась и застонала.

— Если мы снова будем сражаться со здоровым червём-ксеносом, — проворчала фигура по связи, — то пусть какой-нибудь другой сукин сын прыгает ему в глотку. А с меня хватит.

Соларион резко рассмеялся. Реакция Восса была незамедлительной. Он подошёл к своему другу и поднял его, сильно похлопывая по плечу.

— Зачем кому-то из нас делать это, когда ты так хорош в этом деле, бледнолицый?

Каррас мог слышать облегчение в голосе Восса. Он ухмыльнулся под своим шлемом. Возможно, отделение «Коготь» всё же благословлено Императором. Возможно, они доживут до того, чтобы вернуться в свои ордены.

— Я сказал построиться, Караул Смерти, — гаркнул он на них, а затем развернулся и повёл их прочь из этого места.

Лихтер Атландо уже был в доке, на станции Орга, когда магнорельсовый поезд доставил туда отделение «Коготь», мёртвого ксеноса и выживших Механикус. Самого Сигмы, как и всегда, нигде не было видно. Это было вполне обычным для инквизитора. Прошло шесть лет, а Каррас так ни разу и не встретился со своим загадочным руководителем, и он сомневался, что это вообще произойдёт.

Дерлон Сезар и остальной персонал станции получили предупреждение держаться подальше от перронов магнорельса и загрузочных доков, а также отключить все внутренние видеопиктеры. Сезар был умнее, чем полагали о нём многие люди, и потому поступил именно так, как было приказано. Ни одно знание не стоило его жизни.

Магос Атландо изучил длинное тело тиранида своими линзами, прежде чем приказал загрузить его на лихтёр. Это задание вызвало затруднения даже у его значительной армии рабов-сервиторов. Магос Борговда очень сильно хотел поговорить с ним, но по какой-то причине Атландо вёл себя так, будто ксеноиерографолога вовсе не существовало. В конце концов, Борговда начал сердито настаивать на том, чтобы другой магос ответил ему. Почему он ничего не говорит? Это же его открытие. Ему обещали столь многое. Он заслуживает того, чтобы к нему проявляли должное уважение.

Именно в этот момент, когда все собрались в Ангаре-1, единственном отсеке, способном принять лихтер Атландо, Сигма вновь обратился по командному каналу к отделению «Коготь».

— Никаких свидетелей, — сказал он просто.

Каррас был поражён. Конечно, это была вполне обычная оперативная процедура, но это не значило, что она нравилась Призраку Смерти. Он противился этому каждой клеточкой своего тела.

— Поясни, — сказал Каррас, сделав вид, что на мгновение растерялся.

Раскатом грома прозвучал единственный выстрел из болтера. Голова магоса Борговды взорвалась красным туманом.

Даррион Раут стоял над его телом, и тёмный серый дымок поднимался от дула его болтера.

— Достаточно ясно для тебя, Каррас? — сказал Экзорцист.

Каррас почувствовал гнев, нарастающий в нём. Он мог бы броситься на Раута, мог бы схватить его за горжет, но реакция выживших скитариев не позволила ему сделать этого. В ответ на хладнокровное убийство своего лидера, они подняли свое оружие и нацелили его на Экзорциста.

То, что последовало далее, было односторонней бойней, испортившей самочувствие Карраса.

Когда всё закончилось, Сигма получил то, чего он хотел.

Ни осталось никого, кто мог бы рассказать о том, что что-то было выкопано из кратера на Менатаре. Всё, что осталось — это маленький космопорт и его персонал, ожидающий сообщения о том, что раскопки окончены, а их работа в этом неприветливом мире наконец-то подошла к концу.

* * *

Сезар наблюдал, как большой лихтёр первым отправляется в путь, и восхищался им. Даже на его размытом экране видеомонитора, судно своим видом внушало благоговение. Оно покинуло ворота Ангара-1 с таким толчком, который, по его мнению, мог развалить всю станцию на части, но здание всё же устояло. Не было ни утечек давления, ни происшествий.

Путь, который проделал огромный корабль, своими тяжёлыми формами, поднимаясь в небо и дальше за облака, вызвал в нём чувство трепета. Какая мощь! Это было удовольствие и честь следить за ним. Он задумался о том, на что же похоже управление таким кораблём.

Вскоре, чёрный «Громовой ястреб» также был готов к отбытию. Он выдал более маленькому и гладкому судну право на вылет и вновь открыл двери Ангара-4, выпустив пригодный для дыхания воздух и впустив токсичный. Турбины «Громового ястреба» набрали мощность, и корабль, взмыв в свет менатарского дня с высоко поднятым носом, начал отдаляться.

Наблюдая, как он улетает, Сезар почувствовал облегчение, которому немало удивился. Адептус Астартес уходили. Он ожидал, что почувствует, что-то вроде печали или даже сожаления из-за того, что не смог встретиться с ними лично. Но он не испытывал ничего подобного. Было в них что-то пугающее. Теперь он знал это. Это было то, о чём никогда не услышишь в сказках на ночь.

Пока он наблюдал за подъёмом «Громового ястреба», Сезар задумался о том, что же это могло быть, и открыл для себя то, что, как он знал, было этим. Астартес, космические десантники… они не излучали доброту и благожелательность, как утверждали сказки. Они были не столько праведными и сияющими чемпионами, сколько тёмными аватарами разрушения. Да, он был рад видеть, как они уходят.

Они были живыми воплощениями смерти. Он надеялся, что никогда больше не увидит их. Разве нужно было ещё лучшее напоминание о том, что галактика является ужасным и смертельным местом?

— Правильно, — тихо сказал он изображению «Громового ястреба» на своём мониторе. — Улетайте. Не нужны нам здесь ангелы смерти. Лучше оставайтесь легендой, раз уж правда является столь мрачной.

А затем он увидел нечто, что заставило его попятиться с широко раскрытыми глазами.

Как если бы чёрная хищная птица услышала его слова, она резко взяла налево, разворачиваясь назад к станции.

Сезар смотрел на это, растерянный, не в силах сказать ни слова.

Импульс яркого света вырвался из боевых орудий на задней части судна. Рой тёмных, тонких теней, оставлявших за собой ленты светлого дыма, вырвался из пилонов под крыльями.

Ракеты!

— Нет!

Сезар сказал бы больше, взмолился бы Императору в поисках спасения, но крышу диспетчерской разорвало взрывом. Даже если бы бритвенно-острые осколки не разрезали его тело на мелкие кусочки, ворвавшийся удушающий воздух Менатара наверняка бы разъел его изнутри.

— Никаких свидетелей, — сказал Сигма.

В течение нескольких минут станция Орга была уничтожена, и от неё не осталось и следа.

* * *

Прошли дни.

Единственной вещью, двигавшейся в кратере, были клубы пыли, поднятые порывами ветра. Озима-138 висела большим красным шаром высоко в небе, продолжая свою неспешную работу по уничтожению атмосферы планеты. С уходом последних людей это место вновь стало мёртвым и именно таким нашли его новые посетители, или, вернее сказать, возвращенцы.

Их было трое, и они были призваны сюда могучим маяком, обнаружить который могли лишь психически одаренные индивиды. Это был маяк, затихший подозрительно быстро после активации. Посетители пришли сюда, чтобы узнать почему.

Они были гораздо выше людей Империума, с длинными и прямыми конечностями. Люди когда-то считали их элегантными, но все те преступления, что совершили эти стройные создания против человечества, положили этому безнадёжный конец. Для современного Империума они были простыми ксеносами, которых следует бояться и ненавидеть, как и всех остальных.

Они спустились по каменистым склонам кратера в грациозной тишине, их обутые ноги вызывали лишь незначительные осыпи камней. Достигнув дна, они проследовали прямиком к центру, туда, где разверзся зев огромной ямы.

В их движениях не было и следа спешки, но всё же они покрыли расстояние с впечатляющей быстротой.

Тот, что шёл во главе трио, был выше остальных, и не только благодаря высокому, инкрустированному гребню на его шлеме. Он носил богатый плащ из странного переливающегося материала и золотой посох, который сиял своим собственным светом.

Оставшиеся были одеты в чёрную броню, созданную так, чтобы подчёркивать изгибы их длинных сухопарых мускулов. Они были вооружены белым, как кость, огнестрельным оружием. Когда высокая фигура с плащом остановилась на краю большой ямы, они тоже остановились и развернулись по разным сторонам, бдительные, готовые к любой возможной опасности.

Лидер в плаще мельком заглянул в яму, а затем двинулся через руины места раскопок, посматривая на смятые металлические жилища и ржавеющие краны, когда проходил рядом с ними.

Он остановился у тела, лежащего на земле, одного из многих. Это была жалкая и мерзкая масса, не более чем разлагающаяся плоть и сломанные кости, покрытые слоем пыли. Оно выглядело раздавленным кем-то. Уничтоженным. На одежде был знак — череп на фоне шестерёнки, с равными долями чёрного и белого. Мгновение высокая фигура смотрела на него в тишине, а затем повернулась к остальным и заговорила, и ее голос был полон безграничного презрения, от которого даже раздувшееся солнце, казалось, старалось скрыться.

— Мон-кей, — сказал он, и слово было подобно сильнейшему яду на его языке.

Мон-кей.

Роб Сандерс

ДОЛГИЕ ИГРЫ НА КАРХАРИИ

Конец начался с «Ревенанта Рекс».

Межзвёздного зверя. Худшего из предзнаменований. Странника, который был регулярным посетителем этой части сегментума. Скиталец являлся дрейфующим гравитационным колодцем из покорёженных скал и металла. Корабли со сломанными хребтами несоизмеримых и далёких друг от друга рас угнездились рядом с залежами минералов из-за пределов галактики и льдом, который застыл до начала времён. Сошедшая с ума вычислительная машина в сердце скитальца подобно измученному мечтателю направляла зверя на кошмарном пути через тёмную пустоту секторов Империума, империй чужаков на Восточной Окраине и расколотое пространство вырывающихся вихрей. Затем, словно внезапно пробуждаясь от лихорадочного сна, демонический когитатор начинал обратный отсчёт древнего изношенного варп-привода. Убийца планет исчезал, словно отвечая на молитвы, и начинал дрейфовать к берегам другого проклятого сектора в сотнях световых лет.

«Ревенант Рекс» разбил Орден Авроры при Шиндельгейсте, Ангелов Искореняющих на Тете Ретикулы и Белых Шрамов при Пике Мучеников. Увы, скиталец был слишком огромным, а временные рамки — слишком непредсказуемыми, чтобы усилия Адептус Астартес по очищению огнём принесли плоды, но гордость и праведный пыл орденов всё равно заставляли сверхлюдей действовать. Бегемот кишел зеленокожими из клана Железной Клэшны — орки провели последние тысячелетия, совершая кошмарные налёты на системы по всему сегментуму, а брошенные банды заселяли планетарные пустоши подобно зелёной галактической чуме. Боевой флот Ультима дважды пытался уничтожить исполинского скитальца, когда мог собрать корабли вовремя и в достаточном количестве. Совокупной огневой мощи сотен кораблей Флота также не хватило, чтобы убить зверя, это лишь делало месиво обломков гуще.

Всё это и многое другое стало мучить совесть Элиаса Артегалла, когда «Ревенант Рекс» вывалился в сектор Гилеад. Архидьякон Урбанто. Контр-адмирал Дарракк. Властелин Гордий. Зимнер, Верховный Магос Петроинженерикус. Гроссмейстер Кармин из Ангелов Искореняющих. Артегалл принимал их лично либо получал астротелепатические сообщения ото всех.

— Великий магистр, нельзя терпеть угрозу ксеносов…

— Торговая гильдия докладывает о потере тридцати тяжёлых грузовых кораблей…

— Магистр Артегалл, зеленокожие вышли из-под контроля в Деспотических Звёздах…

— На этом судне могут находиться древние технологические тайны, которые можно использовать во благо будущего человечества…

— Брат, ты должен за нас отомстить…

По залам шпиля Рога Кровопролития разносилось эхо настойчивых требований и запросов. Но привилегией космодесантников была война. Ибо разве не сказал лорд Жиллиман на ступенях Дворца Птолемея: «Есть лишь один Ангел Императора на каждый мир Империума, лишь одна капля крови Адептус Астартес на каждого имперского гражданина. Тщательно выбирайте места, где нужно пролить эту роскошь, и если её необходимо пролить, то делайте это мудро, мои боевые братья…»

В отличие от Шрамов или Авроры Алые Консулы Артегалла не стремились превзойти других. Элиас не жаждал успеха лишь потому, что остальные потерпели неудачу. Исполнение воли примарха не являлось представлением на турнире, а «Ревенант Рекс» не был подвернувшейся ареной. В итоге Артегалл позволил решать своей потрёпанной копии "Кодекса Астартес". На этих заляпанных страницах таилась мудрость гораздо более великих людей, чем Элиас, и магистр, как и всегда, доверился их навыкам и опыту. Он выбрал отрывок, который отражал окончательное решение, и включил его как в ответ далёким просителям, так и в обращение к Алым Консулам Первой Роты на борту боевой баржи «Инкарнадин Эклиптик».

«Ибо наши враги приносят нам бой, когда хотят или могут. Чужаки и отступники — капризы галактики во плоти. Кто может действительно знать или хотеть понять их пути или мотивы? Для нас они бешеные волки у закрытых дверей, которые не знают даже своего ума. Будьте этой дверью. Будьте простотой непоколебимых и неизменных, барьером между известным и неизвестным. Пусть Империум Человечества осознает свою многоликую судьбу внутри, пока его неразумные враги расшибаются об постоянство нашего адамантия. В единообразии действий и целей лежит вечная жизнь человечества». Да пребудет с вами Жиллиман.

— Из «Дополнения CC–LXXX–IV.ii: Кода Балта Дардана, 17-го Повелителя Макрагга» — заголовок ”Господство Постоянства”

— И с вами, — ответил капитан Болинвар и его облачённые в алое терминаторы 1-й роты. Но примарх не был с ними, и капитан и сто ветеранов сынов Кархарии сгинули.

Артегалл в одиночестве сидел в личном Тактическом Канцеляриуме на холодном троне из слоновой кости. Канцеляриум находился на самой вершине Рога Кровопролития — крепости-монастыря Алых Консулов — который, в свою очередь, располагался на пике шпиля улья Нивеос, кархарийской столицы. Трон вырезали из колоссальных костей пойманных предками кархарийцев снаружи в Сухой Слепи косматых стегодонтов, чьи зубы были подобны лопатам. Без доспехов на огромном троне великий магистр казался маленьким и уязвимым — и это чувство было чуждо самой сути Адептус Астартес. В зале царила приятная прохлада, а Артегалл сидел в шерстяной мантии, положив локоть на колено, а щёку на кулак, словно осыпающаяся статуя древней Терры.

Канцеляриум заурчал, и от этого обеспокоенный великий магистр вздрогнул. Перед ним на мраморном полу начал расходится ало-чёрный вихрь, и из люка показалась платформа, на который дрожали двое слуг в подпоясанных кушаком балахонах. Между ними находился огромный и приземистый медный пикт-передатчик. Слуги были чистокровными кархарийцами с толстыми выступающими носами, широкими ноздрями и густыми бровями. Всё это было на вершине породистых мускулистых тел, бочкообразных торсов и плотных рук, украшенных грубыми татуировками и шрамированием. Идеальная адаптация для жизни в морозном подулье.

— Где ваш начальник, придворный кастелян? — спросил Артегалл крепостных. Первый поприветствовал своего великого магистра, прижав кулак к аквиле, которая была изображена на их балахонах на фоне креста Алых Консулов.

— Только что вернулся из подулья, милорд, по вашей просьбе вместе с лордом-апотекарием, — торжественно ответил слуга. Второй активировал пикт-передатчик, выведя на кристальном экране зернистое изображение.

— Магистр Артегалл, у нас вести от магистра флота, — сообщил слуга.

Перед Элиасом стояло изображение Гектона Ламберта, магистра флота Алых Консулов. Командующий космодесантников находился на мостике ударного крейсера «Анно Тенебрис» высоко над сверкающими ледниками Кархарии.

— Гектон, какие новости? — обратился к нему Артегалл без обычного формального приветствия.

— Мой повелитель, никаких, кроме самых печальных, — ответил Алый Консул. — Как вам известно, мы уже несколько дней как потеряли связь с капитаном Болинваром и «Инкарнадин Эклиптик». Короткая вспышка на одном из наших оптических приборов побудила меня послать фрегат «Возвещающий Ангел» с приказом найти «Эклиптик» и доложить. Спустя двадцать часов поисков они перехватили следующую пикт-передачу, которую прислали на «Анно Тенебрис», и сейчас я покорно передаю её вам. Милорд, все люди на борту шлют вам глубочайшие соболезнования. Да пребудет с вами Жилилман.

— И с тобой, — потерянно прошептал Артегалл, вставая с трона. Не в силах поверить он шагнул к широкому экрану пикт-передатчика. Брат Ламберт исчез и сменился забитым помехами изображением, резким светом и мучительным шумом. Можно было разобрать смутные очертания Алого Консула. На заднем плане были искры и пламя, а также силуэты раненых космодесантников и слуг, которые вслепую брели сквозь дым и безумие. Астартес представился, но из-за помех при передаче имя и должность прозвучали неразборчиво.

— …это боевая баржа «Инкарнадин Эклиптик», мы в двух днях от Морриги. Теперь я старший боевой брат. У нас тяжёлые повреждения…

На экране вспыхнул свет и помехи. Потом голос раздался вновь.

— Капитан Болинвар отправился в первой волне. Сопротивление ксеносов было сильным. Примитивные подрывные ловушки. Взрывчатка. Стенка на стенку зелёной плоти и мелкокалиберного вооружения. Во имя примарха, потери были минимальны, хотя ранения вынудили меня вернуться на «Эклиптик». Капитан был храбр и, используя ротацию отделений, тяжёлые огнемёты и телепортацию наши терминаторы смогли прорваться в инжинариум с силовой сигнатурой. Мы все слышали отсчёт даже по воксу. Опасаясь, что «Ревенант Рекс» готовится совершить прыжок через варп, я умолял капитана вернуться. Я умолял, но он передал, что единственным способом прикончить скитальца и остановить безумие является саботаж варп-привода.

И вновь одинокого космодесантника окутало ослепительным зловещим светом.

— В последнем сообщении было сказано, что варп-двигатель активен, но уже выведен из строя. Он сказал, что вычислительная машина отсчитывала не прыжок… Затем «Ревенант Рекс», он… просто взорвался. Сторожевые корабли задело взрывной волной, а «Эклиптик» был повреждён.

Слуга, зажимающий ужасную рану на лице, столкнулся с Консулом.

— Иди! К капсулам! — заорал космодесантник. Затем он вновь обратил внимание на сообщение.

— Мы видели всё. Должно быть, взрыв варп-двигателей вызвал некую аномалию нереальности. Спустя считанные секунды после того, как скиталец разлетелся на части, обломки от взрыва, в том числе наши сторожевые корабли, засосало в распадающийся вихрь эмпирей, который потом тоже исчез. Мы смогли выкарабкаться, но теряем энергию и угодили в гравитационный колодец ближайшей звезды. Технодесантник Геревард объявил, что боевую баржу не восстановить. Поскольку наша орбита сужается, я приказал всем выжившим Адептус Астартес и слугам ордена идти в спасательные капсулы. Возможно, кто-то сумеет вырваться. Боюсь, что у нас мало шансов… Да пребудет с нами Жиллиман…

Когда экран вспыхнул светом проклятой звезды и покрылся пеленой помех, Артегалл почувствовал, словно его ударили под дых. Магистр чувствовал во рту кровь, медный привкус потерянных жизней. Сто Алых Консулов. Ангелов Императора под его командованием. Лучших воинов-сверхлюдей ордена, потерянных вместе с незаменимым семенем их генетического наследия. Тысячелетия совокупного боевого опыта потеряны для Империума. Все запасы доспехов тактического дредноута, каждый из которых сам по себе был бесценной реликвией. Почтенный «Эклиптик». Боевая баржа, которая принимала участие в бесчисленных битвах и была частью Кархарии среди звёзд. Всего этого больше нет. Всё забрано забвением варпа и кремировано на раскалённой поверхности соседней звезды.

— Брат, ты должен за нас отомстить…

Артегалл потянулся обратно к трону, но промахнулся и пошатнулся. Его кто-то поймал, просунув плечи под одну из огромных рук. Болдуин. Он стоял позади Элиаса и пытался осознать трагедию, как и его великий магистр. Одного веса космодесантника было бы достаточно, чтобы раздавить кастеляна зала, но от Болдуина остался лишь разум и пересаженное седое лицо на закутанном в балахон медном шасси. Гидравлика слуги застонала, когда он принял на себя груз тела хозяина.

— Милорд, — начал Болдуин, чей картавый голос отдавал металлом.

— Болдуин, я их потерял, — выдавил Артегалл, чьё лицо казалось маской неверия и шока. С часовым лязгом шестерёнок и пистонов кастелян зала обернулся к обступившим пикт-передатчик слугам.

— Прочь! — гневный приказ эхом разнёсся вдоль бронзовых стен Канцеляриума. Крепостные ударили кулаками по аквилам и удалились, а Болдуин помог магистру дойти до холодных костей трона. Артегалл смотрел на слугу невидящими глазами. Обоих рекрутировали дикими подульевиками и, пинающихся и брыкающихся, вытащили в сетях из бойцовых ям и племенных пастбищ населённых недолюдьми катакомб улья Нивеос. Но если Артегалл прошёл тест совместимости тканей и стал неофитом, то Болдуин провалил первое же испытание. Сочтённый неподходящим для хирургического улучшения молодой ульевик был принят в орден как слуга и с тех пор служил Алым Консулам. Болдуин избороздил галактику вместе со своим хозяином-сверхчеловеком как личный слуга.

Прошли десятилетия, искусственное бессмертие и боевая доблесть Артегалла принесли ему повышение, а слишком человеческое тело Болдуина принесло ему лишь боль и ограничения старости. Когда Элиас Артегалл стал великим магистром Алых Консулов, Болдуин захотел служить ему, как придворный кастелян. Сменялись века, и подульевик обменял своё морщинистое тело на собственное искусственное бессмертие: медный корпус из цилиндров, гидравлики и придатков экзоскелета, которые крутились и гудели перед троном. Лишь доброе лицо и острый ум слуги остались прежними.

Болдуин встал рядом, когда Артегалл осел, и его лицо скривилось от безмолвного гнева. Он уступил место отчаянию, а затем вернулся вновь с безграничным гневом, который лишь Адептус Астартес могут чувствовать к врагам и себе. Перед собой Алый Консул видел лица людей, с которыми служил. Боевых братьев, которые прикрывали ему спину, когда Элиас умерщвлял врагов. Космодесантников, деливших с ним маленькую вечность патрулирования в глубоком космосе и засад на мирах смерти, друзей и верных собратьев.

— Я послал их, — прошептал Артегалл сквозь сжатые идеальные зубы.

— Всё было так, как вы им сказали, милорд. Как указывает ‘Кодекс’.

— Приговорил их…

— Они были дверью, которая сдерживала бешеного волка. Адамантием, о который должны разбиться наши враги.

Элиас словно его не расслышал.

— Я привёл их в ловушку.

— Что есть космический скиталец, если не ловушка? Сектор в безопасности. Империум продолжает жить. У таких подвигов есть цена. Даже Жиллиман признаёт это. Мой повелитель, позвольте мне успокоить вас его словами. Позвольте примарху указать нам путь.

Артегалл кивнул, и Болдуин гидравлически зашагал по залу туда, где на гравитационном постаменте ждал аналой. Вершиной его был кристальный чехол, который кастелян открыл, выпустив наружу ядовитый защитный аргон. Находившаяся внутри потрёпанная копия «Кодекса Астартес» лежала открытой с тех пор, как великий магистр выбирал речь перед отправлением 1-й роты. Болдуин пронёс аналой по алому мрамору пола Канцеляриума к боку трона. Артегалл уже был на ногах. Пришёл в себя. Снова космодесантник. Великий магистр с грузом истории и бременем грядущих ожиданий на могучих плечах Астартес.

— Болдуин, — громко произнёс Элиас, в глазах которого сверкала стальная решимость. — Были ли твои рекрутские рейды в подулье вместе с лордом апотекарием плодотворны?

— Милорд, полагаю, что да.

— Хорошо. В сей тёмный день ордену нужна лучшая плоть кархарийцев. Ты должен организовать дальнейшие рекрутские облавы. Направляйся в глубины. Нас нужны лучшие дикари, которые есть в улье. Сообщи лорду Фабиану, что я разрешаю культивацию оставшегося у нас семени. Скажи ему, что мне нужны сто алых сынов. Полубогов, чтобы почтить жертву павших братьев.

— Да, великий магистр.

— И вот ещё что, Болдуин.

— Мой повелитель?

— Пошли за реклюзиархом.

— Верховный капеллан Энобарб направлен в 10-ю роту, — сообщил Болдуин Артегаллу спокойным металлическим голосом. — На тренировочные манёвры в Сухой Слепи.

— Да пусть посещает хоть Святую Терру, мне наплевать. Приведи его сюда. Немедленно. Нужно организовать службы. Поминовение. Похороны. Такие, которых никогда не видели в ордене. Присмотри за этим.

— Да, мой повелитель, — ответил Болдуин и оставил своего лорда наедине со жгучим стыдом и холодными словами Жиллимана.

— Возможно, что сейчас ваши веки примёрзли к глазам, — зарычал верховный капеллан Энобарб по вокс-сети, — а тело больше не кажется своим.

Алый Консул облокотился на осыпающееся здание улья Архафраил и упивался захватывающим мраком своего родного мира. Бесконечная Сухая Слепь тянулась со всех сторон: вихрь, похожий на густое белое покрывало, созданное из мириадов льдинок. Днём, когда тусклые одинаковые звёзды обращали своё внимание на Кархарию, сухой лёд, покрывавший всё коркой замёрзшей двуокиси углерода, истекал призрачным паром. Сухая Слепь, как это называли, скрывала истинные опасности поверхности планеты. Под ней лёд покрывал лабиринт бездонных расщелин, трещин и разломов, видный лишь короткими ночами, когда резко холодало и неясные тучи из сухого льда опускались и замерзали вновь.

— Ваши пальцы спрятались, потому что уверены, как Балт Дардан, что они больше не часть ваших рук. Надежда нажать на спусковой крючок оружия стала далёким воспоминанием, — вещал верховный капеллан по открытому каналу.

Капеллан провёл латной рукавицей по макушке, смахивая талый снег с густых дредов. А затем почесал керамитовым пальцем глазницу, опустевшую после Нового Давалоса. Теперь она была зашита, а по одной стороне жестокого лица с века до челюсти спускался синевато-багровый шрам, по которому постоянно стекали слёзы и замерзали на лице Энобарба.

— Кожу обдирает, как при ожогах от радиации — страдание снаружи и внутри.

Со своей позиции в искорёженной обледенелой раковине, которая некогда была ульем, Энобарб слышал саблезубых кромсателей. Ему казалось, что он даже может разглядеть характерные следы там, где спинные плавники тварей рассекали Сухую Слепь. Архафраил был одним из трёх названных Бледными Девами городов, которые стояли словно древние памятники капризной кархарийской погоде. Тысячу лет назад они были опустошены внезапно налетевших полярным циклоном, который ульевики называли просто "Нехилым". А теперь Алые Консулы использовали призрачные ульи как импровизированный тренировочный зал.

— И это преимущество, — продолжил Энобарб, чья речь разлеталась на волнах вокса. — Вам не кажется, что вы должны беспокоиться об этих кусках мяса. Конечностях, омертвевших часы назад. Мёртвой плоти, которую вы продолжаете тащить. Органах, забитых стылым снегом, по которому ваши онемевшие тела еле плетутся.

Он привёл 2-е и 7-е снайперские отделения скаутов 10-й роты в Бледные Девы для обучения скрытности и духовных наставлений. В качестве испытания силы и духа капеллан приказал скаутам устроить глубоко в кархарийских льдах позиции для засады со снайперскими винтовками и удерживать три дня. И всё это время Энобарб бомбардировал новобранцев избранными выдержками из "Кодекса Астартес", предписаниями веры и тренировочными речами по открытым каналам вокса.

Позади сержант-скаут Карадок закреплял снежный плащ на слишком заметных алых пластинах бронежилета и заряжал дробовик. Энобарб кивнул, и разведчик растворился в дымке потрескавшихся от мороза арок улья Архафраил.

Пока измученные, мёрзнущие и покрытые сухим льдом скауты удерживали позиции, капеллан и сержанты тешили себя охотой на саблезубых кромсателей. Стаи этих зверей бродили по Сухой Слепи, что делало окружающую среду ещё более опасной для путешественников. У кромсателей были плоские похожие на совки пасти, утыканные игловидными клыками. Звери прижимались к земле и были плоскими, если не считать заострённого хвостового плавника, который выступал из шишковатых хребтов. Для равновесия и изменения направления движения по льду они использовали длинные хвосты, которые, как и плавники, были острыми как бритва кнутами и дали зверям имя. Острые когти обтягивала эластичная блестящая кожа, которая подошла бы амфибии и позволяла кромсателям соскальзывать на добычу. А затем в неудачливых жертв вцеплялись оканчивающиеся кристаллами когти: острейшие крючья, которые звери использовали, чтобы карабкаться по лабиринту разломов шельфового ледника.

— Это ничто. Губы затянуты коркой. Мысли замедлились. Это боль. Это мука. Кажется, что вы уже не в силах даже прислушаться к своим чувствам.

Энобарб плотно затянул свой плащ вокруг силовой брони. Как и многое, что принесло ему призвание, доспех верховного капеллана был древним и украшенным, что приличествовало Адептус Астартес его положения, опыта и мудрости. Помимо украшавших полуночно-чёрную раковину и свисающий с пояса череполикий шлем почётных знаков и геральдики Энобраб щеголял трофеями со своего родного мира. На ранец был откинут капюшон из шкуры кромсателя, а спинные лезвия и длинные уши тянулись вдоль рук и заканчивались когтями освежёванного зверя, каждый из которых украшал латную перчатку Верховного Капеллана.

— Но вы должны держаться, бесполезные души. Это миг, в который вы понадобитесь Императору. Когда вы почувствуете, что не сможете дать меньше, ваш примарх потребует больше всего. Когда ваш боевой брат будет под ножом или в прицеле врагов — тогда от вас потребуются действия, — степенно прорычал в вокс Энобарб, а затем, переключив на безопасный канал, добавил. — Сержант Нотус. Сейчас, если хотите.

Многими уровнями ниже в Сухой Слепи, там, где Энобарб и сержанты-разведчики заперли пойманных зверей, Нотус ожидал сигнала. И капеллан понял, что его услышали, когда по расколотым залам и изъеденным морозом развалинам улья разнеслось эхо пронзительных криков выпущенной стаи. ‘Кодекс Астартес’ учил благородству веками почитаемых боевых тактик и идеально продуманных манёвров. Таков был путь Жиллимана. Правила Боя. Путь, которому Энобарб учил скаутов. Но в боевых играх в Бледных Девах Энобарб не собирался играть роль благородного космодесантника. Он был всем, что может бросить на учеников галактика, а враги Астартес не играют по правилам.

Несомненно, скауты превосходно воспользуются возвышениями и полуразрушенными внутренностями улья, как делали десятки прошлых неофитов, и поэтому Энобарб решил атаковать их на нескольких фронтах. Пока оголодавшие кромсатели ползли по разрушенному городу, желая разорвать замёрзших скаутов в клочья, сержант-разведчик Карадок безмолвно пробирался по лестницам и заброшенным залам с дробовиком в руках. А капеллан решил подобраться к своим неофитам с совершенно другой стороны.

Сняв с пояса крозиус арканум — священный знак положения Верховного Капеллана — и выдвинув когти кромсателей на изнанке латниц, Энобарб размеренно зашагал к осыпающейся стене улья и начал опасный подъём. Раковину улья давно разрушали ежедневные перепады температур кархарийских дней и ночей. Используя как ледоруб заострённые крылья аквилы на концах крозиуса и кристальные когти кромсателей, Верховный Капеллан быстро взобрался по замёрзшему обрыву.

— Желания врага не бывают удобными. Он придёт к вам в тот же миг, как вы отвлечётесь, чтобы потворствовать плотским желаниям, — говорил скаутам Энобарб и пытался не выдать напряжением своих намерений. — Истощение, страх, боль, болезнь, рана, нужды тел и продолжений тел, вашего оружия. Точите свои клинки и чистите оружие. Да защитит вас Жиллиман при перезарядке, самом необходимом потворстве — механическом погребальном обряде.

Верховный Капеллан протолкнулся через дыру в полу украшенного горгульями выступа, вытащил болт-пистолет и направился к балкону. Терраса еле держалась, но вид с неё был превосходный: слишком большое искушение для снайпера-скаута. Но когда Энобарб прокрался на хрупкий ярус, то увидел, что тот покинут. Такое капеллан обнаружил в первый раз за годы подобных тренировок.

Энобарб кивнул своим мыслям. Возможно, что эта когорта неофитов была лучше прочих. Возможно, что они быстрее учились, впитывали мудрость Жиллимана и вживались в роль. Возможно, что они даже созрели для Чёрного Панциря и священных комплектов силовых доспехов. А они нужны, видит Император. Великий магистр Артегалл настоял на том, чтобы капеллан сконцентрировал свои усилия на 10-й роте. Алым Консулам хватало прошлых трагедий.

Ордену выпала ужасная неудача при чередовании гарнизонов на индустриальном мире Фаэтон IV, когда орден Священнослужителей не смог исполнить свои обязательства. Пришла весть, что Священнослужители были вынуждены остаться на Недикте Секундус, чтобы защитить бесценные реликвии кардинальского мира от уничтожения флотом-ульем «Кракен» и роями тиранидов из его обломков. С другой стороны Фаэтон IV граничил с Деспотическими Звёздами, и на него уже давно положил глаз Дрегс Вузгал, Архимогол Большой Гунзы. Алые Консулы доблестно сражались на планете, и остановили бы начинающийся Ваааргх! Вузгала, если бы нечто не зашевелилось под заводами и реакторами. Нечто, что было разбужено ночными налётами "Зильоного Крыла" Архимогола. Нечто в два раза более чуждое, чем зеленокожие выродки: бесчувственное, свободное и неостановимое. Давно забытый галактикой древний враг, погребённый под сборочными линиями и фабриками Фаэтона, кошмарные скелеты из живого серебра… Некроны. У зажатых между зеленокожей смертью с небес и выползающими под землёй из стазисных залов могильных воинов, у обитателей планеты и их защитников-Консулов не было никаких шансов, и орден потерял две прославленные роты. Насколько было известно капеллану, некроны и Архимогол до сих пор боролись за Фаэтон.

Верховный Капеллан продолжал стоять. Неподвижный воздух покрывал здания вокруг колкой мерзлотой. Энобарб закрыл глаза и позволил ушам делать своё дело. Он отрешился от хруста корки льда на каменной кладке под сапогами, призрачного гула святого доспеха вокруг тела и треска своих старых костей. Вот оно. Характерный для движения скрип, слабое изменение веса на пространстве верхнего балкона. Верховный капеллан вернулся обратно и нашёл в потолке воронку, а потом зацепился крозиусом за разбитые камни и ржавый металл и бесшумно подтянулся на верхний этаж.

Энобарб, терпеливый, как случайный кромсатель в засаде в Слепой Слепи, скрытый туманом и трещинами поверхности ледника, мучительно медленно пробирался по полуразрушенному балкону. Ага, вот. Один из скаутов 10-й роты. Прижался к исходящему паром полу, накрылся снежным плащом, шлем прижат к прицелу снайперской винтовки: несомненно, неофит лежал так днями. Балкон был отличным местом, несмотря на выступающие камни, с него был тот же захватывающий дыхание вид на Сухую Слепь, что и с нижней платформы. Энобарб беззвучно подкрался к снайперу и прижал лезвие крыльев аквилы к тыльной стороне шеи скаута между шлемом и снежным плащом.

— Холод — не твой враг, — произнёс Верховный Капеллан по открытому каналу. — И даже не сам враг. Ты — враг самого себя. И в конце себя предашь.

Снайпер не двигался, и капеллан раздражённо скривился. Он закрыл вокс-каналы доспеха и поддел плечо скаута крылом крозиуса.

— Консул, всё кончено, — сказал Энобарб распростёртому телу, — враг поймал тебя.

Капеллан перевернул скаута и онемел от изумления. Плащ, шлем и винтовка были на месте, а вот Консула-то и не было. Вместо него перед Энобарбом лежало тело зарезанного кромсателя, и рукоять гладиуса торчала из клыкастой пасти. Капеллан покачал головой. Гнев сменился восторгом. Эти скауты стали для него настоящим испытанием.

Энобарб переключился на личный канал, который он делил с сержантом-разведчиком Нотусом, чтобы кратко поздравить его со скаутами и направить в разрушенный улей.

— Во имя Жиллимана, что… — Энобарб вслушался в передающую частоту. Свист лазерных выстрелов не спутать ни с чем. Верховный Капеллан в воксе услышал, как сержант-разведчик протестующе взревел, и, выглянув на Сухую Слепь, увидел световое шоу, размытое кружащимися миазмами и похожее на покрытое молниями штормовое небо. Нечто холодное вцепилось в сердце Энобарба. Капеллан слышал, как умирают тысячи людей. Нотус погиб.

Переключая каналы, Энобарб прошептал: — Внештатная ситуация Обсидиан, на нас напали. Это не учения. 2-е и 7-е, можете открыть огонь. Сержант Карадок, встретитесь со мной у…

Выстрелы из дробовика. Быстрые и спешные. Карадока прижали множественные цели. Грохот выстрелов разносился по лабиринту кладки изношенных зданий.

— Кто-нибудь, дайте мне оптический сигнал, — прорычал в вокс Верховный Капеллан, после чего повесил крозиус на пояс. С болт-пистолетом в руках Энобарб помчался в сторону затихающего эха оружия сержанта. Короткие перебежки, прыжки и падения в дыры и лестничные пролёты.

— Карадок, где ты? — Энобарб вновь вызвал сержанта, пока пробирался по развалинам улья. Выстрелы из дробовика затихли, но Карадок не отвечал, — 2-е отделение, 7-е отделение, мне нужен оптический сигнал сержанта Карадока, немедленно!

Но в ответ тишина, лишь угрюмые помехи по каналу. Чередуя частоты, Энобарб перепрыгивал трещины и разломы, грохотал сапогами по затуманенным морозом залам.

— Риттер, Леннокс, Бэди, — вновь и вновь вызывал Верховный Капеллан, но все каналы были мертвы. Катясь по полу зала на плаще из шкуры кромсателя и ножных пластинах доспеха, Энобарб спрыгнул в дыру и приземлился на корточки. Он крутил пистолетом, целя в зал внизу. Рядом лежал разряженный и дымящийся дробовик Астартес, а большое тело свисало на скрипящей опоре обвалившегося потолка. Карадок.

Сержант-разведчик висел на собственной снежной накидке в зияющей дыре внешней стены улья и раскачивался на фоне сверкающей Сухой Слепи. Обмотанная вокруг его шеи накидка была привязана к опоре, словно петля. Её бы не хватило, чтобы убить космодесантника. Смерть наступила из-за десятка гладиусов, которые по рукоять вонзили в изуродованное тело. Отвратительная дикость такого зрелища бы ошеломила большинство боевых братьев, но Энобарб немедленно нашёл утешение и руководство в заученном "Кодексе". Нужно было следовать протоколу. Внимать советам.

Сорвав с пояса череполикий шлем, капеллан натянул его и загерметизировал. Продолжая держать пистолет в протянутой руке, верховный капеллан потянулся к висевшему на поясе розарию. Он активировал бы мощный генератор силового поля, но враг уже был здесь. Внезапно туман в зале забурлил от быстрых движений. Кромсатели. Уйма кромсателей. Они появились из пола. С потолка. Из внешней стены, как и сам Энобарб. Вцепились в него кристальными когтями и пастями, полными похожих на иглы зубов. Верховный капеллан чувствовал, как их острые как бритва хвосты хлещут его адмантиевый панцирь, а на коленях, локтях, плече и шлеме смыкаются сокрушительные тиски подобных лопатам голов.

Взвыв от изумления и досады, Энобарб взмахнул рукой, отбросив двух чудовищ. А затем, пока готовые вновь наброситься кромсатели ползли по полу, прикончил их из болт-пистолета. Ещё один смертоносец вцепился в капеллана сзади и целиком проглотил его латную перчатку вместе с пистолетом. Энобарб выстрелил вновь, и болты разорвали тварь изнутри. Зверь умер, но подобные клыкам кинжалы застряли в оружии и руке. А всё новые кархарийские хищники появлялись из дыр и разбитых дверных проёмов. Они набрасывались на капеллана, размахивая ужасными крючковатыми когтями, прыгали со стен, пола, потолка, даже с раскачивающегося трупа Корадока.

Сорвав с пояса крозиус арканум, верховный капеллан вдавил кнопку активации силового оружия. Полным холодной ярости взмахом он разрубил двух кромсателей пополам, рассёк зверям головы и оторвал лапы и хвосты.

Пол перед космодесантником треснул, и ужасно оголодавший кромсатель — крупный даже для своего вида — вырвался из потрескавшихся от мороза камней. Он набросился на Энобарба, челюсти сомкнулись на шее, а жуткие когти вцепились в края нагрудника. От силы удара верховный капеллан отлетел назад и потерял равновесие, а набросившиеся звери повисли на каждой части его конечности.

Энобарб взревел, когда его тело в силовом доспехе проломило часть разбитой стены и рухнуло в пролом. Алый Консул ощутил, что он падает. Инстинкт выживания заставил капеллана разжать кулак, позволив свирепой маленькой твари вырвать крозиус. Вцепившись в быстро уменьшающуюся плитку, Энобарб выпустил собственные кристальные когти и вонзил их в древний камнебетон. Верховный капеллан висел на двух чудовищных когтях, а кромсатели свисали с его доспеха. С мёртвым весом и сомкнутой пастью проглотившего пистолет кромсателя на одной руке и вцепившимся челюстями в шею и повисшим на спине огромным зверем Энобарб едва ли мог себе чем-то помочь. Внизу его ждали тысячи метров открытого падения, удар об неровный обрыв основания улья и кишащие кромсателями ледяные бездонные разломы под белым саваном Сухой Слепи. Такого не переживёт даже сверхчеловеческий организм верховного капеллана.

Сквозь визг, скрежет зубов зверей и собственное тяжёлое дыхание Энобарб слышал грохот дисциплинированного снайперского огня. Через край обрыва мимо верховного капеллана сыпались тела кромсателей, разорванных метким лазерным огнём или прыгнувших совсем не туда. Энобарб посмотрел наверх. Его два когтя скрежетали по камнебетону каждый раз, когда повисшие на Алом Консуле твари метались, пытаясь найти опору. Кто-то смотрел на него с обрыва. Силуэты в шлемах и алых панцирях, закутанные в снежные плащи и сжимающие снайперские винтовки. Ещё одна группа смотрела вниз с верхнего яруса, а ещё одна — со следующего.

Энобарб узнал стоявшего прямо над ним скаута.

— Бэди… — с трудом выговорил имя верховный капеллан, но ничто в пустом взгляде и бездушных глазах неофита не сулило ему жизни. Пока ствол ружья Бэди опускался в унисон с оружием его сообщников-скаутов, мысли Энобарба проносились через целую жизнь, полную боевого опыта и учений примарха. Но теперь Робаут Жиллиман и его "Кодекс" ничем не могли помочь и, после достойного расстрельной команды спуска курков, изрешечённое лазерами тело верховного капеллана Энобарба рухнуло в белую пустоту.

В Ораториуме столпились великаны, чьи тени рассекали голографические графики. Каждый Алый Консул был подобен изваянию из мускулов, облачённых в подпоясанные кушаками мантии цвета их призвания. Лишь два Астартес у дверей Ораториума стояли в полных белых как снег и алых церемониальных доспехах: сержанты Рейвенскар и Боэмунд безмолвно наблюдали за братьями, стоявшими у круглой рунной плиты, которая занимала большую часть зала. Двери распахнулись, и под звук шипения нагруженной гидравлики в зал тяжело вступил Болдуин в сопровождении собственного слуги. Сверхчеловек оглянулся.

— Магистр, реклюзиарх не вернулся по вашему приказу, — доложил Болдуин, — как и два полных отделения скаутов 10-й роты и их сержанты.

— Говорю вам, это просто время года, — настойчиво повторил одетый в коническую маску магистр кузни. Без доспеха и исполинской сервоклешни Максимагн Ферро выглядел совсем по другому. Ферро хрипло вдохнул сквозь решётку, а затем продолжил. — Наши ретрансляторы на Де Вере и Малой Фузе сталкиваются с нарушениями связи из-за звёздотрясений каждый год вблизи от дня Антилохова Пира.

Магистр артиллерии Рога Кровопролития, Тальбот Фолькс, напряжённо посмотрел на Артегалла магнобионическими глазами, чьи телеэкранные окончания зажужжали, проецируя изображения.

— Элиас. Это крайне нерегулярно, и ты это знаешь.

— Возможно, что верховный капеллан и его люди встретились с совершенно естественными проблемами, — предположил лорд-апотекарий Фабиан. — Судя по докладам можно предположить, что с востока к Бледным Девам приближаются углеродные циклоны. Возможно, они просто решили переждать плохую погоду.

— Скорее они наслаждаются ей, — обратился к апотекарию капеллан Меркимунд. — Реклюзиарху не по душе потеря возможности испытать своих учеников до предела. Я помню, как однажды в…

— Простите, брат-капеллан. После того, как его отозвал великий магистр? — перебил его магистр артиллерии. — Это не совсем соответствует "Кодексу".

— Братья, прошу вас, — сказал Артегалл, задумчиво водя кончиками пальцев по рунической плите. Голограммы танцевали на его мрачном лице, сверкая на ровных рядах послужных штифтов над каждой бровью. Он посмотрел на Болдуина. — Отправь «Громовые Ястребы» 10-й роты с ещё двумя отделениями на поиски, если это потребуется.

Придворный кастелян кивнул и отправил слугу.

— Капеллан, — продолжил Элиас, повернувшись к Меркимунду. — Не могли бы вы начать организацию поминовения в отсутствии верховного капеллана?

— Великий магистр, для меня это будет честью, — в знак согласия капеллан энергично ударил кулаком по гербу ордена на мантии, а затем вслед за слугой придворного кастеляна покинул Ораториум. Болдуин остался.

— Что? — спросил Артегалл.

Кастелян неуверенно посмотрел на лорда Фабиана, отчего тот кашлянул. Артегалл повернулся к апотекарию.

— Говори.

— Наша рекрутская группа давно вернулась из подулья. Ваш придворный кастелян и я вернулись вместе — по вашему приказанию — с остальными членами и потенциальными соискателями. Поскольку их присутствие не требовалось, Наварра и его ученик остались из-за какого-то важного дела, о котором верховный библиарий мне не сказал. Я отправил придворного кастеляна проверить Библиариум…

— Магистр Артегалл, они ещё не вернулись, — перебил его Болдуин.

— Связь?

— С ними у нас та же проблема, — признался Болдуин.

Телескопические глаза Фолькса втянулись.

— Энобарб, «Алая Десятина», верховный библиарий…

— Да говорю вам, это просто помехи, вызванные сезонными звездотрясениями, — вновь заявил Максимагн Ферро, по очереди с раздражением глядя на каждого из под конической маски. — Возможно, то же самое происходит во всём улье.

— И при этом мы можем связаться с Ламбертом, — возразил Фолькс.

Артегалл поджал губы.

— Мне нужно подтверждение природы проблем со связью, — обратился он к магистру кузни, после чего технодесантник медленно кивнул. — Сколько времени была потеряна связь с капитаном Баптистой и «Алой Десятиной»?

— Шесть часов, — доложил Фолькс.

Артегалл посмотрел на рунную плиту. После потери единственной другой боевой баржи ордена магистра тревожил треск помех от «Алой Десятины».

— Где они? Конкретно.

— Над луной Рубессы, квадрант четыре-гамма, экваториальный запад.

Артегалл устремил на своего придворного кастеляна холодный уверенный взгляд.

— Болдуин, организуй пикт-связь с магистром Ламбертом. Я хочу вновь с ним поговорить.

— Ты собираешься послать его на разведку? — предположил Фолькс.

— Брат, успокойся, — приказал Элиас своему магистру артиллерии. — Я уверен, что всё так, как говорит Ферро. Я хочу, чтобы магистр флота направился на «Анно Тенебрис» на рандеву с боевой баржей над Рубессой. Там Ламберт и Баптиста смогут направить своих технопровидцев и технодесантников шестой резервной роты на расследование с другого конца.

Болдуин склонил голову. Вздох гидравлики показал, что он намерен уйти.

— Болдуин, — окликнул его магистр, продолжая смотреть на Фолькса. — По пути загляни в Библиариум. Пусть наши астропаты и старший эпистолярий Наварры попытаются установить с верховным библиарием и «Алой Десятиной» психическую связь.

— Будет исполнено, милорд, — сказал Болдуин и покинул Ораториум вместе с магистром кузни.

— Элиас, — вновь настойчиво повторил Фолькс, — ты должен ввести Статус Вермильон в Роге Кровопролития.

— Мне это представляется излишним, — покачал головой лорд-апотекарий.

— Двое из нашего верховного руководства пропали, а с боевой баржей ордена полностью прервалась связь, — начал выразительно перечислять Фолькс. — И всё это после гибели ста самых опытных наших братьев и прославленной боевой баржи? Я полагаю, что мы должны принять во внимание возможность некоего нападения.

— Нападения? — скептически повторил Фабиан. — Со стороны кого? Зеленокожих сектора? Элиас, разве это не занятно?

Артегалл молчал, следя за голографическими образами, которые прокладывали путь в неподвижном воздухе зала.

— Ты начал приготовления оставшегося геносемени ордена? — магистр обратился к лорду-апотекарию.

— Как вы и приказывали, магистр, — спокойно ответил Фабиан. — Необходимо продолжать отлов рекрутов. Я знаю, что потеря первой роты стала шоком, и это после трагедий на Фаэтоне IV. Но речь идёт обо всём накопленном генетическом наследии ордена. Вы слышали мои призывы к осторожности с таким курсом действий.

— Осторожности, — кивнул Артегалл.

— Элиас… — начал Фолькс.

— В этом нас должен направить Жиллиман, — обратился Артегалл к магистру артиллерии и апотекарию. — Как и во всём. "Кодекс" советует быть осторожным перед лицом неизвестности.

«Соберитесь с мыслями, подобно тому как странник проверяет дно реки упавшей веткой, прежде чем осторожно вступить в воду».

— "Примечание MX–VII–IX.i: Мудрость Геры"

Магистр Фолькс, что бы вы посоветовали?

— Я приказал бы всем Алым Консулам быть при оружии и в доспехах, — магистр арсенала запнулся. — Заправить «Громовые Ястребы» и приготовить к отлёту. Обеспечить безопасность Пениториума. Удвоить количество вокс-проверок и зарядить защитные лазеры для отражения орбитального штурма. Также я бы отозвал Родерика и седьмую роту из операции по усмирению городов и удвоил бы гарнизон крепости-монастыря.

— Что-нибудь ещё?

— Я бы посоветовал магистру Ламберту также привести все корабли Алых Консулов в состояние повышенной готовности.

— Это дело магистра флота. Я уведомлю его о твоих рекомендациях.

— Итак…?

Артегалл мрачно дал разрешение.

— И посему Рог Кровопролития переведён в статус Вермильон.

— Я не могу связаться с Рогом Кровопролития, — пожаловался магистру-библиарию лексиканум Рофан Стеллан.

— Мы глубоко под ульем, послушник, — отозвался верховный библиарий, подошвы его силового доспеха хрустели во тьме. — Между нами и шпилем монастыря миллиарды тонн пластали и камнебетона. Как видишь, в этом случае даже от нашего оборудования можно ожидать некоторых проблем. Кроме того, сейчас сезон звёздотрясений.

— И всё же… — о чём-то задумался лексиканум.

Псайкеры вошли в катакомбы: лишенный света лабиринт туннелей, систем пещер и пустот, отмечавших их мучительный путь сквозь измельченные скалы и ржавчину изначального улья. С тех пор поверх старинных сооружений были возведены тысячи этажей, вдавивших их в бездонную сеть пещер, в которых Алые Консулы набирали самых диких из своих потенциальных рекрутов. Холодную тишину разрывали вопли примитивных племен, жаждавших убийства.

Глубоко под аристократическим безразличием шпиля и рабской нищетой жилых и промышленных районов располагались дикие банды подулья. Убийцы и их кархарийские сородичи, собранные для безопасности или массовой казни, рассыпались по бесплодным подземельям в поисках мусора и преступной славы. Ниже этого царства головорезов и мелких деспотов простирались катакомбы, где, почти как на диком рассвете истории планеты, правили примитивные варвары. Здесь необходимость формировала тела молодых кархарийцев: под воздействием обстоятельств они становились небольшими горами мышц и сухожилий. Разум упрощался до сообразительности, а души оставались пустыми и чистыми. Идеально подходящими для насаждения доктрин и учения Жиллимана.

Наварра сжимал свой силовой меч, Хрисаор, сверхъестественный клинок разливал во тьме призрачный свет. Он был коротким, как традиционные гладиусы Ордена, а в украшавших сине-золотой нагрудник верховного библиария перевернутых и скрещенных ножнах висел его брат-близнец, Хрисаен. Обитатели катакомб разбегались в альковы и темные углы от сверхъестественного свечения клинка и присутствия огромных закованных в броню Адептус Астартес.

— Стеллан, не отставай, — предупредил Наварра. Их обоих забрали из этого дикого подземелья, хотя и с разницей в сотни лет. От этого кархарийцы должны были бы чувствовать себя легко и непринуждённо. Инструкции и тренировки Астартес, тем не менее, давали обоим сверхлюдям понять, что в этом месте кроются необузданные опасности.

Не только их сородичи и знакомые могли бы разбить кости ради сочного костного мозга, помимо выродившихся братьев в темном царстве обитали нелюди, мутанты и предсказатели, изгнанные с верхних уровней улья из-за отвратительной опасности, которую они из себя представляли. Наварра и Стеллан уже расправились с косматым одноглазым чудовищем, которое вышло к ним, опираясь на руки, движимое тупой яростью и жаждой крови.

Впрочем, Наварра и Стеллан были Адептус Астартес: ангелами смерти Императора и полубогами среди людей. Они сами были опасны. Одного лишь этого хватало, чтобы обеспечить им выживание в столь смертоносном месте. Также Алые Консулы были могущественными псайкерами, отмеченными прикосновением варпа и обладавшими сверхъестественными силами. Даже не принимая во внимание технологично выглядящее оружие, величие сине-золотой брони, сверхчеловеческие пропорции и натренированное умение убивать, Наварра и Стеллан все равно оставались самыми смертоносными существами в катакомбах в пределах нескольких километров.

Тесные туннели привели их в просторную пещеру. Подняв Хрисаор повыше, верховный библиарий вложил в сверхъестественный клинок больше собственной силы, осветив потолок. Верх пещеры образовывало нечто колоссальное и искаженное коррозией и сосульками сталактитов. Это было какое-то огромное сооружение, которое опустилось внутрь улья из-за давно забытого катаклизма. Неравномерно распределенные колонны из прочного камнебетона и опоры из слоев породы подпирали потолок под ненадежными углами. Случайно образовавшееся строение позволило существовать внизу ненормально открытому пространству, а ежедневное таяние капля за каплей образовало ледяное химическое озеро, испарявшееся снизу.

Широкое место пересекали примитивные мостки из украденной пластали, каменного льда и брусьев. Пока космические десантники пытались перейти, свет варпа Наварры спугнул стаю скользящих призрачных червей. Распрямившись возле оснований сосулек, они сплющились и заскользили по воздуху, направляясь мимо космических десантников к каменистым уступам пещеры, где можно будет снова подняться наверх. Пока стая черных червей двигалась мимо, один из них наткнулся на Стеллана. Новичок с отвращением нанес удар перчаткой, но тварь вцепилась в него с неповторимой ловкостью. Она проползла по бронированным пальцам, и обвилась вокруг ударившей руки, двигаясь к неприкрытому шлемом лицу.

Перед глазами лексиканума полыхнул свет. Как только призрачный червь откинул мясистый капюшон и приготовился вонзить зазубренные жвала в лицо молодого Астартес, Наварра рассек кошмарную тварь надвое пылающим острием Хрисаора. Извивающиеся половинки червя упали с края мостков, а Стеллан пробормотал слова благодарности.

— Почему ты не воспользовался своими силами? — прогремел на всю пещеру верховный библиарий.

— Оно застало меня врасплох, — только и смог выдавить лексиканум.

— Ты совсем недавно выбрался из бездн, а уже успел забыть об их опасностях, — мягко упрекнул его Наварра. — А как быть с угрозами галактики? Там тебя ждет мириад способов умереть. Будь разумен, мой ученик.

— Да, учитель.

— Оно к тебе снова приходило? — прямо спросил Наварра.

— Почему вы спрашиваете, учитель?

— Ты выглядишь рассеянным, а это на тебя не похоже. Твой сон был потревожен?

— Да, учитель.

— Сны?

— Да, учитель.

— Царство эмпирей кажется далеким и темным, — понимающе сказал ученику Наварра. — Но оно повсюду. Как ты думаешь, как бы мы иначе обращались к нему? Его дикость подпитывает силы, которыми нас благословил Бог-Император и с помощью которых мы служим Ему. Но не мы одни черпаем из этого источника силы, так что нужна вера и постоянная бдительность, чтобы защитить нас от бесплотных хищников.

— Да, учитель.

— По ту сторону зеркал кроется варп, он отражается в нашу реальность. Где-то барьер широк, а где-то лишь тонкая грань истины отделяет нас от сверхъестественного воздействия. Твои сны — такое окно, место, где можно погрузить голову в Море Душ.

— Да, учитель.

— Расскажи мне.

Казалось, что Стеллану неуютно, но когда двое космических десантников осторожно продолжили путь по пещерным мосткам, новичок излил душу.

— Оно зовет себя Гилдорквиель.

— Ты говорил с этой тварью из хаоса и тьмы?

— Нет, учитель. Оно обращалось ко мне в моей келье.

— Ты говорил, что спал, — напомнил Наварра.

— Мне снилось, что я проснулся у себя в келье, — сказал Стеллан. — Оно говорило. Я не видел, чтобы губы двигались, но голос раздавался у меня в голове.

— И какую же ложь это порождение обмана сообщило тебе?

— Множество мерзостей, господин, — признался Стеллан. — Оно говорило на неизвестных мне языках. Шипело и плевалось от нетерпения. Заявляло, что моя душа принадлежит ему. Что моя слабость стала светом во тьме.

— И это тебя смутило.

— Разумеется, — ответил лексиканум. — Его внимание вызывает у меня отвращение. Но эта тварь взывает ко мне через пространство и время. Я отмечен? Одержим?

— Не больше, чем обычно, — успокоил его Наварра. — Стеллан, все, кто носит бремя силы — священный дар Императора, которым он и сам был наделен — время от времени встречаются во сне лицом к лицу с демонами. Сущности рыщут по варпу в поисках душ, которые можно терзать ради собственного гнусного развлечения. Годы тренировок и сила духа избранных Императора защищают нас от прямого воздействия. Но необузданные, одержимые варпом и ведьмы становятся легкой добычей для таких зверей, и через них демон находит дорогу в наш мир. Слава примарху, что нам нечасто приходится воочию сталкиваться с подобными вещами.

— Да, господин, — согласился Стеллан.

— Иногда варп взывает к нам, требует нашего внимания. Поэтому-то мы и не вернулись в Рог Кровопролития вместе со всеми. Такое требование вывело меня за рамки действий поискового отряда лорда-апотекария и привело в морозные недра Кархарии. Сюда.

Дойдя до противоположного конца пещеры, Наварра и Стеллан встали на краю мостков, откуда путь снова уходил в скалу, образованную раздробленной кладкой. Над входом в туннель белой штукатуркой была написана единственная фраза. Древнекархарийские глифы и рунические знаки.

— Сделано недавно, — Наварра частично обращался к самому себе. Стеллан же просто уставился на странную надпись. — Однако значение древнее. Как минимум, старше улья. Тут написано «Лавина начинается с одной снежинки».

Войдя в туннель с высоко поднятым силовым мечом, Наварра был потрясен изображениями на стенах. Граффити были свойственны подулью: они были не просто вандализмом или порчей стен. На территории банд наверху они оповещали о присутствии опасных людей и отмечали ревностно оберегаемую территорию спонсируемых Домами компаний, организаций и вооруженных отрядов. Они покрывали все свободное пространство: стены, пол и потолок, и являлись просто частью подземелья. Ниже граффити не становились менее распространенными или осмысленными. Племенные тотемы и примитивные рисунки служили варварам из катакомб для тех же нужд. Надписи кровью; первобытные изображения гигантского грызуна, выполненные углем; по стенам были разбросаны символические предупреждения, сделанные фосфоресцирующими радиоактивными химикатами, которые стекали из промышленных секторов. Населявшие катакомбы кархарийские дикари мало пользовались словами, большего Наварра не мог увидеть.

Верховного библиария привлек в это место, глубоко под ульем Нивеус, запах психического вторжения. Эманации. Что-то большое и агрессивное, пробравшееся в самое сердце столицы Кархарии. В призрачном свете Хрисаора оно предстало перед Наваррой во всем своем завораживающем величии. Граффити поверх граффити, примитивные рисунки поверх символов, поверх отметок, поверх кровавых пятен. Слова. Одни и те же слова, повторявшиеся снова и снова, во всех направлениях, написанные по всем уровням улья. Они тянулись на километры по кровеносной системе туннелей. Похожие на заклинание или песню на древнекархарийском фразы для верховного библиария пылали психическим смыслом, хотя обычные и неодаренные глаза вообще бы их не увидели на фоне мазни в подземелье улья.

— Стеллан! Ты должен на это взглянуть, — пробормотал Наварра, и начал спускаться по закругленному проходу. Библиарий продолжил: — На стенах написаны психочувствительные слова, какая-то условная инструкция, внедряющаяся в сознание жителей подулья. Стеллан, мы должны сообщить в Рог Кровопролития, Фабиану, великому магистру. Рекруты могут быть под угрозой…

Верховный библиарий повернулся и обнаружил, что ученика с ним не было. Вернувшись обратно по проходу в ореоле света от силового оружия, Наварра увидел, что лексиканум все еще стоит на мостках и смотрит на стену над входом в туннель ужасающе пустым взглядом.

— Стеллан? Стеллан, ответь мне.

Сперва Наварра решил, что до него добрался один из скользящих червей, поразив своим ядом молодого космодесантника. Реальность оказалась гораздо хуже. Проследив за взглядом ученика, Наварра уперся в белую надпись над туннелем. Древнее утверждение. «Лавина начинается с одной снежинки», написанное свежей краской. Снова взглянув на лексиканума, Наварра осознал, что его новобранец поддался психочувствительному внушению места, откуда его забрали. Все, что требовалось неизвестному автору — показать жертве активатор. Фразу, которую те вряд ли встретят где-то еще. Намеренно установленный временной интервал; полная промывка мозгов.

Изо рта Стеллана текла слюна. Он попытался пробормотать слова на стене. Потом — произнести парализованным ртом имя учителя. Безуспешно. Разум молодого космодесантника принадлежал не ему, а кому-то другому: по воле автора слов, кем бы тот ни был. И не только ученика, но и бесчисленных рекрутов. Внушение скрывалось в самой ткани их мира, а теперь — на задворках их пораженного разума. Готовое активироваться от простой фразы.

Наварра приготовился. Открылся темным обещаниям варпа и позволил зажечься внутри его пламени. Вытащив Хрисаен из нагрудных ножен, верховный библиарий выставил оба силовых клинка перед собой. Каждый гладиус ручной работы дымился от нематериальной жажды мести.

Для Стеллана существовали опасности куда более насущные, чем промывка мозгов. Утратив результат многолетних тренировок и твердость разума, защищавшую библиария Астартес от опасностей варпа, Стеллан не устоял перед охотящимся за его душой чудовищем.

На лице Алого Консула проступило нечто вроде шока. Ученик выглядел так, словно его схватили снизу. И, что самое ужасное, каким-то образом так и произошло. Голова библиария внезапно провалилась вниз, в ворот сине-золотой силовой брони. Из доспеха вырвался маслянистый зеленый ихор.

— Гилдорквиель, — прошипел Наварра. Верховный библиарий бросился к трясущемуся доспеху и пронзил грудь лексиканума Хрисаором. От адамантиевой оболочки исходил смрад порчи варпа, обжегший ноздри псайкера. Завертевшись и отбросив тело обратно по предательскому переходу, клинки Наварры оставили за собой эфирный светящийся след, описали дугу и врубились в священную броню.

Взвыв от ненависти к обретающему внутри доспеха плоть зверю, верховный библиарий испустил из груди волну грубой энергии, осветившую пещеру и ударившую в доспех подобно кулаку самого Бога-Императора. Доспех завалился назад, дергаясь и треща на мостках, пока, наконец, не успокоился изломанной грудой. Но даже тогда броня продолжила подрагивать и хрустеть, расколотые керамитовые пластины соединялись и сплавлялись в нечто новое.

Наварра прошёл по мосткам и увидел адамантовую раковину, словно принадлежащую моллюску, из которой вырвались щупальца. Наварра бежал к демону с максимальной скоростью, когда придатки метнулись к нему, словно управляемые ракеты. Вертясь туда-сюда, но не теряя подпитываемой яростью скорости, верховный библиарий нанес твари удар, ослепительные клинки отсекли щупальца и сочащиеся варпом усики твари.

Пока псайкер приближался к демоническому моллюску, тварь варпа выбросила свои придатки в сторону хрупких мостков. Вцепившись в хрустящие распорки и опоры, существо разрушило сооружение под ногами Алого Консула.

Наварра пролетел через пещеру и врезался в замерзшую поверхность химического озера. Погружение в промышленные отходы немедленно начало оказывать воздействие на сине-золотую броню библиария, а обнаженная и обмороженная плоть псайкера покрылась волдырями. Силовые клинки Наварры разбрасывали сверхъестественное радужное свечение на глубине, и космическому десантнику потребовались бесценные мгновения, чтобы сориентироваться и рвануться наверх. Когда дымящаяся голова вынырнула из замерзших глубин кислотного озера, обожженные и нечетко видящие глаза Наварры заметили, как на него рушится остаток перехода. Гилдорквиель добрался до стены пещеры и, потянув со сверхъестественной силой, обрушил остаток сооружения.

Наварру снова вдавило во мрак озерного дна, тонущие обломки падали вокруг оглушенного псайкера. Где-то в хаосе из руки Наварры выпал Хрисаен. Прорываясь наверх, космический десантник ударился о толстый лед, покрывавший озеро. Тщетно хватаясь перчаткой, пока кожа пылала, а броня замерзала, Наварра глянул сквозь лед и увидел, как сверху что-то ползет. Рыча от боли и отчаяния в химической тьме, верховный библиарий пробил замерзшие отходы Хрисаором. С клинка полилось пламя варпа, растекшееся по льду и быстро растопившее корку на кислотном бассейне, позволив Алому Консулу на мгновение вдохнуть вонь и уцепиться за берег из разбитой кладки.

Гилдорквиель был там, обрушивая на псайкера щупальца. Лишившись волос, со сползающей с черепа плотью, библиарий, ни о чем не думая, рубил придатки на куски. Космическому десантнику был нужен лишь демон. Тварь неуклюже поволокла свою адамантовую раковину от озера и разъяренного Астартес. Наварра вскочил и спрыгнул с груды обломков мостков, увернувшись от уцелевших щупалец твари и приземлившись на керамит. Использовав все свои силы, верховный библиарий стал проводником варпа. Грубая, обжигающая эссенция нематериальной энергии вырвалась из него и потекла с опущенного острия силового меча. Хрисаор разрубил извращенную оболочку из доспеха Стеллана и погрузился в нутро демона. Словно громоотвод, гладиус поджарил тварь изнутри.

Броня задымилась. Щупальца опали и задрожали, затихая. Демон появился на свет. Оставив силовой клинок в теле чудовища, Наварра отшатнулся от твари и сам рухнул на пол пещеры. Псайкер был истощен во всех отношениях. Он мог лишь неподвижно лежать и смотреть на труп демона, освещенный все еще сияющим клинком Хрисаора. Из-под уродливой раковины выскользнуло вялое, ужасающее лицо твари: то самое, которое видел во сне новобранец Стеллан.

Глядя вверх, в чернильную тьму пещеры, Наварра с трудом осознавал, что надо как-то выбраться отсюда и сообщить в Рог Кровопролития о нависшей угрозе. Услышав хлюпанье, он снова повернул лицо к твари. Она тошнотворно загудела от демонической жизни и гортанного смеха. Из горящих боков вырвались новые щупальца и обвились вокруг двух кривых колонн из камнебетона и металла, поддерживавших потолок помещения и верхние уровни подулья.

Наварра мог лишь смотреть, как монстр тянет колонны к своему опаленному варпом телу, и зарычать от досады, когда потолок пещеры затрясся и с грохотом рухнул на него вместе с весом улья Нивеус.

Ораториум кишел закованным в броню командным составом и их слугами. Сообщения и уточнения носились туда-сюда по помещению вокруг гололитической проекции Рога Кровопролития, потрескивавшей каждый раз, как офицер или слуга Алых Консулов тревожил ее, проходя насквозь.

— Они ничего не нашли, мой владыка, — кратко уведомил Артегалла Болдуин. — Ни верховного капеллана, ни отделений скаутов, ничего. Прочесали всю Сухую Слепь вокруг Бледных Дев. Они просят разрешения вернуть «Громовые ястребы» на базу.

— Что слышно о верховном библиарии Наварре? — вопросил в Ораториум Артегалл.

— Ничего, сэр, — ответил лорд-апотекарий Фабиан. — Ни по воксу, ни из Либрариума.

— Каналы планетарной обороны и дежурные силовики докладывают о сейсмической активности и сотрясениях улья на нижних уровнях столицы, — сообщил магистр кузни, чья огромная серворука двигалась над головами собравшихся.

— А «Алая Десятина»?

— Соединяю вас с Магистром Ламбертом, — добавил Максимагн Ферро, отдавая указания коммуникационному сервитору. Гололитическая проекция Рога Кровопролития исчезла, и на ее месте вокруг собравшихся Алых Консулов заплясали призрачные помехи отсутствующего пикта.

— Какого черта там происходит, Максимагн? — требовательно спросил Артегалл, но магистр кузни яростно трудился над сервитором и латунной управляющей панелью рунического стола. Помехи исчезли, на короткое время сменившись Рогом Кровопролития, а затем — трехмерным гололитом системы Кархария.

Артегалл мгновенно разглядел звезду и их скованный льдом родной мир: многочисленные оборонительные станции и малые фрегаты располагались на высокой орбите. Кархарию окружали луны Де Вере, Большая Фуза и Малая Фуза, между которыми находились два ударных крейсера. Дальше всех была Рубесса, из Ораториума можно было увидеть за ней боевую баржу «Алая Десятина». К ней приближался ударный крейсер Гектона Ламберта, «Анно Тенебрис». Внезапно гололитическое изображение ударного крейсера Адептус Астартес затрещало и исчезло. В Ораториуме воцарилась мертвая тишина.

— Магистр Максимагн… — начал Артегалл. На ухе магистра кузницы была вокс-гарнитура.

— Так точно, мой повелитель. «Анно Тенебрис» погиб со всем экипажем, — последовала пауза. — Сэр, по ним открыла огонь «Алая Десятина».

Собравшиеся Астартес смотрели на великого магистра, который, как и его товарищи, не мог поверить услышанному.

— Магистр Фолькс, — начал Артегалл. — Кажется, вы были правы. Нас атакуют. Доложить состояние крепости-монастыря.

— Изолирована согласно приказу, сэр, — с мрачной гордостью сообщил магистр артиллерии. — Все Алые Консулы готовы к бою. Все турели укомплектованы. «Громовые ястребы» готовы к запуску по вашей команде. Защитные лазеры полностью заряжены.

Перед Магистром ордена предстал капитан Родерик.

— Мой повелитель, Седьмая рота укрепила Рог Кровопролития под руководством магистра артиллерии. Никто не пройдет — можете быть уверены.

— Сэр, — оповестил на все помещение магистр Максимагн. — «Алая Десятина» движется. Цель — Кархария, мой повелитель.

Губы Артегалла скривились в оскале.

— Кто они, черт побери? — пробормотал он про себя. — Что с оставшимися крейсерами?

Фолькс шагнул вперед и указал на крейсеры, стоявшие между гололитическими проекциями Большой и Малой Фузы.

— Как я и советовал, в полной готовности. «Калибурн» и «Честь Геры» могут взять курс на перехват и предпринять попытку нападения…

— Исключено, — прервал Фолькса Артегалл. — Верните ударные крейсеры на низкую орбиту над Рогом Кровопролития. Я хочу, чтобы наши защитные лазеры прикрыли им тыл.

— Да, повелитель, — повиновался Фолькс.

— Болдуин…

— Господин?

— Приготовь мои доспехи и оружие.

Кастелян медленно кивнул.

— Это честь для меня, повелитель.

Алые Консулы наблюдали, как слуга уходит, зная, что это означает. Артегалл стоял во главе рунического стола уже одетый в комплект ало-кремовых силовых доспехов и мантию. Он потребовал священный комплект брони и болтер ручной работы, находившиеся в личной оружейной комнате верховного магистра. Блестящий ало-золотой доспех, на котором была написана вся почетная история Алых Консулов, украшенный драгоценными камнями, извлеченными из смерзшейся земли самой Кархарии. Эту броню прошлые магистры одевали, когда вели на войну весь орден: Альдебаран, Падение Вольсунгарда, Войны с термагантами.

— Нарке.

— Да, Магистр Артегалл, — отозвался главный астропат Рога Кровопролития, стоявший возле дверей Ораториума.

— Вам удалось связаться с Третьей, Пятой или Восьмой ротами?

— Капитан Нит не ответил, владыка, — сообщил слепой Нарке, сжимая посох.

Артегалл и Тальбот Фолькс обменялись мрачными взглядами. Нит и 8-я рота были в двух системах отсюда, охотясь на выродков из Черного Легиона в Проливе Саркуса.

— А капитан Борахио?

Артегалл ежемесячно получал астротелепатические донесения от капитана Альбрехта Борахио, находившегося в Дамокловом Заливе. Борахио командовал делегацией Алых Консулов в Дамокловом крестовом походе в составе 3-й и 5-й рот, и был ответственен за принуждение командующего тау О`Шовы вступить в бой в Анклавах Провидца. Артегалл и Борахио служили в одном отделении в бытность свою боевыми братьями, и на Борахио магистр ордена мог рассчитывать как на ближайшего друга, не считая Болдуина.

— Три дня назад, повелитель, — отозвался Нарке. — Вы отвечали, Магистр Артегалл.

— Прочтите сообщение еще раз.

Сжимавшие посох пальцы астропата побелели, пока он вспоминал сообщение: «…встретили колонну тяжелых крейсеров, выходившую из Фи`Риоса и пытавшуюся соединиться с командиром-Провидцем — как утверждают ксенобиологи, небольшое племя. Захват проходившего корабля был несложен, но стоил жизни одному из сынов Кархарии: боевому брату Теодрику из первого отделения Пятой роты. Я сообщаю вам о подвиге брата Теодорика и представляю его имя к занесению в Храм Геры в часовне роты, как посмертно удостоенного Железной Лавровой Ветви.

— А окончание? — потребовал Артегалл.

— Алгебраическая запись в трех измерениях, владыка: Kn Ω iii — π iX (Z-) — Αα v.R (!?) 0–1.

— Координаты? Боевые маневры? — предположил Тальбот Фолькс.

— Нотация регицида, — сообщил ему Артегалл, думая о чем-то другом. На протяжении многих лет великий магистр и Альбрехт Борахио вели через пространство партию в регицид, ходы передавались в астропатических сообщениях. У каждого из них была доска с фигурами, на которой повторялась партия. У Артегалла был старинный набор, вырезанный из покрытых лаком клыков гигантской кошки, с доской из полированной бронзы. Артегалл двигал фигуры в уме, вспоминая позицию на доске, установленной на кафедре возле его трона в Канцеляриуме. Борахио его обыграл.

— Мат Слепого, — произнес великий магистр.

— Простите, повелитель? — переспросил Нарке.

— Не хотел обидеть, — сказал астропату Артегалл. — Это вид победы в регициде, его так называют, поскольку вы не видите, как он приближается.

Коридор за пределами Ораториума внезапно огласился резким треском болтеров. Потрясенные взгляды, которыми обменялись Артегалл и офицеры, быстро сменились занятием позиций. Одетые в броню воины заняли места за руническим столом и у стен по бокам от двери в Ораториум.

— Это внутри периметра, — ошеломленно воскликнул Фолькс, натягивая шлем.

— Действительно внутри, — мрачно согласился Артегалл. Многие космодесантники вытащили болт-пистолеты или гладиусы. Только капитан Родерик и сержанты из караула Ораториума, Боэмунд и Рейвенскар, были полностью снаряжены для боя болтерами, запасными боеприпасами и гранатами.

Уперев ствол своего короткого болт-пистолета модели «Форнакс» в стол, магистр артиллерии снова вызвал гололитическую проекцию Рога Кровопролития. Крепость-монастырь представляла собой мозаику из светящихся крыльев, башен, ангаров и секций.

— Невозможно, — пробормотал Фолькс.

— Крепость-монастырь полностью взломана, — сообщил в зал магистр Максимагн, переключая вокс-каналы.

В толстые двери Ораториума ударили болтерные заряды. Капитан 7-й роты прижал палец перчатки к бусинке вокса в ухе.

— Родерик, — окликнул Артегалл. — Что происходит?

— По моим людям ведут огонь изнутри Рога Кровопролития, мой повелитель, — холодно сообщил капитан. — Товарищи-Астартес — Алые Консулы, Магистр Артегалл.

— Что с нами стряслось? — закричал потрясенный великий магистр.

— Позже, сэр. Вам нужно уходить отсюда, — настаивал Фолькс.

— Какие секции мы удерживаем? — требовательно спросил Артегалл.

— Элиас, нужно уходить, сейчас же!

— Магистр Фолькс, что мы удерживаем?

— Сэр, небольшие отряды моих людей удерживают Апотекарион и северо-восточный ангар, — доложил Родерик, — барбакан, некоторые литейные секции и тюремный блок Сигма.

— Апотекарион? — уточнил Фолькс.

— Геносемя, — Артегалл услышал, как пробормотал это сам.

— Командная Башня чиста, — оповестил Фолькс, вглядываясь в подробности на гололитической схеме монастыря.

Заряды болтеров пробили металл дверей Ораториума и ударили в колонку рунического стола. Гололит моментально отключился. Рейвенскар оттолкнул слепого астропата Нарке с дороги и просунул ствол своего оружия в пробоину в двери. Он начал стрелять в коридор, экономя боеприпасы.

— Нужно отвести Магистра Ордена в Тактический Канцеляриум, — сказал Фолькс Родерику, Максимагну и караульным сержантам.

— Нет, — рявкнул Артегалл. — Мы должны отбить Рог Кровопролития.

— Что нам лучше всего сделать из вашего Тактического Канцеляриума, повелитель, — настаивал Фолькс, опираясь на стратегическую логику. — Там у нас будут свои вокс-станции, запасы и ваша личная оружейная. Он находится высоко, что позволяет эвакуацию на «Громовом ястребе». К тому же, это наиболее безопасное место в крепости-монастыре. Лучшая позиция, чтобы координировать и направлять наши силы.

— Когда определим, что они из себя представляют, — печально добавил Фабиан. Артегалл и магистр артиллерии уставились друг на друга.

— Сэр! — крикнул от двери Рейвенскар. — Отхожу на перезарядку.

— Хорошо, — сказал Фольксу Артегалл. — Капитан Родерик сопроводит магистра Максимагна и лорда Фабиана, чтобы обеспечить безопасность Апотекариона, геносемя необходимо сохранить. Слуги следуют за своими господами. Сержанты Рейвенскар и Боэмунд сопровождают магистра артиллерии и меня в Тактический Канцеляриум. Нарке, ты с нами. Всем все ясно?

— Да, великий магистр, — откликнулся хор голосов.

— Сержант, на счет «три», — предупредил Артегалл. — Один.

Боэмунд кивнул и снял с пояса пару гранат.

— Два.

Фолькс занял позицию за дверным косяком.

— Три.

Родерик упер болтер в плечо, а Фолькс активировал открывающий дверь механизм.

Как только дверь распахнулась, Рейвенскар сорвался с места и начал перезаряжать болтер. Вслед за гранатами Боэмунда последовал огонь на подавление из болтера капитана Родерика.

На место недолгого зрелища приближающейся по коридору ало-кремовой брони пришли грохот и вспышки гранат. К Родерику быстро присоединился Боэмунд, а затем и Рейвенскар. Трое космических десантников обрушили веер опустошительного огня. Командное отделение шеренгой вышло из Ораториума в сопровождении слуг Ордена, чьи пистолеты модели «Форнакс» добавили в какофонию свой отрывистый треск.

Пока Родерик, ведя точный огонь, уводил лорда-апотекария и магистра кузницы по боковому проходу, Боэмунд пробил плечом дверь лестничной шахты, чтобы вывести отряд на следующий уровень. Вскоре Алые Консулы начали хирургически-аккуратное чередование в битве, столь любимое Жиллиманом: боевые братья прикрывали друг друга, держа сектора, и быстро продвигались, ведя огонь на подавление. Впереди Рейвенскар и Боэмунд организовывали тактический танец, пистолет Артегалла оказывал им сзади сокрушительную поддержку, а магистр артиллерии самостоятельно прикрывал тыл, таща за собой слепого Нарке.

Продвигаясь вверх по лестнице, вившейся между этажами, Астартес попали в железный шторм: закованные в броню изменники из числа Алых Консулов поливали их огнем выстрелов с верхнего узла.

Отстегнув гранату, Рейвенскар перекинул ее брату-сержанту. Боэмунд подержал взрывчатку, отсчитывая драгоценные секунды, а затем метнул ее вертикально вверх — в пространство между перилами. Граната взорвалась наверху, и стрельба стихла. Мимо отряда в потоке обломков пролетело ало-кремовое тело. Сержанты не стали ждать и понеслись по лестнице в бушующую наверху бурю.

Мертвые Алые Консулы лежали изломанными среди перил и камнебетона. Один молодой космодесантник остался без ног, шлем наполовину сорвало с лица. Космический десантник смотрел на проходящую группу, а между его стиснутых зубов пенилась кровь. Для Артегалла это было слишком. Алые Консулы проливали священную кровь друг друга. Мечта Жиллимана изорвана в клочья. Он схватил тяжело раненого десантника за расколотый нагрудник и жестоко затряс.

— Какого дьявола вы делаете, парень? — взревел Артегалл, но времени уже не было. Одетые в легкие панцири скауты выплескивались из двери наверху, перескакивали на носках вниз с этажа на этаж, поливая места приземления картечью из дробовиков. Мимо Фолькса снизу пронеслись заряды болтеров, отступники — Алые Консулы шли за ними по пятам. Заряды врезались в стену над опустившимся на колени Артегаллом и прошили споткнувшегося астропата, вынудив магистра артиллерии бросить свою обузу и отбросить нападавших залпами из вытащенного болтера.

— Туда! — перекричал Фолькс перестук болтеров, указывая на ближайшую дверь в лестничной шахте. Боэмунд снова ударил плечом и прорвался через нее в спальный зал. Незамысловатое место служило жилищем некоторым из слуг Рога Кровопролития. Яркий белый свет ледяного мира проникал внутрь через высокие арочные окна, на каждом из которых свинцовыми полосками была изображена сцена из истории Ордена.

Рейвенскар передал Артегаллу свой болтер и взял взамен с лестницы заляпанный кровью другой.

— Это служебный проход в Канцеляриум через спальни, — сказал Артегалл, взводя болтер. Необходимость продвигаться по залу с рядом окон была подкреплена слетевшей позади них с петель закрытой двери.

— Вперед! — взревел Фолькс. Четверо космодесантников ринулись по открытому пространству к дальнему концу зала. Жгучий свет из окон внезапно померк, и Астартес повернулись на бегу. Вдоль стены летел направляемый на их позицию отступниками-Астартес мрачный силуэт «Громового ястреба». Чудовищный воздушный корабль моментально завис, и тяжелые болтеры, украшавшие его грузовой отсек, выплеснули наружу свою ярость.

Космические десантники могли только бежать, а позади них великие деяния Ордена разлетались на куски. Одно за другим окна взрывались от противопехотного огня и осколочных зарядов, а «Громовой ястреб» аккуратно скользил вдоль стены. Его ярость настигла Рейвенскара, который, потеряв ориентацию в вихре разбитого стекла и свинца, попал под расправу тяжелого болтера и сам превратился в металлическую бурю измельченной плоти и обломков доспеха. У следующего окна Артегалл ощутил, как тяжелые болтерные заряды со свистом прошлись по его спине. Разрываясь, словно небольшие гранаты, заряды пробили ранец и разорвали керамитовые пластины доспеха. Падая в урагане осколков, Артегалл рухнул на пол и ударился о дальнюю стену.

Внезапно его схватили перчатки, которые втянули великого магистра в открытую защитную дверь и захлопнули ее перед находившимся по ту сторону хаосом.

В командной башне, напротив, было тихо. Оглушенный Артегалл щурился во тьме подземного вестибюля Канцеляриума, силовой доспех дымился и был скользким от крови, смазки и гидравлической жидкости.

Когда к Артегаллу вернулись чувства, он осознал, что никогда раньше не видел этой части крепости-монастыря: ее традиционно посещали только слуги Ордена. Неуверенно поднимаясь на ноги, он присоединился к боевым братьям и взошел на алую спираль мраморной подъемной платформы. Сержант Боэмунд и магистр Фолькс встали по бокам от него, и великий магистр активировал механизм. Трое Алых Консулов начали подниматься сквозь пол личного Тактического Канцеляриума Артегалла.

— Великий магистр, я начну…

Внезапно вспыхнул свет и раздался звук.

Боэмунд и Фолькс рухнули, когда их затылки оказались вровень с зияющими дулами поджидающих болтеров, и осколки черепов вылетели через лицевые щитки. Артегалл развернулся, но обнаружил, что полностью выкрашенные в черный цвет и покрытые шипами болтеры уже были уперты в его алый нагрудник.

Нападавшие оказались космическими десантниками: предавшими Астартес. Главные изменники галактики, гвардия Магистра Войны — Черный Легион. Потрескавшаяся и грязная силовая броня была матово-черной, покрытой подобными горгульям украшениями из тусклой бронзы. Шлемы были шипастыми и оскаленными, а тела покрывали переплетения цепей и черепов. Пока первый продолжал прижимать к нему дымящийся ствол, второй разоружил мрачного великого магистра, забрав болтер и сняв с пояса болт-пистолет с гладиусом. Лишив оружия, его развернули.

Перед ним стояли два офицера Черного Легиона. Старшим был капитан со свирепым взглядом, заостренными зубами и свисавшей с шипастой брони изъеденной блохами шкурой волка. Другой был апотекарием, его некогда белую броню теперь покрывали полосы крови и ржавчины, а лицо стало высохшим и бездушным, словно у зомби.

— По крайней мере, окажи мне честь знать, к кому я обращаюсь, грязный предатель, — громко произнес великий магистр.

Казалось, что капитана Чёрного Легиона это развеселило.

— Это лорд Владивосс из Черного Легиона и его апотекарий Сцекл, — разнесся по бронированной комнате Канцеляриума голос, однако он не принадлежал ни одному из десантников Хаоса. Воины Черного Легиона расступились, открывая обладателя голоса, который сидел на командирском кресле самого Артегалла. Доспех светился тошнотворным кобальтово-синим цветом, его украшали шеи зеленых змей, обвивавшиеся вокруг конечностей, а их головы сходились на нагруднике, словно гидра. Очевидная символика Альфа-Легиона. Космический десантник рассеянно перелистывал страницы ‘Кодекса Астартес’, лежавшего на пюпитре Магистра.

— Не думаю, что мне стоит задавать этот вопрос тебе, отступник, — прорычал Артегалл.

Меднокожий гигант отодвинул в сторону антигравитационный пюпитр, встал и улыбнулся.

— Я — Альфарий.

На лице Артегалла проступила мрачная усмешка. Он плюнул кровью на ноги Альфа-Легионера.

— Вот что я о тебе думаю, Альфа, — сказал Магистр Ордена. — Хочу поздравить тебя с фирменным планированием и идеальным исполнением, но Альфарий — всего лишь призрак. Мой владыка Жиллиман покончил с этой карой, как я покончу с тобой, чудовище.

Улыбка легионера не дрогнула ни на миг, невзирая на все угрозы и нападки Артегалла. Она становилась всё шире, пока космический десантник принимал какое-то свое решение.

— Я — капитан Кветцаль Картах, Алый Консул, — сказал космодесантник Альфа-Легиона, — и я прибыл принять вашу безоговорочную капитуляцию.

— Единственное безоговорочное, что ты от меня получишь, капитан Картах — мое бесконечное отвращение и ненависть.

— Вы говорили о конце, — мягко произнес легионер. — Неужто Жиллиман вас так ослепил, что вы не видите собственного. Конец вашего Ордена. Конец вашего служения, уничтожение семени этого ханжеского ублюдка. Я хотел прибыть сюда и встретиться с вами. Так вы отправитесь в могилу, зная, что вас победил Альфа-Легион. Альфа-Легион, который уничтожает наследие Жиллимана по тысяче его сыновей за раз. Альфа-Легионеры — не только лучшие стратеги, но и лучшие космические десантники.

Губы Артегалла скривились от холодной ярости.

— Никогда…

— Вероятно, великий магистр, вы думаете, что у вашего семени есть шанс уцелеть, чтобы за вас отомстили будущие сыны Кархарии? — гигант из Альфа-Легиона снова сел на трон Артегалла. — Десятая рота принадлежала мне еще до того, как вы ее набрали — как и Девятая до них: теперь вы должны это знать. Я одолжил вам их разум, но не истинную верность: потребовалась простая фраза, чтобы вернуть их в лоно Альфа-Легиона. Вторая и Четвертая были несложной задачей: обычная административная ошибка удержала Священнослужителей на Недикте Секундус и отправила Алых Консулов в западню ксеносов, которой был Фаэтон-IV.

Артегалл слушал, как Альфа-Легионер похваляется смертью его братьев — Алых Консулов. Слушал, а космический десантник Черного Легиона смотрел в затылок великого магистра поверх шипастого дула болтера.

— Седьмая, как и было задумано, пала от рук своих же братьев, пока глупо защищала вашу крепость-монастырь с цветастым названием от угрозы, которая крылась скорее внутри, а не снаружи. Восьмая… ну, капитан Владивосс позаботился о них в Проливе Саркуса — и теперь получил свою награду. Сцекл, — десантник Альфа-Легиона обратился к зомбированному космодесантнику Хаоса. — Теперь в ваших руках Апотекарион. Можете распоряжаться оставшимися запасами геносемени Алых Консулов. Также можешь свободно извлечь прогеноидные железы из сражавшихся за нас лоялистов. Не бойся, они не станут тебе препятствовать. Собственно говоря, завершение процедуры станет для них сигналом обратить оружие на самих себя. Капитан Владивосс, можете после этого возвращаться к Повелителю Абаддону и передать мое почтение и вашу награду — она поможет восполнить потери Черного Легиона в Оке Ужаса.

Владивосс поклонился, а Сцекл заерзал с предвкушением в мертвых глазах.

— Ах да, капитан, — напутствовал их Картах, когда Артегалла подтолкнули к трону, — оставьте одного легионера, пожалуйста.

Пока капитан Владивосс, его развращенный апотекарий и их караул из космодесантников Хаоса спускались через люк на мраморной платформе вместе с телами Боэмунда и Фолка, Картах снова подошел и оглядел Магистра Ордена.

— С «Ревенантом Рекс» вышло просто гениально. Это признаю даже я сам. Я даже и мечтать не смел, что туда пошлют ваших ветеранов-терминаторов из Первой роты. Это существенно упростило задачу. За это вы заслуживаете похвалу, великий магистр Артегалл, — отвратительно ухмыльнулся Картах.

По полу под ногами Артегалла прошла дрожь, словно от далекого грома. Картах, казалось, внезапно пришел в возбуждение.

— Знаете, что это? — спросил он. Монстр не стал ждать ответа. Вместо этого он нажал управляющие клавиши на костяном подлокотнике трона Артегалла. Бронированный потолок Тактического Канцеляриума, располагавшейся на вершине Командной Башни, начал поворачиваться и раскрываться, открывая круговой просвет в крыше, который увеличивался по мере вращения вершины.

Альфа-Легионер покачал головой, словно в насмешливом разочаровании.

— Совсем забыл: это защитные лазеры вашего Рога Кровопролития уничтожают ударные крейсеры, которые вы отозвали под их прикрытие. Поэтично. Или, быть может, всего лишь тактически предсказуемо. Ах, взгляните на это.

Картах указал на небо, и все еще прижатый к затылку ствол болтера вынудил Артегалла тоже взглянуть туда. Насладиться успокоительной пустотой неба родной планеты, возможно, в последний раз.

— Вон они, видите?

Артегалл наблюдал за метеоритным дождем в небе наверху, за световым представлением крохотных вспышек.

— Я вернул обратно «Алую Десятину», чтобы разделаться с уцелевшими фрегатами и эсминцами. Не хочу, чтобы выжившие Алые Консулы бросились к ордену Авроры с моими тайнами и планами: Аврора и их доля семени Жиллимана могут стать моей следующей целью. Как бы то ни было, прекрасный спектакль, который вы видите — не обычный небесный феномен. Это возвращается домой Шестая рота Алых Консулов, выброшенная из люков «Алой Десятины» и падающая на Кархарию. Боевая баржа мне понадобится — еще один подарок Магистру Войны. На ее борту есть условия для безопасной перевозки вашего геносемени в Око Ужаса, где в нем крайне нуждаются для будущих Черных Крестовых походов. Как знать, может кто-то из вашего рода удостоится чести первым обрушить возмездие Магистра Войны на саму Терру? Разумеется, в доспехах Черного Легиона и под знаменем предателей.

Артегалл задрожал от тихой ярости, глаза великого магистра опустились и уперлись в точку на стене позади трона.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сообщил Картах. — Как знал всегда, Алый Консул. Вы возлагаете надежды на капитана Борахио. Находящегося в Дамокловом Заливе с Третьей и Пятой ротами… Вы сочли мои доклады убедительными?

Глаза Артегалла расширились.

— Элиас, капитан Борахио и его люди уже два года как мертвы.

Артегалл затряс головой.

— С Алыми Консулами покончено. Я — Борахио, — сказал воин Альфы, наслаждаясь обреченностью Магистра Ордена, — и Картах… и Альфарий. — Капитан наклонился и сделал завершающий, астротелепатически переданный ход на прекрасной резной доске Артегалла для регицида. Мат Слепого.

Ноги Артегалла дрогнули. Рухнув на колени перед Кветцалем Картахом и троном, Артегалл выдавил ошеломленное «Почему?»

— Потому, что мы играем в Долгую Игру, Элиас, — сказал ему Альфа-легионер.

Артегалл надеялся, что внимательность Черного Легионера не превышает и половины той, которой обладали его товарищи из Альфа-Легиона. Космический десантник откинул голову назад, порезав затылок о дуло болтера. Оружие врезалось в горло космодесантника Хаоса — дикарь из Черного Легиона всё ещё смотрел в небо, наблюдая, как сгорают в верхних слоях атмосферы Алые Консулы.

Артегалл метнулся в сторону от ошеломленного космодесантника Хаоса прямо к Картаху. Десантник Альфа-Легиона оскалился при виде этого внезапного самоубийственного порыва и потянулся за пистолетом.

Артегалл неловко сменил направление и бросился вбок, огибая трон с другой стороны. За ним следовали выстрелы из болтера Чёрного Легионера, обрушившиеся на трон и отбросившие встревоженного Картаха еще дальше. Артегалл рванулся к стене, остановился и стал нащупывать незаметный переключатель, открывавший дверь в личную оружейную комнату великого магистра. Пока болтер десантника Хаоса вырывал куски из стены Канцеляриума, Артегалл нажал на переключатель и распахнул потайную дверь. Он ощутил жар агонии, когда болтер космодесантника Хаоса нашел цель, и два заряда пробили его поврежденный доспех.

Снова упав на колени, Магистр Ордена ввалился в темноту личной оружейной и захлопнул бронированную дверь, закрыв ее изнутри. В исчезающей полосе света между дверью и стеной Артегалл успел заметить, как лицо Кветцаля Картаха снова расплылось в волчьей ухмылке.

Проталкивая себя по темному полу оружейной, сраженный Алый Консул подтягивался трясущимися в агонии руками мимо стеллажей с броней: слуги обычно брали с них отдельные элементы и украшения и снаряжали великого магистра в соответствии с его требованиями. На подобное расточительство у Артегалла не было времени. Он полз в дальний конец оружейной в поисках единственного предмета, способного дать ему покой. Единственного оружия, словно созданного, чтобы прикончить Кветцаля Картаха, самого смертоносного из врагов Ордена за всю его долгую историю. Болтер Артегалла ручной работы.

Артегалл дрожал, пытаясь дотянуться до изысканного оружия, раскрашенный алым адамантий которого был отделан золотом и украшен драгоценными камнями из богатых недр Кархарии. Заряды болтера сделали худшее из возможного, и теперь пальцы Магистра Ордена не могли достать болтер со стойки. Внезапно, во тьме раздался звук, и нечто сдвинулось. Вздохи гидравлики бионических конечностей, ударявших о мрамор при каждом шаге.

— Болдуин, — воскликнул Артегалл. — Мое оружие, Болдуин… болтер.

Кастелян извлек прекрасный болтер из стойки и потопал к своему господину.

— Слава примарху, что ты здесь, — вырвалось у Артегалла.

В маслянистой тьме личной оружейной комнаты великий магистр услышал щелчок взводного механизма. Артегалл напрягся, а затем обмяк. Оружие не вручали ему, а нацелили на него во мраке. Что бы ни завладело разумом рекрутов-неофитов в кархарийском подулье, у него было время проникнуть и в кастеляна, чьей обязанностью было сопровождать отряды рекрутов в экспедициях. Без тренировки и силы духа Астартес разум Болдуина оказался уязвим. Он стал фигурой регицида на галактической доске и сделал небольшой, но важный ход, ведомый незримой рукой. Артегалл внезапно порадовался темноте. Он был счастлив, что не видит застывшей на добром лице Болдуина убийственной пустоты.

Закрывая глаза, Элиас Артегалл, великий магистр и последний из Алых Консулов, желал, чтобы игра закончилась.

Стив Лайонс

ПОДЖИДАЮЩАЯ СМЕРТЬ

Бореалис IV.

Не могу сказать, что это была самая выдающаяся кампания в моей карьере. Планета джунглей, вращающаяся вокруг красного гиганта на внутреннем круге Сегментума Темпестус. Сорок три градуса в тени. Змеи, скрывающиеся под каждым листом, жалящие насекомые размером с кулак человека. Даже цветы выплевывали противную дурно пахнущую дрянь. Я был чертовски разочарован, скажу я вам. Я надеялся на перевод.

Никогда не мог понять, за что стоит спасать Бореалис IV. Может быть за то, что его недра были забиты полезными ископаемыми и драгоценными камнями. Или за то, что были столь же пустыми как глотка трупа. Тогда имело значение лишь то, что, когда эксплораторы ступили на этот новый зеленый мир, они удивились тому, что ждало их: культ хаосопоклонников, гордящихся тем, что Темные Боги начали извращать их плоть и искажать их кости.

Вот куда попал я: Полковник «Железная Рука» Стракен — в сопровождении трех чертовых полков самых элитных солдат во всем Империуме.

Катачанских джунглевых бойцов.

Сброд, который представляли культисты на Бореалисе IV, был одним из самых отвратительных, который я когда-либо видел. И все же они снова и снова нападали, бросаясь на нас с противным воем с деревьев, совершенно не заботясь о собственных жизнях.

Для меня это было прекрасно — нас также не заботили их жизни.

— Ну, только не танцуй с этими проклятыми бабами, Грэвис — используй свой нож, парень, — кричал я. — И Барруга, ты такой же медленный как ползущее растение. Вы что, ленивые слизняки, собираетесь позволить этим мразям облевать честное имя Второго Катачанского? Я бы мог наброситься на это стадо и с одной моей нормальной рукой, если бы вы, гроксовы дети, не стояли бы на моем пути. Торн, хватит размахивать как чертов младенец — опусти чертову руку и подбери этот лазган! Копачек, ты получил огнемет, так чего, черт возьми, ты ждешь? Зубы Императора, я что, сам всё должен делать за вас?

Мы прошли сквозь эти отбросы как клинок через циновку. Они были недисциплинированны, плохо вооружены, и так и не поняли, кто же на них напал. Они тратили впустую свои проклятые жизни, танцуя в платьях вокруг алтарей и размахивая зловонными свечами. Если бы они провели несколько дней в моем мире, они узнали бы, как сражаются мужчины.

Я поспорил с полковником Кэррэвэем из 14-го, что мы закончим здесь в четыре месяца, не больше. Прошло два месяца, и было похоже, что я заберу выигрыш. До этой ночи.

Этой ночи, когда мой взвод приблизительно в тридцать закаленных ветеранов — включая знаменитого генерала Фарриса — оказался отрезан от наших товарищей, и был в трудном положении в самой глубине темных джунглей Бореалиса. Той ночи, когда я оказался лицом к лицу с одной из самых жестких, самых отчаянных проблем в моей жизни.

Этой ночи, когда я должен был сразиться с моими собственными чертовыми людьми.

По сравнению с катачанскими, джунгли на Бореалисе IV были просто рощицей, но чертов марш-бросок дался слишком нелегко. Сокращение пути через высокую растительность замедляло нас, и люди устали. Но близился закат, а здесь всё имело тенденцию после наступления темноты становиться намного более хреновым, поэтому я решил высказать несколько слов поддержки.

— Эй, там, сзади, прибавьте ходу! Вы что, думаете, что вы младенцы на прогулке в мангровых болотах? Мейерс, вложи хоть одно движение мускула в свои удары ножом. Левитский, Барруга, постарайтесь добиться от этого проклятого вокс-передатчика хоть каких-то признаков жизни.

Однако аппарат выдал только металлический «туньк» и еще один взрыв статических помех.

— Зубы Императора, вот что бывает, когда вы, маменькины сынки, не можете мочкануть горстку проклятых уродов-полумутантов, — орал я. — И это перед генералом! Меня не интересует, как долго это будет продолжаться, но, ни один из вас не расслабится ни на одну чертову секунду, пока мы не вернемся на наши позиции. Я обещал вам сегодня плевый денек, и того, кто сделает из старика Стракена «Железная Рука» лгуна, я задушу его же собственными кишками. Что…?

Я остановился, и все вокруг меня замерли. К вечному гудению насекомых и вою обитателей джунглей внезапно добавился другой шум — слабое звяканье колокольчиков на ветру.

— Что это я вижу здесь? Какого хрена это тут? — спросил я.

Внезапно мы вышли на расчищенное место, шириной, по крайней мере, в полкилометра. Навес джунглей разошелся, и я был ослеплен последними лучами заходящего солнца. Воздух резко стал прохладным и свежим, пахло цветением. И, прищурившись от света, я смог разглядеть темные, искусственные формы. Здания. Темные деревянные хижины.

Первой моей мыслью было то, что мы нашли вражеский схрон. Но эти хижины были крепкими и ухоженными, расположенными вокруг большего центрального здания. Наши враги, возможно, никогда не смогли бы построить ничего похожего. Кроме того, если бы здесь была зараза Губительных Сил, то будь я проклят, если бы не унюхал это.

Почему тогда мои кишки предупреждают меня о какой-то гнили в этом месте? И какого черта я не послушал их?

Пока мы стояли, вытаращив глаза, из-за хижин появилась фигура и направилась к нам. Мальчик, почти подросток — но, так как мои глаза слепили кроваво-красного лучи солнца, я больше ничего не мог разобрать. Конечно, мои люди среагировали так, как были обучены, подняв лазганы и прицелившись, но мальчик, казалось, был совершенно не обеспокоен видом тридцати дул, нацеленных в его сердце.

Он подошел ближе, солнце закатилось, и поляну омыл слабый синий свет одутловатой луны. Теперь я смог разглядеть лицо мальчика, круглое и нежное, и глаза, светящиеся и широко открытые. Его бронзово-солнечная кожа была безупречной, и лунный свет сиял на его лысой голове словно ореол. На нем была простая белая одежда, украшенная гирляндой цветов.

— Добро пожаловать, — сказал он.

Мальчик немного поднял голову, его полные губы скривились в усмешке, словно вид тридцати окровавленных воинов-ветеранов на пороге его дома забавлял его:

— Добро пожаловать в надежное убежище. Я — Кайденс Лунный Блеск — и все, что у нас есть, мы можем разделить с вами.

Я сплюнул под ноги:

— Как скажешь, парень. Но прежде, чем мы раскурим чертову трубку мира, я получу несколько ответов на мои вопросы.

Вперед вышел генерал Фаррис и дипломатически покашлял. За весь день это был первый раз, когда я услышал его голос:

— Всё, что полковник Стракен хочет сказать — это то, что мы не знали ни о каком поселении в этом районе.

— И так как за два месяца мы нашли единственную форму жизни, которая не попробовала выпотрошить нас…

— Я уверяю вас, никто в этой деревне не желает вреда другому существу, — перебил Кайденс. — Мы знаем, как жить в гармонии даже с этими суровыми условиями. Что касается ваших врагов … да, они были раньше частью нашей коммуны, но более того. Они изгнаны из этого места.

Для моих ушей это звучало полной ерундой. Но генерал Фаррис жестом показал людям опустить оружие — и, бросив на меня неуверенные взгляды, они повиновались.

Фаррис представил себя и остальных этому Кайденсу Лунному Блеску, и принял его гостеприимное предложение.

— Подождите минуту, сэр, — сказал я. — Я обещал людям, что верну нас в лагерь сегодня вечером. Ничто не изменилось. Мы все еще можем…

Фаррис твердо мотнул головой:

— Парни устали, Стракен.

— Но некоторые из них нуждаются в надлежащем медицинском обслуживании. Как вы думаете, у них здесь есть чертова больничная палатка?

И снова вмешался Кайденс:

— Мы сделаем всё, что сможем для ваших раненых. У нас есть бальзамы и настойки, и наиболее важна наша вера в исцеляющий дух.

«Да, — подумал я, — несколько травяных микстур и немного воплей к небесам пришьют солдату Торну обратно его проклятую правую руку».

Но Фаррис не хотел продолжать эту тему.

— Позволив отдохнуть людям, мы сохраним их в лучшей форме, чем они были накануне перед марш-броском через эти джунгли.

Я задался вопросом, говорит ли он действительно о людях, или о себе. Фаррис получил сегодня в сражении царапину. Его левая рука висела на самодельной перевязи. Он не отставал от других, и не скулил — но я видел, что он теперь потеет и спотыкается, и скоро совсем упадет.

В любом случае, я не мог отказать ему в логике — даже если бы он не был моим начальником. Итак, восприняв моё молчание как знак согласия, генерал попросил Кайденса идти вперед, и приказал моим людям следовать за ним. Ко мне подошел Торн и я поймал его взгляд. Он все еще зажимал окровавленной рукой обрубок его левого запястья.

— Никаких возражений, парень, — сказал я ему. — Так или иначе, рука уже зеленеет. Наверняка слишком поздно спасать её. Должны обойтись аугметикой. Черт, когда-то у меня была цела чертова рука, оторванная земляной акулой Мирала, но вы же не слышали, чтобы я жаловался на это. Это — формирование характера.

Прогулка в деревню походила на переход в другой мир. Джунгли внезапно стали далеки, и было удивительно видеть, как дети играют на траве между хижинами. Некоторые из них прерывали свои игры, чтобы посмотреть на нас, когда мы проходили мимо.

В их широко открытых глазах было волнение и удивление, но не следа страха, хотя наш камуфляж, и множественное оружие, должно быть, представляли ужасное зрелище.

Фаррис ковылял в шаге от меня.

— Как они здесь живут? — спросил он. — Они позволяют детям играть на открытом воздухе, упокой Император, всего в нескольких сотнях метров от монстров, и отравы, и болезней, — при мысли об этом он вздрогнул. — Мы должны эвакуировать их, Стракен. Первым делом завтра утром. Им здесь не безопасно.

Генерал Фаррис, как вы должно быть уже поняли, не был одним из нас. Он был родом с Валидиуса, мира, где восемьдесят процентов населения принадлежали к монархии, и любили хвастаться этим. Если быть справедливым, то Фаррис сегодня утром сам пошел на линию фронта — какое-то мужество у него, должно быть, было. Так или иначе, во время сражения он был отрезан от своего полка и примкнул к нашему. Худой человек с одутловатым лицом, генерал явно был не приспособлен к условиям джунглей. Он очень радовался тому, что мы нашли убежище.

Кайденс провел нас в просторный центральный зал. Здесь было очень много его людей, все разодетые в белые одежды, разговаривали, смеялись и ели какие-то ягоды из общих больших мисок. Они освободили для нас места на скамьях и на подушках, и вручили нам фрукты, ломти душистого хлеба и кружки прозрачной воды.

Фаррис был в своей стихии, пожимая руку любому, кто выглядел более-менее важным, благодаря за доброту и обещая всё возместить. Я был счастлив оставить его трепаться.

Мои люди отнеслись с осторожностью к подаркам сельских жителей. Я бы познакомил с подошвой своего ботинка задницу любого, кто так бы не сделал. Мы, катачанцы, имеем хорошее природное чутьё на пищу и питьё; иначе давно бы уже вымерли к чертям. Вскоре мы убедились, что никто не пытался отравить нас.

Фрукты были сладкими и сочными, освежившими моё пересохшее горло. Я не мог не задаваться вопросом, почему я раньше не видел их на Бореалисе IV.

Вскоре мои люди смешивались с сельскими жителями, будто бы они были друзьями всю жизнь. Прислушиваясь к их беседам, я услышал много светской болтовни о Катачане и жизни в Имперской Гвардии, но ничего о наших гостеприимных хозяевах. Любые вопросы о себе они переводили на другую тему.

Потом Фаррис представил меня двум деревенским старейшинам — седым, с прямой гордой осанкой, но с теми же искрами веселья в глазах, которые я видел у Кайденса — и оказалось, что он раскрутил их на немного больше информации, по крайней мере.

— Они рассказали мне о легендах своего народа, — начал Фаррис. — Они полагают, что прибыли в этот мир в «большой небесной колеснице» тысячу поколений назад.

— Звездный исход?

Я знал, что ещё до эпохи варп-переходов некоторые из первых кораблей колонистов заблудились за пределами Сегментума Соляр, и стали потерянным для истории. Предполагается даже, что одно из таких судов принесло человеческую жизнь на Катачан.

— Их предки родились на Святой Терре. Они — люди Императора, как и мы, — сказал Фаррис.

— Кажется, что мы вместе делаем одно большое дело, и нам есть о чем завтра поговорить, — сказал один из старейшин. — А пока вы и ваши люди должны поспать. Мы освободим для вас этот зал встреч. Я вижу, что у вас есть скатки. Мы можем принести больше подушек и одеял, если пожелаете.

— Это было бы более чем хорошо, — ответил Фаррис. — Спасибо.

Кайденс и старейшины ушли, и я проворчал что-то о воспитании неженок. Фаррис вздохнул:

— Знаете, ваши люди не имеют ваших… преимуществ, будем так говорить. Вы слишком сильно на них давите.

Я не потрудился ответить на это. Никто со стороны не мог понять связь между мной и моими людьми. Они проползли бы через гнездо Катачанского Дьявола на голом животе, если бы я попросил их об этом. Это я знал наверняка.

— Отлично, молокососы, вы чертовски много уже понежились для одного дня. Шуруйте туда и начинайте расставлять ловушки по периметру деревни. И поосторожней с минами, сухостои. Мне нужны «лягушки», «стегающие ветки», что-нибудь, что устроит хороший чертов грохот. Грэвис, брось эту подушку! Метнулись, бездельники, или я сам должен все сделать? И как только вы закончите, я хочу, чтобы четыре добровольца отдежурили со мной первую смену. Мак-Дугал, Винс, Копачек, Гриф, это будете вы.

Мне не понадобилось много времени, чтобы найти отличную наблюдательную позицию на старом дереве прямо на границе джунглей. Его звездообразные листья испускали сильный эвкалиптовый запах, который маскировал мой аромат, и мой камуфляж был здесь более эффективным, чем у тех зданий позади меня.

Я распластался на животе на низкой, крепкой ветке с плазменным пистолетом наготове.

Теперь я был почти невидим. До тех пор, пока не пошевелю хоть одним мускулом, или издам звук. Но пока не было ни одной причины сделать это.

Что-то было не так.

Я не мог это увидеть, не мог услышать. Но знал, что что-то было. Кое-что там, на грани моих чувств.

Я затаил дыхание, вслушиваясь в малейшие звуки. Не было ничего. Только ночной бриз. Не поворачивая голову, я направил пристальный взгляд через прицел пистолета. Вновь осмотрел окрестности через инфракрасный фильтр, но снова ничего не было.

Проклятая бусинка вокса все еще была мертва. Я не мог предупредить других четырех часовых, не мог крикнуть им, не выдав своего расположения. Это не имеет значения, сказал я себе. Они также ощутили бы это.

В течение следующих пятнадцати минут я оставался недвижим — также, как и мои невидимые противники. Игра в ожидание. Это было по мне. Я мог ждать всю ночь.

Конечно, я знал, что дождусь.

Они сделали движение, наконец. Если бы я мигнул, то пропустил бы его. Я понял, что они не могли быть теми же самыми культистами, с которыми мы сражались несколько месяцев. Они были слишком, чертовски хороши.

Но я был лучше.

Это было едва заметным изменением в структуре темноты, хруст листика на земле. Я уже оторвал фраг-гранату от своей перевязи и большим пальцем выставил самую короткую задержку времени.

Она шлепнулась в траву в джунглях точно там, где я заметил изменение, и осветила ночь.

Я надеялся услышать крики, но вместо этого увидел тени, метнувшиеся от места падения гранаты, точно перед взрывом. Это были комковатые, скрюченные формы, которые, возможно, не имели ничего общего с людьми. Я сделал более десяти выстрелов, пока мой пистолет не нагрелся в руках. Я не мог сказать, попал ли я во что-то. Взрыв выбил мой ночной визор к черту. Но все же я знал одну вещь. Я должен действовать.

Я скатился с дерева и пополз по земле под градом лазерного огня из джунглей. Кем бы они не были — неважно, культисты или кто-то еще — у них было имперское оружие. По крайней мере, я заставил их обнаружить себя.

Притворно оступившись, я на мгновение замешкался, делая из себя мишень. Я надеялся, что противник будет действовать смело — и небрежно. Несколько шагов вперед, и они наткнутся на ловушку, которая, я знал, была натянута где-то между нами.

Неудача. Я узнал мягкий глухой стук, отдавшийся в моих пятках, и прыгнул под укрытие линии хижин передо мной. Взрывная волна от упавшей позади гранаты, подхватила меня в воздухе, окатила жаром, но придала дополнительный импульс моему прыжку. Я пролетел намного дальше, чем мои ноги, возможно, унесли бы меня. Тяжело приземлившись, я инстинктивно перекатился на мое аугметическое плечо, взявшему на себя основную силу удара. Я услышал, как что-то сломалось в нем, сервопривод зачихал и завыл, но не почувствовал потери его работоспособности и оттолкнувшись рукой от земли, отпрыгнул за обугленную хижину, скрывшую меня от нападавших.

Звук лазерных выстрелов, проносящихся над поляной, подсказал мне, что Копачек тоже вступил в бой. Я подумал двинуться ему на помощь, но знал, что должен держаться.

Я сменил пистолет на свой старый испытанный дробовик: примитивный, на взгляд некоторых, но надежный, и подходящий для стрельбы от бедра. Мои глаза привыкли к темноте, и я выглянул из-за хижины. Джунгли были снова тихи. Как ни в чем не бывало. Но эта тишина была лживой.

Противник все еще был там. Возможно, наученный опытом: сегодня вечером они узнали, что полковник «Железная Рука» Стракен совсем не промах. Они могли перегруппироваться, изменить планы. Но они не отступили. Я все еще чувствовал в воздухе их присутствие, подобное старческому зловонию.

Они ждали.

Вторая вспышка выстрелов застала меня врасплох. Но звучали они не от одного из сторожевых постов, а от зала встреч в центре деревни. После полусекундного замешательства я развернулся и бросился туда. Когда я добрался, люди выбегали из зала. Они все еще пожимали плечами, одевая поудобней куртки, повязывали банданы, проверяли оружие, но уже проснулись и были в боевой готовности, выискивая цели. Я схватил ближайшего из них — Левицкого — и приказал сменить меня на посту на краю джунглей. Послал следующего на помощь Копачеку — и попросил его вернуться с докладом о ситуации.

Солдат Грэвис зажимал новую рану. Оторвав его руку от его виска, я увидел знакомый красный рубец от лазерного выстрела.

— Что за дерьмо здесь творится? — закричал я.

Я влетел в зал и обнаружил остальных из моего взвода в замешательстве — и двух из них мертвыми на полу.

Над ними, с лазпистолетом в руке, стоял генерал Фаррис — он повернулся ко мне, его плечи сразу поникли, и я понял, что он сделал. Он застрелил их. На миг в зале повисла напряженная тишина, а затем Фаррис начал оправдывать свои действия:

— У меня не было выбора. Они ругались, кричали, стреляли во все стороны. Этот набросился на меня с ножом. Он говорил безумные вещи, называя меня монстром. Я думаю… Я думаю, что культисты достали их.

— Нет! — Протест сам слетел с моих губ. — Черта с два!

Одно дело видеть товарища, погибшего в бою, умершим за то, во что он верил. Но это… Это было бессмысленно. Я чувствовал внутри себя холод. Я чувствовал себя ошеломленным.

Я чувствовал себя разгневанным.

Я помнил, как хорошо Мейерс сражался тем утром, смеялся, погружая по локоть руку с ножом в кишки культиста. Я помнил, как Валленски был очень горд, когда на прошлой неделе, парни дали ему заслуженное имя. «Гвоздь», вот как они назвали его.

— Они были отличными парнями, моими людьми. Вы не имели права.

Глаза Фарриса потемнели:

— Мне напомнить вам, полковник, кто здесь старший офицер? Вас здесь даже не было. Вы не знаете, что…

— Я знал их, сэр. Я знаю моих людей, и эти двое были одними из лучших.

В зале повисла гнетущая тишина. Все глаза были устремлены на меня и генерала. Однако, мои слова вызвали вызывающе-хриплые одобрительные возгласы товарищей убитых солдат.

— Любой из этих солдат отдал бы свою последнюю чертову каплю крови за Императора, — продолжал я. — Это, должно быть, был… Они, должно быть, подхватили какой-нибудь вирус. Лихорадку. Это и заставило их видеть нечто.

— Несмотря на причины их поведения, они угрожали всем нам. Я должен был действовать.

— Вы даже не знали их чертовых имен!

И вновь воцарилась тишина, между нами почти осязаемая.

Её нарушил тихий голос. Кайденс Лунный Блеск вошел в зал, подошел и обратился прямо ко мне. Это беспокоило меня больше, чем любое событие этой ночи.

— Соглашение нарушено, — сказал мальчик.

— Что, черт возьми, это означает?

— Кровь пролилась. Теперь они не успокоятся, пока не прольют кровь в ответ.

— Кто не успокоится? Культисты? — спросил Фаррис.

Кайденс мотнул головой.

— Джунгли порождают намного более худших, чем эти заблудшие души. Там есть чудовища. Монстры, которых нельзя увидеть, но чье присутствие, тем не менее, можно почувствовать.

— Да, отлично, спасибо за предупреждение, — сказал я, — но эти ваши "монстры" уже попробовали разнести меня на куски.

Кайденс бросил на меня острый взгляд — и, на мгновение, его внешнее спокойствие слетело, и я мельком увидел кое-что более темное под ним.

— Они не стали бы нападать на вас, это была самооборона.

Потом, успокоившись, он продолжил:

— Мы пригласили вас в нашу деревню, наш дом, потому что мы ощутили ваши благородные души. Взамен мы просили только, чтобы вы оставили вашу войну за нашими дверями.

— Я не знаю, знаешь ли ты об этом, парень, но ваши монстры окружили эту деревню, — ответил я.

— И теперь они могут войти сюда, когда им захочется. С восходом солнца, все, что мы построили здесь, станет пеплом. Никто не выживет.

— В глаз грокса! — выплюнул я. — Те, снаружи, неважно, кто они — они теперь имеют дело не с мирными простофилями. Если они хотят эту деревню, они должны будут пройти через нас, чтобы получить её.

— Полковник Стракен верно подметил, — вмешался Фаррис. — Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы защитить вас.

— Вас меньше тридцати. Их — легион.

— Но у нас преимущество в защите, — сказал я. — Мои парни могут держать противника в страхе до рассвета.

— И как только взойдет солнце, мы отведем вас — всех вас — в безопасность. У нас есть армия менее, чем в двадцати километрах отсюда, — сказал Фаррис.

Кайденс склонил голову:

— Как пожелаете.

Следующие полчаса прошли в лихорадочной деятельности.

Я устроил охрану вокруг деревни, и на сей раз себя не назначал в дозор. Я хотел быть там, где был необходим. Я послал Барругу и Стоуна по хижинам сказать, чтобы люди упаковывали вещи и направлялись в центральный зал. Они будут там в большей безопасности. Генерал Фаррис остался в зале — это его выбор. Кто-то же должен организовать всё там, заявил он.

Я опросил Копачека. Его история была похожа на мою — за исключением того, что, в его случае, враг начал стрелять первым. Как и я, он не сумел хорошенько их разглядеть. Я послал его, Мак-Дугала, Винса и Грифа, отхватить час сна в одной из свободных хижин. Фаррис был прав в одном: мои люди были самыми крепкими чертовыми сынами грокса в Империуме. Иногда было легко забыть, что у них нет ящиков с запчастями, чтобы постоянно быть в движении.

Я не забыл о Валленски и Мейерсе. Мы отомстим за их смерть, и очень скоро. А пока я попросил каждого человека следить за своим напарником по дозору — и вызывать медика, если почувствуют, что джунгли начинают забирать его.

Ночная тишина нарушалась только редким криками птицы, и более громкими криками намного больших и опасных существ в джунглях. Солдат Торн лежал на животе рядом с маленькой квадратной хижиной, его крепкое тело было замаскировано длинной травой. Ствол его лазгана, лежавший на земляной насыпи, выискивал цели. Я торопливо подбежал к нему, нагнув голову, и присел на корточки возле него. Я еще не успел открыть рот, а он уже рассказал мне обстановку:

— Ничего, сэр. Никаких признаков противника. Возможно, вы дали им понять, перед кем они стоят, и…?

— Они — там, — прервал я его. В моей жизни я редко был более уверен в чем-то.

— Вы думаете..? Тот мальчик, сэр, что он сказал… Он был прав? Мы имеем дело с… монстрами? Демоны, или..?

— Поверь мне, парень, я видел достаточно монстров в моей жизни, и ни один — ни один, черт возьми, из них — не продержался бы две минуты в схватке с Катачанским Дьяволом, или мог бы пробраться через участок обстрела живым. Так что не надо начинать трястись в ботинках только потому, что увидели сегодня несколько капель крови и услышали какую-то проклятую сказку.

— Нет, сэр. Только это… Полковник Стракен, сэр, что-то не так? Вы… Вы потеете.

Я оторопел:

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Что… Что вы сказали? — спросил Торн.

Внезапно он оперся в землю перевязанным обрубком его левой руки, оттолкнулся и вскочил на ноги, отстраняясь от меня. Его глаза в страхе расширились, его голос был громок — слишком громок. Он наверняка выдал наше положение.

Я схватил его:

— Солдат Торн, смирно! Ты ведешь себя как чертов младенец. Черт, я знаю, что ты недавно вылез из подгузников, но…

— Заберите это, сэр. Заберите это!

— Прошу вашего чёртового прощения, солдат?

Теперь мы оба стояли, и Торн сумел направить дрожащими руками свой лазган мне в голову. В ответ я поднял свой дробовик — инстинктивная реакция — но вид товарища в прицеле сильно потряс меня.

Я опустил оружие и поднял руки:

— Слушай, паренек. Ты не в себе. Ты болен. Как Валленски и Мейерс — они были больны. Но ты можешь бороться с этим.

— Я не верю… Это тест, верно? Скажите мне, что это — тест. Не делайте меня…

— Как ты думаешь, почему ты здесь? Ты думаешь, что у меня вошло в привычку брать каждого нового сопляка на обучение в мой взвод? "Барракуда" Крик на Башне считает что ты — следующий проклятый Слай Мэрбо. Ты собираешься доказать, что он неправ?

— Лихорадка! — крикнул он и, на мгновение, я подумал, что достучался до него. — Это, должно быть, лихорадка заставляет вас говорить подобные вещи. Пожалуйста, сэр, только… опустите ваше оружие. Я не хочу стрелять в вас, но клянусь именем Императора, если мне придется…

Его предупреждение было прервано шквалом лазерного огня, и это было именно тем, в чем я нуждался. Я схватил Торна прежде, чем он смог сказать что-то еще, мы упали на землю и лазган вылетел из его рук. Я спас его жизнь, мои инстинкты и острый слух отреагировали за полсекунды до новой очереди вражеского огня, только что пронесшейся из джунглей.

В благодарность Торн изо всех сил старался убить меня.

Я прижал его коленом, мешая ему вытащить свой нож. Но пальцы другой руки Торна туго сдавили моё горло. Он был сильнее, чем казался.

Но не для моей аугметической руки, конечно. Я освободился из его захвата, сломав при этом несколько костей. Торн с пеной у рта орал проклятия, дико метался, пытаясь сбросить меня. Между тем, я знал, что неприятель точно не будет сидеть без дела, словно скованный. Им не надо было просить лучшего отвлечения, или более легких целей, чем два чертовых идиота, ссорящихся на открытом месте.

У меня не было иного выбора, кроме как покончить с этим. Быстро. Я уже слышал ответный огонь моих людей, и это быстро становилось опасным.

Я перехватил свой дробовик, пытаясь прижать дуло под подбородок Торна. Конечно, у меня не было никакого намерения стрелять в него. Если бы он был в здравом уме, то он знал бы это. Вместо этого он приложил все силы, чтобы отодвинуть оружие от себя. Я позволил ему это сделать, и в тоже время огорошил его своим металлическим кулаком.

Удар вырубил Торна, и оставил вмятину в левой части его черепа, для устранения которой, вероятно, потребуется металлическая пластина. Этот ребенок выбрал сегодня свой путь, и, видимо, закончит как я.

Пока мы боролись, противник пришел в движение.

Они появились, выбежав с криками из джунглей, стреляя и уклоняясь от всех наших ловушек. Мои люди неистово стреляли в них, но небольшой припадок Торна оставил широкую брешь в нашей обороне — и противник точно знал, где были наши дозоры.

Я был проклятой легкой добычей. Я не знал, почему я не был уже мертв — но, поскольку я им не был, я полагал, что я могу потратить секунду, другую, чтобы поднять обмякшего Торна на плечи, и отнести его в укрытие. Никто не будет оставлен, пока я могу помочь.

Мои люди сошлись с захватчиками, вопя остальной части взвода, чтобы поддержали их. Я положил Торна на землю позади хижины. Я не стал проверять, как он. На это не было времени. Я должен вернуться в бой. Я помчался назад, к моим людям, направив на противника свой блестящий дробовик. Зубы императора, как они были уродливы! Я еле сдержался, чтобы не блевануть при виде них.

Когда-то они были людьми, это единственное, что я мог сказать. Культисты, без сомнения, некоторые из них все еще одеты в лохмотья черных одежд.

Кайденс был прав. Теперь они были монстрами. Их плоть текла как воск, превращая в отвратительные формы. Оружие было вплавлено в торсы, сплавившиеся вместе пальцы, головы, утонувшие в грудной клетке. Некоторые из монстров — мутантов — вырастили новые члены, из ребер, из спин, даже из голов. У некоторых было шесть глаз, четыре носа, или рты в животах. Они были покрыты пучками коротких, темных волос, пузырями и кроваво-красными прыщами.

И они превосходили нас численностью примерно пять к одному. У нас не было шансов выжить без небольшого подобия дисциплины, поэтому я начал раздавать приказы:

— Барруга, целься в гнусные глаза. Нет, в другие глаза! Зубы императора, у этого лицо как задница грокса, а воняет еще хуже. Гриф, проснись, ад тебя забери, ты потерял бы свою проклятую башку, если бы я не пристрелил этого позади тебя. Живей, копуши, я хочу, что бы вы сомкнули ряды и двигались прямо на их проклятые рожи. Марш, перестань держать тот нож так, словно ты завтракаешь. Одной рукой заткните свою жопу, а другой сражайтесь. Копачек, где этот проклятый огнемет? Я хочу ощущать ноздрями запах горящих мутантов!

За эти годы я узнал о мутантах одну вещь: они могли быть сильными — некоторые из них чертовски сильными, — но редко быстрыми. Они неуклюжие, неповоротливые. Бросаются в бой массой, почти не осознавая. При этом имея мозговую активность как у кровяной осы в период течки.

И поначалу казалось, что эти мутанты были такими же.

Я был прав насчет массовости. Это было самыми безопасными. Это мешало их снайперам, на краю схватки, целиться в нас, или использовать гранаты, не опустошая собственные ряды.

Итак, мутанты так сильно наехали на меня своими сочащимися ядом когтями, пытаясь дотянуться до моего горла уродливыми клыками, что я едва могу отрицать это — старая разбитая боевая кляча начала сдавать позиции. Я всегда полагал, что если я потерял в быстроте, то выиграю за счет своей толстой чертовой шкуры. Даже в бою подобном этому, я ожидал бы получить несколько порезов и ушибов. Но не на сей раз. На сей раз я был словно очарован. Как те проклятые одержимые, я не мог взять себя в руки.

И все же…

И все же, однако, мои удары ножом в цель не попадали. Мутанты мастерски уворачивались и уклонялись. И всякий раз, когда мне казалось, что я попаду в цель, и начинал нажимать курок, цель уходила, уносилась вдаль, и в поле зрения оставались только товарищи.

Моим людям было не лучше, чем мне. Они порубили нескольких восколицых, сломали несколько поганых черепов, не более того. И они получили удивительно мало ран, только мелкие порезы тут да там. Это походило на… словно мутанты с нами играли.

Оскорбленный и разгневанный, я бил ногами и локтями, рубил по широкой дуге ножом, колотил прикладом дробовика как дубинкой, но всё было впустую. Поэтому я пошел на сознательный риск. Я сделал то, о чем кричал каждый нерв в моем теле.

Я прыгнул на ближайшего мутанта, и вспорол его горло, вся моя неудовлетворенность выплеснулась в жестком лающем смехе, когда его горячая кровь обрызгала мое лицо. Моё первое убийство за ночь. Но сделав этот прыжок, я оказался открытым, мой правый фланг стал незащищенным.

Я ожидал почувствовать в своих ребрах когти и умереть в муках, но удар не последовал. Мои предчувствия меня не обманули. Мутанты хотели не убить нас. А кое-что похуже, чем это.

— Они хотят взять нас живыми! — закричал я. — Ну, просто они прежде не встречали Катачанских Джунглевых Бойцов. Время усилить игру, бездельники. Покажите этим мутировавшим ублюдкам, что не уступим и не сдадимся, пока все тут, чёрт возьми, не поляжем!

Воодушевленные, парни с ревом последовали моему примеру. Они яростно сражались, не заботясь о собственной безопасности, лишь бы нанести урон врагам.

Смена тактики застала мутантов врасплох. Они были выведены из равновесия, шатались и падали словно кегли. Я понимал, что это не надолго.

Они, должно быть, опознали во мне лидера, потому что теперь кружили вокруг меня, хватая грязными лапами. Я сделал несколько хороших ударов, но потом сильные руки обхватили меня сзади, и холодное, липкое щупальце схватило мое левое запястье и выкрутило, чуть не сломав. Дробовик упал из моих онемевших пальцев. Моя рука с ножом… которая была сильнее, чем думали мои противники.

Мгновение казалось, что они эту борьбу — моя аугметическая рука против трех одержимых — по любому проиграют. Но потом суставчатая конечность — или, как я подозреваю, хвост — хлестнул меня по ногам, кое-что тупое и твердое ударило по затылку, и я сваливался на спину.

И первая вещь, которую я понял, пока в глазах мелькали звезды, пока я боролся, чтобы не отключиться и встать, по крайней мере, на колени, что мой нож — мой Катачанский Клык — был действительно вывернут из моей руки.

Кто-то заплатит за это!

Мутанты вырисовывались надо мной смутными очертаниями. Я насчитал семерых. Или может только шесть: я не был уверен, что у одного не две головы. Они кричали на меня на языке, который я не мог понять, но который звенел каждым моим нервом, словно струнами арфы из кишок грокса. Я не сомневался, что они выкрикивали самые мерзкие богохульства, и все, что я хотел сделать, это заткнуть их, остановить эти ужасные, ненавистные слова, льющиеся в мир.

Граната холодила мою руку и успокаивала. Это придало мне сил, привело в чувства. Я знал, что это разорвет мое тело. Я знал, что на сей раз даже самый квалифицированный хирург будет не в состоянии сшить меня. Но славная смерть была предпочтительней поражения. И смерть, которая заберет шестерых — или семерых — моих врагов со мной…

И тут, без причины, мутанты ушли. Отступили. Снова растворились в джунглях, едва видимая рябь отмечала их отход. Возобновился тихий ритм джунглей; я, пошатываясь, встал. И увидел многих своих людей, делающих то же самое, и выглядящих столь же смущенным, как и я.

— Сколько раненых? — спросил я.

Было только несколько, но это не решало проблему с восколицыми. Это не имело никакого смысла. Мутанты победили!

Они оставили за собой горстку искалеченных тел. Я посветил на одного, будто этот мертвец мог выдать мне тайны, которые хранил при жизни. По внешнему виду мутант был похож на ящерицу, разветвленный язык, вывалившийся из его открытой пасти, шипастый хвост, обвившийся вокруг его лодыжек. Его вид причинял боль моим глазам. Я мигнул и повел пристальный взгляд по траве, пока не обнаружил более привлекательное зрелище.

Сначала я не смел этому верить. Мой нож. Мой Катачанский Клык. Полметра холодной стали, потускневшей от долгого использования, но, тем не менее, самая дорогая для меня вещь в этом проклятом мире. Продолжение меня, часть моей души. И мутанты оставили его, воткнув вертикально в землю. Почти… с уважением.

Я провел много времени, стоя на коленях возле ножа, смотря на него, прежде, чем взял его, вытер и вернул в ножны.

Я провел много времени, думая, что бы это могло означать.

Двадцатью минутами позже я вернулся в зал встреч пободаться головами с Фаррисом:

— Мы должны отсюда убираться. Мы не можем ждать до утра.

Генерал Фаррис тряхнул головой:

— Сначала мы здесь закончим, Стракен. Мы не будем делать ночью марш-бросок через джунгли.

— Люди справятся с джунглями.

— Может быть они и смогут, но сельские жители…

— Если мы остаемся здесь, и мутанты снова нападут, я не смогу гарантировать, что мы сдержим их. Наша единственная надежда состоит в том, чтобы захватить их врасплох, прорваться через их шеренги и продолжать движение.

— С противником, наступающим на пятки?

— Доберемся до базового лагеря, тогда и поразглагольствуем, — сказал я. — С парой взводов мы можем вернуться назад и спалить всех чертовых хаоситских ублюдков…

— Но сельские жители, солдат! Среди них есть старики. Есть дети. Они не смогут идти с нами в ногу.

— Ну что ж, потеряем нескольких гражданских. Лучше это, чем…

— Нет, — настаивал Фаррис. — Мы будем придерживаться моего первоначального плана. Вы сказали, что не было потерь при первой атаке.

— Просто мутанты не пытались убить. Они думали, что смогут взять нас живьём. Теперь они узнали нас получше.

— Если бы я не знал вас получше, то задался бы вопросом, а не потеряли ли вы свою смелость.

Во второй раз за эту ночь, я подавил желание заткнуть кулаком проклятый самодовольный рот этого проклятого Валидианского выскочки. Стиснув зубы, я процедил:

— Вы просите, чтобы я жертвовал своими людьми, всем моим взводом, ради явно проигрышного дела.

— Вы получили ваши приказы, полковник Стракен, — холодно сказал генерал.

За час до рассвета противный птичий щебет нарушил утреннюю тишину. От долгого лежания мурашки ползли по моим старым костям, и мне хотелось ощутить солнечное тепло — любого солнца — в последний раз.

В джунглях ничто не двигалось. Однако, и я был в этом уверен, тени стали длиннее. И более темными. Глубокая, неестественная темнота. Мутанты — монстры — собирали силы, увеличивая численность.

Мой живот свело от страха. Это не походило на меня. Терпение Катачанца — его самая большая сила. Но сегодня вечером это не ощущалось. Ощущалось, что мы только откладываем неизбежное.

Мои мысли возвращались к моему последнему разговору с Фаррисом, и я чувствовал, что моя кровь вскипает. Но теперь я кое-что понял. Генерал попал в точку. Не по поводу меня — «Железная Рука» Стракен не чертов трус. Но я не хотел оказаться снова перед мутантами. И все же я был здесь.

Я не мог объяснить почему. Это скручивало мои кишки. Зудело в моем мозге. Инстинктивно я чувствовал, что что-то здесь было не так, что-то, что я упустил. Вспоминая события ночи, я понял, что зуд был всю ночь. С тех пор, как я увидел это проклятое место.

Итак, что я делаю здесь? Жду атаки, от которой не смогу защититься, жду смерти? Я следовал приказам. Но Император знает, в свое время я бросал вызов достаточно многим тупоголовым генералам. Я вогнал бы свой нож в проклятое сердце Фарриса и был бы рад сделать это, если бы знал, что это спасет хотя бы одного из моих парней. На сей раз проблема была в том, что я не знал, хочу ли этого. Я не знал, что лучше сделать.

Или может быть сделал. Может быть, на каком-то уровне, я знал все наперед.

Может быть, я просто должен послушать своё нутро.

Я встал на ноги, и пошел к джунглям, трава шелестела под ногами.

Когда я миновал самые дальние хижины деревни, я почти ощущал сотню лазганов, нацеленных в меня. Я был у них на виду, во власти этого оружия — но, ни одного из них не выстрелило. Я наклонился и положил свое оружие на землю, снял с плеч рюкзак и патронташ, и бросил их рядом. Наконец, я поднял руки, чтобы показать, что они пусты.

Меня почти душили слова, которые я должен был сказать, слова, которые я вообще не думал, что вылетят из моего горла. Я не поднимал голоса — в этом не было нужды:

— Меня зовут полковник Стракен, и от имени Второго полка Катачанской Имперской Гвардии — от имени Самого Бога-Императора — я предлагаю вам мою безоговорочную сдачу.

Прошла минута — долгая, тревожная минута — прежде, чем что-то случилось.

Потом я услышал слева шелест листьев, и почти человеческая фигура отделилась от листвы. Оно приближалось ко мне с поднятым лазганом, и я чувствовал, что мои кулаки сами собой сжались.

Теперь мутант был возле меня. Я отшатнулся от его тошнотворного дыхания. Оно заговорило со мной, на том же самом нечестивом языке, что и прежде, и мне всей душой хотелось наброситься на него. Я хотел бить, пинать, плевать, тыкать ножом и вырезать своё имя на его отвратительной груди.

Вместо этого я смотрел, как мутант дал знак своим товарищам. Один за другим, они выступили из джунглей позади него. Каждый был отвратительным, и их общий вид только увеличивал это чувство.

Позади меня прозвучал единственный выстрел лазгана. Мутант упал, сжимая плечо.

— Не стрелять, черт возьми! Это — приказ! — закричал я. — Никто не должен вступать в бой с этим… противником. Им нужны не мы.

Мутанты подняли своё оружие, но теперь вновь его опустили. Я не мог смотреть им в глаза, любому из них. Я чувствовал себя больным, и моя плоть ползла, словно меня опустили к огненным муравьям.

И теперь мутанты шли, волоча ноги, мимо меня — десяток, два десятка, три — в деревню. К залу встреч.

Я увидел Мак-Дугала и Стоуна, вскакивающих на ноги, чтобы убраться с пути мутантов, и вытащивших ножи, борясь с желанием пустить их в дело. Я был им благодарен. Они доверяли мне. Даже несмотря на то, что они знали — любой из моих парней, наблюдавших эту сцену из своих позиций, знал, — что я, должно быть, лишился своего крошечного рассудка. Может быть, так оно и было.

Но, так или иначе, я чувствовал себя хорошо. Так словно сделал что-то разумное. В первый проклятый раз за эту прошедшую ночь, чувствовал себя правильным. Позади меня — я почувствовал знакомый порыв жара и пламени — гранаты мутантов снесли зал встреч.

Сельские жители, должно быть, услышали их приближение — но у большинства из них не было времени, чтобы убежать. Выжившие наступали, выскакивая из огня и вздымающегося дыма. Я видел стариков и мальчиков, их лица, потемневшие и искаженные ненавистью и гневом. Трудно было поверить, что они были теми же самыми мирными людьми, с которыми мы делили пищу. Селяне надвигались на мутантов с сердитым ревом, бешено стреляя из лазганов, стремясь уничтожить вторгшихся.

Мутанты были безжалостны. Половина сельских жителей была расстреляна прежде, чем они смогли сделать пару шагов. Оставшиеся набросились на нападавших, но, не имея простых навыков боя, были быстро разорваны когтями. Их крики заполнили поляну, заглушая звуки сражения и лазерных выстрелов. Это было не тем, что я хотел бы видеть, но я принуждал себя передвигать ноги, подходя ближе. Потому что я должен был видеть это. Я должен был знать.

Я остолбенел от разворачивающегося ужаса, но мои старые боевые инстинкты меня не покинули. Кто-то подошел ко мне сзади. Я уклонился, сделал захват и перебросил его через плечо. Фигура быстро перегруппировалась, вскочив на ноги. С ужасом я увидел, что это был генерал Фаррис. Левая сторона его лица была сожжена. Он, должно быть, испытывал невероятную боль. Он проклинал меня, называя всеми проклятыми именами, которые мог вспомнить, и ярость давала ему силу, которую я никогда от него не ожидал. Я, возможно, немного помедлил, потому что он сумел двинуть ногой мне в живот и впечатать меня в стену хижины.

— Это не то, на что похоже, — выдавил я. Слова даже для меня казались жалкими.

Фаррис шел на меня с вытаращенными от ярости глазами и нацеленным пистолетом:

— Я знал, что всё идет к этому. Я наблюдал за вами, Стракен. В вас нет дисциплины, субординации. Я сносил ваши дерзости лишь потому, что это был ваш полк. Но я всегда знал, что вы были в одном шаге от предательства, от измены всем нам. Я должен был еще час назад всадить этот болт вам между глаз.

Внезапно бой стал казаться очень далеким, и в тот миг существовали только я и генерал.

Я, возможно, оставил бы его в живых.

Но пара лучей из лазганов ударила Фарриса в спину, судорожно вздохнув, он замер, а затем рухнул на землю.

Выйдя из тени, солдат Винс наклонился над упавшим телом генерала и сухо произнес:

— Он мертв. У меня не было иного выбора. Он набросился, крича, на вас. Он говорил безумные вещи, называя вас чудовищем.

Я вспомнил, что Винс был другом Валленски. Я благодарно кивнул ему головой и отпустил.

Сражение было почти закончено.

Сельские жители сражались до конца, но осталась небольшая горстка. Это — это была — кровавая резня. И большая её часть была моей заслугой. И в тот миг я еще раз почувствовал себя виноватым.

Но только на миг.

Зал встреч все еще горел — и там, где пламя вспыхивало на лицах немногих последних из воюющих сторон, местных и нападавших, происходило изменение. Сначала я моргал и приглядывался, неуверенный, что мне это не показалось. Но я не мог отрицать то, что видел.

В свете очистительного огня ложь лунного света была окончательно рассеяна, и обнажилась правда.

Лишь несколько дней спустя я услышал эту историю с другой стороны. Полковник Кэррэвэй пришел навестить меня на больничной койке, где меня вновь залатали, и рассказал, насколько я был удачлив.

Как оказалось, эксплораторы оставили на орбите Бореалиса IV исследовательские зонды — и техножрецы в штаб-квартире наслаждались осмотром поверхности планеты. Они хотели сделать тактическую карту, определить места нескольких опорных пунктов культистов. Вместо этого они обнаружили целое чертово поселение там, где до этого были только деревья.

Кэррэвэй и я решили, что деревня, должно быть, появилась на сканерах приблизительно в то же время, когда я и мои люди нашли её. Словно, перейдя её границу, мы разбили некие скверные чары.

Так или иначе, но в результате Кэррэвэю понадобился кто-то для разведки — и, так как половина моего полка уже искала меня и мой взвод в той области, они и были посланы вперед.

Кавальский, один из моих самых жестких, самых опытных сержантов, возглавлял разведывательный рейд. Он нашел деревню достаточно быстро — но его первые впечатления от неё были совершенно отличны от моих. В его рапорте описаны полуразрушенные лачуги, стоящие на опалённой земле, искривленные деревья с гниющими плодами, и гнилая вонь в воздухе, от которой хотелось блевать.

Я не знаю, почему Кавальский и его люди увидели правду, а я нет. Может быть, выворачивающее разум мумбо-юмбо Кайденса не могло затронуть сразу всех нас. Может быть, поэтому это плохо сработало на Валленски и Мейерсе, или на Торне. Или может быть, этот чертов псайкер изначально хотел столкнуть в бою Катачанцев с Катачанцами.

Кавальский послал пару разведчиков по периметру деревни. Они вернулись с сообщениями о ловушках, и часовых, скрывающихся в деревьях. Даже когда некоторые солдаты обменялись выстрелами с часовым, они не смогли идентифицировать их. Я был для них тенью.

И лишь когда люди Кавальского выскочили из укрытия и напали на нас, они увидели, кем мы были. Вот почему они лишь оборонялись, стараясь не ранить нас, хотя мы пытались их убить. Сам Кавальский повалил меня на землю, и не без помощи других. Он пытался достучаться до меня, но не смог заставить меня понять.

Мы думали, что сражаемся с зараженными хаосом мутантами. На самом деле мы были теми зараженными. Я буду часто вспоминать, что это я был тем, кто убил Вейссмюллера, и смеялся, перерезая его горло. Неизменные приказы говорят, что Кавальский должен был меня тут же пристрелить.

Но он в меня верил больше, чем в них.

Как только чертовы медики поставят меня на ноги, мое время на Бореалисе Четыре закончиться.

По крайней мере, я так думал.

Мы все сидели вокруг согревающего костра, в окружении видов и звуков джунглей. Но это не было знакомым пейзажем Катачана — это все еще был отмеченный Хаосом мир, и разрушенная деревня вокруг была лишь одним из напоминаний об этом.

Я был единственным, кто увидел его.

Не знаю, что заставило меня посмотреть, почему я захотел в тот миг отвести глаза от угасающего костра. Но он был там, стоящий в тени хижины — ветхой, съеденной червями хижины, теперь я мог сказать так. После всего, что случилось, он казался невредимым, его одежда все еще была белой и чистой. Кайденс Лунный Блеск.

Он наблюдал за мной.

Потом он развернулся и ускользнул — я должен был поднять своих людей, но теперь это было лишь между ним и мной.

Я последовал за ним один.

Проблема была в том, что малец оказался быстрее, чем я ожидал. Мы уже достаточно далеко забрались в джунгли, когда я смог догнать его. Честнее будет, если скажу, когда он остановился и подождал меня.

— Полковник Стракен. Я знал, что лишь вы последуете за мной. Покинете передовую. Вы всегда делаете то, что вам хочется.

Я был не в настроении разговаривать. В моей руке уже был нож. Мне только было жаль, что я оставил свой дробовик в деревне.

Я прыгнул на своего насмехающегося противника. И промахнулся.

Я не видел, чтобы он двигался. Секунду назад Кайденс был передо мной, а теперь он был в нескольких шагах левее. Я чуть не упал и схватился за ветку, чтобы восстановить равновесие. Она сразу ощетинилась ядовитыми шипами. Если бы я схватился за неё своей живой рукой, а не аугметической, то я бы быстро очутился на пути к чертовой могиле.

Я оторвал ветку от её воздушных корней и перехватил подобно кнуту, но вновь моя цель была совсем не там, где я думал, что она находиться.

— Ваши люди не здесь, полковник, — сказал Кайденс. — Вы были слишком самонадеянными и ушли слишком далеко от них. Они не услышат ваши крики.

И внезапно он выбросил вперед руки — и хотя он не был достаточно близко, чтобы коснуться меня, я почувствовал, будто меня ударили. Невероятный удар поразил меня, и Кайденс был достаточно быстр, чтобы получить преимущество. Последовало еще больше ударов — один, два, три раза по голове, один в живот. Меня отбросило в колючий куст, и я повис на его тонких ветвях. Тысяча крошечных насекомых накинулась, чтобы нажраться моей крови.

— Хочешь услышать мой крик, малыш? — крикнул я, рывком освобождаясь от цепких ветвей. — Как насчет того, чтобы вытащить чертиков из моей головы? Перестань заставлять меня видеть вещи, которых нет, и которые стоят передо мной как… как… ты сейчас.

Кайденс лишь улыбнулся. Он снова шевельнул рукой, и моя левая нога сломалась. Я чуть не задохнулся от боли, но не показал этого, отказав ему в удовольствии. Сжав зубы, я перенес свой вес на правую ногу, и продолжил двигаться к нему.

— Я не просил об этой бойне, — сказал Кайденс. — Я был доволен своим крошечным владением, и горсткой последователей, которые хотели что-то делать для меня. В течение многих столетий мы скрывались от внешнего мира. До тех пор, пока вы, по прихоти жестокой судьбы, не наткнулись на наше надежное убежище.

Я ткнул в него ножом. И снова промахнулся — он был слишком быстрым, чтобы даже засечь его.

— Твои последователи были мутантами. Извращенные безумцы. И ты обманом заставил меня есть с ними. Ты заставил меня думать… Ты заставили меня видеть моих собственных людей как…

Я зарычал от обиды, мой гнев взял надо мной верх. Я широко рубанул ножом, надеясь достать мою цель, где бы он ни был. Лезвие просвистело в пустом воздухе, и внезапно он оказался позади меня.

— Я знал, что, как только вы найдете нас, то придут еще больше вашего вида, — сказал он. — Я не мог затуманить сразу очень много разумов. Я надеялся, что будет достаточно заставить лишь вас видеть моих последователей друзьями, а ваших товарищей теми, кого вы больше всего ненавидите.

— Но ты не взял в расчет меня.

— Нет. Нет, не взял. Но за всё, что вы сделали мне той ночью, полковник Стракен, вы заплатите своей жизнью.

Он сделал резкое хлещущие движение рукой, и моя нога снова сломалась. Щелчок пальцами, и моё левое плечо вывихнуто. Кайденс вытянул правую руку, сформировал пальцы в подобие когтя, покрутил запястьем, и что-то закрутилось во мне.

Меня скрутило от боли, нечем было дышать, но я решил сократить разрыв между мной и моим мучителем, даже если для этого я должен был бы ползти на руках и коленях:

— Думаешь, что сможешь прикончить меня? Хорошо… удачи, малец. Лучшие монстры, чем ты…

Я чувствовал как ломаются мои ребра, одно за другим. Моя аугметическая рука трещала и шипела, превратившись в мертвый груз, висящий на моем плече. Я лежал на земле джунглей, не понимая, как я там оказался. На моих глазах были слезы, а в горле кровь. И пробившись сквозь туман черных и красных пятен, я увидел, как Кайденс ударил кулаком, и почувствовал, словно он пробил справа мою грудь и сдавил мое чертово сердце.

И тут случилось кое-что удивительное.

Я почувствовал тепло восходящего солнца, увидел первый его луч, проникший под купол джунглей надо мной. И там, где красные лучи коснулись моего противника, они показали его настоящее обличие, так же, как пламя огня в деревне.

Кайденс Лунный Блеск — мальчик в белой одежде — исчез. Но в нескольких шагах позади него, выявленный солнечным светом, вихрился ужас.

Я не мог видеть всего монстра. Части его все еще были скрыты от меня в тени. Но я мог разглядеть грубую фиолетовую шкуру, шесть конечностей, которые, возможно, были рукам или ногами, и зияющую, слюнявую пасть, которая, казалось, занимала всю огромную голову монстра — или демона.

Я мог разглядеть единственный красный глаз, громоздящийся над огромной пастью. И он уставился на меня, поскольку понял, что я увидел его при ярком свете.

Поскольку мой Катачанский Клык лег в здоровую руку.

Поскольку он полетел прямо в эту большую, яркую цель.

Это был бросок всей жизни. Мой клинок ударил точно в глаз демона, проникая в его черный зрачок. Он вошел по рукоятку. И демон, который был Кайденсом Лунным Блеском, секунду смотрел на меня, с выражением, которое я бы назвал удивлением.

А затем он взорвался ливнем фиолетового пепла.

Я не знаю, сколько часов я пролежал лицом вниз там, в джунглях.

Я не мог поднять головы, не мог шевельнуть ногами без боли в сломанных костях. Мои внутренности были словно желе, и большая часть моей аугметики была сломана. Я умирал.

И если я не смогу в скором времени уползти, то много хищников, собравшихся, как я знал, в густом кустарнике, с готовностью и нетерпением жаждали помочь в моем последнем пути.

Я не волновался. Я был далек от этого.

Я знал, что мои люди были поблизости. Я знал, что они не прекратят искать меня. И знал, что, независимо от того, что для этого потребуется, они найдут меня. Они отнесут меня к хирургам, так же, как они делали это сто раз прежде.

Я мог им доверять.

И когда я услышал их отдаленные шаги, я еще был в состоянии улыбаться.

Джон Френч

ПРЕСЛЕДУЕМЫЙ

Фаддей моргнул, и мир с воплем исчез. Слепая тьма окружала его, заключая в грёзы о боли. Потом свет и ощущения нахлынули раскалённым потоком: белая комната, широкое лицо, глаза сверкают красным в тёмной пещере капюшона, землю раскалывают пылающие трещины, мокро от слёз, подобный красной буре гнев, рука с кольцами, а потом тьма и безмолвие.

Фаддей вновь моргнул и встретился взглядом с врагом. Чёрные глаза блестели на тупой лысой голове, на коже выжжены зазубренные узоры. Тело — тяжёлая груда твёрдых мускулов, покрытых потускневшей бронёй и обтянутых охряной спецодеждой. Голова склонена на бок, словно Фаддей замолчал на полуслове, и человек ждёт окончания. Ржавый металл покрывал стены, на освещённой болезненным жёлтым светом люмосфер поверхности которых были выцарапаны гибельные руны. Воздух пах кровью, потом и свежим мясом. Каждая деталь говорила Фаддею, что он стоит в логове врага, прямо перед ним.

Человек нахмурился и начал двигать губами, чтобы задать вопрос. И Фаддей ударил его кулаком в горло. Враг издал сдавленный крик, пошатнулся, ударился о перемазанную сажей стену и с рёвом бросился вперёд, пытаясь сбить его с ног. За миг перед ударом Фаддей крутанулся, схватил его за шею обеими руками и дёрнул, чувствуя, как громила проскальзывает мимо. С громким треском тело рухнуло на металлический пол и затихло.

Дрожащий от адреналина Фаддей глядел на труп у своих ног. Кожу мертвеца покрывали извилистые узоры татуировок и восьмиконечные выжженные клейма. Он посмотрел на свои руки. Пальцы и ладони обвивали татуировки: знаки погибели и богохульства, такие же, как и на руках человека, которого он только что убил. Фаддей провёл руками по телу, чувствуя шрамы на лице и лбу, кованый металл нагрудника и на поясе клинки с зубьями как у пилы. Паника охватила Фаддея, но он пытался взять себя в руки. Кто я? Внутри разума словно отворилась закрытая дверь, и воспоминания вернулись: он слуга Империума, сражающийся на войне теней и лжи. Осознание было похоже на прикосновение к голове холодной руки, оно успокаивало, уносило сомнения прочь. Фаддей знал, где он, и что он должен делать: он в самом сердце вражеской территории, далеко от помощи. Ему нужно найти вокс-передатчик, сообщить имперским войскам координаты точки эвакуации и добраться туда любой ценой. Но за этой важной потребностью крылось нечто ещё, нечто, что он никак не мог ухватить, нечто, скрывающееся в лабиринте его разума.

— Потерянный в земле проклятых, — прошептал Фаддей и побежал. Он мчался по узким туннелям, ныряя в тени, когда кто-то шёл мимо. Он видел, как извивались на их коже шрамы, слышал жестокий язык, на котором они переговаривались друг с другом. Отовсюду доносилось шипение и стук, когда кондиционеры перемещали зловонный воздух.

Добравшись до зала связи, Фаддей вытянул из ножен длинный зазубренный нож и стучал, пока не открыли. Из двери выглянул рядовой отступник в тёмной спецодежде: лицо скрыто за фабричной маской, лишь покрасневшие расширившиеся глаза видны сквозь грязное стекло. Фаддей слышал, как из комнаты доносится статика и искажённые звуки. Она была маленькой, пропахшей потом и озоном, вдоль стен тянулись консоли, а свет экранов пульсировал в такт звукам громкоговорителей. Всё словно замерло на один удар сердца.

Первым движением Фаддея стал косой удар ножом, который попал в шею отступника и рассёк её до кости. Что-то красное и тёплое забрызгало его лицо. Человек упал, и тёмная кровь ключом забила на пол. И в миг удара Фаддей шагнул вперёд. Его переполняли ужас и ярость: он чувствовал тяжесть в животе и медный привкус во рту. Он кричал. Долговязый человек с лицом как у иссохшего трупа вскочил с пистолетом в руках. Фаддей услышал треск и ощутил, как выстрелом опалило его висок. Он ушёл с линии огня, взмахнул ножом и вонзил его в шею человека. Умирая, еретик забился в судорогах, и Фаддей вырвал клинок в густом фонтане крови.

Он стоял в растекающейся луже и тяжело дышал, пока гнев затихал, а на его место возвращался страх. Шатаясь, Фаддей подошёл к консоли и осмотрел оборудование, в его разуме замелькали частоты и шифры. Руки двигались вдоль рычагов управления словно сами по себе, посылая координаты Падшего Шпиля в ничейных землях далеко от подземной крепости, где сейчас стоял Фаддей.

Он подобрал лазерный пистолет еретика и взял с трупов энергоэлементы. Фаддея тошнило от извилистых знаков и восьмиконечных звёзд, что были вырезаны на коже отступников. Он подумал о захлестнувшем его убийственном гневе: этот порыв казался чужим, словно кто-то прикасался к нему под кожей. От этого Фаддей чувствовал себя порченым, нечистым, словно знаки на его собственном теле были шрамами на душе. Он выбросил мысли из головы и вновь вскочил на ноги. Фаддей был уверен в одном: если он хочет жить, то нужно добраться до Падшего Шпиля. Он вышел из комнаты, закрыл дверь и побежал.

Из самой высокой башни твердыни имперского штаба полковник Августин Тарл взирал на разрушенный мир. Уже был закат, но небо всё ещё было мрачным и тёмно-коричневым, как грязный саван. Когда-то он смотрел отсюда на вереницу ульев, чьи стены вздымались к кобальтовым небесам подобно бронированным горам. Но от этих городов сейсмические заряды и плазменные боеголовки оставили лишь пепел и обломки, что словно замёрзшее море тянулись до самого горизонта: гребни волн из истерзанного металла, полные удлиняющихся теней впадины. Они назывались Пустошами Убийц — обширные ничейные земли в войне между Империумом и силами Хаоса на Хранксе.

— Любуетесь ценою спеси, полковник? — голос инквизитора Саргона раздался позади Тарла, который тотчас же обернулся и резко отсалютовал. Августин был высоким человеком с широким лицом, яркими голубыми глазами и сильной челюстью. Это было лицо, полное уверенности, лицо, внушающее доверие. Облачённый в блестящую красную броню инквизиционного штурмовика, Тарл стоял навытяжку, пока инквизитор шёл к нему.

— Вольно, полковник, — сказал Саргон. Он был ниже Тарла, широкоплечий и с большим рябым лицом. Бронзовый пластинчатый доспех блестел под тяжёлой тёмно-фиолетовой мантией.

Августин пытался устроиться удобнее, пока инквизитор подходил, чтобы встать рядом — сложно расслабиться в присутствии человека, наделённого властью убивать миллиарды одним словом.

— Милорд, вы меня вызывали, — начал Тарл.

— Да, вызывал. Я дам тебе задание, которое будет самым важным за всю твою службу, — голос Саргона был рокочущим словно лавина басом. Августин пытался выглядеть бесстрастно, но чувствовал дрожь предвкушения, — я доверяю твоей природе и способностям. И Империум тоже.

— Милорд, я понимаю, — сказал Тарл.

Инквизитор скривил губы, словно это была шутка.

— Ещё нет, полковник, но скоро поймёте, — Саргон склонился с парапета башни, пристально глядя на темнеющий мир красными бионическими глазами из-под глубокого капюшона.

— Час назад мы получили сигнал по давно неиспользуемой частоте, — усыпанная кольцами рука появилась из рукава мантии инквизитора и протянула обрамлённый медью инфопланшет Тарлу, который окинул взглядом содержание.

— Набор координат в Пустошах Убийц и одно только слово: Фаддей? — полковник посмотрел на Саргона.

— Ты должен направиться туда на штурмовом транспорте. Лично выберите отделение штурмовиков и возьмите с собой, — инквизитор отвернулся от парапета, чтобы посмотреть на Тарла. — Там ты найдёшь и заберёшь человека на моей службе.

Полковник вновь посмотрел на информацию о сигнале, отображённую зелёными блестящими символами на планшете.

— Анализ показаний указывает, что сигнал пришёл из зоны крепости отступников, возможно, передавался через вражеское оборудование.

— Да, сигнал пришёл из твердыни врага.

— Это не западня, не приманка?

— Нет. Это победа, — инквизитор улыбнулся, видя непонимание на лице Августина.

— Тарл, как долго мы здесь сражаемся?

— По крайней мере, десятилетие, милорд.

— Слишком долго, и цена слишком высока, — инквизитор махнул в сторону земли под башней. Тарл понимал, что это значит: он был здесь, когда Империум сравнял ульи с землёй в надежде подавить мятеж. Но под руководством Альфа-легиона отступники подготовились и окопались под землёй в укреплённом комплексе, который назвали Ямой Гидры. Они устояли и продолжали жить, пока Империум выжигал собственную плоть, пытаясь остановить начавшееся распространение заразы. Если Хранкс падёт, то Альфа-легион получит возможность распространить порчу на другие сектора и погубить иные миры. Империум попал на крючок: врагу нельзя уступить, но и уничтожить его невозможно.

— Милорд, и этот человек необходим для победы в войне?

— В наши войска проникли агенты Альфа-легиона. Среди нас притаились змеи, что убивают нас тысячами укусов. Как много операций и прорывов провалились или были отбиты? И они крепнут, лишая нас сил, — Саргон обернулся, положил руку на плечо Августина и посмотрел ему прямо в глаза. — Человек, которого ты должен забрать, является слугой Империума, который просочился в ряды отступников и прятался среди них несколько лет.

Августин позволил шоку отразиться на своём лице.

— Такое возможно?

— Его личность и воспоминания заменили искусственным образом, чтобы он не мог выдать себя, — инквизитор убрал руку, глядя мимо Тарла. — Фаддей верит, что он один из них. Он закодирован на спад фальшивой личности и возвращение к нам при определённых обстоятельствах.

— Милорд, при каких обстоятельствах? — спросил полковник, хотя уже подозревал ответ.

Инквизитор улыбнулся, сверкнув посеребренными зубами. — Он закодирован вернуться к нам, когда узнает личности агентов Альфа-легиона, которые проникли в наши войска.

Наступила ночь, когда Фаддей услышал за спиной вой охотников. Он поднялся до резкой, высокой ноты, сливаясь с откликами и эхом в хор, что призывал Фаддея к забвению. Он знал, что побег не останется незамеченным, и потому на поверхности бежал изо всех сил, зная, что каждый шаг, каждый миг украден у смерти. Он знал, что охотники близко: они учуяли его запах и завыли в предвкушении добычи.

Крики преследователей стихли, когда Фаддей, по чьим рукам текла кровь из тысяч порезов, вскарабкался на очередную неровную груду камней. Вдали Падший Шпиль вздымался над Пустошами Убийц, словно сломанный наконечник вонзившегося в землю копья бога, словно далёкое обещание безопасности. Он соскользнул по пепельному склону в широкий овраг, чьё дно покрывали обломки и похожие на клинки тени, а в сотне шагов будто тёмное зеркало блестел пруд. Порыв суховея донёс до ноздрей приторный химический запах.

Фаддей начал двигаться по дну оврага, перебегая от укрытия в укрытие, каждым шагом вздымая пепел. А затем до его ушей донёсся тихий как шёпот звук движения. Фаддей обернулся и застыл. По склонам лощины крались высокие, худые существа. Каждый был гуманоидом, но припадал к земле на выгнутых суставчатых ногах и длинных руках, а их мускулы натянулись под бледной кожей. Охотники нашли его. Они были людьми-мутантами, которых отступники специально изменили для охоты в Пустошах Убийц. Твари были слепы и шли на запах, пробуя воздух длинными языками. Фаддей сжал рукоять пистолета. Он мог насчитать, по крайней мере, трёх охотников и знал, что их больше. Они будут быстры. Фаддей смотрел, как один из зверей замер на краю камня, по которому он прошёл несколько секунд назад. Охотник припал к земле, водя из стороны в сторону продолговатой головой, и длинный язык замелькал среди острых как бритва зубов.

Фаддей начал отходить от укрытия, двигая по одной конечности за раз, кровь била в его ушах барабанную дробь. Интересно, слышали ли звери, как бьётся его сердце? Он поднял ногу, чтобы шагнуть вперёд, и камень сдвинулся с тихим звуком. Фаддей замер. Ещё одно существо запрыгнуло на груду булыжников в десяти шагах. Он чувствовал, как пот течёт по лицу. Охотник прыгнул на человека. Позади остальные зарычали и устремились следом. Фаддей вскинул лазерный пистолет и выстрелил. С неестественной скоростью охотник отскочил в сторону, и разряд энергии просвистел в воздухе. Он выстрелил вновь, подняв над землёй горячий фонтан раскалённого песка. Фаддей обернулся и побежал, зная, что ему уже не спастись. Даже если он убьёт нескольких зверей, останутся другие, которые почуяли его запах.

Впереди была неподвижная чёрная поверхность пруда, её химический запах забивал ноздри… Охотники слепые, и если запах исчезнет, то для них исчезнет и Фаддей. Он нырнул и почувствовал, как его поглощает жидкая тьма. Под поверхностью пруда не было слышно ни звука, и Фаддей плотно закрыл глаза и рот. Он чувствовал, как кислота жжёт его кожу, а боль расходиться по груди. На миг Фаддей даже подумал остаться в едких объятьях жидкости навсегда. А что ему терять? Фаддей не помнил почти ничего, кроме нескольких часов, полных ужаса и смертей. А в будущем будут лишь новые страхи, ещё больше крови и дыхания врагов за спиной. Перед глазами застыл образ сгорающего вокруг мира, и Фаддей понял, что видел это, видел, как губительные силы уничтожили нечто очень для него дорогое. Потеря и гнев словно стали свежей раной в душе, из которой потекли обрывки воспоминаний: рука на плече, бронзовое кольцо-аквила, лицо с красными глазами. Фаддей был воином, который шёл среди врагов, в этом была его задача; он был слугой Империума.

Задыхаясь, Фаддей вырвался на поверхность. Он шёл в воде, глядя во тьму и прислушиваясь к каждому звуку. Фаддей добрался до края пруда и выкарабкался на берег, с его тела капала химическая жижа. Она скроет его запах от зверей, ну, так он надеялся. Какое-то время Фаддей лежал на спине и тяжёло дышал, глядя туда, где на фоне унылого чёрного неба сверкал Падший Шпиль. Хрюкнув от натуги, Фаддей поднялся на ноги и тяжело зашагал во тьму, заставляя себя идти, пока не оказался в тени шпиля, и тут силы покинули его. Изнурённый агент нашёл вход в широкую трубу и вполз внутрь. Согнувшись и дрожа во тьме, Фаддей заснул. Его сон тревожили образы горящих миров и широкого лица с красными глазами.

"Валькирия" неслась над омрачённой равниной к Падшему Шпилю. Горбатый фюзеляж и крылья были матового угольно-чёрного цвета, нарушенного схемой ночного камуфляжа — неровной решёткой чёрных линий. В кабине и пассажирском отсеке было темно, все экраны и дисплеи выключили, пилот вёл машину на ночном видении и инстинкте. Сквозь открытую боковую дверь полковник Трал сквозь собственный прибор ночного видения наблюдал, как внизу проносится ярко-зелёная земля. Августин слышал, как позади в пассажирском отсеке отделение штурмовиков тихо проверяет снаряжение и ест рационы. Каждый надел приборы ночного видения и теперь коротал время обыденными делами, чтобы оставаться собранным. Даже для таких закалённых годами войны людей время перед операцией было битвой со скукой и страхом.

— Голодны, полковник? — раздался позади голос. Это был Кулг, сержант отделения, ухмыляющийся громила и один из лучших солдат Августина.

Тарл обернулся и заглянул в пассажирский отсек, ночное видение показывало, что штурмовики, похожие в своей чёрной броне на статуи из обсидиана, сидят на лётных скамьях. У каждого было плотно пристёгнутое к груди адское ружьё и громоздкий гравишют за спиной. Клуг протягивал затянутый в фольгу батончик.

— Полевые рационы? — Тарл взял батончик и откусил. Сержант ухмыльнулся.

— Спасибо, — скривившись, сказал Тарл — вкус у рационов был отвратительным. — Ты так добр, что что-то мне оставил.

Сержант усмехнулся, блеснув зубами в зелёном ночном видении. Тарл ухмыльнулся в ответ. Для обычных людей Кулг и его отделение были хладнокровными убийцами, но у Августина была смесь компетентности и здорового юмора, отчего такие парни его ценили и доверяли.

— Если у тебя теперь найдётся фляга горячего кофеина, то я просто забуду о вкусе.

— Вот, сэр, — сержант улыбнулся и передал Тарлу маленькую металлическую фляжку.

— Спасибо, — сказал полковник, потягивая горячую жидкость, и подумал, что пора бы им сообщить.

— Слушайте, — начал Августин, повысив голос, чтобы его было слышно сквозь гул двигателей. — Вы знаете инструкцию: высаживаемся, используя гравишюты, занимаем периметр, берём под стражу цель, и "Валькирия" уносит нас.

Он дождался согласных кивков. — Цель будет выглядеть как один из врагов, отступник во всём, — Тарл сделал паузу. — Крайне важно обеспечить его безопасность.

— Сэр, нам понятен план, — ответил Кулг.

— Не забывай, что Альфа-легион уже использовал ведьм, метаморфов, даже перебежчиков.

Неровные кивки: каждый уже видел фокусы и обманы, используемые служителями Тёмных Богов. — Не предпринимать ничего, пока мы не будем в нём уверены. Будьте готовы действовать, если это ловушка, и ждите моего подтверждения личности цели, — полковник посмотрел на каждого. — Понятно?

Все ответили кратким ‘сэр’. Тарл кивнул и отвернулся, чтобы вновь выглянуть из бортового люка. Светлело. Пилот и оружейный офицер уже получили особые приказы и были наготове, если потребуется. Августин отхлебнул из фляги и подумал о человеке во тьме, который бежит к нему, неся величайшую тайну.

Фаддея разбудил шёпот. Он не слышал, кто говорил, и поэтому лежал неподвижно и слушал. Серый свет сочился в устье трубы, где агент дрожал от утреннего мороза. Его поле зрения было ограничено круглым куском грязного серого неба, рассечённого неясным силуэтом Падшего Шпиля. Голоса приближались, Фаддей уже мог расслышать, как почти неслышно трётся ткань о перевязь и тихо лязгает оружие. Кто бы это ни был, они намеренно двигались медленно: искали, охотились. Фаддей молился, чтобы они не стали проверять трубу.

В шаге от него что-то хрустнуло под сапогом. Адреналин начал растекаться по холодным мускулам, от инстинктов загнанного зверя во рту стало сухо, а внутренности скрутило. Стараясь медленно дышать, Фаддей протянул руку к ножу. В его сознании мелькали воспоминания: улыбающееся лицо, яркая белая комната, мир умирает вокруг. А затем нечто иное поднялось из глубин разума, словно ухмыляющийся череп, вытащенный из ямы на бойне. Гнев захлестнул мысли: он не добыча, чтобы лечь на землю и позволить выпотрошить себя, а хищник. Рука сомкнулась на рукояти ножа, и красное облако растеклось по разуму, словно кровь в воде.

Фигура заслонила свет у входа в трубу, сутулый силуэт, ствол лазерного ружья направлен во мрак. В теле и разуме Фаддея бурлил циклон гнева, по поверхности которого проносились вспышки боли и чёрные кольца ненависти. Он хотел крови, жаждал ощутить её тепло на руках, увидеть, как жизнь покидает глаза жертвы. Фигура была лишь в трёх шагах, её широкие глаза не видели смерти, что поджидала во тьме. Мускулы Фаддея напряглись наготове к смертельному рывку.

Откуда-то из-за пределов видимости донёсся треск помех, а затем приглушённый голос заговорил на резком Имперском Готике из вокс-передатчика. Человек перед Фаддеем дёрнулся от этого звука и отошёл на свет, и тогда агент разглядел на его шлеме грязную бронзовую аквилу. Он вспомнил бронзовое кольцо-аквилу и смотрящие на него красные глаза. Гнев отхлынул, оставив Фаддея дрожать во тьме. Он был служителем Империума, не зверем, но на миг словно стал кем-то другим, кем-то чудовищным. Чтобы проскользнуть в ряды отступников, Фаддей стал одним из них, и в нём осталось нечто от той, иной личности. Ему казалось, что он слышит её шёпот, рассказывающий тайны. Фаддей подумал, что проклятый всё ещё сидит в нём.

— Трон, нет! — раздался голос, достаточно громкий, чтобы его услышал Фаддей.

— Серж, в чём дело? — спросил мужчина, которого агент мог видеть. Он выглядел молодым, зелёная форма вымазана пеплом, глаза покраснели от дней усталости и страха. Это был дальний патруль, небольшое подразделение, которое глубоко забралось в Пустоши Убийц, полагаясь лишь на лазерные ружья и крепкие нервы.

Фаддей подумал было выйти из укрытия — он же слуга Империума, как и они, они помогут. Но что же они увидят, когда он выйдет из теней? Человека, облачённого в шипастый доспех и тёмную ткань, с запёкшейся кровью на руках и изуродованным злыми рунами лицом. Они примут его за врага, хищника вроде тех, кто забирает их товарищей и преследует в кошмарах. Примут его за отступника, и как же он сможет переубедить их?

— Мы немедленно уходим, — заговорил невидимка резким тоном. При этих словах земля задрожала.

— Погоди, что… — спросил ещё один невидимый солдат и осёкся, а подобный ударам огромных барабанов звук становился всё громче и громче.

— Бежим! — теперь Фаддей слышал в голосе не просто страх, а ужас. Воздух содрогнулся с рёвом, подобным раскату грома. Человек у входа уставился на небо и побежал. Фаддей, подползший к концу трубы, посмотрел наверх и понял причину. К нему неслась волна пламени, а над ней пылали небеса.

"Валькирия" содрогалась, когда вокруг в воздух вздымались чёрные колонны дыма. Смотря вниз из бортового люка штурмового транспорта, Тарл видел, как поток огня катится по Пустошам Убийц к Падшему Шпилю. В раскалённом как топка воздухе пахло жжёным маслом, а земля словно шла рябью под артиллерийским огнём. Отступники закопали свою артиллерию, и теперь подняли её к скрытым огневым точкам на окраинах пустошей. Там были сотни пушек, и все они стреляли: ритмичный хор войны, что стирает с лица земли всё живое. Силы Хаоса выжигали землю, чтобы убить одного бегущего предателя. Или, подумал Тарл, загнать добычу в пасть охотника.

— Проведи нас над вершиной! — крикнул Тарл. Падший Шпиль неясно вырисовывался в облаках пыли и дыма. Это был высокий как титан почерневший кусок металла, выступающий из земли под углом. На вершине находилась площадка не более чем двадцать шагов в поперечнике. Когда-то это было пиком ныне мёртвого улья, и когда он горел, шпиль упал и вонзился прямо в развалины внизу. Теперь же он торчал из широкой груды обломков, словно меч из спины мертвеца. Это было место, координаты которого передал лазутчик, Фаддей, место, куда за ним отправил Августина инквизитор.

Тарл встал, держась за перекладину, которая тянулась вдоль центра пассажирского отсека "Валькирии". На нём был красный панцирь штурмовика, а с шеи свисала не пристёгнутая дыхательная маска. Отделение было уже на ногах, лица скрыты шлемами с глазами как у насекомых, чёрная броня блестит. Разряд статики прошёл по коже полковника, когда он активировал свой гравиранец.

— Точка извлечения в двадцати километрах, — сказал пилот. Тарл кивнул сержанту.

— Стройся! — крикнул Кулг, и штурмовики выстроились в две линии лицом к закрытому заднему люку, плечи соприкасаются, левые руки держат зажимы в потолке. Сержант показал Тарлу большой палец.

— Открыть задний люк и приготовиться к прыжку, — сказал Августин в горловой микропередатчик. Пилот сжато ответил, и с шипением поршней задний люк разошёлся, открыв землю и небо, что проносились позади "Валькирии" так быстро, что были почти невидны.

— Прыгаем по моему приказу, — сказал полковник, и закрепил противогаз.

— Смерть и честь! — крикнул Кулг, и штурмовики эхом повторили его слова.

— За Императора, — добавил Тарл, но его слова унёс рёв ветра.

Фаддей бежал, а огненная буря мчалась за ним. Вокруг мелькали белые от жара искры, а пот тёк по вымазанному сажей лицу. Агент не знал, где гвардейцы, его единственным порывом было бежать, добраться до убежища. Огненный поток надвигался раскалённой стеной, которая текла по грудам и впадинам среди обломков, с рёвом всасывая воздух. Она была в пятидесяти шагах позади, и Фаддей чувствовал, как жар опаляет его открытую кожу. Над ним чёрное копьё Падшего Шпиля пронзало небо. Оно было так близко, что агент видел торчащие из боков гнутые балки. Безопасность была так близка, но огненный поток следовал за Фаддеем по пятам.

Он услышал сквозь рёв пламени вой, когда в задымлённом воздухе появились длинные, худые силуэты охотников, плевавших на опасность теперь, когда они нашли добычу. Их бледные тела казались чёрными на фоне огня, и здесь были десятки зверей, их кожа была опалена и вздулась, но клыкастые пасти широко раскрыты от радости. Фаддей не мог обернуться, не мог сражаться, ему оставалось только бежать. Казалось, что лёгкие агента горят, а ноги пронзало болью. И вот Фаддей пересёк гребень пепельной дюны, и над ним навис бок Падшего Шпиля. Он вцепился в торчащую перекладину, подтянулся и начал карабкаться без лишних мыслей, лихорадочно ища опору ногами и руками. Он был в десяти шагах над землёй, когда через дюну перевалились охотники. Первый подскочил к основанию шпиля и прыгнул, внезапно появившись среди переплетений балок. С ликующим рыком тварь набросилась на Фаддея, вцепилась когтями ему в ногу. Агент закричал, когда его тело захлестнула боль, но ощутил, что часть его воет, требуя крови. Он пнул другой ногой и почувствовал, как под сапогом треснула кость.

Мутант упал, размахивая руками и хватая ртом воздух. Но остальные уже карабкались, подтягивая себя длинными руками, их когти скребли по металлу. Фаддей посмотрел на вершину улья и взялся за следующую балку. С воем сверхнагретого воздуха огненный поток пересёк дюну и врезался в основание Падшего Шпиля. Те из охотников, что только начали карабкаться, просто испарились, а другие повыше завопили, когда жар опалил их плоть, и рухнули в адское пламя. Те же, что были над огненным потоком, полезли ещё быстрее, протягивая лапы к агенту, охотники ловили языками капли падавшей из его ноги крови.

Застонав от боли, Фаддей вцепился одной рукой в балку над головой, а другой вытащил лазерный пистолет. Извернувшись, чтобы посмотреть вниз, он снял его с предохранителя и зажал спусковой крючок. Сверкающие разряды энергии обрушились на зверей, прожигая мясо и кости. Фаддей продолжал стрелять, пока ячейка не опустела, а пистолет не раскалился в его руке. Агент бросил его и полез дальше, пытаясь не обращать внимания на расходящуюся от разодранной ноги слабость и скрежет, с которым выжившие охотники карабкались за ним.

"Валькирия" резко развернулась, заходя в управляемое падение по спирали к Падшему Шпилю. В пассажирском отсеке пронзительный вой гравишютов пробился сквозь рокочущий бас двигателей. Сквозь открытый люк было видно лишь плоскую вершину шпиля, что поднималась из бурлящего океана пламени.

— Прыгай! — закричал Тарл, и штурмовики выскочили в задымлённый воздух.

Фаддей вскарабкался на плоскую вершину Падшего Шпиля. Он был не шире двадцати шагов в поперечнике, а вокруг были лишь отвесные обрывы и пылающее плато. Агент слышал выкрикиваемые приказы и уголком глаза видел размытые образы. Вокруг высаживались штурмовики в чёрной броне и резко перекатывались с лёгкостью принесённых ветром семян. Они рассредоточились с механической скоростью и чёткостью в поисках целей. Агент пытался встать, но разодранная нога подогнулась, и он растянулся на неровном металле, кровь текла широкими ручьями. Фаддей перекатился на живот, его окружали штурмовики: они пришли за ним, он добрался до точки извлечения, и теперь хранимые тайны достигнут хозяина.

Высокий человек, единственный в красном, присел рядом с агентом, его лицо скрывал противогаз, а в руке снятый с предохранителя болт-пистолет.

— Кто ты? — спросил человек в красном доспехе.

— Я — слуга Империума. Я — Фаддей.

Мужчина склонился ниже и отстегнул противогаз, обнажив гладкое, красивое лицо.

— Ты знаешь, кто я? — его голос был тихим. Фаддей ощутил, как нечто зашептало внутри головы, а кожу словно закололо иголками. Агент чувствовал, что красное облако его другого «я» забилось внутри, словно ощущало и видело нечто, чего не мог видеть он.

— Полковник Тарл, "Валькирия" подлетает. Это цель для эвакуации? — крикнул один из штурмовиков, и в этот миг Фаддей понял. Тарл. Эхо имени разнеслось в его разуме. Полковник Тарл. Имена, лица, детали мелькали перед его внутренним взором, когда внутри черепа открывались тайны. Агент знал этого человека, знал, какое чудовище притаилось под гладкой кожей. Он видел небрежно удерживаемый на боку болт-пистолет, палец на спусковом крючке, лицо без шрамов. Лицо лазутчика Альфа-легиона, лицо врага Империума.

Полковник встретился с ним глазами, увидел во взгляде Фаддея понимание и вскинул болт-пистолет, чтобы выстрелить. Фаддей ударил кулаком в лицо Тарла с силой, достаточной, чтобы ломать кости. Кровь и выбитые зубы разлетелись, а голова Трала откинулась назад. Фаддей вскочил, незамутнённый гнев заслонил боль и усталость.

— Это ловушка! — закричал полковник, сплёвывая кровь и осколки зубов.

Выстрелы адских ружей рассекли воздух там, где только что был агент. Фаддей слышал, как в его разуме зверь заходится воющим смехом у врат воли: он умрёт от рук своих же из-за предателя. Агент резко обернулся, ища взглядом укрытие, но вокруг не было ничего — лишь смерть ждала в стволах адских ружей.

Затем раздался вой, и мутанты запрыгнули на вершину, их голая кожа вздулась от жара пламени, а пасти были широко открыты, когда охотники ворвались в кольцо штурмовиков, размахивая когтями и хватая зубами. Спустя удар сердца вокруг были только смятение и кровопролитие. Солдат рухнул на пол, на него набросился мутант и впился зубами в шею. Жгучий разряд адского ружья ударил охотника в прыжке и прожёг его грудь. Выстреливший штурмовик сменил цель и выстрелил вновь, разряд с шипением пронёсся мимо твари, а затем мутант подобрался на расстояние взмаха когтей. Кровь забрызгала платформу. В руках Фаддея был нож, когда на него кинулся охотник, размахивая когтями перед руками и лицом, с предвкушением убийства в смрадном дыхании. Агент воткнул острие клинка под рёбра твари и ощутил прилив удовольствия, когда она умерла. Болт пролетел над плечом Фаддея и врезался в труп только что убитого им мутанта, выбив фонтан плоти.

Фаддей отшатнулся и оступился, когда ещё один разрывной снаряд пронёсся над его головой. Тарл шёл к агенту, не обращая внимания на резню вокруг, болт-пистолет нацелен, а на лице застыла маска крови и триумфа. Фаддей смотрел в ждущую тьму железного ствола. Кровь капала с кончика ножа, и агент чувствовал, как внутри поднимается красное облако. Фаддей перестал противиться и позволил ему проскользнуть в чувства и конечности. Боль раскалённым ножом впилась в сердце, а перед глазами промчались образы: широкая улыбка, рука, белая комната. Затем всё исчезло, и зверь овладел им.

Фаддей прыгнул на Тарла, нож поднят высоко, а на лице застыл оскал. Болт-пистолет полковника выплюнул пламя в пустой воздух, когда Фаддей приземлился и замахнулся, целя в шею. Удар был быстр, но Тарл был ещё быстрее: он крутанулся вокруг себя и впечатал сапог в грудь агента. Треснули кости, и Фаддей пошатнулся, из его лёгких выбило воздух. Тарл навёл болт-пистолет, а агент вцепился в удерживавшую оружие руку полковника, когда он выстрелил. Руки сомкнулись вокруг болт-пистолета, и Фаддей рванул изо всех сил. Пальцы Тарла треснули на спусковом крючке, и агент вырвал у него пистолет. Тарл отшатнулся к краю вершины, прижимая сломанные пальцы к груди, а другой рукой сжал горловой микропередатчик. Фаддей навёл болт-пистолет на Тарла и улыбнулся.

— Сейчас, — сказал полковник.

С рёвом двигателей "Валькирия" взлетела прямо за платформой. Она была так близко, что Фаддей видел, как палец пилота завис над кнопкой стрельбы. Мультилазерный огонь градом обрушился на вершину, испепеляя без разбору мутантов и штурмовиков. Фаддей перекатился, когда вокруг расплавилась поверхность. Тарл был на ногах, когда "Валькирия" повернулась открытым бортовым люком. Он прыгнул и с грохотом упал на пол пассажирского отсека. Фаддей перекатился и помчался к "Валькирии". Агент видел, как на него поражённо смотрит пилот. Он добежал до края и прыгнул, ударившись о край бортового люка, ноги повисли в воздухе, а свободной рукой он отчаянно пытался удержаться. Когда агент влез внутрь, Тарл набросился на него и ударил по голове с ноги. От удара Фаддея отбросило к металлической стене в передней части отсека, болт-пистолет выскользнул из рук. Полковник подскочил к нему, вцепившись в глотку. Фаддей видел, как пистолет скользит по полу к открытому люку. Вершина Падшего Шпиля неясно вырисовывалась в просвете, пока "Валькирия" пикировала и взлетала. Фаддей ударил лбом в лицо Тарла, присел, схватил болт-пистолет и вскинул для выстрела. На запястье агента сомкнулась здоровая рука Тарла, и фальшивый полковник зарычал от натуги, направляя прицел пистолета вверх. Фаддей чувствовал, как его покидают силы, как утекает смертельный гнев. Он посмотрел в лицо Тарла и спустил курок.

Болт пробил крышу пассажирского отсека, ударил в двигатель и взорвался. "Валькирия" закружилась, оставляя след из обломков и чёрного дыма. Полковник отлетел вдоль отсека, когда накренился пол, размахивая руками, чтобы удержать Фаддея. За открытым люком вращалась вершина Падшего Шпиля, когда агент вырвался из рук Тарла, шатаясь, подошёл к двери и прыгнул. Он рухнул на залитый кровью опалённый металл, когда на месте "Валькирии" возникло черное неровное облако, и обломки начали падать на шпиль в каскаде пламени.

Фаддей открыл глаза и моргнул от яркого света. Он сидел в кресле в белой комнате, тело покрывала свободная накидка. Раны затянулись, чистые перевязи покрывали обожжённую кожу, а напротив было пустое кресло. В гладкой белой стене открылась дверь, и внутрь шагнул мужчина в мантии глубокого тёмно-пурпурного цвета на бронзовом доспехе.

— Хорошо, ты снова с нами, — сказал он, садясь в пустое кресло.

— Где я? — спросил Фаддей.

— Ты не узнаешь это? — агент огляделся. Это была яркая белая комната. Он резко обернулся к сидевшему напротив человеку. И увидел широкое лицо, с которого на него смотрели красные линзы бионических глаз.

— Ты…

— Да, — сказал инквизитор.

— Значит, я сделал это, — с облегчением выдохнул Фаддей.

— Да, пусть нам и пришлось выкапывать тебя из обломков. Прыжок на шпиль спас тебе жизнь. Фаддей подумал о кружащей "Валькирии", огненном шаре и падении, вершина шпиля приближалась, чтобы встретить его жёстким поцелуем.

— Так… — начал агент. Облегчение сменилось смятением — он помнил, что что-то должен дать этому человеку, но не помнил что.

— Я уже получил и использовал доставленную тобой информацию. Я изъял её из твоего разума, пока ты был без сознания, — инквизитор улыбнулся, но из-за пламенного красного взора это выглядело гротескно. — И спасибо, что разобрался с полковником Тарлом. У меня были подозрения, и ты принёс не только подтверждение, но и решение.

— Чего? — Фаддей хмуро посмотрел на инквизитора.

— Ах да, ты же не помнишь. Прости, я должен быть уверен.

— О чём ты говоришь?

Инквизитор просто улыбался. Фаддей чувствовал, что внутри нарастает гнев. Он помнил, что сделал ради выживания, но не мог точно вспомнить зачем.

— Скажи мне, — агент почти кричал, вставая из кресла. Нечто шептало на краю его мыслей, умоляя выпустить его.

— Зверь близко, не так ли? — инквизитор не двигался, но Фаддей чувствовал, что вокруг его кожи словно собирается буря. Ощущал, как инквизитор заглядывает внутрь его черепа. — Ты можешь его чувствовать? — Фаддей тяжело опустился обратно в кресло. Агент чувствовал тошноту — он всё ещё был его частью, осколок того отступника, которым он стал на службе инквизитору.

— Почему он…

— Всё ещё часть тебя?

— Да. — Фаддей смотрел, как инквизитор наблюдает за игрой света на металле и драгоценных камнях колец своей руки.

— Что ты помнишь о времени до того, как ты проник к отступникам?

— Немного, — ответил агент. — Обрывки. Я помню лицо, кольцо-аквилу. — Он посмотрел на инквизитора. — Я видел мир, некогда уничтоженный, и это меня…

— Разозлило. Да, должно было. Это всё ещё злит меня.

— Что? — Фаддей с открытым ртом уставился на инквизитора. Тот опустил оглядываемую руку и посмотрел прямо в глаза агента.

— Это не обрывки твоих воспоминаний. Они мои. Фаддей чувствовал, что тонет в собственных разрозненных мыслях и воспоминаниях. Он пытался ухватиться за что-то, что придаст словам инквизитора смысл.

— Я… — начал Фаддей.

— Это избранные мгновения моей жизни, то, что делает меня тем, кто я есть, заставляет ненавидеть врага, быть инквизитором, — он склонился вперёд с гордым взглядом на лице. — Это моё стремление служить: твоя верность Империуму, все императивы, которые вернули тебя ко мне, мои. Они все мои. Я дал их тебе. Я вставил их в тебя.

— Но я, — осёкся Фаддей, подумав, что чувствует, как его второе «я» завыло от веселья.

— Фаддей, лучшими лазутчиками становятся настоящие отступники, — голос инквизитора был тихим шёпотом жреца, который рассказывает тайну над ухом умирающего человека. — Зачем мне заставлять верного имперского слугу верить, что он солдат Хаоса? Зачем? Зачем, если я могу взять солдата Хаоса и переделать его под свои нужды?

— Но я… я был… — выдавил Фаддей.

— Нет, ты не был. Ты отступник, Фаддей. Заключённый в тебе зверь — не останки ложной жизни. Это ты, скованный моей ложью.

Инквизитор встал. Фаддей полными слёз глазами смотрел, как он протягивает руку. Покрытые кольцами холодные пальцы прикоснулись к лысой голове. Фаддей ощутил, как наэлектризовывается воздух, словно в штормовом небе. Инквизитор, его хозяин, посмотрел на своего слугу и заговорил голосом, что эхом отражался в голове. — Ты много раз служил Империуму, и послужишь вновь.

Тьма с воплем поглотила его.

Фаддей очнулся среди мертвецов. В его руке был нож, на клинке — кровь.

Он посмотрел на трупы вокруг, на чьих тёмных балахонах были выплетены искажённые руны.

Он взглянул на свои руки и увидел на коже зазубренные шрамы и извилистые узоры.

Он был один среди проклятых.

Он вспомнил белую комнату, человека с широким лицом и красные глаза.

Он должен был вернуться к своим имперским хозяевам.

И он побежал.

Роб Сандерс

ЖЕЛЕЗО ВНУТРИ

Железо внутри. Железо снаружи. Железо везде. Галактика пронизана его холодными обещаниями. Известно ли вам, что Святая Терра состоит в основном из железа? Наш родной мир, Олимпия, тоже. Большинство обитаемых планет и лун тоже. Истина заключается в том, что мы — Империум Железа. Умирающие звезды сжигают свои железные сердца, а в это самое время тяжелые металлические ядра зарождающихся миров генерируют поля, защищающие жизнь — порой человеческую — от губительного сияния звездных старцев.

Империи — не просто завоеванные земли. Всякий Железный Воин знает об этом. Это сердца, бьющиеся ради общей цели, в унисон стучащие в пустоте. Это кровь, пролитая нашими Легионес Астартес, алая благодаря железу и в знак непокорности. Это железо внутри, и мы чувствуем его металлический привкус, когда вражеский клинок или пуля настигают нас. Тогда железо внутри становится железом снаружи, как это было в тот день, который стал первым днем Великой Осады Малого Дамантина…

Кузнец Войны вышел на наблюдательную платформу. Он был в силовом доспехе, и толстая решетка застонала под его тяжелыми шагами. Керамитовые плечи Железного Воина поникли под грузом ответственности, словно на них давила тяжесть намного большая, чем вес доспеха третьей модели. Он прошагал по платформе с решительностью полубога, но то, как его шипованные латные перчатки ухватились за внешний поручень, свидетельствовало, что он мог и не пройти этого расстояния. Великан был вынужден остановиться.

Хриплый кашель вырвался из глубин его бронированной груди, вздымавшейся и опадавшей в такт мучительному, неровному дыханию. Часовые Имперской Армии из Ангелойского девятого охранного полка адамантифрактов наблюдали за мучениями Кузнеца Войны, не зная, что делать. Один из них даже вышел из строя и приблизился, опустив дуло тяжелого карабина и протягивая руку в чешуйчатой перчатке.

— Милорд, — начал солдат в маске, — могу ли я послать за вашим апотекарием или, быть может, Железным Палатином…

Лорд Барабас Дантиох остановил адамантифракта, тоже выставив перед собой руку в перчатке. Пока Кузнец Войны боролся с приступом кашля и судорогами, от бронированной пятерни оттопыренным остался лишь один палец.

Потом, даже не глядя на солдата, огромный Легионес Астартес выдавил:

— Отставить, охранитель!

Солдат отошел, и легкий ветерок шевельнул истрепанный плащ Железного Воина, ткань которого представляла собой мозаику из черных и желтых шевронов. Под плащом скрывалось величественное великолепие силового доспеха. На тускло поблескивавшем нагруднике со знаком его легиона виднелись следы ржавчины и преждевременного износа, из-за которых доспех отливал сепией. Воин был без шлема. Лицо скрывала железная маска, которую он выковал сам. Лицевая часть маски являлась настоящим произведением искусства, воплощением знака легиона — знака железной маски, украшавшего наплечник. На железном «лице» лорда Дантиоха с решетчатыми отверстиями для рта и мрачных черных глаз застыло угрюмое выражение и одновременно суровая решимость.

В аркадах и на парапетных стенах шептались, что Кузнец Войны надел еще раскаленную маску, едва вынутую из горна, и молотом придал ей форму прямо на себе, а потом погрузил голову вместе с железом в ледяную воду и кованый металл навсегда застыл вокруг его угрюмого лица.

Схватившись за поручень и опустив могучие плечи, Дантиох поднял глаза-прорези и жадно упивался безумной гениальностью своего творения. Шаденхольд — неприступная крепость, уникальная и смертельно опасная, получившая свое имя в честь тех мук, которые на глазах у Дантиоха и его Железных Воинов испытал бы враг, имевший глупость напасть на нее. В процессе приведения к Согласию, как часть стратегии Императора и по его священному указу, в тысячах миров соорудили множество бастионов и цитаделей, чтобы авторы Великого крестового похода могли следить оттуда за новыми владениями и подданными бесконечно расширяющегося Империума. Многие из этих галактических редутов, замков и фортов спроектировали и построили Железные Воины, братья Дантиоха: Четвертый легион не знал себе равных в искусстве ведения осадной войны, обороны крепостей и их осады. Однако ничего подобного Шаденхольду Галактика не знала — в этом Дантиох был уверен.

Бледные губы командира Железных Воинов бормотали под маской Нерушимую Литанию:

— Владыка наш, Император! Сделай меня инструментом твоей непреклонности. Там, где тьма беспросветна, ниспошли нашим стенам холодного презрения. Там, где безрассудный враг уязвим, дай нам силы наступать. Там, где поселилось смертельное сомнение, позволь воцариться решимости…

Кузнец Войны одарил Шаденхольд всеми современными фортификационными сооружениями: концентрическими горнверками, бункерами, огневыми мешками, округлыми цитаделями, орудийными площадками и смертоносными башнями. Крепость являлась чудовищным образчиком военного искусства тридцатого тысячелетия. Для Дантиоха, однако, самым главным была дислокация. Без естественных преимуществ в виде материала, высоты и окружения все прочие архитектурные ухищрения казались не более чем бесполезными украшениями. Крепость, построенная в стратегически слабом месте, неизбежно падет, как это выяснили многие собраться Дантиоха из других легионов на ранних этапах приведения к Согласию. Даже у Имперских Кулаков случались неудачи.

Дантиох возненавидел Малый Дамантин с того самого мгновения, как ступил ногой на эти ужасные камни. И в тот же миг почувствовал, что планета тоже его ненавидит. Этот мир будто не желал его присутствия здесь, и тактическая чуткость Кузнеца Войны сразу отреагировала: он мог использовать враждебность окружающей среды Дамантина себе во благо.

Маленький планетоид находился в плотном облаке из вращающихся обломков скал, металла и льда, из-за чего с самого начала казался каким-то недоделанным и опасным. Крейсеры Пятьдесят первой экспедиции, доставившие сюда Кузнеца Войны и его Железных Воинов, с трудом пробрались через это облако. Хотя сила тяжести на планете была приемлемой, а в нижних слоях атмосферы имелся кислород, что делало возможным создание аванпоста, над ее поверхностью свирепствовали ураганные ветры и сверкали молнии, а небо затянули высококоррозийные кислотные тучи. Здесь не было жизни: ничто живое не могло существовать на этой поверхности. Кислотная атмосфера пожирала доспехи и орудия, словно голодный зверь, стремительно сдирая слой за слоем в попытке добраться до плоти и крови Легионес Астартес, укрывшихся внутри. Даже в самых надежных доспехах здесь можно было протянуть не больше нескольких минут.

Единственный способ пробраться вниз — отвесное скоростное пикирование на «Грозовой птице», и то лишь в том случае, если пилот будет достаточно опытен, чтобы пронзить сплошную облачность и попасть в один из узких бездонных карстовых колодцев, испещрявших поверхность камня. Вследствие какой-то ошибки природы на ранних стадиях развития Дамантина кору планеты пронизывали воздушные карманы, полости и огромные открытые пространства: система пещер, ошеломлявшая размерами и запутанностью. В качестве идеального места для своей крепости Дантиох выбрал самый центр этого безумия, в сводчатом подземном пространстве, столь громадном, что формировались даже собственные примитивные погодные условия.

— Железо рождает силу. Сила рождает волю. Воля рождает веру. Вера рождает честь. Честь рождает железо. Такова Нерушимая Литания. Да будет так во веки веков! Dominum imperator ас ferrum aeturnum. Власть Императора и железа вечны.

Железные Воины были не первыми, кто сделал Малый Дамантин своим домом. Под поверхностью скалистого мира кипела жизнь, развившаяся в глубине и во мраке. Единственную реальную угрозу для избранников Императора представляли мегацефалоподы — чудовища, которые бесшумно передвигались по пещерам с помощью извивающихся щупалец и могли протолкнуть свои резиноподобные тела в самые сложные из туннелей, пробивая новые проходы титановыми клювами. В первые годы пребывания на Малом Дамантине Легионес Астартес вели войну на уничтожение с этими существами, казалось, вознамерившимися разрушать все, что Четвертый легион пытался построить.

Когда эти опасные твари были практически истреблены, Дантиох начал возводить величайшее из своих творений — Шаденхольд. Пока Железные Воины сражались с хтоническими чудовищами за господство над планетой, Дантиох заставил своих апотекариев и советников из Адептус Механикус как следует потрудиться над созданием рабочей силы, которая построит его мегакрепость. Лаборатории Железных Воинов усовершенствовали генетическую разновидность рабов-воинов, известных как Сыны Дантиоха. Хотя лицо Кузнеца Войны много лет скрывалось под бесстрастным железом маски, черты его ясно угадывались в ужасных лицах гигантов, построивших Шаденхольд.

Будучи выше и мощнее космодесантников, генопотомки при помощи одной физической силы своих чудовищных туш добывали, перемещали и обрабатывали камни, из которых строилась крепость. Кроме физической мощи солдаты-рабы отчасти унаследовали от своего генетического отца холодное техническое мастерство. Шаденхольд не стал обычным наспех сработанным сооружением из камней: это был громадный образчик стратегического и осадного искусства. Когда строительство крепости завершилось, Сыны Дантиоха освоили новые для себя роли, занявшись обслуживанием и эксплуатацией цитадели, а также вошли в состав ударных частей ближнего боя для концентрических зон поражения, во множестве устроенных в ней. Болеющему Кузнецу Войны нравилось быть в окружении этих могучих существ, подобий его самого в пору юности и физического расцвета. В свою очередь рабы-солдаты почитали своего генетического отца с простой, непоколебимой верой и преданностью: верностью Императору — как отцу примарха и примарху — как своему собственному отцу.

— Я не устаю любоваться ею, — раздался голос у него за спиной. Это был Зигмунд Тарраш, Железный Палатин Шаденхольда. Дантиох хмыкнул, прекратив бормотать молитвы. Вероятно, за ним послал адамантифракт. Или, возможно, у Железного Палатина были какие-то новости.

Космодесантник встал возле поручня рядом с Кузнецом Войны и залюбовался великолепной крепостью, высившейся над ними. Хотя Дантиох был Кузнецом Войны и старшим по званию в гарнизоне из тридцати Железных Воинов, оставленном здесь Пятьдесят первым экспедиционным флотом, из-за своего состояния он был вынужден передоверить ответственность за крепость и ее повседневную оборону другому. Он выбрал в Железные Палатины Тарраша, поскольку у этого космодесантника были характер и воображение. Холодная логика Четвертого легиона не раз сослужила Железным Воинам добрую службу, но даже среди них попадались такие, чей вклад в дело Согласия был большим, нежели просто жажда завоевателя, — те, кто ценил красоту человеческих устремлений и достижений, а не только испытывал тактическое удовлетворение от победы и наслаждался битвой.

— Напоминает ночное небо, — сказал Тарраш своему Кузнецу Войны. Железный Палатин кивнул сам себе. — Мне не хватает неба.

Дантиох никогда прежде не думал о Шаденхольде с этой точки зрения. Несомненно, такой взгляд на крепость стал последним штрихом в остроумном проекте Кузнеца Войны, ибо два Железных Воина стояли на круговой обзорной платформе, идущей вокруг шпиля самой высокой крепостной башни. Только шпиль этот тянулся не к небу и даже не к своду пещеры, а указывал вниз, на ее дно.

Шаденхольд был высечен из гигантского конусообразного скального образования, выступающего из свода пещеры. Дантиох сразу оценил потенциальные выгоды такого местоположения и поручил своим людям тяжелую и опасную задачу — вырубить цитадель, перевернутую вниз головой. Она свисала крышами вниз, но все помещения, лестницы и детали интерьера были ориентированы снизу вверх. Коммуникационные шпили и башни-сканеры в самом низу крепости висели в нескольких тысячах метров над поверхностью огромного естественного озера из неочищенного прометия, поднимающегося из недр планеты. На самом верху крепости располагались донжоны и потайные темницы, спрятанные глубоко в потолке пещеры.

Устало оглядывая сооружение, Дантиох не мог не признать, насколько метким оказалось сравнение Железного Палатина. В промозглом мраке исполинской пещеры яркие огни прожекторов и слабые светящиеся точки амбразур были похожи на созвездия в темном ночном небе. Это впечатление еще больше усиливали фосфоресцирующие колонии бактерий, пирующих на выходах полевого шпата на своде пещеры, и тусклые отблески отражений на лоснящейся, черной как смоль поверхности прометия внизу: они создавали впечатление далеких звезд и галактик.

— У тебя есть новости? — осведомился Дантиох у Тарраша.

— Да, Кузнец Войны, — ответил Железный Палатин. Космодесантник был в полном боевом доспехе в цветах легиона, за исключением латных перчаток и шлема, которые он держал в руке. Бдительность (или паранойя, как считали в некоторых других легионах) Железных Воинов была общеизвестна. Шаденхольд и его гарнизон находились в состоянии постоянной боевой готовности. Тарраш провел ладонью по лысой голове. Его темные глаза и кожа были в точности такими же, как у самого примарха, — отцовское благословление сыновьям. Когда Дантиох повернулся к нему и в прорези железной маски проник свет, Тарраш мельком заметил пожелтевшие, налитые кровью глаза и морщинистую кожу, выцветшую от времени.

— И?

— Флагманский корабль «Бентос» приветствует нас, милорд.

— Значит, Пятьдесят первая экспедиция возвращается, — проскрипел Дантиох. — Мы уже давно видим их на экранах слежения. Почему они приближаются так медленно и не выходят на связь?

— Они сообщают, что у них были проблемы при пересечении поля обломков, — доложил Железный Палатин.

— И они приветствуют нас только сейчас? — раздраженно парировал Дантиох.

— «Бентос» случайно зацепил одну из наших орбитальных мин, — сообщил Тарраш своему господину. Дантиох почувствовал, как его губы, скрытые под решетчатой лицевой пластиной, сложились в некое подобие улыбки.

— Неважное начало для визита, — сказал Кузнец Войны.

— На время ремонта они останутся на месте, — добавил Железный Палатин. — И запрашивают координаты для скоростного спуска к поверхности.

— Кто запрашивает?

— Кузнец Войны Крендл, милорд.

— Кузнец Войны Крендл?

Тарраш кивнул.

— Похоже на то.

— Значит, Идрисс Крендл теперь командует Четырнадцатой Великой ротой.

— Даже под вашей командой, — заметил Тарраш, — он был не более чем клубком амбиций в полированном керамите.

— Возможно, ты все-таки получишь свое звездное небо, мой Железный Палатин.

— Полагаете, мы сможем присоединиться к легиону, сэр?

Дантиох очень долго молчал — Кузнец Войны погрузился в воспоминания и размышления.

— От всей души надеюсь, что нет, — ответил он наконец.

Похоже, ответ не понравился Железному Палатину. Дантиох положил руку в перчатке на плечо Тарраша.

— Пошли «Бентосу» координаты Орфических Врат и отправь две «Грозовые птицы» ожидать у поверхности, чтобы сопровождать наших гостей.

— Орфических Врат, сэр? Наверняка…

— Давай устроим новому Кузнецу Войны прогулку по самым эффектным безднам и системам пещер, — сказал Дантиох. — Живописный маршрут, если угодно.

— Как пожелаете, милорд!

— А тем временем пригласи капеллана Жнева, полковника Круйшанка, достопочтенного Вастополя и адепта с Большого Дамантина на встречу в Большом Реклюзиаме. Там мы примем наших гостей и услышим из уст олимпийцев, чем занимались братья в наше отсутствие.

Большой Реклюзиам гудел от надсадного кашля Кузнеца Войны и ударов молота его капеллана. Зал легко вмещал весь гарнизон Шаденхольда в количестве тридцати Железных Воинов для отправления ими своих культовых церемоний и ритуалов. В действительности из-за того, что крепость постоянно находилась в состоянии повышенной боевой готовности, на службе редко бывало больше десяти Легионес Астартес одновременно.

Дантиох и его капеллан не допустили, чтобы подобные ограничения повлияли на изначальный замысел и великолепие зала. Железных Воинов на Малом Дамантине было немного, но они были велики душой, и их сердца переполняла возвышенная вера и преданность своему Императору. Исходя из этого, Большой Реклюзиам являлся самым большим помещением в крепости, способным служить духовным нуждам десятикратно большего числа воинов. Со сводчатого каменного потолка свисал черный лес железных прутьев, раскачивающихся в воздухе над проходом к центральному алтарю. Они усиливали звуки культовых обрядов, молитвенных и хоральных песнопений маленького гарнизона до величавого гула. Все это поддерживалось ревом церемониального горна на возвышении в передней части зала и ритмичным стуком молота по железу, возлежащему на алтаре-наковальне.

Приделы по обе стороны от центра украшала скульптурная композиция, протянувшаяся во всю длину Большого Реклюзиама, взбираясь по алтарным ступеням и заканчиваясь у дальней стены. Возвышаясь над прихожанами, ее скульптуры из чистейшего железа изображали многолюдную, сложную батальную сцену: герои — Железные Воины — штурмуют позиции варваров, находящиеся на возвышенности. Первобытные гиганты были титанами, олицетворявшими собой все старое: бастионы вымыслов и суеверий, рушащиеся под натиском силы оружия Четвертого легиона, и силы технологии и разума. Композиция не только служила вдохновляющей диорамой, но и порождала иллюзию, что собравшиеся находятся в гуще сражения — а именно там люди Дантиоха желали оказаться больше всего.

Позади скульптур каменные стены помещения по обе стороны были облицованы листами полированного железа, на которых выгравированные схемы и чертежи накладывались друг на друга, образуя фреску с изображением Императора, горделиво глядевшего с запада, и примарха Пертурабо на востоке.

— Милорд, они приближаются, — возвестил Тарраш, и Кузнец Войны, почтительно преклонивший колено, с трудом поднялся. Под главной аркой входа в Реклюзиам зазвучали уверенные шаги. Железный Палатин развернулся и встал подле своего Кузнеца Войны, пока полковник Круйшанк из Девятого Ангелойского охранного полка адамантифрактов в полном парадном обмундировании нерешительно топтался неподалеку. Завершив ритуальные удары, капеллан Жнев отсоединил молот-реликвию от гибкого бионического протеза своей правой руки и плеча. Он передал крепления от святыни громадному рабу, чьей обязанностью было поддерживать огонь в церемониальном горне. Жнев торжественно прошествовал по ступеням вниз, кивая единственному из присутствующих, кто не был членом гарнизона Шаденхольда, — клирику в диковинном сине-золотом одеянии с капюшоном.

— Явились, — пробормотал Жнев, когда делегация строем вошла в его Реклюзиам и двинулась по длинному проходу к ступеням алтаря.

Впереди всех шагал Идрисс Крендл, новый Кузнец Войны из Четырнадцатой Великой роты. Суровое выражение лица олимпийца сильно портили шрамы. Следом шел адепт в темно-красных одеждах — Адептус Механикус, чье лицо терялось в тени капюшона. Три бионических окуляра, вращающиеся, словно объективы микроскопа, испускали болезненный желтоватый свет. Рядом с ним был Сын Хоруса. Глаза на наплечнике и на груди отличного светло-зеленого доспеха с черной, как ночь, отделкой ни с чем нельзя было спутать. Его смуглое, бровастое, неулыбчивое лицо было хмурым, словно от постоянных раздумий. По бокам от них шагал в ногу почетный караул Крендла: эскорт из четырех ветеранов Легионес Астартес в сверкающих серых доспехах четвертой модели «Максимус», с кричащей золотой отделкой.

— Кузнец Войны, — холодно приветствовал своего прежнего господина Крендл у подножия алтарных ступеней.

Время шло под взглядом гравированных глаз Императора.

— Крендл, — ответил Дантиох.

Железный Воин поджал изувеченные губы, но не стал реагировать на отказ Дантиоха признать его новое звание.

— Пятьдесят первая экспедиция приветствует вас. Позвольте представить адепта Гракха и капитана Сынов Хоруса Гасдрубала Сераписа.

Дантиох не стал их приветствовать. Коротко закашлявшись, он небрежно махнул перчаткой через плечо.

— Моих людей ты знаешь, — сказал Кузнец Войны. Потом добавил: — И твоих.

— Несомненно. — Крендл приподнял рассеченную бровь. — Мы привезли вам новые приказания от вашего примарха и вашего магистра войны.

— А как насчет приказов Императора? От него вы ничего не привезли? — поинтересовался Дантиох.

Крендл напрягся, затем внешне расслабился. Он оглянулся через плечо на Сераписа, но выражение лица капитана не изменилось.

— Император давным-давно повелел, чтобы его возлюбленные сыны — под верховным руководством наиболее возлюбленного, Хоруса Луперкаля — довели Великий крестовый поход до неизбежного завершения. Здесь, среди покоренного космоса, слово Воителя — закон. Тебе это известно, Дантиох.

— Здесь, во тьме Востока, до нас доходят тревожные слухи о покоренном космосе и о том, куда все это начинает заходить, — прошипел Дантиох. — Ректор, прошу вас. Можете говорить.

Клирик в сине-золотом одеянии с извиняющимся видом нерешительно вышел вперед.

— Этот человек, — пояснил Дантиох, — прибыл к нам с Большого Дамантина с печальными известиями.

Жрец, разом ставший объектом пристального внимания сверхлюдей, спрятал лицо в глубинах своего капюшона. Сначала он мямлил, но потом обрел уверенность.

— Милорды, я — ваш покорный слуга, — начал ректор. — Эта система — конечный пункт малоизвестного торгового пути. Торговцы и пираты, как чужаки, так и люди, перевозят товары между нашей глубинкой и центром Галактики. Последние несколько месяцев они доставляют ужасные новости, весьма важные для Ангелов Императора здесь, на Малом Дамантине. О гражданской войне, пылающей по всему Империуму, гибели целых легионов Космического Десанта и о немыслимом — убийстве сына Императора! Одних этих трагических сведений хватило бы, чтобы привести меня сюда: космодесантники со скалы всегда были нашими друзьями и союзниками в сражениях с зеленокожими захватчиками. Но затем до моих ушей дошли другие ужасные вести, и мое сердце плачет кровавыми слезами, страдая за моих повелителей — Железных Воинов. Олимпия — их родной мир — пала жертвой мятежа и возмездия. Планета разрушена до скалистого основания, ее горы пылают в огне, а народ обращен в рабство. С разбитым сердцем вынужден я сообщить, что Олимпия отныне — не более чем преисподняя, опозоренная и заваленная гниющими трупами, где царят цепи и тьма.

— С меня довольно, — предостерег Серапис.

Крендл повернулся к Кузнецу Войны.

— Твой примарх…

— Мой примарх, — перебил его Дантиох, — как я подозреваю, был участником вышеописанных трагедий.

— Ты зря тратишь наше время, Дантиох, — скривил разорванные губы Крендл, напирая на твердые согласные в имени Кузнеца Войны. — Вы получаете новое назначение. С твоей ролью смотрителя покончено. Ваш примарх и легион Железных Воинов теперь сражаются за Хоруса Луперкаля. Все доступные силы и ресурсы, включая те, что формально находятся под твоим наблюдением, нужны магистру войны для марша к древней Терре.

Жестокие откровения Крендла эхом разнеслись по Большому Реклюзиаму. На мгновение все умолкли, потрясенные тем, что столь бесстыдная ересь прозвучала в этом святом месте.

— Прекратите это безумие! — взмолился со ступеней капеллан Жнев. На его черно-серебряном доспехе играли отсветы священного горна.

— Крендл, подумай, что ты творишь, — добавил Тарраш.

— Я теперь — Кузнец Войны, капитан Тарраш! — взорвался Крендл. — Кем бы ты ни был в этой захолустной дыре, будешь обращаться ко мне согласно заслуженному званию.

— Заслуженному чем? — спросил Дантиох. — Это вознаграждение за провал? Ты стал командиром лишь потому, что тебе не хватило мужества быть верным.

— Не надо говорить мне о провалах и недостатке мужества, Дантиох. Ты то у нас непревзойденный герой-победитель! — огрызнулся Крендл. Он кивнул Серапису, отчего осколки гранаты, до сих пор сидящие в тканях его лица, заблестели в лучах света. — Именно поэтому великий Барабас Дантиох и дошел до того, что его оставили сторожить никчемный кусок камня. Любимчик лорда Пертурабо закончил тем, что потерял Крак Фиорину, Стратополы и мир-крепость Голгис во время миграции хрудов в проливах Вульпы.

При этих словах Крендла Дантиоху вспомнились последние тяжкие дни на Голгисе. Хруды, ксеномерзость. Нашествие невидимого. Ожидание и смерть, когда гарнизон Дантиоха превращался в прах, их доспехи ржавели, болтеры отказывали, а крепость разрушалась. Лишь после того, как мощное энтропийное поле, порожденное мигрирующими стаями хрудов, состарило камень и плоть до предела, позвоночные существа полезли в атаку изо всех щелей и закоулков, вонзая в жертву свои ядовитые когти и разрывая ее на части.

Лучше всего Дантиох помнил, как они ждали, когда «Грозовая птица» заберет тех, кто остался в живых среди развалин Голгиса: сержант Золан, воин-поэт Вастополь и техно-десантник Таварр. Сердца Золана перестали биться на борту «Грозовой птицы» — через считаные минуты после того, как корабль его подобрал. Таварр умер от дряхлости в лазарете крейсера, как раз перед Малым Дамантином. Вастополь и Кузнец Войны считали, что им сравнительно повезло, но они оба превратились в калек с одряхлевшими сверхчеловеческими телами.

— Потом он счел разумным, — с едким презрением продолжал Крендл, — усомниться в том, как его примарх ведет кампанию по истреблению хрудов. Без сомнения, это был способ оправдаться за потерю половины Великой роты, а не попытка переложить вину на истинных виновников — Императора с его неумелыми попытками завоевать Галактику и себя самого за столь неудачное участие в этом. Четвертый легион рассредоточен по звездам. Неисчислимое множество крохотных гарнизонов удерживают расползающиеся остатки Согласия, оставшиеся после безрассудного Крестового похода. Наши некогда горделивые Железные Воины превратились в планетарных тюремщиков.

— Примарх ошибся, — покачал железной маской Дантиох. — Кампания по истреблению подхлестнула миграцию, вместо того чтобы с ней покончить. Пертурабо утверждает, что Галактика очищена от хрудов, но, если это так, что незаметно уничтожает миры Согласия в Течении Коронадо?

Новый Кузнец Войны проигнорировал эти слова.

— Ты разочаровываешь и раздражаешь нашего примарха, — заявил Крендл Дантиоху. — Твоя слабость его оскорбляет. Твоя уязвимость — удар по его генетическому наследию. У нас у всех есть шрамы, но смотреть невыносимо именно на тебя. Не потому ли ты надел маску? — Крендл насмешливо усмехнулся. — Очень трогательно! Ты — оскорбление природы и законов, что правят этой Галактикой: выживает сильнейший, а слабый умирает. Почему ты не уполз куда-нибудь и не умер, Дантиох? Для чего цепляешься за жизнь, не давая покоя остальным, словно дурное воспоминание?

— Если я настолько ужасен, чего вы с примархом хотите от меня?

— Ничего, калека! Я сомневаюсь, что ты дотянешь до места сбора. Пертурабо призывает своих Железных Воинов — истинных своих сынов — под знамена магистра войны. Хорус приведет нас под стены Императорского Дворца, где невообразимые укрепления Императора пройдут испытания нашей отвагой и где будет твориться история.

— Император давно погряз в своих мечтаниях на древней Терре, — зло добавил Гасдрубал Серапис. — Империуму не нужны советы, политики и бюрократия, порожденные им в его затворничестве. Мы нуждаемся в руководителе. Великий крестовый поход должен обрести цель и смысл. Император недостоин более вести человечество на новом этапе его естественного господства над Галактикой. Его сын, Хорус Луперкаль, доказал, что способен справиться с этим.

— Кузнец Войны Крендл, — произнес Жнев, отстраняя Сына Хоруса и угрожающе выдвигаясь вперед. — Если вы стоите в стороне и ничего не предпринимаете, пока магистр войны замышляет отцеубийство и льет яд в уши братьев примархов, значит, вы тоже замышляете отцеубийство. Пертурабо — наш примарх. Мы должны помочь нашему благородному лорду понять ошибочность его решения, а не поддерживать его собственным безоговорочным согласием.

— Действительно, лорд Пертурабо — ваш примарх. Разве так трудно повиноваться приказу вашего примарха? — поинтересовался Серапис. — Или мятежная олимпийская кровь все еще бушует в ваших жилах? Крендл, то, что ваш родной мир взбунтовался в ваше отсутствие, уже достаточно унизительно. Надеюсь, вы не допустите, чтобы то же самое произошло с членами вашего же легиона.

— А ты, понтификатор, помолчи! — рявкнул Крендл на капеллана. — Я уже слышал ваши доводы. Скоро у легиона не будет нужды в тебе и тебе подобных. — Кузнец Войны развернулся к Дантиоху, молча кипящему от ярости. — Ты немедленно сдашь мне командование этой крепостью и гарнизоном.

Мгновение два Железных Воина с холодным бешенством смотрели друг на друга.

— А если я откажусь?

— Тогда ты и твои люди будут считаться изменниками примарху и магистру войны, — посулил Крендл.

— Как ты и твой хтонийский друг — изменниками по отношению к его величеству Императору?

— Твою крепость сотрут в порошок, и предателей с ней заодно, — объявил Крендл.

Дантиох обратил свою угрюмую маску к полковнику Круйшанку, капеллану Жневу и своему Железному Палатину, Зигмунду Таррашу. Их лица были не менее мрачными. На миг задержав взгляд на заезжем клирике, Барабас Дантиох вновь обратил его на своего безумного противника. Крендла переполняли страх и неистовство. Серапис просто смотрел: так смотрит сторонний наблюдатель — кукловод, дергающий за веревочки. Адепт Гракх ритмично булькал и вращал своим триокуляром, наставив линзы на Дантиоха. Почетный караул Кузнеца Войны застыл как изваяния: болтеры наготове, стволы наставлены на стражей Шаденхольда.

— Вастополь, — позвал Дантиох. — А ты как думаешь?

По залу раскатился рев, от которого задрожали и закачались железные прутья, подвешенные над Реклюзиамом. Среди гигантских железных скульптур диорамы неуклюже зашевелилось что-то громадное. Простейший инстинкт самосохранения заставил Крендла и его почетную стражу обернуться. Одна из скульптур вдруг ожила. В компании атакующих титанов она казалась маленькой, но разом будто увеличилась в размерах, нависнув над пораженными Железными Воинами.

Перед Легионес Астартес стоял дредноут. Неторопливый металлический монстр, огромный как в высоту, так и в ширину и увешанный мощным оружием. Почтенный Вастополь, как и его Кузнец Войны, последний оставшийся в живых Железный Воин с мира-крепости Голгис. Его, измученного страшными ранами и преждевременной дряхлостью, Дантиох поместил в броню дредноута, чтобы воин смог продолжать службу и быть живым хранителем истории роты. Боевая машина была наспех выкрашена в черный цвет, чтобы стать неразличимой среди других фигур диорамы. При движении за ней оставался след из капель свежей краски.

Когда стена из керамита и адамантина надвинулась на них, вооруженные сопровождающие Крендла попытались пустить в ход болтеры. Зияющие спаренные автопушки Почтенного Вастополя были уже заряжены, приведены в полную боевую готовность и наведены на цель. Орудия загрохотали, выплюнув огонь в космодесантников и заполняя зал невыносимой какофонией боя. С такого близкого расстояния тяжелые орудия оставили от двух Легионес Астартес лишь лужицы крови и обломки доспехов.

С куда большим изяществом и ловкостью, чем можно было ожидать от столь громадной машины, атакующий дредноут развернулся и отшвырнул третьего Железного Воина в противоположный придел ударом плеча, из которого торчала рука с силовым когтем. Манипулятор скомкал прекрасный доспех «Максимус», и стали слышны вопли находящегося внутри него воина, у которого ломались кости и рвались внутренние органы. Пока Крендл и Серапис пятились в укрытие, выставив болтеры, а адепт Механикум повалился на пол Реклюзиама, единственный уцелевший из почетного караула бросился на дредноута. Вскинув болтер над головой, Железный Воин поливал бронированную гробницу Почтенного Вастополя огнем.

От адамантиевого панциря дредноута посыпались искры. Вастополь включил цепной кулак, подвешенного под автопушками. Обрушив на Железного Воина удар этого зазубренного кошмара, боевая машина размолола в щепки его оружие, а затем вспорола его доспех от челюсти до пупка. Из рваной раны во всю грудную полость и живот посыпалось содержимое; почетный страж упал на колени и умер. Отойдя от скульптурной группы, дредноут позволил изломанному Легионес Астартес, пригвожденному им к безжалостному железу, рухнуть на пол. Подняв огромную металлическую ногу, Вастополь раздавил шлем Железного Воина, размазав его мозги по отполированному камню и прекратив страдания изувеченного космодесантника.

Когда Дантиох двинулся вперед, сопровождаемый Таррашем и Жневом с одной стороны и ректором и полковником — с другой, Крендл и Сын Хоруса отступили: на их искаженных лицах были написаны ужас и ярость. Оба офицера Легионес Астартес пятились к выходу из Большого Реклюзиама, наставив оружие на безоружного Кузнеца Войны и его тяжеловооруженного дредноута. Однако Крендл и Серапис были политиками и знали, что их шанс убраться из крепости живыми — не оружие, а угрозы.

Почтенный Вастополь острыми как долото клинками пальцами силового когтя поднял с пола Гракха, держа адепта Механикум за виски и верх капюшона, будто куклу. Тошнотворные желтые линзы триокуляра техножреца панически вращались, дыхательные трубки отчаянно булькали.

— Боюсь, что Кузнец Войны Крендл притащил тебя сюда, велев осмотреть наши фортификации, — обратился Дантиох к подвешенному Гракху, — чтобы по возвращении ты смог рассказать о нашей обороноспособности. Разумеется, более грамотный Кузнец Войны, нежели он, сделал бы это сам. Вастополь был хроникером нашей роты, но теперь он не слишком словоохотлив.

— Вастополь, — позвал Дантиох. — Чем заканчивается история адепта Гракха?

Силовой коготь дредноута начал вращаться в запястье, начисто оторвав голову техножреца вместе с капюшоном от плеч. Труп ударился об алтарные ступеньки; из обрубка шеи толчками била кровь, смешанная с машинной смазкой.

— Это безумие! — завопил Крендл на подступающего к нему Дантиоха. — Ты — покойник!

Угрозы начались.

— Капитан Крендл, — прошипел Дантиох. — Это крепость Железных Воинов. Она не служила и никогда не будет служить мятежному магистру войны. Мой гарнизон и я верны Императору: мы не разделим с тобой твое проклятие. — В сумрачных глазах Дантиоха сверкнула холодная гордость, столь свойственная легиону и их Железному Отцу. — Похоже, у меня есть последняя возможность доказать примарху свою полезность. На сей раз я его не подведу. Шаденхольд никогда не падет. Ты слышишь меня, Идрисс? Эта крепость и люди, которые ее защищают, никогда не будут твоими! Железные Воины с Малого Дамантина сражаются за своего Императора и за меня. Ты познаешь вкус неудачи, и тогда придет твой черед изведать гнев примарха. А теперь беги, трус! Беги к своему изменническому флоту и забирай этого паршивого предателя с собой.

Пятясь сквозь арку Большого Реклюзиама вместе с настороженным Сераписом, широко раскрыв глаза, Крендл махнул болтером себе за спину, затем снова в сторону Железных Воинов и их дредноута.

— Все это, — Крендл описал стволом болтера широкий круг, — будет обращено в прах за один день. Слышишь, Дантиох? За день!

— Попробуй! — взревел Дантиох, но дальнейшая угроза растворилась в мучительном кашле. Кузнец Войны, задыхаясь, упал на колени. Тарраш схватил Дантиоха за руку. Похлопав Железного Палатина по керамитовому доспеху, Кузнец Войны восстановил дыхание. Тарраш отпустил его, но измученный Железный Воин остался стоять на коленях, опустив голову. Он медленно повернулся к прячущемуся под капюшоном клирику.

— Итак, — сказал тот, — вы слышали все своими ушами, прямо из уст предателя. Сердца наших братьев погрязли в извращениях и измене. — Он засунул руку под свое богатое одеяние. Тихое гудение перемещающего поля — почти незаметное прежде — смолкло, снимая маску с клирика и являя взглядам его истинные размеры. Когда он сбросил капюшон, реальность вокруг огромной фигуры на миг затуманилась, затем снова обрела кристальную ясность.

С разумов защитников Шаденхольда спала пелена, и они увидели брата-космодесантника в богато украшенном доспехе ярко-синего цвета. Под рукой воин держал шлем с плюмажем, на боку в ножнах висел гладиус. Поверх ослепительного великолепия его доспеха ручной работы со знаками боевых отличий и наград был надет сюрко. Знак на правом плече свидетельствовал о том, что это Ультрамарин; украшенный драгоценностями Крукс Ауреас на левом — что он чемпион легиона, тетрарх Ультрамара и член почетного караула самого Робаута Жиллимана.

— Ты хорошо справился со своей ролью, тетрарх Никодим. Часто ли Ультрамарины прибегают к таким театральным приемам? — спросил Дантиох.

— Нет, милорд. Не часто, — ответил чемпион, чьи коротко остриженные волосы и красивое патрицианское лицо выдавали в нем элитного воина Ультрамара. — Но времена теперь особые и требуют соответствующей тактики.

— Позволь мне говорить откровенно, Ультрамарин. Когда ты появился на Малом Дамантине с клеветническими обвинениями и сухими разведданными, я чуть не приказал Вастополю сбросить тебя с бастионов Шаденхольда. — Кузнец Войны поднялся с колен с помощью Тарраша. Тетрарх метнул в него суровый взгляд. Вокруг одного из его глаз была нанесена искусная татуировка со знаком его ордена.

— Нелегко Железному Воину слышать о слабости своих собратьев, — продолжал Дантиох. — В этом я согласен даже с Идриссом Крендлом. Ты опорочил моего отца и обесчестил Четвертый легион обвинениями в мятеже, ереси и убийстве. Мы позволили твоим оскорблениям остаться безнаказанными. Ты предоставил нам редкую возможность узнать об измене собратьев из первых рук. Наш договор скреплен правдой. Итак, чего хочет от нас Робаут Жиллиман?

Таврон Никодим оглядел собравшихся. Суровая гордость Тарраша и Жнева была под стать гордости самого Кузнеца Войны. Почтенный Вастополь существовал лишь для того, чтобы сражаться, а безоговорочная преданность полковника Круйшанка была написана у него на лице — верность Императору, дарующая ему утешение перед лицом бедствий.

— Ничего такого, что вы бы не дали сами, — твердо ответил Никодим. — Откажите магистру войны в ресурсах и подкреплении. Продержитесь так долго, как только сможете. Усилия немногих верных способны замедлить продвижение изменника. Минуты. Дни. Месяцы. Сколько угодно, чтобы дать Императору время укрепить Терру перед надвигающейся бурей, а моему лорду — пробиться через посеянное Хорусом замешательство и подготовить ответ верноподданных Императора.

— Если мы собираемся пожертвовать собой ради этого, Железный Воин выступит против Железного Воина, было бы неплохо знать, какая стратегия есть у Жиллимана, — заметил Дантиох.

— Да, милорд. Как всегда, у лорда Жиллимана есть план, — невозмутимо ответил чемпион Ультрамаринов.

Когда все покидали залитый кровью Большой Реклюзиам, Дантиох окликнул:

— Никодим?

— Да, Кузнец Войны?

— Почему я?

— Лорду Жиллиману известно о вашем мастерстве и большом опыте в осадном деле. Он думает, что эти умения понадобятся.

— Он мог бы рассчитывать на мои умения, но как насчет верности? — настаивал Дантиох. — В конце концов выяснилось, что верности у моего легиона маловато.

— Вы были откровенны, милорд. Дозволено ли мне ответить вам тем же?

Дантиох кивнул.

— Магистр войны воспользовался слабостью вашего примарха — его гордостью, — осторожно пояснил тетрарх. — Ваша история с Пертурабо — не секрет. Лорд Жиллиман полагает, что может положиться на ту же самую слабость в вас.

И снова Кузнец Войны кивнул — Никодему и самому себе.

Я был там. На этом крошечном мире, в позабытой системе, дальнем закоулке Галактики. Там, где нанесли могучий удар по изменнику, магистру войны, и его союзу заблудших и проклятых. Там, на Малом Дамантине. Я был среди немногих, вставших против многих. Братом, пролившим кровь брата. Сыном, изменившим слову сбившегося с пути отца. И словом этим была… Ересь.

Мы сражались целый древнетерранский год и еще один кровавый день. Все мы были олимпийцами. Железные Воины, откликнувшиеся на зов своего примарха и Императора. Холодные глаза обоих следили за нами издалека. Оценивающе. Выжидающе. Желая, чтобы их Железные Воины продолжали бой. Как отсутствующие боги, которых влечет к делам смертных смрад сражения — неповторимая смесь крови и пожаров.

Я был там, когда Кузнец Войны Крендл напустил на нас стаю «Грозовых птиц». Исторгнутые из тучного крейсера «Бентос» и до предела набитые воинами и оружием, летательные аппараты затмили звезды и посыпались в наш мир, будто стая крылатых молний. Сумей они пробиться сквозь толстую пелену туч над недружелюбной поверхностью Дамантина, промчались бы по системам пещер и выплеснули весь свой запас ужаса на наши подготовленные позиции. Однако Кузнец Войны Дантиох лишь несколько часов назад приказал обрушить Орфические Врата, и все, что сумела найти стая, — это камни и следы разрушения. Одна за другой они разбились о поверхность планеты.

Я был там, когда могущественные богомашины Легио Аргентум, которым также не позволили пройти сквозь врата, были вынуждены пробиваться сквозь кислотные бури Малого Дамантина. Словно ослепшие измученные чудовища, они брели, спотыкаясь, сквозь шквалы и циклоны; их бронированные панцири покрывались ржавчиной, гигантские движительные системы разъедала кислота. Печально знаменитый «Омниа Виктрум», разрушитель сотни миров, был одной из трех освежеванных боевых машин, сумевших доковылять до карстовой воронки — достаточно огромной, чтобы вместить их гигантские тела. И там визжащие орды, составлявшие экипаж богомашин, столкнулись с непостижимым лабиринтом исполинских пещерных систем планеты и с пониманием того, что могут навеки затеряться в его темных глубинах.

Я был там, когда Кузнец Войны Дантиох приказал запустить гигантские земляные насосы, и озеро с жидким прометием вышло из берегов, растекшись по полу нашего огромного дома-пещеры, словно ядовитый черный ихор. Я видел, как юнтарианцы из Четвертой Надир-Мару с таким множеством осадных орудий, что человеку и не сосчитать, утонули в смертоносных маслянистых волнах. Я рычал от разочарования, когда колонны моих вероломных братьев по отмелям двинулись к насосам, чтобы испортить огромную технику. Я рычал от радости, когда мой Кузнец Войны приказал поджечь лоснящуюся поверхность прометия. Пламя было столь сильным, что не только изжарило Железных Воинов в их собственных доспехах, но и принесло в пещеру свет, которого ее глубины не знали никогда.

Я был на зубчатых стенах Шаденхольда, когда наши орудия и артиллерийские установки превратили резервных «Грозовых птиц» Кузнеца Войны Крендла в огненные шары из обломков. Я видел, как небольшие армии высаживались на наших донжонах и башнях и дождем сыпались вниз, навстречу смерти с перевернутых сооружений. Я сражался рядом с Сынами Дантиоха — генетически выведенными великанами чудовищных размеров. Они одну за другой вырывали руки и ноги юнтарианцам из Четвертой Надир-Мару в огневых мешках и внутренних дворах крепости. Я шагал вместе с Ангелойскими адамантифрактами полковника Круйшанка, когда их отработанный на тренировках лазерный огонь озарял бастионы и разрезал вероломных противников на дымящиеся куски. Я смотрел вниз на крепость, охваченную резней, где нельзя было пройти из-за трупов и невозможно дышать из-за брызг крови, висящих в воздухе, как смертоносный туман.

Под конец я сражался в узких коридорах и наводящих ужас сооружениях, возведенных Кузнецом Войны. Забирал жизни в неимоверных количествах, лицом к лицу с моими братьями — Железными Воинами. Убивал во имя Императора и не уступал братьям в холодной решимости. Убивал так же хладнокровно и с тем же огнем в груди, как и мой противник. Мерил свою силу кровью предателей, которые могли бы измерить свою силу моей кровью. Я был там. В Шаденхольде. На Малом Дамантине. Там, где немногие стояли против многих и среди кошмара братоубийственного сражения мои братья истекали кровью, а Ересь обретала свои очертания.

Шаденхольд содрогнулся.

С низких потолков посыпалась пыль, на полу донжона заплясали песчинки. Подземный блокгауз огрызнулся орудийным огнем. Грохот выстрелов бил по ушам, дрожащее марево, поднимавшееся над раскаленными стволами, застило глаза. Барабас Дантиох был уверен в своей кошмарной крепости. Он сказал Идриссу Крендлу, что Шаденхольд никогда не сдастся. Даже на этой стадии — после трехсот шестидесяти шести древнетерранских дней жесточайшей осады — он мог рассчитывать, что крепость сдержит данное им обещание. Хотя в подземельях рыскали титаны изменников и боевые машины Механикум, стаи «Грозовых птиц» на бреющем полете обстреливали башни цитадели, а вражеские Легионес Астартес штурмовали беспорядочное нагромождение ее стен, он знал, что убийственная логика проекта Шаденхольда и скала, из которой была высечена твердыня, не подведут его. Тактический гений Дантиоха простирался далеко за пределы безжалостной крепостной архитектуры: все Кузнецы Войны, достойные своей каменной соли, как бы ни похвалялись, заранее закладывали в план неизбежность поражения. Жизнь в осаде научила Железных Воинов тому, что противника нельзя недооценивать и что любая крепость падет — раньше или позже. Талант Кузнеца Войны состоял в том, что у него это происходило намного позже. Блокгауз был прекрасным примером данного принципа в действии.

По всей цитадели — на каждом этаже и в каждой казарме — имелось помещение блокгауза. Резервный рубеж обороны для защитников, находящийся внутри самой крепости: запасы пищи, воды и боеприпасов, а также простейшее медицинское оборудование и средства связи. Сами помещения были полностью изолированные, с уникальными планировкой и обустройством. Ни одна возможность поразить врага не была упущена, все секторы обстрела и углы стрельбы идеально выверены. В каждом блокгаузе Кузнец Войны устроил ловушки с зубчатыми стенами, места для засады и огневые мешки, которые в простодушные мирные дни использовались для тренировок воинов Легионес Астартес.

Блокгаузы не только позволяли измученному гарнизону Дантиоха передохнуть и пополнить запасы, они также расстраивали все надежды Кузнеца Крендла на быструю победу после того, как его атакующие силы пробили бреши в могучей наружной линии обороны. Сражения внутри Шаденхольда были не менее кровавыми, чем бои на ее наружных стенах. Крепость пропахла раскаленным металлом и смертью. Каждая изрытая болтерными снарядами стена была забрызгана кровью, все полы завалены грудами тел в доспехах.

Опустившись на заржавевшее колено, Дантиох размышлял над кипой мятых и испачканных кровью чертежей. Схемы Шаденхольда, устилающие пол амбразурной платформы, были сплошь в чернильных пятнах и каракулях; стратегические примечания Дантиоха почти скрывали подробности проекта крепости. Вокруг Кузнеца Войны шаркали бронированные ноги, воздух звенел от непрерывных взрывов. Неподалеку упал один из Ангелойских адамантифрактов с зияющей дыркой в груди; одновременно из другого вместе с кровью вытекала жизнь, пока хирургеон Имперской Армии хлопотал над его оторванной рукой. Края пергамента с планом мокли в растекающейся луже крови, но Кузнец Войны — с пером у решетчатого ротового отверстия маски — был настолько поглощен трехмерной визуализацией двухмерных рисунков, что едва это заметил.

— Прикажите отделению Секундус отойти к укрепленному пункту этажом выше, они вот-вот будут отрезаны, — распорядился Дантиох.

Пока адамантифракты поливали длинный коридор, ведущий к блокгаузу, лазерным огнем из конусообразных стволов своих карабинов, их старший офицер в блокгаузе, лейтенант Кристофори, чья изувеченная рука беспомощно висела на перевязи, исполнял сразу две роли — тактика и связиста при Дантиохе. Работая за маленьким, но мощным вокс-модулем, установленным в амбразурной стене, Кристофори был глазами и ушами Кузнеца Войны в Шаденхольде. Передавая приказ по громоздкой вокс-трубке, лейтенант одновременно фильтровал поток докладов, поступавших по вокс-каналам от отдельных Железных Воинов и со станций связи различных блокгаузов. Опустив трубку, он прижал наушник пальцем и кивнул.

— Сэр, Девять-Тринадцать докладывает, что на ангарной палубе противник получил подкрепление, — доложил лейтенант.

— Легионес Астартес? — уточнил Дантиох. В это верилось с трудом. Если судить по количеству трупов, Крендл уже пригнал сюда добрую половину Великой роты. Шаденхольд просто кишел потомками Пертурабо.

— Имперская Армия, милорд. Похоже, пехотные части Би-Ниссальских конюших.

Дантиох позволил себе усмехнуться. Свежая кровь! Похоже, Крендл получил подкрепление. Это одновременно радовало и тревожило Кузнеца Войны: Крендла послали сюда, чтобы он добыл подкрепление для примарха и Хоруса Луперкаля, а не расходовал ценные человеческие ресурсы магистра войны. Само по себе это было удивительно. Проблема в том, что появление свежих сил означало: Крендлу поручено довести осаду крепости до конца. Хорус не мог допустить, чтобы вести о сопротивлении на Малом Дамантине и о верности Железных Воинов распространились по другим легионам. Конец близился.

— Девять-Тринадцать оттеснили к топливному складу. Ждут ваших приказаний, — добавил Кристофори.

Дантиох хмыкнул.

— Скажи старшему по званию, что ему разрешается использовать оставшиеся детонаторы для танков с прометием. — Кузнец Войны жирным косым крестом зачеркнул крепостные ангары «Грозовых птиц». — Нам они не понадобятся. Пускай не достаются и врагу. Девять-Тринадцать может по отделениям отходить к этому технологическому проходу, — продолжал он, ткнув кончиком пера в пергамент. — А оттуда — к сержанту Акветалю в блокгауз Север-четыре.

— Сэр, еще блокгаузы Юг-два и Восток-три докладывают, что у них заканчиваются боеприпасы.

— Отводите всех наших людей на второй и третий уровни, к опорному пункту полковника Круйшанка в Центре, — раздраженно бросил Дантиох, перекрикивая оглушительную пальбу.

— Полковник мертв, сэр.

— Что?

— Полковник Круйшанк мертв, сэр.

— Тогда к капитану Галлиопу, черт побери! У них еще осталось немного боеприпасов.

— Да, милорд, — невозмутимо ответил Кристофори и принялся передавать приказания Кузнеца Войны.

Сколько помнили защитники Шаденхольда, это было в порядке вещей: руководить сражением приходилось едва ли не под болтерным огнем. В то время как высокая амбразура по замыслу должна обеспечивать место для подобной роскоши, под ней, на полу блокгауза, Железные Воины, Адамантифракты и генноусиленные страшилища сражались с яростью, подпитываемой адреналином. Каждый понимал, что его жизнь зависит от безжалостности других, и нигде это не было очевиднее, нежели у входа в блокгауз. Стены вокруг него лишились своих четких и правильных очертаний. Под беспрерывным потоком артиллерийского и лазерного огня камни раскрошились, и вход превратился в один из многих зияющих провалов. С потолка дождем лилась кровь тех, кто не сумел пробиться к укрытию; на полу валялись горы изрешеченных пулями тел и растоптанных доспехов.

Посреди блокгауза стоял Почтенный Вастополь. Дредноут был слишком велик, чтобы воспользоваться укрытиями, предусмотренными архитектурой крепости, поэтому оставался на месте, словно одержимый механизм, встречая наступавших огнем из раскаленных стволов автопушек. Боевая машина несла на себе основную тяжесть обороны блокгауза; однако усиленная броня его саркофага раскалилась добела и вся была в отметинах от множества болтерных снарядов. Чудовищная машина стояла в луже собственной гидравлической жидкости, из одной из ее громадных ног сыпались искры. Ствол нижней пушки был вырван с мясом, под ней болтался колючий клубок — изувеченный штык цепного кулака. Вокруг дредноута из бойниц и полукруглых ниш вели огонь его сородичи-сверхлюди. Мастера по созданию преград, Легионес Астартес гордились эффективностью своих действий в осаде: каждый обороняющийся Железный Воин должен был уничтожить столько своих братьев-изменников, чтобы это укладывалось в систему расчетов Кузнеца Войны — алгебраические вычисления по времени и количеству крови.

— Пусковая установка! — завопил Тарраш снизу. Едва Астартес и адамантифракты успели вытащить из бойниц стволы и вжаться спинами в спасительный камень, по проходу к блокгаузу пронеслась боеголовка. Врезавшись в зубец стены, ракета взорвалась, рассыпав над головами укрывшихся защитников крепости град осколков.

Меткий огонь Ангелойских адамантифрактов выжигал все на подступах к блокгаузу, обрушиваясь на доспехи наступавших Железных Воинов и кося солдат Имперской Армии, пушечное мясо из Четвертой Надир-Мару экспедиционного флота. Тех, кто сумел прорваться к входу, встречал новый огненный ураган: дисциплинированные, экономные залпы гарнизонных боевых братьев. Легионес Астартес, закованные в броню, прорвавшись внутрь, попали под губительный огонь автопушек и лазерные лучи и разлетелись по сторонам, тщетно пытаясь найти укрытие. Стремление быстрее прорваться в блокгауз привело их под огонь Железного Палатина и его ударной группы.

Сыны Дантиоха, покрытые шрамами гиганты, до неприличия напичканные гормонами и пылкой преданностью, набросились на захватчиков со своими громадными орудиями ремесла — молотами с диамантииовыми наконечниками, пильчатыми лопатами и клювастыми кирками. Если этого кошмара оказывалось недостаточно для уничтожения ворвавшихся в блокгауз, Железный Палатин, капитан Жнев и Ультрамарин Таврон Никодим вели своих воинов в атаку.

Один из нападавших Железных Воинов отделился от истребляемого отряда. Черно-желтое пятно стремительно метнулось в сторону. Негодяй, чьи доспехи четвертой модели были сплошь в отметинах от срикошетивших зарядов, оттолкнулся от стены, потом от другой, после чего упал и покатился по полу. За ним последовали еще два изменника, отчаянно паля из своих болтеров, и несколько воспользовавшихся ситуацией юнтарианцев из Четвертой Надир-Мару.

Генетические великаны обрушились на первого космодесантника, их кирки и лопаты высекали искры из его керамитового доспеха. Второй в отчаянии наставил болтер на Никодима — лазурное сияние доспеха Ультрамарина сразу привлекло внимание воина. Жнев не терял зря времени с третьим, приведя в действие поршни в своем искусственном плече. Его крозиус арканум в виде молота качнулся, словно маятник, описал в воздухе непредсказуемую дугу и обрушился на шлем Железного Воина. Раздробив врагу броню доспеха и кости основания черепа, капеллан снова двинул поршнем, быстро вернув священную реликвию назад. Вращаясь на месте из-за возвратного движения маятника, Жнев зарычал от ярости и снес еретику голову с плеч.

Тарраш стрелял сквозь повисшую в воздухе кровавую завесу поочередно из своих болт-пистолетов, уничтожая солдат Надир-Мару, потоком вливавшихся в двери блокгауза. Смуглые блестящие лица под экстравагантными тюрбанами скалили на Железного Палатина ослепительно-белые зубы. Бывший капитан Железных Воинов крикнул воинам Ангелойских адамантифрактов на стенах и Сынам Дантиоха под ними, чтобы они каждый на свой манер уничтожали юнтарианцев.

Брат Никодим с Ультрамара, на которого бросились сразу несколько изменников-Астартес, сделал несколько пробных взмахов своим сверкающим гладиусом. В другой руке у него был огромный штурмовой щит в его рост — выгнутая прямоугольная платина, потрескивающая защитным силовым полем. Чемпион укрылся за ним, словно за переборкой воздушного шлюза.

Железные Воины Дантиоха в рукопашном бою были неудержимы — под стать неукротимым Пожирателям Миров или горящим верноподданническим жаром Кровавым Ангелам. Но если их загоняли в угол, они становились еще опаснее: хладнокровные машины, ужасные и решительные. Они не обладали ни грацией движений, ни поистине мастерским владением клинком, как Никодим. Ультрамарин отбил болтер Железного Воина в сторону взмахом потрескивающего щита, затем рассек оружие страшным рубящим ударом гладиуса. Прежде чем ошеломленный Железный Воин успел выхватить из-за пояса молот, гладиус Ультрамарина вновь сверкнул в воздухе, чиркнув по доспеху противника. Из-под нагрудника и шлема Железного Воина хлынула олимпийская кровь, окропляя стены блокгауза.

Неподалеку от них космодесантник, возглавивший отчаянный прорыв, пробивался сквозь толпу генорабов. Его цепной топор с визгом врубался в их гигантские туши. Железный Воин прошел сквозь стену мускулистой плоти, отрубая головы и слоновьи конечности Сынов Дантиоха, попадавшихся ему на пути. Крозиус капеллана Жнева свистнул в воздухе, разнося двигатель топора вдребезги. Железный Воин мигом выхватил болт-пистолет. Но не успел он прикончить капеллана, как Тарраш открыл по еретику огонь из собственных пистолетов. Он стрелял, почти не целясь, и ни один заряд не пробил доспехи космодесантника. Однако эта атака отрезала ему путь к спасению, и геновеликаны, жаждущие реванша, схватили Железного Воина. Один монстр ухватил Легионес Астартес огромной лапищей за шею, двое других — за руки. Великаны поднатужились, и с тошнотворным хрустом зажимы доспеха подались, а тело, находившееся внутри, разорвалось на части.

На противоположном конце прохода братья-великаны с не меньшим удовольствием убивали юнтарианцев Надир-Мару. Вдруг лазерный огонь смолк, юнтарианцы раздались в стороны, и появились две фигуры в доспехах. Их броня была разрисована шевронами и желтыми полосами, за спиной по обе стороны от ранцев висели медные баллоны с прометием. Протопав между юнтарианцами, Железные Воины выставили перед собой короткие широкие наконечники, обожженные, прикрепленные к концам длинных огнеметных трубок.

Тарраш повернулся к блокгаузу, и с его тонких губ слетели всего два слова: «В укрытия!»

Взметнулось адское пламя, и взрывной волной Железного Палатина сбило с ног. В замкнутом пространстве тяжелые огнеметы были наиболее опасны. Все вокруг заполнилось испепеляющим жаром и дымом, чернильно-черную тьму прорезали слепящие струи сжатого прометия. По мере того как смертоносные струи проникали в самые дальние закутки оборонительных сооружений, шум и смрад усиливались. Над ревом огненных сопел Железных Воинов еще слышалась трескотня болтеров. Но все звуки перекрывали сдавленные вопли горящих людей: ангелойцев, геновеликанов и надир-маруанцев. Зажариваясь заживо в своих доспехах, Железные Воины брели сквозь огненную бурю в поисках спасения.

Может, то был болтерный заряд, наугад выпущенный в подступающие ужас и тьму, а может, луч из раструба лазерного карабина или пистолета. Скорее же всего, снаряд из беснующихся автопушек Почтенного Вастополя. Что бы это ни было, оно угодило в один из медных топливных баллонов. Густой дым разорвала серия взрывов, сбив с ног всех, кто еще остался стоять. Волна пламени прошлась по полу и потолку, по всем закоулкам блокгауза, выплеснулась из бронированных дверей и потекла по забитому людьми проходу.

Латная перчатка Дантиоха, словно клещами, уцепилась за край стены, окружавшей платформу. Кузнец Войны с трудом поднялся на нетвердые ноги в клубящемся дыму и затоптал небольшой огонь, разгоравшийся среди его схем. Кристофори был мертв, как и раненые адамантифракты, и его хирургеон. Когда дым начал рассеиваться, Дантиох спустился со стены блокгауза вниз. Там повсюду валялись трупы и лоялистов, и изменников — сплошной ковер из опаленной брони и обуглившейся плоти. Та же картина была в коридоре перед входом. Но там что-то двигалось, и нападающим не понадобится много времени, чтобы организовать следующую атаку и извлечь выгоду из этого ада.

Держась за стену, Кузнец Войны спустился по ступеням.

— Тарраш! — окликнул Дантиох. Среди копоти и дыма что-то зашевелилось.

— Сэр, — донесся ответ Железного Палатина. Взрывной волной Железного Воина ударило о стену и оглушило. Его голос дрожал, но космодесантник был жив.

— Это конец. Мы проиграли. Враг совсем рядом. Поднимай выживших.

— Да, милорд.

Пока Тарраш бродил по пожарищу, выискивая живых, Дантиох провел перчаткой по стене. Кузнец Войны принялся простукивать камни, неловко двигаясь вдоль стены. Удовлетворенный, он остановился и обернулся к громадному дредноуту, продолжавшему стоять на страже посреди блокгауза с автопушками наготове.

— Вастополь, ты все еще с нами, друг мой? — спросил Дантиох.

Дредноут не ответил, продолжая гореть. Взрывы не причинили машине особого вреда, лишь опалили адамантий и подожгли свитки, знамена и декоративные украшения, развешанные на огромном корпусе.

— Да ладно тебе, — сказал Дантиох. — Игра закончена. Мы могли бы драться до последнего воина, но что это даст?

Дредноут по-прежнему не шевелился.

— Это не Голгис, — сказал Дантиох своему боевому брату. — Это право Кузнеца Войны — решать, когда сражаться, а когда нет. Здесь нас победили. Продолжим войну в другом месте. А теперь иди сюда и помоги мне; может, ты еще будешь рассказывать об этом.

Пока Почтенный Вастополь, волоча подбитую искрящуюся ногу, перелезал через лежавшие на полу тела, Тарраш пробирался между мертвыми и умирающими. Все Ангелойцы были мертвы, как и Сыны Дантиоха. Бушующее пламя уничтожило их. Благодаря своим доспехам катастрофу пережила лишь горстка Легионес Астартес.

— Враг приближается! — крикнул Тарраш от входа.

— Давайте, давайте! — подгонял Дантиох космодесантников, появлявшихся из дыма и развалин.

Рядом с ним вдруг очутился Таврон Никодим: его ранее безукоризненно чистый доспех весь был в копоти и крови.

— Я думал, что это последний рубеж обороны, — заметил тетрарх. Ультрамарин примирился с тем, что должен умереть здесь, забрав с собой как можно больше врагов.

— Игра еще не окончена, — ответил Дантиох. — Соберите свое оружие.

— Куда мы направляемся?

— Сквозь стену.

Дантиох постучал по стене блокгауза. Умышленно спроектированное слабое место.

— Вастополь!

Дредноут дохромал до стены и проломил кладку, навалившись на нее могучим плечом. На боевую машину посыпались камни и пыль. Выбравшись из пролома, Вастополь отступил, пропуская уцелевших легионеров: Кузнеца Войны, Железного Палатина, брата-сержанта Ингольдта, братьев Толедо и Баубистру, Ультрамарина Никодима и капеллана Жнева. Сквозь отверстие виднелись крутые каменные ступени широкой лестницы, идущей параллельно стене и поднимающейся к фундаменту Шаденхольда под сводами пещеры. Уцелевшие защитники крепости быстро зашагали по ступеням, в то время как Почтенный Вастополь преодолевал их с трудом — ему мешала подниматься изувеченная нога.

Лестничный колодец содрогнулся. Донесся грохот.

— Что это было? — подал голос Тарраш. Мгновение они стояли в темноте молча. Затем по камням прокатилась дрожь. Ступени у них под ногами заходили ходуном, по грубо обработанным стенам и потолку побежали трещины.

— Это «Омниа Виктрум», — сказал Дантиох. — Крендл наконец протащил своих титанов на позицию.

Кузнец Войны попытался представить себе изъеденных кислотой колоссов, оставшиеся боевые машины Легио Аргентума. «Омниа Виктрум» был титаном типа «Властитель» — гора изъеденной ржавчиной брони, шагающая по пещере, словно мстительный бог. По бокам у него находились орудия фантастических размеров, чудовищные инструменты разрушения, способные стирать с лица земли города и уничтожать богомашины врага. На его сутулой спине разместился целый небольшой город: изъеденные ржавчиной шпили, башни, платформы. База операторов и передвижные казармы для подкреплений, ожидающих своего часа.

— Обстреливает южный фасад Шаденхольда из орудий и турболазеров, прежде чем высадить войска.

«Властитель» был огромным и достаточно высоким, чтобы достать до цитадели со дна пещеры. Он мог высадить целые орды Железных Воинов и пехотные части конюших Би-Ниссала, которые завершат осаду. Когда свежая кровь вольется через южную часть цитадели и соединится с Крендлом и его поредевшими силами на севере, сопротивление Железных Воинов, верных Императору, будет сломлено и подавлено. Даже гениальная система блокгаузов, созданная Дантиохом, не спасет защитников Шаденхольда от резни, которая за этим последует.

Ступени снова задрожали, сбив нескольких космодесантников с ног. Дантиох налетел на Тарраша, который поддержал своего Кузнеца Войны; остальные смотрели на потолок. На Железных Воинов градом сыпались камни, стены содрогались.

— Проход рушится! — воскликнул Никодим, держа над головой щит.

— Он выдержит, — заверил их Дантиох.

Они находились в самом основании крепости, на потолке пещеры. Залпы орудий «Омниа Виктрум» должны были заставить цитадель покориться, сотрясая ее до самого скального основания. От подножия лестницы снова донеслась стрельба. Болтеры и лазкарабины в руках изменников-легионеров и юнтарианцев Четвертой Надир-Мару. Враг, ворвавшийся в опустевший блокгауз, последовал за ними через пролом на лестницу. Воины Крендла, карабкаясь по ступеням, вели огонь по лоялистам.

— Вперед! — крикнул Дантиох и продолжил подъем.

— Кузнец Войны, — услышал он оклик Тарраша и, обернувшись, увидел, как его Железный Палатин бежит по ступеням вниз, к Почтенному Вастополю. Хотя южная стена и устояла, она была частично разрушена, образовав завал, через который широкому корпусу дредноута было не пролезть. Его бронированные плечи застряли между стенами лестничного колодца, и боевая машина оказалась в западне: намертво зажатая камнем и не находящая опоры для изувеченной ноги.

На бронированную спину дредноута обрушился вражеский огонь. Брат-сержант Ингольдт и Железный Палатин схватили боевую машину за руки и изо всех сил тянули наверх. Под яростным огнем противника, для которого Почтенный Вастополь стал отличной мишенью, Железные Воины отчаянно пытались высвободить друга. Вокс-передатчики дредноута дрожали от стонов воина, замурованного внутри, а безжалостные лучи лазогня и болтерные заряды рвали в клочья его заднюю панель.

Баубистра и капеллан Жнев сбежали по ступеням к боевой машине. Брат Баубистра запрыгнул на переднюю секцию саркофага и вскарабкался к коротким толстым стволам орудий. Между могучим плечом дредноута и сводом лестничного колодца он отыскал щель для своего болтера и начал отстреливаться короткими экономными очередями. Жнев подбежал к Вастополю и с ходу врезался в дредноута примерно посередине корпуса, надеясь, что от его удара боевая машина сдвинется с места. Капеллан потерпел неудачу. Почтенный Вастополь превратился в неподвижный предмет. Лишь огромная сила изменников Крендла сумеет сдвинуть его, а до той поры дредноут превратился в стену из адамантия и керамита, разделившую противников.

Тарраш услышал знакомый жалобный вой.

— Ракета! — крикнул он.

Ракета врезалась в спину дредноута, сбросив с него Баубистру и исторгнув из груди Почтенного Вастополя предсмертный рев. За первой ракетой последовали еще две, разрушившие бронированный панцирь саркофага. Теперь Вастополь стонал, уже не переставая: огромное металлическое тело Железного Воина отказывалось ему служить. Дантиох затопал по ступеням вниз, к дредноуту.

— Вытащите его оттуда, — приказал Кузнец Войны.

— Он умрет, — ответил Жнев, перекрикивая грохот боя.

— Выполняйте!

Тарраш взглянул на Дантиоха и его капеллана. Потом на Таврона Никодима, ожидавшего на ступенях.

— Милорд, — сказал Тарраш, — для этого нам нужны специальные инструменты и магосгенетор Уркхарт.

Дантиох положил руку в перчатке на прохладный металл саркофага Почтенного Вастополя. Железный Воин, находившийся внутри, продолжал стонать от боли через вокс динамики.

— Вастополь, послушай меня, — сказал Кузнец Войны. — Мы не бросим тебя, дружище. Нам нужно вытащить тебя отсюда. Можешь нам помочь?

Силовой коготь дредноута медленно поднялся между ними. Перекосившаяся боевая машина еще могла пользоваться этой конечностью, но не более того. Сведя острия когтей вместе наподобие пики, дредноут вонзил их в грудную пластину своего саркофага. Мощные поршни и гидравлика внутри руки сдвинулись с места и зафиксировались, заставив клешню раскрыться. Мощным усилием рука вновь была извлечена наружу. Бронированное тело дредноута сопротивлялось самоуничтожению, но в конце концов пластина отделилась от корпуса машины в оспинах от попавших снарядов.

Амниотическая жидкость хлынула из саркофага, залив ступени и стоящих рядом космодесантников. Над разрушенной секцией выгнулась мощная электрическая дуга, из отверстия повалил дым. Зловоние было невыносимым. Наружу вырывались небольшие язычки пламени, провода и кабели дымились и искрили. Внутри, словно утробный плод, лежало то, что осталось от брата Вастополя. Воин-поэт был едва жив. Его пергаментная кожа сморщилась и ссохлась, исхудавшие руки напоминали руки скелета. Ног он лишился давным-давно, а костлявое тело было опутано трубками жизнеобеспечения и импульсными разъемами, пролегавшими между дряхлым Легионес Астартес и его металлическим саркофагом.

— Достаньте его оттуда, — приказал Дантиох.

Капеллан Жнев и брат Толедо вытащили истощенного Железного Воина из саркофага, удаляя трубки, вставленные в рот между морщинистыми губами и желтыми зубами, и отсоединив контрольный провод, соединяющий импульсный интерфейс мозга с разбитым телом дредноута. Два Железных Воина понесли Вастополя между собой, сплетя ладони в замок. Вастополь бессильно уронил руки на их керамитовые плечи, склонив влажную, безволосую голову, обтянутую старческой кожей, на грудь капеллану.

По опустевшему корпусу дредноута застучали новые ракеты, и Железные Воины помчались вверх по каменным ступеням. Несмотря на крайнюю усталость после долгой осады, космодесантники двигались быстро, их тормозили лишь ухудшающееся состояние и крайняя слабость Вастополя и сухой отрывистый кашель Кузнеца Войны, постоянный и изматывающий. Наверху лестницы они уткнулись в железный люк, ведущий на крышу. С большим трудом осилив последние ступени, Дантиох велел открыть люк, и Железные Воины пролезли в него.

Помещение, в котором они оказались, было просторным и темным. Кузнец Войны повернул вниз массивный рубильник на каменной стене, и вспыхнули лампы. Заурчали мощные генераторы, и застоявшийся воздух вокруг Легионес Астартес пришел в движение.

— Закрой его, — сказал Дантиох брату Баубистре, указывая на люк. Пока Кузнец Войны шел через комнату, его засыпали вопросами. Это помещение не было блокгаузом, хотя в нем имелся собственный небольшой арсенал: болтеры на подставках, ящики с боеприпасами, гранаты и несколько полных комплектов доспехов третьей модели. Кузнец Войны, не обращая внимания на расспросы собратьев, углубился в работу за ближайшим руническим модулем.

— Сержант Ингольдт, брат Толедо, будьте добры, облачите Почтенного Вастополя в один из этих запасных доспехов.

— Это не спасет его, — сказал Жнев своему Кузнецу Войны.

— Капеллан, прошу вас. Пока еще есть время.

— Кузнец Войны, я вынужден настаивать на объяснениях, — заявил Таврон Никодим, осмотрев помещение. — Я думал, что мы отходим на очередные запасные позиции.

— А для чего, Ультрамарин? — отозвался Дантиох. Его пальцы скользили по глифам и рунам на пульте управления. — Шаденхольд потерян. Лоялистов, оставшихся в цитадели, сомнут подкрепления, присланные Крендлом, а «Омниа Виктрум» обратит все остальное в груду булыжников. Эта крепость подарила Императору и Робауту Жиллиману триста шестьдесят шесть древнетерранских дней. Триста шестьдесят шесть дней, оплаченных олимпийской кровью, чтобы они смогли подготовить ответ на Ересь и укрепить Императорский Дворец, чтобы обеспечить более благоприятный исход, чем у нас.

— Каков наш план, милорд? — спросил Тарраш, выражая в словах мысли всех остальных.

Дантиох осмотрел их похожее на пещеру убежище.

— Это последняя из тайных стратегий Шаденхольда, — сказал Кузнец Войны. — Завершающий итог любой осады и ответ врагу, который сумел заставить нас зайти так далеко.

— Вы сказали, что крепость потеряна, — напомнил Никодим.

— В бою часто бывают моменты, когда мы можем воспользоваться слабостью наших противников. За время осады мы использовали почти все из них. Есть некая ирония в том, что слабее всего враг оказывается, находясь всего в нескольких шагах от победы: он рвется закрепить успех, а его силы растянуты по всей территории. Сейчас мы собираемся воспользоваться этим.

— Как? — настаивал чемпион.

— В осадном деле всегда нужно думать о том, чем все закончится. Мы должны учитывать возможность нашего поражения и готовиться к нему. Это помещение стало едва ли не первым, которое я построил при возведении Шаденхольда. Оно расположено в своде пещеры, прямо в скалистом основании крепости. Здесь находятся два важных устройства, выведенных на единый пульт управления. Первое — небольшой телепортариум, подсоединенный к генераторам, чтобы поставлять необходимую энергию. Второе — детонатор, который подключен проводами к взрывчатке, размещенной в наиболее уязвимых местах в основании цитадели. Остальное сделает гравитация. — Дантиох помолчал, давая остальным проникнуться грандиозностью его плана.

— Капеллан Жнев, пожалуйста, приступайте к ритуалу телепортации. Наше путешествие не будет продолжительным, но место назначения важно.

Пока капеллан шел к перемещающим пластинам телепортатора, Тарраш помог Ингольдту и Толедо поднять едва живого Вастополя, запакованного в броню.

— И куда мы направляемся? — спросил у Кузнеца Войны Никодим. Ультрамарин не привык быть в неведении насчет тактики.

— На захват этой крепости противник бросил все, что у него было, и, несомненно, оставил без должной защиты свою собственную. Мы телепортируемся на «Бентос» и захватим мостик благодаря внезапности и силе. Братья, время пришло! Пожалуйста, займите свои места.

Пока Тарраш и два Железных Воина тащили силовой доспех с телом Почтенного Вастополя к пластине переноса, Никодим закрепил на плече свой штормовой щит. Потом Ультрамарин неуверенно двинулся следом.

Баубистра, припав шлемом к люку, сообщил:

— Похоже, они прорвались, Кузнец Войны. Враги приближаются.

— Прекрасно, брат Баубистра! Теперь присоединяйтесь к вашим братьям.

Когда Баубистра проследовал мимо него, Дантиох привел в состояние боевой готовности взрывные устройства, запрятанные в скалистом основании Шаденхольда на потолке пещеры. Затем он подключил каналы связи на всех уровнях и вокс-громкоговорители цитадели.

— Идрисс Крендл, — прошипел Дантиох. — Капитан, это твой Кузнец Войны. Я знаю, что ты здесь, где-то в моей крепости. Знаю, что ты водишь дружбу с предателями и прячешься за богомашинами Легио Титаникус. Столкнувшись со столь превосходящими силами, я говорю с тобой в последний раз. И снова заявляю тебе, что эта крепость не будет служить интересам нашего нелюбящего отца или вероломного магистра войны. Но, капитан, я ошибался, когда говорил тебе, что Шаденхольд никогда не падет. Идрисс, он падет…

С этими словами Кузнец Войны отключил связь и включил пусковой механизм телепортатора и взрывного устройства. Заняв на площадке переноса место рядом с Никодимом и Железными Воинами, Дантиох оправил свой плащ. Включив герметизацию маски, Кузнец Войны заморгал от воцарившейся внутри тьмы и почувствовал, как его затягивает варп. Ему казалось, что он слышит первые разрывы: мощные, рвущие стратегически слабые места в основании крепости. Закрыв глаза, Дантиох среди ужасов телепортации представлял себе то, что, как он всегда знал, ему не удастся увидеть.

Падение Шаденхольда. Его буквальное падение с потолка пещеры. Триллионы тонн камня и замысловатой архитектуры, падающие на скалистое дно и увлекающие за собой тысячи изменников — Железных Воинов и имперских солдат, обеспечивших захват Шаденхольда. Последний вызов крепости, исполненный в гравитации, огне и камне: упасть и похоронить под своими обломками, исполинской грудой окровавленных камней, могучий «Омниа Виктрум» и иные подобные ему богомашины.

Разгерметизировав маску, Дантиох оглядел пусковую палубу флагманского корабля «Бентос». Палуба была практически пуста; большую часть «Громовых ястребов» и «Грозовых птиц» использовали для доставки пополнения и воздушных атак на Шаденхольд. «Грозовая птица», вокруг которой материализовались Железные Воины, была светло-зеленой, с эмблемами и знаками, говорящими о ее принадлежности Сынам Хоруса. Личный транспорт Гасдрубала Сераписа!

Тарраш спустился по рампе «Грозовой птицы», неся телепортационный пеленгатор. Дантиох распорядился тайно установить его на корабле во время встречи с Крендлом и капитаном Сынов Хоруса в Большом Реклюзиаме.

— Как мы проберемся на мостик? — спросил капеллан Жнев.

— С минимальным кровопролитием, насколько это возможно, — ответил Кузнец Войны. — Это флагман Пятьдесят первой экспедиции. Железные Воины на его палубах — привычное зрелище. Не будем нарушать его.

— А он? — Тарраш говорил о Тавроне Никодиме. Несмотря на копоть и кровь, все равно было видно, как сверкает доспех Ультрамарина.

— Члены экипажа не станут задавать вопросов Легионес Астартес.

Дантиох целеустремленно зашагал по палубе в сопровождении лоялистов. Космодесантники боролись с желанием вскинуть болтеры, старались вести себя спокойно и естественно. Брат Толедо и сержант Ингольдт несли обмякший доспех с Почтенным Вастополем, что делало лазутчиков еще менее похожими на штурмовую группу.

На борту не было видно Легионес Астартес — почти всех Железных Воинов отправили штурмовать Шаденхольд. В основном космодесантникам попадались навстречу штабисты и члены многочисленной команды корабля. Немногие из этих смертных осмеливались кинуть взгляд на фигуры полубогов после суровых порядков, установленных Крендлом. Так что до командной палубы лазутчиком добрались без приключений. Стратегия Дантиоха была столь отважной и дерзкой, что никому на борту «Бентоса» даже в голову не пришло, что на них напали.

Молчаливое и неспешное продвижение группы к мостику прервал неожиданный вой сирены. Откуда-то сразу появились болтеры, и Железные Воины мгновенно заняли оборонительные позиции.

— Отставить, — велел Дантиох.

Впереди послышался стук бронированных башмаков по палубе.

— Мы не обнаружены, и на нас не нападают, — сказал Дантиох. Борясь с природными инстинктами и чувством уязвимости, Железные Воины опустили оружие. Впереди них по пересекающемуся коридору промаршировал небольшой отряд ветеранов из Четырнадцатой Великой роты Крендла. Когда их шаги затихли, Кузнец Войны повернулся к собственным ветеранам.

— К этому моменту, — пояснил он, — те, кто уцелел на Малом Дамантине, доложили о полном разрушении крепости, гибели Крендла, сил магистра войны и «Омниа Виктрум». Кто бы ни был здесь за старшего, он хочет получить визуальное подтверждение немыслимого доклада. Численность противника, с которым нам придется иметь дело, уменьшилась еще на пять Легионес Астартес.

Дантиох уверенно зашагал по лестнице, ведущей на мостик. С флангов его прикрывали брат Баубистра и Железный Палатин. Когда Кузнец Войны поднялся на самый верх и увидел огромный мостик «Бентоса», им снова овладел приступ кашля — мучительные спазмы, привлекшие всеобщее внимание и заставившие все головы повернуться к нему.

На мостике кипела жизнь, корабельные старшины и хилые сервиторы трудились в хитросплетениях рунических модулей, когитаторов и блоков управления, занимавших большую часть командной палубы. Два Железных Воина в доспехах «Максимус» стояли на страже у арочного входа на мостик, а лорд-командующий Четвертым Юнтарианским Надир-Мару Варсанг Габрун совещался с офицерами в тюрбанах — своим тактическим штабом. Лорд-командующий был таким же, как его запомнил Дантиох: рассеянно теребил бороду и бросал на подчиненных острые взгляды, исполненные желчного скептицизма и недовольства.

Эпицентром суматохи, местом, куда стекались донесения и информация, были три Сына Хоруса — надменно ухмылявшиеся смуглые хтонийцы с коварным выражением лиц. Один сразу понял то, чего не сумели распознать другие на «Бентосе»: перед ними угроза в лице вражеского Кузнеца Войны Барабаса Дантиоха.

Баубистра и Тарраш ворвались на мостик вслед за своим господином. Приставив стволы к вискам стражников, они приказали своим олимпийским братьям бросить оружие и опуститься на колени. Оставив свою ношу, сержант Ингольдт и Толедо выскочили вперед с болтерами на изготовку и наставили их на Сынов Хоруса. Двое предателей, стоявшие по бокам от Гасдрубала, выхватили болт-пистолеты, и на шумном доселе мостике все застыло. Капитан изменников что-то возмущенно вопил, пока Железные Воины и Сыны Хоруса не сводили друг с друга глаз. Учитывая, что капеллан стоял на коленях возле умиравшего Вастополя, а Дантиох цеплялся за поручень, заходясь кашлем, искать выход из положения пришлось Таврону Никодиму.

Чемпион Ультрамаринов вышел вперед. Он был единственным, кто двигался на застывшей командной палубе. Никодим храбро прошел мимо взбешенного лорда-командующего Габруна, кричавшего: «Не стрелять на мостике!» — к своим противникам-полубогам. Лицо Гасдрубала Сераписа исказилось от ярости и смятения. Уничтожение Малого Дамантина и появление Дантиоха с его Железными Воинами на корабле само по себе было невероятным. А теперь перед ним стоял один из сыновей Жиллимана: таинственный Ультрамарин, вмешавшийся в дела магистра войны и, несомненно, приложивший руку к сопротивлению Железных Воинов на этой планете.

Гасдрубал попятился к одному из огромных стрельчатых окон, возвышавшихся над мостиком; лишь толстое стекло отделяло капитана космодесантников от враждебной пустоты за бортом. Два его телохранителя остались на месте, продолжая держать на мушке приближавшегося Никодима. Гасдрубал взглянул на Железных Воинов, чье оружие было нацелено на мостик и на него, стоявшего на фоне огромного окна. Габрун продолжал вопить от страха. Гасдрубал кивнул, уверенный, что Железные Воины не настолько глупы, чтобы открыть пальбу, рискуя разбить смотровой экран и обречь всех на верную гибель.

— Убейте этого проклятого Ультрамарина! — яростно приказал он.

Сыны Хоруса открыли огонь. Железные Воины вскинули болтеры, намереваясь ответить тем же.

— Не стрелять! — выдавил Дантиох между выворачивающими его наизнанку приступами кашля. Учитывая, что его воины стояли лицом к сводчатым окнам мостика, он не мог допустить, чтобы случайный выстрел пробил корпус корабля.

Никодим сорвал с наплечного крепления мощный штормовой щит и прикрылся им — очень вовремя, за миг до того, как прогремели болтерные очереди изменников. Едва заряды ударили в лазурную гладь щита, тетрарх активировал защитное поле. Меткостью Сынов Хоруса можно было восхищаться. Каждый снаряд попал в цель, и не находись Никодим под прикрытием штурмового щита, его бы изрешетили бронебойные заряды.

По мере приближения к предателям прицельность их стрельбы возрастала, и силовое поле щита не выдержало. Один из выпущенных космодесантниками смертоносных зарядов с адамантиевым сердечником пробил доспех и ударил Ультрамарина в плечо. Чемпион Жиллимана продолжал наступать, и лицо Гасдрубала еще больше исказилось от ярости. Он не верил своим глазам. Сыны Хоруса заменили опустевшие магазины болтеров на новые и продолжали стрелять. Однако тетрарха ничто не могло остановить.

Когда космодесантники Гасдрубала опустошили магазины во второй раз, Никодим получил ранения в бедро, грудь и плечо. Щит и доспех Ультрамарина оказались пробиты. Силовое поле зашипело и рассеялось от перегрузки, и чемпион Ультрамаринов, бегом преодолев последние метры командной палубы, сошелся врукопашную с Сынами Хоруса.

Отчаявшиеся предатели схватились за свои хтонийские клинки. Никодим уже держал в руке гладиус. Его бронированная ладонь стала скользкой от крови, стекавшей из тяжелой раны в плече. Проскочив между двумя Легионес Астартес, Никодим ударил первого щитом. Он почувствовал, как вражеский меч рубанул по истерзанным доспехам, и ударил Сына Хоруса снова. Выпрямив руку и отталкивая противника щитом, как открывающейся дверью, Ультрамарин позволил предателю нанести один-единственный яростный удар: меч пронзил воздух между локтем и боком чемпиона, а гладиус Никодима обрушился сверху, отсекая бронированную руку космодесантника. Перчатка и меч со звоном упали на палубу.

Никодим поспешил закрепить свое преимущество и обрушил на предателя серию ударов, нанося их кромкой щита по шлему противника. Оглушенный, Сын Хоруса поскользнулся на собственной крови и рухнул на палубу. Пнув бронированной ногой лицевую пластину шлема, Ультрамарин перевернул упавшего. Затем, встав над лежащим ничком противником, занес нижнюю кромку прямоугольного щита над его горлом, взглянул на Гасдрубала и его единственного оставшегося охранника, дерзко вставшего между ним и своим господином, и нанес удар. Раздался тошнотворный хруст, и кромка щита перерубила предателю шею.

На мгновение Ультрамарин остановился, чтобы отдышаться. Его бронированная грудь то тяжело вздымалась, то опадала от напряжения. Потом он вскинул огромный щит и ринулся на второго охранника. И снова Никодим ощутил, как более легкий хтонийский клинок бессильно скользнул по простреленному щиту. На этот раз чемпион не остановился и просто впечатал Сына Хоруса в толстое стекло стрельчатого окна. Зажатый между окном и Ультрамарином, предатель выпустил из рук оружие и попытался ухватиться за край щита керамитовыми пальцами. Никодим ударил его о стекло повторно и в третий раз. Наконец Сыну Хоруса удалось зацепиться за щит — он хотел оттолкнуть его в сторону и схватить противника за горло.

Но не получилось. Отведя гладиус назад, Никодим пробил острием меча изнанку штурмового щита и пронзил стоявшего за ним космодесантника. Раздался вздох, легкий и едва слышный. Выдернув клинок, Никодим отступил, давая возможность щиту и Сыну Хоруса рухнуть на палубу.

Гасдрубал отвернулся. Как и все на мостике, капитан решил, что Ультрамарин собрался вышвырнуть космодесантника в окно, разбив толстое стекло и впустив внутрь вакуум. Он со страхом смотрел на чемпиона Жиллимана. Никодим прошел мимо него с окровавленным гладиусом в руке. Он отстегнул шлем с плюмажем и снял его с головы. Исчезли смертоносная грация и патрицианская невозмутимость. Ультрамарин сплюнул кровь на палубу. Болт-пистолет в руке Гасдрубала задрожал. Железные Воины окружили их обоих, наставив болтеры на предателя.

— Игра окончена, — объявил Дантиох, и его мрачный настойчивый голос перекрыл гомон, царивший на мостике. Гасдрубал повернулся навстречу холодной и зловещей железной маске Дантиоха. — Ты проиграл, — сказал Кузнец Войны своему врагу.

Болтерный пистолет Гасдрубала выпал из его керамитовых пальцев. Когда Толедо и сержант Ингольдт взяли пленника под стражу, Никодим убрал гладиус в ножны и заковылял по мостику в обратную сторону. Лорд-командующий Габрун все еще яростно протестовал. Полубог успокоил офицера, лишь приложив палец к его губам.

Никодим присоединился к Дантиоху на палубе, возле Почтенного Вастополя. Кузнец Войны велел Таррашу принять командование на мостике. Ингольдту и Толедо поручили стеречь изменника Гасдрубала и подготовить его к допросу. Капеллана Жнева и брата Баубистру приставили к Варсангу Габруну — проследить, чтобы оставшиеся у лорда командующего войска и экипаж «Бентоса» приняли сравнительно бескровную смену власти и новые приказания.

— Я могу чем-нибудь помочь, Кузнец Войны? — спросил Ультрамарин, стоя над двумя воинами, оставшимися в живых после мира-крепости Голгиса.

Дантиох даже не взглянул на тетрарха. Его глаза, не отрываясь, смотрели на лежавшего без шлема Вастополя: старец в доспехах неподвижно застыл на полу, прислоненный к стене. К тусклой коже черепа прилипли редкие седые волосики, лицо испещрили преждевременные морщины. Молочно-белые глаза подергивались и блуждали.

— Наш благородный брат уходит, — произнес Дантиох. Его голос звучал глухо, и в нем слышались горечь одиночества и скорбь утраты. Почтенный Вастополь не только пережил ужасное нашествие хрудов на Голгис. Он противился холодному зову смерти и, несмотря на старческую немощь, нашел способ стать полезным своим братьям. Раньше времени вырванный из своей металлической гробницы, Вастополь все еще цеплялся за жизнь. До этого мгновения.

— Он был нашим хроникером, — сказал Дантиох, — и хранил память о славных победах. Однажды на Голгисе он сказал мне, что истории из прошлого дают нам силы выдержать настоящее, подобно тому как укрепление или крепость возводятся на твердыне древней скалы. Я не обладаю его даром — то, что он выразил бы словами, делаю в железе и камне. Однако я живу, чтобы рассказать правду о последней победе Железных Воинов, триумфе Четвертого легиона, верного Императору. Он хотел бы, чтобы история продолжалась. Но, увы, — угрюмо закончил Дантиох, — она, как и история нашего легиона, подошла к концу.

— Кузнец Войны, — медленно начал Никодим, — необязательно должно быть так. Я заверил вас, что у Жиллимана есть план. Вы справились со своей частью, Железный Воин. Лорд по-прежнему нуждается в вашем мастерстве. Империум слаб, Дантиох. Глаз Железного Воина смог бы заметить слабость, а его верная рука — вернуть силу.

— Чего еще вы хотите от меня? — спросил Кузнец Войны.

— Встать плечом к плечу с моим лордом Жиллиманом и помочь ему укрепить Императорский Дворец.

— Укрепить Дворец… — повторил Дантиох.

— Да, Железный Воин.

— Пертурабо заставит нас дорого заплатить за такие штучки.

— Возможно, — торжественно произнес Никодим. — Но я полагаю, что гениальность вашей сегодняшней победы лежит в осознании того, что Шаденхольд при всем его великолепии непременно падет. Лорд Жиллиман разделяет ваши взгляды. От подобных случайностей может зависеть будущее человечества. — Ультрамарин смолк, давая возможность остальным оценить грандиозность идеи.

Дантиох не ответил. Он смотрел, как последние искры жизни покидают тело его друга и боевого брата. Покрытые коростой веки затрепетали, глаза закатились и медленно закрылись, тихий шелест затухающего дыхания покинул уста воина-поэта.

Прежде чем окончательно покинуть мир, Почтенный Вастополь услышал слова Дантиоха, обращенные к Ультрамарину:

— Ты говоришь об искусстве разрушения. В этом потомки Пертурабо не имеют себе равных: мы неудержимы в бою и непревзойденны в осадном искусстве. Покажи мне дворец, и я скажу тебе, как Железный Воин сможет им овладеть. А затем поведаю, как ты сможешь меня остановить. Не знаю, долго ли мне придется служить Империуму, но обещаю тебе одно: сколько бы железа ни осталось в этой старой броне, оно твое!

Железо внутри. Железо снаружи. Железо повсюду. Империи возвышаются и гибнут. Я сражался с древнейшими обитателями Галактики, и мои братья из Легионес Астартес будут сражаться тоже, их ждут новые опасности и угрозы, о которых мы пока не подозреваем. Мы — железный Империум, и железо вечно. Когда наша плоть будет забыта, став жертвой врага — того, что снаружи или внутри нас, — железо продолжит жить. Разрушатся людские муравейники, истлеют мощные флотилии. И еще долго после того, как наши отполированные кости обратятся в прах под дуновением легкого ветерка, оружие и доспехи будут жить. То, что осталось от воинственной расы, — железо лоялистов и железо предателей. Они поведают нашу историю, чтобы предостеречь тех, кто придет следом. Железу нет дела до Веры и Ереси. Железо вечно.

Наши доспехи, мечи и болтеры будут гнить в песках какого-нибудь далекого мира, потускнеют и покроются ржавчиной. Их блеск померкнет. Серое станет коричневым, коричневое — красным. Среди медленно тлеющих обломков нашей империи железо возвратится к своему исходному состоянию. Возможно, для того, чтобы быть использованным снова — какой-то другой глупой расой. И хотя слабость плоти подвела меня, как подведет в конечном счете и моих собратьев, наше железо будет жить. Ибо железо вечно.

Железо рождает силу. Сила рождает волю. Воля рождает веру. Вера рождает честь. Честь рождает железо. Такова Нерушимая Литания. И да будет так во веки веков!

Сара Коквелл

ДЕЙСТВИЯ И ПОСЛЕДСТВИЯ

Vincit qui patitur[1].

Слова девиза роты, яркие и уверенные, серебряными буквами выделялись на чёрном как ночь боевом знамени восьмой роты. «Побеждает тот, кто держится».

Часовня на борту крейсера «Серебряная стрела» была такой же, как многие тысячи подобных часовен на кораблях Космодесанта по всему Империуму. Тихое место для размышлений, молитв и приготовлений, куда рано или поздно находили путь перед выброской все боевые братья восьмой роты. Одни приходили, отдавали должное статуе Бога-Императора и уходили.

Другие задерживались подольше.

В этой колыбели абсолютной веры воин мог испросить ответ о своём месте в мироздании. В этом священном месте воин Империума мог настолько приблизиться к умиротворению, насколько это для него вообще возможно.

Гилеас Ур'тен — человек, редко пребывавший в умиротворении, — стоял, преклонив колена перед алтарём. Тёмные волосы, обрамляя лицо, свисали с благоговейно склонённой головы. Он перечитывал негромко свои личные литании битвы, особо уделяя внимание тем, которые почитали его предшественников. Над ним гордо распростёрлось боевое знамя роты, растянутое так, чтобы все видели имена, филигранно выписанные крохотными буквами. Боевые братья готовы были просиживать здесь часами, чтобы добавить к списку новое имя. Это всегда считалось честью и никогда — повинностью.

На знамени были представлены сотни, даже — тысячи имён: братья по оружию, рядом с которыми ему довелось сражаться за сто двадцать лет службы, и ещё больше тех, кого он никогда не встречал, но чьи подвиги вошли в легенды. Взгляд его задержался на имени капитана Андреаса Кулле, наставника и единственного человека, который сразу поверил, что у мальчишки-дикаря с юга есть все задатки для успеха. Капитана давно принял в свои объятия Император, но имя его продолжало жить, и, пока живо знамя, так будет вечно.

Нести знамя в бою — великая честь. За последние пять лет военных кампаний Гилеасу много раз доверяли эту реликвию. Он держал его с мрачным упорством против, казалось бы, подавляющего превосходства врага, и всегда возвращался со знаменем. Это был доблестный и бесстрашный воин, чьи подвиги на полях сражений создали ему репутацию, которой одни завидовали, а другие смотрели с опасливым недоверием.

Карьера Гилеаса Ур'тена шла лучше и лучше. Первый рекрут из племени с южного континента Варсавии, который достиг звания сержанта, Гилеас был стойким и надёжным. Несколько лет он командовал отделением, и с неохотой было признано, что его воины — одни из лучших во всей роте. У него был сильный характер — и братья шли за ним охотно и безропотно. Даже большинство самых ярых соперников неохотно соглашалось, что звание сержанта он полностью заслужил.

И всё же мнение это разделяли не все. Для кого-то Гилеас по-прежнему остался безрассудным десантником, на которого нельзя целиком положиться из-за вспыльчивости и буйного духа. Дикий южанин, чьи инстинкты слишком часто преобладают над разумом.

Но если Гилеас и подозревал, что думают его братья-десантники, то почти не высказывался по этому поводу. Как он уяснил для себя много лет назад: он тот, кто он есть. Он живёт только для того, чтобы служить Империуму, и умрёт, исполняя свой долг. Это будет той наградой, какую он ждал с врождённым прагматизмом всех Адептус Астартес. Он был преданным, честным и, по мнению своего вышестоящего офицера, заслуживал полного доверия. Именно эти качества выделили его среди других для той чести, которая была ему оказана.

Гибель брата-сержанта Оникера во время последней кампании оставила в рядах восьмой роты зияющую пустоту, заполнить которую горело желанием немало сержантов из других рот. Капитану нужен был избранный заместитель — эту роль исполнял Оникер до своей безвременной кончины от рук орочьего вождя Галавакрута. Каждый из сержантов обладал своими качествами, но окончательное решение, тем не менее, оставалось за ротным прогностикатором.

Шае Баст, советник капитана Мейорана, гадал на рунах. Долгими часами он входил в единение с волей Императора и направлял её через себя. Наконец он объявил, что решил Император, понимая, что вслед за этим поднимется недовольство. Капитана роты выбор Гилеаса Ур'тена полностью устроил, однако в восьмой роте нашлось бы немало тех, кому решение пришлось не по вкусу. И действительно, появились недовольные голоса, что в других ротах этот выбор посчитали дурным предзнаменованием.

Гилеас прекрасно об этом знал. Несмотря на собственные дурные предчувствия и едва понятные самому опасения, он выдержал всё без единого слова и примерил мантию своей новой роли с тем же энтузиазмом, с каким подходил ко всем делам. А сейчас он смотрел на статую Императора, которая невозмутимо уставилась в даль взглядом холодным, как камень, из которого была высечена. Незыблемое присутствие Императора проливало бальзам на беспокойную душу Гилеаса, и он черпал в нём спокойную силу.

— Надеюсь, не побеспокою, брат-сержант? — раздался сзади голос, похожий на низкие раскаты грома. Гилеас обернулся к капитану, который перекрыл собой вход в часовню.

— Нисколько, брат-капитан, — Гилеас качнулся обратно на голые пятки. На борту «Серебряной стрелы» и вне тренировочных клеток большинство боевых братьев восьмой роты носили простые стихари и либо мягкие кожаные сандалии, либо ходили вообще босиком. Гилеас уселся обратно, скрестив ноги, и выжидающе поднял глаза.

Со спокойной уверенностью, которая отмечала каждое его действие, капитан вошёл внутрь и в несколько шагов пересёк расстояние от дверей до алтаря. Как и большинство воинов под его началом, Кейле Мейоран был необычайно крупным — даже для генетически изменённого космического десантника. Голову и лицо он брил наголо, до блеска. Исключение составляла длинная чёрная борода, заплетённая в тонкие косицы, отчего капитан выглядел ещё более воинственно. Почётные татуировки, которые тщательно выверяли и наносили на его лицо, за многие годы сделали его внешность одновременно и варварской, и загадочной для тех, кто не разбирался в традициях Серебряных Черепов метить себя подобным образом. Новобранцев набирали с других миров, не только с Варсавии, но по принятии в орден всех приобщали к традиции татуировок, принятой там.

Мейоран присоединился к Гилеасу у алтаря и, не говоря ни слова, поднял взгляд на статую Императора. Зашевелив губами в беззвучной молитве, он прикоснулся к фигуре. Гилеас молча наблюдал за своим капитаном, пока старший воин не повернулся к нему и пытливо осмотрел.

— Твои приготовления закончены, брат?

— Да, сэр, — Гилеас шевельнулся, чтобы встать на ноги, но Мейоран поднял руку, предупреждая движение.

— Я не прерву тебя надолго, Гилеас. Просто хотел доставить сообщение. Твоё присутствие весьма желательно в стратегиуме. Меньше чем через четыре часа мы переносимся в систему — и твой опыт городских боёв будет как нельзя кстати, — при взгляде на лицо Гилеаса уголки губ капитана поползли кверху, наметив улыбку. — Это приглашение — для тебя сюрприз, брат?

— Сюрприз? Нет, сэр, — как самого молодого сержанта в роте, Гилеаса нечасто приглашали на военный совет в стратегиуме — и уж тем более никогда этого не делал лично сам капитан роты. — Не сюрприз, а скорее… честь.

Убедительно врать Гилеас никогда не умел, и, судя по тому, как порозовели кончики ушей, выглядывающие из-под непослушных тёмных кудрей, постигать эту науку не собирался. Улыбка Мейорана стала шире, он протянул руку и сжал плечо молодого воина.

— Всё будет нормально, Гилеас, — сказал он негромко. — Я совершенно уверен, что ты справишься с этой должностью. Знаю, что опасаешься. Что кое-кто сомневается, что ты подходишь для этой роли, тоже знаю. Ты прошёл сержантом… сколько? Двадцать заданий?

— Двадцать пять, сэр.

И такая гордость в голосе. Всего двадцать пять заданий. Почти новичок.

Мейоран кивнул.

— Двадцать пять заданий. Успешных заданий! — по лицу капитана мелькнула улыбка, но затем он снова стал серьёзен. — Но, Гилеас, чего бы ты не опасался… когда мы высадимся, времени на то, чтобы забивать себе этим голову, не будет. Я должен знать, что голова у тебя на плечах. Я должен знать, что сердце твоё и мозги сосредоточены на задании.

— Конечно, сэр, — откликнулся сержант. Едва уловимое возмущение мелькнуло в его словах. — Я полностью готов, и я вас не подведу.

На этот раз он говорил правду.

— Да, — задумчиво ответил Мейоран, снова коснувшись статуи Императора. — Да, думаю, что не подведёшь, парень.

«Что станет делать остальная рота — вот что меня беспокоит», — добавил он мысленно.

Меньше чем четырьмя часами позже Гилеас оказался в обстановке, настолько далёкой от покоя часовни, насколько только можно себе представить. В ушах стоял знакомый, почти успокаивающий рёв тормозных двигателей: десантная капсула пробивала сплошную пелену облаков над планетой. Крепко прижатый ремнями к сиденью, сержант возложил ладонь на эфес цепного меча и окинул взглядом внутренности капсулы.

Все его спутники бормотали предбоевые литании вполголоса, в отличие от Теодерика-технодесантника, чей голос возносился над остальными. Литании технодесантника страстно обращались к духам машин, что вели капсулу к цели. Гилеас позволил мыслям забрести чуть вперёд в будущее. В конце падения их будет ждать великая битва — и от этой мысли его жилы наполнило пламя.

Гилеас поморгал, прокручивая результаты последних проверок систем, впитывая огромные объёмы бегущей информации и рун, что мелькали перед глазами. Прыжковый ранец работал нормально, оружие он с любовью разобрал и почистил перед выброской. Он готов настолько, насколько только можно.

Потенциальное бремя дополнительной ответственности его особо не волновало. Как и все Серебряные Черепа, он был невероятно прагматичным человеком. Он знал, что выучки и подготовки ему хватит, чтобы справиться со всем, что враг может на него бросить, и ещё он знал, что на поле боя воины будут исполнять его приказы беспрекословно. А что там о нём думают боевые братья вне поля боя — не суть важно.

Уверенность в себе давалась легко. Уверенность в том, что он думал, — нет.

— Приготовиться к удару! — затрещал вокс голосом Теодорика, и Гилеас, вместе с остальными, вполголоса ответил, что готов. Он крепче сжал эфес меча и вознёс Богу-Императору пылкую молитву о разрешении дела быстро и без тяжёлых потерь. Восьмая рота и без того не хвастала численностью. Новых смертей они себе позволить не могут.

Три капсулы врезались в землю со смертоносной синхронностью и силой, достаточной, чтобы сровнять оставшиеся строения в этой части и так разрушенного города. Почти сразу по изъеденной воронками округе прокатилось эхо сработавших пиропатронов, возвещая о прибытии двух дюжин Серебряных Черепов. Каждого воина переполняла праведная ярость, каждый был готов обрушиться на ксеносов, что совершили смертельную ошибку, посмев ступить на имперскую землю, посмев совершить самое гнусное из преступлений.

Хлопнув по размыкающей кнопке на гравиобвязке, Гилеас в пару секунд был уже снаружи, с цепным мечом в руке и готовый действовать. Он собрал остальных и осмотрел горизонт зоны высадки.

Авточувства собирали всю важную информацию, что могла повлиять на работу прыжкового ранца штурмового десантника. Скорость ветра. Влажность. Все эти подробности и другие выводились прямо на нервные окончания. Ауспик в руке у Теодорика не засёк никаких признаков жизни, кроме следов самих космодесантников. Это немного отличалось от того, в чём пыталась убедить их разведка.

— Сержант Ур’тен, доложите обстановку!

Голос капитана Мейорана раздался из вокс-бусины, объявив о себе в ухо Гилеасу, который уводил своих людей с места высадки. Три «Громовых ястреба» с рёвом пронеслись над головой в сторону догорающих развалин улья на востоке. Картан, молодой мир под защитой Серебряных Черепов, проходил только первые шаги колонизации. Но уже оказался под угрозой.

— Три капсулы сели, сэр, — Гилеас быстро осмотрел аппараты. Все раскрылись, выпуская пассажиров, включая брата Диомеда — одного из глубоко почитаемых дредноутов ордена. Вид тяжело шагающего к нему древнего наполнил Гилеаса ещё большим пылом, чем прежде. Воевать рядом с ним будет большой честью.

— Диомед? — обратился Мейоран напрямую к древнему.

— Высадился и жду приказаний, — отозвался дредноут. Голос его звучал механически: его изменило тело, ставшее пристанищем для одного из самых ярких и великих воинов, каких знал орден.

— Враг не обнаружен, — доложил Гилеас. — Разведка предположила, что здесь у ксеносов временная база. Если так… — он осмотрел разрушения, учинённые падением трёх капсул, — то она уничтожена при посадке.

— Враг очень вёрток, сержант. Будьте начеку. Явитесь к месту встречи как можно быстрее. Передаю координаты.

Гилеас обернулся к Теодерику, которого на этот раз придали отделению в качестве координатора. Молчаливый технодесантник, немногословный, но надёжный член роты, коротко кивнул, дав знак, что усвоил поток информации, и указал на восток. Сервосбруя у него на спине с шипением ожила, и механическая рука с плазменным резаком на конце переместилась вперёд. Даже со своей сбруей Теодорик был лишь наполовину таким большим, как великан Гилеас. Сержант — здоровенный, лохматый, настоящий медведь даже без имплантатов Адептус Астартес, — был невероятно огромным.

Он осмотрел останки разрушенных жилых блоков вокруг. Те, кто работал здесь прежде, были, без сомнения, или давно мертвы, или взяты в плен. Выгоревшие цилиндрические остовы бункеров выстроились по одной стороне развалин, которые когда-то были складами. Воздух, даже пропущенный через фильтры шлема, смердел горелым прометием и химической вонью стреляных боеприпасов. Бой здесь шёл совсем недавно.

Задумчиво барабаня пальцами свободной руки по боку доспеха, Гилеас развернулся к дредноуту, который неподвижно стоял рядом, и обратился к нему полным почтения голосом:

— Древний?

— Брат-сержант Ур’тен? — отозвался дредноут таким низким рокотом, что у Гилеаса задрожало в груди. — Твои приказания?

— Последний раз сержант Киар выходил на связь менее пятнадцати часов назад, и здесь находилась заданная ему точка, — принялся рассуждать вслух Гилеас. — Трудно поверить, что сержант настолько отклонился от места. Я слишком хорошо его знаю, — он ухмыльнулся. — Подозреваю, что он уже явился к капитану. Но, как бы там ни было, мы разведаем близлежащую территорию на предмет любых следов активности. Ты берёшь восточную сторону. Докладывай обо всём, что найдёшь.

— Как прикажешь, — согласился дредноут. — Внимание к мелочам всегда имеет значение. Мудрые речи, брат-сержант Ур’тен.

Приложив таким образом печать одобрения под словами Гилеаса, Диомед отбыл, рокоча моторами. Земля тряслась под его поступью.

Гилеас смотрел на уходящий дредноут. Его бронированное тело служило доказательством той высочайшей чести, на какую каждый из них мог только надеяться. Служить даже в смерти… что может быть выше?

— Тут всё уже случилось без нас, Гилеас, — рядом встал один из Счётников, отделения штурмовиков Гилеаса, отмеченный красным черепом на правом наплечнике.

— Возможно. Но здесь замешаны ксеносы. Значит, нужно проверить, — Гилеас нахмурился. — Так что не расслабляться и пальца с кнопки не спускать, Рувим.

Гилеас дал сигнал остальной группе выдвигаться, сам при этом осматривая горизонт. Теодерик пока сообщал об отсутствии активности на ауспике. Однако быстрота и коварство врага вот-вот должны были показать себя. Пару секунд спустя воздух наполнился воем моторов.

Полдюжины внезапно выскочивших машин тут же опознали. Эльдарские реациклы «Разбойник». Быстроходные и смертоносные, они резво и уверенно бросились в атаку. Грозно заострённые клинки предупреждающе блеснули в лучах жиденького солнца. Раздался единый рык цепных мечей, пробуждённых к смертоносной жизни, и боевой клич Серебряных Черепов, которые бросились навстречу врагу.

— Приятно вас видеть, капитан Мейоран!

Голос принадлежал сержанту Киару из десятой роты. На худощавом для космического десантника, особенно на фоне излишне крупных воинов восьмой роты, лице сержанта скаутов, преждевременно состаренном массой рубцов от ожогов, которая покрывала всю левую сторону, явно проступали следы подбирающейся усталости, когда тот появился из укрытия в полуразрушенном здании.

Капитан окинул взглядом воина.

— Хорошо, когда людям приятно тебя видеть, сержант, — невесёлая улыбка скользнула по лицу Мейорана. — Докладывай.

— Слушаюсь, сэр!

Капитан про себя отдал должное стоицизму сержанта даже на фоне его текущего состояния и дал знак своим людям держать периметр и смотреть в оба.

Киар примкнул болт-пистолет на магнитное крепление у бедра, пользуясь прибытием подкрепления, чтобы дать себе возможность немного ослабить бдительность. Когда сержант заговорил, левый, аугметический, глаз его тихо зажужжал, подстраиваясь под малейшие изменения на лице капитана.

— Согласно указаниям магистра ордена, я прибыл в улей Картан, чтобы собрать первую группу кандидатов и получить у губернатора отчёт о состоянии горных работ…

Картан-5 был богат рудой, и одно только это уже делало его желанной целью для заселения. Серебряные Черепа лично проследили за перевозкой попавших в осаду жителей почти разрушенного мира-улья, заключив при этом соглашение, что в будущем смогут вернуться в любое время, чтобы набрать себе рекрутов.

Киар продолжал:

— Во время переговоров с губернатором пришло сообщение. Партия инженеров планировала взрывные работы для устройства новой шахты. Они что-то обнаружили, — изуродованное лицо Киара исказила едва скрытая ярость. Подобный взгляд Мейорану стал слишком хорошо знаком за последние годы. — И меньше чем через час после открытия на них обрушилась первая атака.

Мейоран скривился:

— Эльдар!

Утверждение, не вопрос. Вся глубина ненависти, вызванной на лице Киара словами капитана, поведала больше, чем его ответ.

— Так точно, сэр. Разумеется, я со своим отделением занял позиции вместе с местными силами на месте взрывных работ. Очень скоро мы выяснили, что они обнаружили, — Киар сжал кулак. — Только на этом они не остановились. Из любопытства они подняли находку наверх. От местного ополчения быстро не осталось почти никого. Они просто не были готовы к вторжению таких масштабов. Эльдар отправили крупные силы. Они совершили несколько налётов на гарнизон, как видите, — Киар обвёл рукой разрушенные казармы, затем продолжил:

— Враг нанёс удар сильно и быстро. Практически разрушил улей. Большой процент населения в поисках убежища пробрался на нижние уровни. Те, кого налётчики нашли… — он замешкался, и обозлённый, и глубоко опечаленный той частью информации, которую должен был произнести следом.

— Попали в плен, — Адептус Астартес рядом с Мейораном, облачённый в доспех кобальтово-синего, что выделяло его среди большинства остальных десантников, вышел вперёд и заговорил, пользуясь паузой. Говорил прогностикатор Баст тихо, почти шёпотом, и у того, кого касался его взгляд, появлялось чувство, что его изучают очень и очень внимательно. — Ксеносы согнали живых и увели их в плен. Включая наших кандидатов, так, сержант?

Киар кивнул. Лицо его потемнело от гнева. Мейоран ощутил на дне желудка растущую пустоту. Для Серебряных Черепов новобранцы были большой ценностью. Отдать целую группу в руки эльдар…

— Твои мысли, прогностикатор? — Мейоран наконец перевёл взгляд с сержанта на псайкера. Два воина прослужили плечом к плечу не один десяток лет, и капитан беспрекословно доверял суждениям Баста.

— Артефакт, полагаю, оказался порталом путеводной паутины? — Баст адресовал вопрос Киару, который кивнул в ответ. — Будет разумным предположить, что налётчики, вероятно, нападали на эту планету в прошлом. Раскопки портала могли предупредить их о новой возможности сделать то же самое, — псайкер пожал великанскими плечами. — У нас никто по-настоящему не разбирается в безбожных технологиях паутины.

Прогностикатор поднял руки, чтобы снять шлем. Лицо, что появилось на свет, было настолько покрыто татуировками и знаками племени, что трудно было различить какие-то отдельные черты. Тёмные волосы, собранные в тугие косицы, пронизало серебром, но, помимо этого, ничто даже приблизительно не указывало на истинный возраст прогностикатора.

Холодные голубые глаза, настолько светлые, что казались почти бесцветными, остановились на сержанте, который несколько секунд выдержал взгляд со спокойной уверенностью в себе, но потом дрогнул и отвёл глаза. На лице прогностикатора мелькнула улыбка, и тот посмаковал краткий миг неуверенности, который пробудил в душе у сержанта.

— Где расположен портал? — спросил Мейоран, надевая обратно шлем. — Если это база врага, то туда мы и ударим.

— На юго-западе.

Ответ пришёл от прогностикатора, а не от сержанта: Баст почти с ленцой извлёк слова из разума Киара. Он не был особо жестоким человеком, но всегда находил циничное удовольствие в том, чтобы напоминать остальным о своих психических способностях. Он лениво адресовал сержанту улыбку перед тем, как вновь скрыть лицо под шлемом. В легендах древней Терры имя «баст» великий народ Гипта ассоциировал с кошками — и Мейоран всегда чувствовал в повадках Баста что-то кошачье. И тому нравилось поиграть с врагом перед тем, как убить.

— На юго-западе, — подтвердил Киар. Он ткнул пальцем в инфопланшет: — Все координаты и информация, которую я собрал, здесь.

— Отличная работа, сержант. Тогда мы выдвигаемся, — Мейоран махнул рукой, и Серебряные Черепа с привычной чёткостью построились. Киар тоже подал сигнал, шевеля пальцами, — и четвёрка прежде невидимых скаутов — молодых неофитов в панцирной броне со снайперскими ружьями — появилась из разных мест вокруг временного лагеря. Мейоран одобрительно ухмыльнулся.

— Ты хорошо их готовишь, сержант. Когда-нибудь, даже довольно скоро, из тебя получится отличный капитан.

Баст рядом с ним чуть повернулся, обдумывая слова Мейорана.

Киар склонил голову, принимая похвалу с едва заметной улыбкой.

— Пошли, вернём наших парней!

Воздух наполнил громоподобный отзвук штурмовой пушки: брат Диомед открыл огонь по атакующим «разбойникам». Удлинённые, обтекаемые бронированные машины двигались при помощи технологии антигравитации, которой владела раса эльдар. Каждым «разбойником» управлял один ездок, вооружённый пистолетами, из которых палил с невероятной меткостью по Серебряным Черепам. Машины усеивали ряды угрожающе острых лезвий, и одно такое лезвие отделило руку брата Лемуила от тела.

Правда, чтобы остановить космического десантника, требуется гораздо большее. Тело Лемуила уже трудилось над тем, чтобы закрыть аккуратный срез. Он стерпел самую жуткую боль, издав лишь короткий вскрик. Цепного меча он лишился вместе с рукой, но в ответ просто вскинул болт-пистолет и открыл огонь по врагу.

Гилеас движением век прощёлкал значки рун перед глазами, пока не добрался до информации о Лемуиле. Системы десантника справлялись с раной хорошо, но состояние его было далеко от оптимального. Сейчас в крови Лемуила циркулировало столько боевых наркотиков и анальгетиков, что время реакции у него серьёзно снизилось.

— Лемуил, — приказал Гилеас по воксу, — отойди назад, брат. Оставь их нам.

— Брат-сержант, я ещё могу драться! — Лемуил продолжал стрелять по реациклам, которые сейчас разворачивались для новой атаки. Диомед ненадолго прервался, отслеживая около полудюжины машин и определяя уязвимые точки. Массивная штурмовая пушка повела переднего «разбойника». Дредноут приступил к делу, сводя огонь к цели.

Объятый синим пламенем, реацикл взорвался, сбросив эльдарского ездока и разметав в стороны куски брони и лезвий. Пылающий ксенос врезался в землю с отчётливым хрустом. Тело его перекосило под неестественным углом. Остальные машины беспорядочно завиляли: внезапная потеря лидера расстроила запланированный проход.

— Отделение, за мной!

Упрямство Лемуила сейчас уже не играло роли. Он — Адептус Астартес. Он взращён и обучен, чтобы очищать Галактику от всего, что не правильно, а для Серебряных Черепов мало что так соответствовало этому критерию, как эльдар — особенно эти пираты. Лемуил либо выживет, чтобы сражаться дальше уже с аугметической рукой, либо погибнет в бою, служа Императору. И тот, и другой исход вполне хороши.

Одной очередью из штурмовой пушки Диомед отразил внезапную атаку, и теперь Гилеас собрался повести своё отделение в бой так, как делал это в каждом бою на всём протяжении своей карьеры. Идя впереди.

Почтенный древний с лязгом зашагал вперёд. От поступи массивной туши дредноута под ногами десантников подпрыгивала земля и трескался феррокрит. Когда-то эта изрытая воронками местность видела прилёты и отлёты имперских кораблей, привозящих грузы для строительства улья, доставляющих людей и ресурсы и вывозящих всё, что добывали в шахтах. Теперь здесь остались только развалины — место, которое выглядело таким древним и разбитым, каким ничто так недавно построенное не имеет права быть.

— За Императора и Аргенция! — загремела боевая машина. — Не дозволяйте нечисти жить, братья! Мы Серебряные Черепа! Мы выдержим!

— Мы выдержим! — хором откликнулось отделение, жаждая схватиться с врагом.

На кратчайший миг — паузу столь короткую, что даже Теодерик не отметил бы её на своём изящно сработанном хронометре, настала тишина. Предвкушение. Затишье перед бурей.

А потом разразилась буря.

На несколько минут воцарился кромешный ад. Для незадачливых ксеносов слаженность и грозная мощь, какую явила добыча, эти малые минуты, казалось, растянулись вне всяких разумных пределов. Всё преимущество, на которое ксеносы надеялись благодаря высоте полёта, уступило факту, что они недооценили боевое мастерство почти половины штурмовой роты. Гилеас запустил свой прыжковый ранец, и остальные Серебряные Черепа вокруг него взмыли вверх, чтобы встретить врага в воздухе.

При наличии Диомеда уничтожение нечисти для Серебряных Черепов было вопросом решённым. Штурмовики включились в драку с привычным энтузиазмом. Репутация варваров у подразделения была заслужена не на пустом месте. Это были беспощадные и умелые воины, которые не чурались использовать ту тактику, которая в данный момент была необходима для победы. То же самое можно было сказать обо всём ордене, но к восьмой роте это относилось особенно.

Ещё три ездока слетело с машин: пронёсшиеся мимо Серебряные Черепа выдернули их из сёдел. Без ездоков машины зарыскали вслепую. Одна врезалась в землю и взорвалась, опасно разметав обломки. Две другие столкнулись в воздухе и взорвались похожим образом. С мест падения обломков взметнулись султаны жаркого дыма. Оставшиеся два ездока повернули, ища укрытия в дыму, и пропали, оставив лишь вихрящийся след. Воины, сдёрнувшие эльдар, ринулись вниз вместе со своими жертвами, с разгона впечатав их в землю с приятным слуху хрустом костей.

Гилеас бросил взгляд на руну слева-внизу на дисплее, быстро проморгал, прокручивая наборы линз в шлеме, чтобы лучше видеть в дыму. Огонь из уничтоженных реациклов продолжал бушевать, выбрасывая в воздух искры и пепел.

Какофония последних минут спала до мягкого стрёкота цепных мечей на низких оборотах. Где-то ещё оставались два «разбойника», но, благодаря гибели соотечественников, их временно скрыл поднявшийся дым.

— Сержант Ур’тен, доложите обстановку! — раздался из вокса приказ Мейорана. Гилеас глянул вокруг. Из двадцати четырёх воинов, что покинули капсулы, на ногах осталось двадцать два. Один погибший, один раненый.

— Налётчики эльдар, сэр. На реациклах. Нанесли удар без предупреждения.

— Они мертвы?

— Дело почти сделано, сэр. Осталось двое. Я уверен, что…

С пронзительным воем оставшиеся реациклы выскочили из дыма, нацелившись прямо в широкую спину Гилеаса. Даже особенно не разворачиваясь, штурмовой десантник лениво шагнул в сторону, активировал цепной меч и взмахнул, описывая смертоносную дугу. Зубастое лезвие вгрызлось пилоту под правое ухо, прошло через грудь и развалило тело наискось. Голова и левая рука отлетели, брызгая кровью, и реацикл остался без управления, только корчащееся тело эльдар вцепилось в рычаг безжизненной рукой.

Короткой очередью из штурмовой пушки брат Диомед прикончил его.

— Поправка, сэр. Остался один.

Тон Гилеаса не изменился ни на йоту.

— Отличная работа, сержант! Передаю координаты. Сержант Киар нас нашёл.

Гилеас ухмыльнулся, отметив про себя: «А не наоборот».

— Доберитесь до нас как можно быстрее. Не забывайте про сбежавшего ездока. Постарайтесь добраться сюда целыми.

— Слушаюсь, капитан! — Гилеас ухмыльнулся под шлемом. — Уже в пути.

По дороге через разрушенную территорию они никого не встретили. Все Серебряные Черепа были начеку, зная, что где-то рядом прячется «разбойник». Разведданные, которые поступили с экстренной передачей с планеты, предполагали довольно крупные силы непосредственно на поверхности. Именно поэтому было принято решение высадить большую часть роты.

На совете в стратегиуме Гилеас поинтересовался: так ли необходимо капитану Мейорану вообще спускаться на поверхность? Капитан снисходительно рассмеялся, взяв Гилеаса за плечо:

— Ты, брат-сержант Ур’тен, надеюсь, не решил, что повышение сделало из тебя моего хранителя? Прогностикатор Баст общался с Императором. Его Воля на то, чтобы я возглавил экспедицию. Кроме того, почему я должен оставить всю славу тебе? Ты так скоро примешь командование вместо меня.

Слова прозвучали зловеще, почти пророчески.

Гилеас попытался запротестовать, чем заслужил от капитана покровительственную улыбку.

— Я шучу, брат! — проговорил тот с грубоватым смехом. — Клянусь Троном, Гилеас, научись не принимать всё так буквально.

Баст, приданный из возглавляемого псайкерами прогностикатума, торжественно кивнул.

— Знамения для грядущей битвы самые благоприятные, брат-сержант Ур’тен, — объявил он своим тихим шёпотом. — Участие капитана крайне важно.

Встревоженный словами прогностикатора, сам не зная почему, Гилеас отложил свои сомнения на потом и сосредоточился на важности уничтожения эльдарских сил.

За сотни лет Серебряные Черепа постоянно сталкивались с эльдар во всех их многочисленных и разнообразных видах. В то время как законное отвращение ко всем чужим расам было правом для Адептус Астартес, Серебряные Черепа лелеяли особенную ненависть к эльдар. Много хороших боевых братьев полегло в битве за Орамский проход. Много хороших боевых братьев, которым ещё только предстояло найти замену. Численность ордена сильно упала ниже нормальной, а набор новобранцев шёл медленно по множеству причин.

В результате, перспектива принести праведное возмездие эльдар породила в рядах восьмой роты мрачный энтузиазм. Было отправлено пятьдесят воинов — больше половины текущего состава роты.

Ко времени, когда отделение добралось до места встречи, Мейоран со своими воинами уже собирался. Рядом с ним стояли прогностикатор Баст и ещё один боевой брат, одарённый психическими способностями, выделяясь цветом доспехов. Прогностикатум понёс больше потерь от рук эльдар у Орамского прохода, чем все остальные. Для ордена, чей родной мир не мог похвастаться большим числом псайкеров, это была суровая плата. У прогностикатума было более чем достаточно причин ненавидеть мерзких пиратов эльдар.

— Ты не торопился! — приветствовал сержанта Мейоран. Настроение у капитана было весёлое, однако в голосе проскальзывало напряжение от того, что он узнал о ситуации на данный момент.

— Виноват, сэр, — Гилеас подошёл к капитану и снял шлем. — Недисциплинированные ксеносы предприняли внеплановую атаку. Мы быстро с ними разделались благодаря брату Диомеду, — сержант почтительно кивнул в сторону дредноута.

— Значит, тебе известно, с кем мы имеем дело?

— Так точно, сэр! — Гилеас сжал кулак. — Налётчики эльдар.

— В общем, правильно. Налётчики эльдар, да. Налётчики эльдар с доступом к порталу паутины.

Гилеас замялся, но лишь на миг. Это многое меняло. С доступом к порталу, это он хорошо знал по опыту, нельзя спланировать атаку, основываясь на численности противника. В любой момент врагов может стать больше. Зато главная цель ясна. Он понимающе кивнул, и капитан продолжил:

— Я возглавлю атаку на портал с большей частью наших сил — и Диомедом. Ты возьмёшь Счётников и проведёшь спасательную операцию, — он указал на молодого скаута, которого Гилеас знал. Один из отделения Киара, зелёный ещё юнец, просто горел желанием ринуться в бой. — Тир взял на себя смелость сходить на разведку, чтобы оценить ситуацию как можно лучше, учитывая обстоятельства. У эльдар находится значительное количество пленных, включая наших кандидатов. По данным, поступившим несколько минут назад, их держат в загонах, предположительно для погрузки на один из кораблей. Быстрота для нас сейчас имеет решающее значение.

Мейоран пощипал длинную заплетённую бороду.

— Приоритеты следующие: разрушить портал, уничтожить ксеноугрозу и сделать всё, чтобы как можно больше гражданских пережили испытания. Могут возникнуть трудности из-за того, что налётчики расставили клетки вокруг своей центральной позиции. Таковы наши цели. В этом порядке.

— Это рабы? — Гилеас подсознательно чуял, что Мейоран сейчас оценивает его реакцию на то, что его лишили чести возглавить атаку, и постарался придать лицу как можно более нейтральное выражение. Однако, несмотря на все старания, в животе у него заворочалась досада.

— Возможно, — татуированное лицо Мейорана зло скривилось; чёрные линии причудливо изогнулись. — Или что похуже. В любом случае, здесь важна целесообразность.

Гилеас сжал зубы:

— Значит, они прикрылись живым щитом?

— Да. Во время операции скорее всего будут жертвы среди имперцев, Гилеас, но делай всё возможное, чтобы снизить риск.

Мейоран помолчал секунду, будто ждал возражений. Гилеас гораздо больше подходил для штурма портала, чем для поисков и спасения, — и они оба это знали.

Змея бунтарства, разбуженная приказами Мейорана, снова заворочалась у Гилеаса в животе, угрожая поднять голову, раздуть свой клобук и ужалить. Но Гилеас заставил её уняться. Приказы капитана он будет обсуждать, когда они вернутся на «Серебряную стрелу», а не на поле боя. Он понимал, что его проверяют, так что будь он проклят, если провалится.

— Как прикажете, — ответил он, надевая обратно шлем. — Счётники, за мной!

Когда Гилеас развернулся, чтобы уйти, Мейоран глянул на Баста. Прогностикатор почти грациозно склонил голову.

— Сержант! — окликнул Мейоран удаляющуюся спину Гилеаса.

— Брат-капитан? — Гилеас чуть обернулся.

— Держись, брат, — в голосе Мейорана было столько страсти, что семена тревоги, которые он заронил в душу Гилеаса на совете в стратегиуме, дали ростки. Сомнения и предчувствия распустились пышным цветом, и он едва не развернулся к капитану лицом. Но сейчас не было времени, чтобы раздумывать над мыслями и ощущениями. Он дал Мейорану обещание тогда, в часовне, что сосредоточится на задании. Он получил приказы и будет их исполнять в силу своих возможностей.

Чужацкий портал возвышался над землёй — изящная заострённая арка, испускающая лёгкое зрительное искажение на сгибе. Хрупкая на вид, казалось, она легко сдастся под натиском Серебряных Черепов, но они достаточно повоевали с налётчиками эльдар и знали, что, не успеешь глазом моргнуть, может случиться что угодно. В любой момент и без предупреждения могут появиться свежие силы — пехота, машины. И тогда проблемы возрастут просто геометрически.

«Захватчик» — один из транспортных кораблей, так любимый пиратами, — бесшумно висел недалеко от портала. Большой, массивный, украшенный непонятными символами. У кормы сидел пилот, его длинное тонкое лицо чужака с изящно заострёнными ушами было чётко видно. Он смотрел через борт вниз на импровизированную арену, сделанную в лагере.

Подыскав хорошее место для обзора на небольшом кряже, который вёл к месту взрывных работ, Мейоран уже оценил место для битвы. Он наметил вероятные опасные точки и места возможных укрытий. Клетки стояли неровным кругом: занавес из живой плоти, протянутый между ними и добычей.

Мейорану с отрядом придётся завязать бой внутри, подальше от гражданских. На Диомеда возложена задача разрушить портал. При таком разнонаправленном отвлечении внимания, может быть, им удастся выиграть для Гилеаса и его отделения достаточно времени, чтобы освободить пленников. Может быть.

Обратив взгляд на «Захватчик», Мейоран освежил в памяти информацию по эльдарской технике, собранную орденом за долгие годы. Он знал, где находятся уязвимые точки и как именно уничтожить этот корабль. Тот выглядел нестандартно: вычурный трон был передвинут к носу главной палубы, там восседал предположительно предводитель вторжения, наблюдая с нескрываемым удовольствием за хаосом, который учинил.

Люди в клетках жалко всхлипывали, взывая к Императору, а несколько крепких парней криками обещали отомстить. Новобранцы.

Время от времени один из воинов, ошивающихся вокруг импровизированной арены, тыкал в клетку жутким клинком или стрелял. Ещё где-то ксеносы сражались друг с другом. По округе гулял визгливый довольный хохот.

Наблюдатель крикнул что-то на своём жестоком языке, несколько налётчиков кинулись к клетке и вытащили одного из пленников на середину круга. Мейоран смотрел, как чужаки принялись пытать свою жертву, срезая с лица полоски кожи кривыми ножами. Человек кричал от боли, но на каждый крик, что срывался с его губ, всё больше его пленителей кричали в ответ — только крики их были криками радости.

Отключившись от криков, Мейоран завершил осмотр местности. Всю сцену окружало неровное кольцо из ломаного металла, усеянное зубьями и колотым плексигласом. На некоторых зубьях торчали жуткие украшения в виде человеческих голов. На некоторых даже сохранились шлемы картанского ополчения.

— Прогностикатор? — капитан повернулся к одетому в синее десантнику. Они с Шае Бастом служили вместе так долго, что изучили повадки друг друга вдоль и поперёк. Даже один, Баст был опасным противником. А при поддержке грубой силы штурмовой роты десанта он становился почитай непобедимым.

Прогностикатор запрокинул голову, и огоньки психической энергии, текущей по кристаллической сетке, выходящей из горжета, запульсировали. Баст собирался с силами. Как только он даст команду, атака начнётся.

Взгляд Мейорана снова переместился к «Захватчику». Капитан уже наметил для себя личную цель. Силовой кулак на руке тихо гудел. Баст рядом не шевелился.

Жажда действовать казалась живым и дышащим существом.

Наконец, из вокса у всех Серебряных Черепов, сжатых, словно пружины, для атаки, раздался тихий голос.

«Начинаем», — всё, что он сказал, и серо-стальная сила, словно гибельная волна, хлынула через кряж с оружием наперевес, рыча литании войны и ненависти.

Через какие-то секунды навстречу Серебряным Черепам поднялся лес пляшущих ксеносов, чьи тонкие голоса взлетали жестоким, бьющим по ушам противовесом к боевому рёву десанта. Эльдар ощетинились сверкающими клинками, острыми лезвиями, шипами. Вой и вопли полубезумной радости откликнулись на нападение, пропитанные наркотиками мозги ксеносов мгновенно переключились на схватку.

Даже вскинув потрескивающий разрядами кулак, чтобы крушить врагов, Мейоран против собственной воли продолжал их оценивать. Эльдар были полной противоположностью космическим десантникам: беспорядочная толпа, орудующая без общего стиля и строя. Они не устоят под натиском Адептус Астартес — в этом не было сомнений. Остаётся лишь узнать, чего это будет стоить роте.

Восседая уродливыми горгульями на торчащих обломках балок, пара десятков крылатых, словно летучие мыши, воинов схватились за своё извращённое оружие и с отвратными криками безудержного восторга открыли огонь. Десантников осыпало осколками ядовитых кристаллов: сверкающий град, который разбивался о боевые латы с мелодичным звоном. К суматохе звуков, метавшихся на дне впадины, присоединились выстрелы снайперских ружей: подключились молодые скауты Киара.

Надзиратель на борту «Захватчика» вскочил на ноги. Длинный, стройный, с жестокостью, словно въевшейся в черты лица, он указал на прогностикатора и что-то крикнул своим воинам. Часть из них вырвалась из схватки и принялась пробиваться к псайкеру. Их смех усилился почти до истерии. Баст продолжал идти вперёд — к центру, каждым шагом печатая свою целеустремлённость. Психический капюшон трещал от едва сдерживаемой силы.

Мейоран сражался с мрачной сосредоточенностью, изливая безмолвное презрение на врага, что так обожал смерть. Эльдар практически бросались на его кулак, умирая с булькающими криками наслаждения. Всё в этих ксеносах вызывало в нём сильнейшее омерзение. Чувство это перетекало в каждый взмах — и, всюду где шёл, капитан крушил кости и разбивал черепа.

Кучка эльдар навела оружие на пленников в загонах и приготовилась открыть огонь. Несчастные внутри сгрудились в угол, жалко хныча в ожидании неминуемой смерти. Вожак эльдар взмахнул ружьём и пролаял приказ.

Мгновение спустя его размазало по земле: с небес на него рухнул Гилеас Ур’тен. Мейоран ощутил прилив того, что можно было назвать бурным весельем и в то же время — облегчением.

— Ты как нельзя вовремя, сержант!

В ответ донеслось лишь хмыканье. По всему лагерю с неба сыпались Счётники, используя разгон прыжковых ранцев для придания силы удару.

В самой гуще сражения Баст встал, задрал голову и встретился взглядом с надзирателем на «Захватчике». Эльдар вскинул руку и выкрикнул команду. Мейоран услышал в его голосе спешку, но было поздно. Слишком поздно.

Припав на колено, Баст приложил ладонь в латной перчатке к земле и высвободил свою мощь. Сперва, казалось, ничего не произошло, но затем послышался едва заметный рокот. Способности Баста по природе своей всегда относились к стихиям, и сейсмического удара, который он выпустил из послушной земли, хватило, чтобы сбить с ног немало желавших напасть на него.

— Уводи пленников, сержант! — спешно приказал Мейоран. Голос его причудливо искажала дрожь земли. — Любым способом!

— Вас понял, сэр.

Счётники довольно легко очистили территорию вокруг клеток. Теперь проблемой было удержать её, чтобы успеть эвакуировать пленников. Надолго это проблемой, однако, не осталось: Диомед прошёл прямо сквозь каменистый кряж, удачно создав отличный путь для бегства. Дредноут пошёл дальше — к порталу, раскидывая врагов перед собой.

— Они активируют портал, Гилеас! — сообщил Мейоран. — Уводи людей в безопасное место. Диомед, сровняй это устройство с землёй сейчас же, пока они не сбежали или, ещё хуже, не закрепились!

Тяжеленная боевая машина без промедления открыла огонь по чужацкому сооружению. Но первый шквал снарядов, похоже, причинил лишь поверхностные повреждения. Каким бы портал не выглядел изящным и хрупким, сделан он был надёжно.

Повсюду царили гвалт и кровавая бойня: Счётники дрались, чтобы освободить людей. Эльдар делали всё возможное, чтобы не выпустить свой аппетитный приз из рук, бросаясь в яростную схватку с допотопным, но, как выяснили несколько боевых братьев, смертоносным оружием гладиаторов. Ядовитые осколки осыпали бегущих людей. Многие погибли, но Счётники делали всё, что могли, чтобы избежать лишних потерь. Даже среди пыла схватки Мейоран про себя одобрил хладнокровную эффективность, с какой Гилеас исполнял его приказы. Уже не в первый раз капитан почувствовал гордость за молодого воина.

Текучая дымка внутри портала пошла рябью: горстка пеших эльдар кинулась в проход и пропала. Надзиратель крикнул что-то своему пилоту не терпящим отлагательств тоном.

— Они отступают, Диомед! — в ярости заревел Мейоран. Он не собирался позволить устроителю всего этого разорения сбежать. Дредноут пророкотал что-то в ответ и снова обрушился на портал.

Взвыв моторами, внезапно выскочил реацикл, сбежавший в предыдущей атаке, и открыл огонь из бортового осколкового ружья и по пленникам, и по Серебряным Черепам. Отвлёкшись на неожиданное явление, Мейоран отвёл взгляд от надзирателя — всего лишь на миг.

Этот миг обошёлся ему дороже всего в жизни.

— Капитан Мейоран!

Несколько голосов прозвучали из вокса почти одновременно, в спешке перебивая друг друга. За спиной у капитана предводитель эльдар вскинул оружие, которое выглядело точь-в-точь как шипастый кнут. Отработанным движением, почти с ленцой, эльдар взмахнул рукой. Тонкая, похожая на змею плеть устремилась к Мейорану с противоестественной скоростью и обвилась вокруг горжета. Эльдар дёрнул кнут, и капитан опрокинулся на землю.

Жгучая боль вспыхнула и ушла — Мейоран понял, что кнут прорезал силовую броню у шейного затвора. Упав, воин с трудом поднялся — и тут реацикл повернул к нему, беспрестанно паля из стрекочущих стрелковых установок. Силовые доспехи капитана расцвели искрами, прогнулись и, наконец, уступили напору. Мейоран вновь упал на спину, и почти тут же алчная стая эльдар сомкнулась над ним. Он сражался изо всех сил, но чувствовал, что проигрывает.

— Сержант Ур’тен, выводи пленных! У тебя минуты две, по моим оценкам.

Его голос звучал напряжённо и неестественно. Возможно, оружие ксеносов содержало какой-то яд. Возможно, это было просто от того, что сейчас воины эльдар облепили его, точно ракушки. Смерть была неминуема, но он не чувствовал сожалений. Знамения поведали об этом. Он не станет противиться року.

Это была не его судьба.

— Капитан Мейоран, я иду к вам! Я…

— Нет, Гилеас! Нет времени. Нам нужно покончить с этим. Тебе нужно покончить с этим. Ты должен вернуть кандидатов.

— Я могу их остановить…

— Исполняй приказ, Гилеас Ур’тен! — вмешался холодный, бесстрастный голос Шае Баста.

— Но…

— Исполняй свой долг, брат-сержант! — на этот раз рявкнул уже Мейоран. — Со мной ещё не покончено! Ты должен держаться, брат!

Ответа не последовало.

Вспыхнули двигатели, и «Захватчик» пришёл в движение, направляясь к повреждённому порталу, куда бежали сломя голову оставшиеся эльдар.

«Ты должен держаться, Гилеас Ур’тен», — пожелал Мейоран безмолвно.

С рыком, который шёл из самых глубин души, смертельно раненый капитан поднялся на ноги. Эльдар по-прежнему висели на нём, рубя, рассекая, стреляя. Несколько штук свалились, когда он встал, и лихорадочно кинулись в портал.

Мейоран включил прыжковый ранец, взмыл в небо и неровно приземлился на «Захватчик» — рядом с надзирателем. Остатки сил его поддерживал беспрестанный поток боевых стимуляторов, кружащий по венам. Если бы капитан снял шлем, глаза у него, наверное, оказались бы такими же бешеными и пронзительными, как и у той твари, против которой он сейчас вышел.

Не ожидавший такого хода, чужак вызывающе завопил. Мейоран сокрушил хрупкий череп — и звук прекратился. Труп он перекинул через борт с небрежным презрением.

Капитан вскинул силовой кулак и окинул взглядом лагерь. Гилеас и Счётники следили за отходом людей. Другие Серебряные Черепа добивали остатки эльдар, брат Диомед осыпал снарядами портал.

Всё шло так, как должно было идти. Серебряные Черепа не просто держались. Они побеждали. Если это последнее, что он увидит в жизни, то умрёт он с гордостью и честью.

Взгляд линз Мейорана встретился с линзами прогностикатора, и тот поднял руку в безмолвном приветствии.

Собрав оставшиеся капли сил, капитан врезал бронированным кулаком в самое сердце машины. Хрупкий кожух двигателя разлетелся, смяв прилегающие силовые цепи и контакты. Энергетическое поле кулака вспыхнуло, воспламенив корабль изнутри. Пилот потерял управление. Корабль достиг поля паутины, и в этот момент настойчивость Диомеда принесла свои плоды.

Портал и половина «Захватчика», которой не удалось перенестись внутрь путеводной паутины, вспучились быстро растущим шаром из огня и обломков. Гилеас со Счётниками сделали своё дело: уцелевшие гражданские, которых хоть и швырнуло на землю ударной волной, успели убраться достаточно далеко, так что взрывом лишь посекло пару лбов.

С оставшейся угрозой разобрались быстро. Реациклы покрошил на куски Диомед. Остальные чужаки, среди которых потеря предводителя породила ещё больший хаос, погибли за считанные минуты.

Погиб.

Гилеас сорвал с головы шлем и отшвырнул в сторону. Он не примет мигающей руны, которая сообщала о гибели Мейорана. Он просто не может этого сделать.

— Прогностикатор! — разнёсся его рык над дымящимся полем битвы. — Прогностикатор, мне нужно поговорить с тобой прямо сейчас!

— Гилеас… — Рувим, самый старый друг и брат по оружию с тех дней, когда они оба были ещё новобранцами, положил ладонь на руку сержанта. Он чувствовал ярость и горе Гилеаса. — Сейчас не время.

Сержант стряхнул руку и обратил на него свои полные ярости карие глаза:

— Ошибаешься, Рувим! Сейчас самое время. Нужно соблюсти ритуалы. И я, чёрт возьми, их соблюду! Прогностикатор!

— Сержант Ур’тен.

Шепчущий голос прогностикатора раздался у него за спиной, передавшись через вокс-бусину в ухе.

— Подтвердите смерть Мейорана.

— Ты сам видел взрыв, сержант. Наверняка…

— Я сказал: подтвердите его смерть! — Гилеас шагнул к псайкеру, который невозмутимо остался на месте.

— Как прикажешь, брат-сержант, — прогностикатор сосредоточился снова. Гилеас ощутил короткое касание разума псайкера, когда Баст пустил своё сознание по полю битвы.

— Ничего, брат-сержант, — голова Баста в шлеме уважительно склонилась, и Гилеас на время отбросив свой яростный напор, тронутый искренней печалью в голосе псайкера. — Капитана больше нет.

Гилеас провёл рукой по тёмному от щетины подбородку и впился взглядом в прогностикатора. Слова прозвучали, но смысл их не соединялся с его синапсами. Баст шагнул к нему и склонился поближе, чтобы его шёпот услышал только сержант.

— Мейорана больше нет, Гилеас, — сказал он тихо. — Укроти своего внутреннего зверя хоть раз в жизни и исполни свой долг.

Долг. Опять это слово.

Для Гилеаса, рождённого в кочевом племени, которое отчаянно боролось, чтобы только выжить, и перерождённого в племени воинов, от которых зависела самая судьба Империума, это слово всегда имело большое значение. Он — космический десантник. Он — Серебряный Череп.

— Да, — отозвался он. Плечи выпрямились сами собой. — Да, конечно.

Баст склонил голову и отступил.

Битва была закончена. Больше здесь нечего делать, только забрать наследие павших братьев и вернуть сколько возможно оставшихся кандидатов. Восстановление улья ляжет на плечи местных сил, а срочная помощь будет прислана в своё время.

Гилеас кинул взгляд на догорающий портал. Эльдар могут вернуться, но потребуется время, чтобы сопоставить галактические координаты, которые они могли засечь за своё краткое пребывание на Картане.

— Серебряные Черепа, — приказал Гилеас, наклоняясь за шлемом, — уходим!

Часовня на борту «Серебряной стрелы» снова окутала Гилеаса коконом умиротворения. На этот раз, однако, он не укреплял дух, зубря боевые принципы и готовясь к сражению. На этот раз он был здесь по другой причине.

Кейле Мейоран.

Имя капитана было тщательно выписано буква за мучительной буквой на боевом знамени роты, вместе с именами других братьев, сложивших свои головы. Как того требовала должность, труды по добавлению имени Мейорана стали его правом.

Это была честь, но честь, которую он никогда бы не хотел принимать.

— Он не должен был умирать, — тихо сказал Гилеас прогностикатору, который стоял рядом, глядя на знамя. Без боевых доспехов возраст прогностикатора проявлялся в лёгкой сутулости плеч, словно тот держал на них бремя своих веков.

— Это была его судьба. Это было предопределено ещё до того, как мы покинули корабль. У каждого действия, Гилеас Ур’тен, должны быть последствия. Покинув корабль и отправившись на поверхность вместе с ротой, Мейоран дал ход необратимой цепи событий, — бесцветные глаза псайкера скользили по знамени с холодным отчуждением. — На то, чтобы он погиб сегодня, была воля Императора. Он знал это и принял знамение с радостью.

Гилеас обернулся к Басту. Прогностикатор держал в руке, покрытой сухой кожей, серебряную руну. Он вертел её почти лениво таким благодушным движением, что Гилеас почуял, как вскипает кровь.

— Он не должен был умирать! — сержант развернулся всем телом к Басту. — Его можно было оставить, чтобы он сражался дальше. Не надо было ему тебя слушать!

Космический десантник угрожающе навис над псайкером во весь свой рост. При любых других обстоятельствах даже сомнений бы не возникло в победителе, дойди дело до драки. Но власть прогностикатума надо всем орденом означала, что нет на свете ничего более определённого.

Гилеас прекрасно знал размах силы Баста. Он видел, как прогностикатор крушил десятки воинов одним только словом. Его приучали десятилетиями с почтением относиться к прогностикаторам Серебряных Черепов и принимать их точку зрения за абсолют. Но сейчас он ощущал только гнев. Гнев на ту силу, которой владел прогностикатор. Гнев на то, что Мейоран, прекрасный воин и добрая душа, покинул их. Гнев на что-то, чего он даже не мог облечь в слова.

Заинтересованная, почти снисходительная улыбка скривила губы Баста. Руки Гилеаса помимо воли сжались в кулаки, но он велел себя усмирить гнев перед физическим воплощением своего долга. Однако, положа руку на сердце, не смог позволить словам остаться непроизнесёнными.

— «Благоприятные», ты сказал. Ты сказал, что знамения на битву были благоприятные. Ты ведь знал, да? Ты знал, что он погибнет, если спустится вниз, и всё равно пустил его?

Баст кивнул:

— Наша жизнь предполагает, что мы приспосабливаемся к обстоятельствам. Перемены — фундаментальная часть жизни космического десантника, Гилеас. Это должно было произойти, чтобы будущие события прошли наиболее благоприятно для ордена.

— Какие события?

Баст не ответил, и на краткий миг Гилеас ощутил прикосновение к разуму. Затем глаза Баста оставили его, и старший десантник убрал руну в карман.

— Это ещё предстоит узнать. Сейчас, однако, не сильно оплакивай Кейле Мейорана. Помни его, как мы все будем помнить, но возблагодари Императора, что его смерть была славной. Обрати свою энергию на свою жизнь. Ты выдержишь, Гилеас Ур’тен. Помни это.

Прогностикатор низко поклонился и отбыл, почти беззвучно шагая босыми ногами по холодному металлическому полу часовни. Гилеас смотрел, как тот уходит, и размышлял над его словами. Его взгляд снова поднялся к знамени и остановился на девизе роты.

Vincit qui patitur.

«Побеждает тот, кто держится».

Тони Баллантин

БАШНЯ КРОВИ

Кровь капала с потолка.

Капала на лысую голову Годэндага Моргенштерна, Адептус Астартес из ордена Железных Рыцарей, но космодесантнику не было до этого дела.

— Сколько этажей над нами?

Будь Годэндаг без силового доспеха, он всё равно смотрелся бы великаном рядом с крупной женщиной-бойцом Имперской Гвардии.

— Сто сорок три, — с трудом выдавила рядовая, поражённая видом сверхчеловека-полубога, и, несмотря на дикую усталость, выпрямилась во весь рост. — Под нами восемьсот шестьдесят пять. Мы дали орде бой на девятисотом этаже. Они отбросили нас. В бою многие погибли, но мы спасли гражданских.

— Но не всех, — сказал Ортруд. Железные Рыцари закончили осмотр восемьсот шестьдесят шестого этажа и теперь собрались вокруг командира.

— Не всех, — согласилась женщина, глядя на семерых нависших над ней мужчин в серо-чёрных доспехах, покрытых брызгами крови. Без шлемов их головы казались такими маленькими, что словно терялись в сердце мощных механизмов. — Далеко не всех. Тысячи остались в ловушке на милость тварям варпа.

— Исчадьям Хаоса неведома милость, — проворчал Фастлиннер. — Командир, может теперь наденем шлемы?

Он провёл рукой по лицу.

— Нет, — ответил Годэндаг. — Будем сражаться без шлемов. Мы же не хотим завести горожан туда, где мы в безопасности, а они нет? Скажем, в вакуум, — он заметил, как на него смотрит рядовая. — Есть вопросы?

— Простите. Я просто задумалась, почему вы носите на спине два моргенштерна.

Рыцарь улыбнулся.

— Для оружия.

— Ты не похож на других космодесантников.

— Многих повидала? — поинтересовался Фастлиннер.

Годэндаг нехорошо покосился на брата. Имперская Гвардия была прославленной армией, её солдаты не заслуживали насмешек.

— Железные Рыцари — специалисты по осадам, — сказал он. — Исчадья варпа запечатали верхние этажи и окружили башню варповой нестабильностью, которая распространяется по небу и угрожает близлежащим ульям. Эту осаду надо закончить сейчас.

Рядовая разрывалась между усталостью и благоговением. Но что-то всё же заставило её заговорить.

— Вы собираетесь дождаться Ордо Маллеус?

— Охотников на демонов Инквизиции тут нет, — встрял Тельрамунд. — Годэндаг, мне это надоело. Пора в бой!

— Успокойся, Тельрамунд! Она одна стоит в комнате с семью Железными Рыцарями в полных доспехах…

— Только без шлемов, — прошептал Фастлиннер.

— …и воистину храбра. Иначе мы бы нашли здесь лишь трупы, — Годэндаг посмотрел вниз.

— Как тебя зовут?

— Келра.

— Тогда слушай меня, Келра. Ты и твои солдаты хорошо сдерживали демонов, но теперь наш черёд.

Он взмахнул рукой. На всём этаже остались только четыре шахты лифтов, что шли до самой вершины здания улья. Все внутренние стены, вся собственность местных жителей испарилась, разбилась, была разбросана и уничтожена огнём имперских гвардейцев, удерживавших позиции. Обширное нижнее пространство наполняли тьма, запахи боя и капли крови. Уничтожили даже лестницы — последний путь к бегству для тех счастливчиков, что не набились в лифты. Шахты всё ещё содрогались от воплей пойманных внутри людей.

— Келра, не скажешь ли ты что-нибудь о происхождении варп-разлома перед тем, как мы уйдём?

Рядовая кивнула, желая помочь.

— Я кое-что слышала. Бежавшие горожане говорили о Гуторе Инварелне, который жил на девятьсот девяносто втором этаже. Ожесточённый изгой. Называл себя латентным псайкером, игнорируемым Империумом. Соседи смеялись, думали, что он просто хочет внимания. Дети насмешливо спрашивали, почему ж его тогда не забрали на Терру, на что Инварелн кривился и отвечал, что его специально забыли.

— Он был псайкером, — Франош сконцентрировался. — Теперь его разум одержим демоном. Высшим демоном. Он — врата, через которые низшие демоны проникают в мир.

Келра расширившимися глазами уставилась на рыцаря.

— Он тоже псайкер?

— Не сильнее гамма-уровня, — ответил Франош и повернулся к Годэндагу. — Командир, наверху демонессы. Много, очень много демонесс.

— Довольно разговоров, — сказал Тельрамунд. — Нестабильность распространяется.

Годэндаг смотрел, как свёртывающаяся кровь образует на потолке сталактиты.

— Так много крови… Тельрамунд прав. Выдвигаемся. Обнажите цепные мечи.

— Командир, это оружие мне прекрасно подходит, — Тельрамунд уже взялся за мелтаган.

— А про оставшихся наверху горожан забыл? Никаких мелтаганов, никаких огнемётов, никаких осколочных гранат…

— А как насчёт ракетных установок? — невинно поинтересовался Фастлиннер.

— А как насчёт уловить суть, Фастлиннер? — ответил Годэндаг. Он заметил на лице Тельрамунда разочарование. — Идёшь с ним.

Тельрамунд улыбнулся, убирая мелтаган, и обнажил цепной меч. Он включил его, и воздух наполнился злобным жужжанием, которое немедленно подхватило оружие Фастлиннера.

Железные Рыцари начали расходиться, занимать боевые позиции.

— Готфрид. Боевой клич.

Рыцарь посмотрел на пол и сцепил руки, а затем изрёк.

— Пусть смерть придёт безмолвно, словно лебедь.

Остальные повторили его слова.

Включались цепные мечи остальных, и злобный скрежет всё громче отдавался эхом от низкого потолка. Низкого, ведь так можно набить в здание больше готовых работать на фабриках людей.

Время шуток прошло, и Фастлиннер оглядел своих товарищей — все готовы. Наконец, он взглянул на Годэндага. Командир кивнул, и рыцарь поднял меч к потолку, злое жужжание сменилось визгом, когда зубья впились в тонкий металл. Из расширяющейся трещины сразу же забила кровь, она хлынула на руку и плечо Фастлиннера, потекла по чёрно-серому доспеху. Рыцарь шагнул в сторону, и его нога скользнула в расширяющейся луже. Выдвижные шипы вырвались из подошв, чтобы удержать воина на месте.

Келра, рядовая Имперской Гвардии, попятилась, отскочив, когда из потолка вырвался второй кровавый фонтан. Поток ширился вместе с дырой, и в жидкости появились круглые жёлтые предметы. Гладкие и отполированные, они с плеском падали и отскакивали от пола.

— Это череп, — сказала Келра. Но она осталась на месте, отметил Годэндаг. Имперская Гвардия не просто так заслужила уважение человечества.

Жестом Годэндаг приказал Франошу выйти вперёд, и псайкер остановился на краю ширящегося водопада крови.

— Они знают, что мы здесь. Жаждут встречи.

— Кто? Демонессы?

— О да. Их переполняет жестокая радость битвы, но всё же… что-то сдерживает.

— Что?

— Не знаю. Что-то на вершине башни.

— Этот поток когда-нибудь закончится? — нетерпеливо проворчал Тельрамунд. Он тоже жаждал встречи.

— Да здесь же больше крови, чем у всех человек в улье… — задумалась Келра.

— Что-то вытекло из врат, — кивнул Франош.

— Довольно, брешь достаточно широка. Вперёд, в пролом! — приказал Годэндаг.

Фастлиннер пригнулся, а затем высоко подпрыгнул благодаря значительному усилению ножных мускулов, обеспечиваемому грудным имплантатом под названием бископея. Рыцарь воспарил над проломом в рубиновых брызгах, а сразу за ним последовал Тельрамунд.

Теперь вперёд выскочил Годэндаг. Он уже слышал наверху жужжание цепных мечей, но свойственная Железным Рыцарям вежливость заставила космодесантника помедлить и повернуться к Келре.

— Спасибо за помощь.

— Я буду ждать здесь вашего возвращения.

Годэндаг Моргенштерн прыгнул. Капли крови отскакивали от его лысой макушки и пропитывали длинную белую бороду. Рыцарь приземлился на восемьсот пятьдесят седьмом этаже и пошатнулся от бурного потока крови. Что-то белое промелькнуло сбоку, нечто острое устремилось к глазу. Годэндаг взмахнул цепным мечом, отрубив клешню напавшей демонессы. Белокожая женщина зашипела. Спутанные от крови волосы прилипли к её голым плечам.

— Гульвар х’нурргх! — сплюнуло исчадие варпа и протянуло руку, словно желая что-то достать из-за спины. Уловка! Годэндаг приготовился парировать удар, но демонесса пнула его, оцарапав броню руки острыми как бритва когтями трёхпалой ступни. Рыцарь пытался отсечь ногу, но когти вцепились крепко и уводили цепной меч вверх.

Демонесса улыбалась, покачивая бёдрами, пока доставала из-за спины змия. Она зашипела и хлестнула отродьем словно кнутом. Глаза твари вспыхнули, а окружённая кольцом ядовитых игловидных зубов пасть устремилась к лицу Годэндага. Руку с мечом всё ещё держала демонесса.

Всё это время железы Бетчера во рту Годэндага вовсю работали, и он плюнул коррозийной кислотой в глаза змия. Тварь завопила и отшатнулась от боли. Рыцарь перехватил меч в левую руку, а затем поднял оружие, словно парируя из позиции квинта, и разрезал тело змия, а затем продолжил движение по кругу вниз, чтобы рассечь ногу демонессы. Исчадие варпа завопило и прыгнуло вперёд, оскалив тонкие клыки, но Годэндаг правой рукой уже схватил один из висевших у плеча моргенштернов. Он крутанул оружие перед собой, обрушив удар на череп демонессы, и одновременно вонзил меч в её живот.

Умирая, тварь корчилась, а от мучительного вопля по лужам крови пошла рябь.

— Хорошо ты с ней развлёкся, — сказал Фастлиннер, спокойно стоявший над телами двух мёртвых демонесс. — И да, мы специально припасли её для тебя.

— Ты слишком много говоришь, — фыркнул Тельрамунд, убийца трёх исчадий варпа.

Запрыгивали другие воины отделения.

— Осталось пройти сто сорок два этажа, — объявил Ортруд, глядя на мёртвых демонесс.

— Наверху ещё много, — Франош же смотрел на капающий кровью потолок, — но их что-то сдерживает. — Он повернулся к Годэндагу. — По-твоему они знают о нас? Ждут?

— Какая разница? — заметил Тельрамунд. — Мы встретимся с ними уже скоро.

Демонесс удалось остановить здесь, когда они спускались по башне из варп-врат. В бою были разорваны тонкие стены, что разделяли набитые в здание улья обиталища людей. Потолок пробило во многих местах, Годэндагу и его Железным Рыцарям было видно через несколько этажей.

Ортруд брёл по колено в крови, пиная желтоватые черепа, которые совсем недавно ещё покрывала плоть.

— Они опечатали этаж, чтобы удержать кровь, — заметил он.

— И кровь всё ещё капает на нас, — проворчал как всегда нетерпеливый Тельрамунд.

Франош нахмурился, пытаясь понять.

— Они загнали некоторых выживших в варп-врата. Я слышу их вопли. Но демонессы заскучали. Они пытают и убивают тех, кто выжил.

— Так посмешим же на встречу, — сказал Тельрамунд.

— Тельрамунд дело говорит, — кивнул Годэндаг. — Франош, я вижу, что лестницы на следующий этаж целы. Там ли мы их встретим?

— Пока что.

Они двигались по очереди, по двое перебегая пролёты лестниц, пока остальные прикрывали. Чем выше поднимались рыцари, тем меньше были разрушения. Вновь появились внутренние стены башни улья, и Годэндаг и его воины начали видеть, в каких крошечных комнатушках жили горожане.

— Что они здесь делали? — спросил Готфрид.

— На Минее? В основном фосгеновый газ. Также они экспортировали руду бэйндокс.

— Глядите, — сказал Готфрид.

Годэндаг посмотрел на пол. Там лежала детская игрушка, моделька космодесантника.

— Здесь были дети… — прошептал Фастлиннер и скривился. Иногда шуток было недостаточно, чтобы забыть о реальности. — Что с ними сделали?

— Через этаж увидишь, — сказал Ортруд.

Они поднялись по лестнице.

— Девятисотый этаж, — объявил Готфрид.

— Они запечатали лестничный пролёт, — Тельрамунд смотрел наверх.

— Значит, мы проложим путь цепными мечами, — сказал Годэндаг.

— Нам не понадобятся цепные мечи, — в голосе рыцаря послышалась горечь.

Моргенштерн прошёл вперёд, чтобы присмотреться. Лестницу перегородило лоскутное покрывало. Бурые, розовые и жёлтые силуэты. Кровь из швов.

— Это же детская кожа, — понял Годэндаг.

— Так демонессы развлекались, убивая время, — сказал Тельрамунд.

— Нет, это своеобразная сигнализация, — возразил Франош. — Если мы прорвем ее, то они узнают, что мы пришли.

— Да будет так, — с этими словами Годэндаг рассёк завесу из плоти ножом. Забили струи крови, и среди бурных потоков из дыр выскальзывали извивающиеся голодные змии. Вновь зажужжали цепные мечи, рыцари начали рубить надоедливых тварей.

— Им не пробить наши доспехи! — закричал Фастлиннер, разорвав змия пополам. Хлынувший зелёный ихор шипел и исходил паром, падая на густую кровь.

— Они и не пытаются пробить! Твари хотят нас запутать, — крикнул Ортруд.

Пока он говорил, клубок змей вырвался из кровавого потока и по спирали метнулся к руке Годэндага, пытаясь обезоружить его. Рыцарь сделал обманное движение вбок, а затем обрушил цепной меч на переплетение тёмной блестящей чешуи. Визг меча слился с хлюпаньем крови и шипением ихора. Сквозь брызги и вихрь ударов Годэндаг видел белые тела демонесс Слаанеша, которые спрыгивали на этаж, чтобы присоединиться к бою.

— Слишком много крови, — с трудом вдохнул Франош, проводя прием «скользящий укол», слегка оцарапал бок змеи, а затем ловким обратным движением снёс твари голову.

— Меньше красуйся, Франош, больше руби! — крикнул Ортруд.

— Здесь слишком много крови, — повторил библиарий, давя клубок змей шипастыми сапогами. — Она всё ещё течёт из варпа.

— Берегитесь демонесс! — закричал Готфрид, начав атаку «бросок стрелы» на ближайшего врага. Пошатываясь, к нему шла белая женщина, похоже, опьяненная кровью. Удар Годэндага отвёл цепной меч Готфрида вверх.

— Стой, — сказал Моргенштерн, видя в глазах товарища непонимание. — Она человек.

Космодесантники замерли, услышав насмешливый хохот демонесс. Потребовалось мгновение, чтобы понять ситуацию: прислужницы Слаанеш стояли на дальней стороне широкого зала, насмехались, извивались и щёлкали клешнями. Рыцари поняли, кого к ним толкнули демонессы: обнажённых и вымазанных в побелке человеческих женщин со связанным и заляпанными кровью волосами. Конечно пленниц послали умирать на клинках космодесантников, ведь разве прислужницы Слаанеша не наслаждались убийством врагов самым мерзким и мучительным образом?

— Ещё змеи! — крикнул Годэндаг, когда корчащиеся существа показались в поднявшемся кровавом приливе. Сверкнули ядом кольца зубов-игл, и твари напали вновь — теперь не только на космодесантников, но и на женщин.

Готфриду и Хельштетту выпало покончить со змеями. Ортруд и Фастлиннер бросились на заливающихся безумным хохотом демонесс. Те подождали, пока космодесантники приблизятся, а затем не спеша удалились наверх, насмешливо виляя бёдрами.

— Оставьте их! — крикнул Годэндаг. — Сначала присмотрите за женщинами.

Ортруд и Фастлиннер неохотно вернулись. Кровь продолжала лить бесконечным приливом, хотя он слабел. Водоворотами кружила она вокруг лестничных пролётов, ведущих вниз. Семь человеческих женщин, оглушённых потоком, еле стояли. И теперь Годэндаг видел, почему они молчали на протяжении пытки: их рты зашили толстыми красными нитками. Он достал нож из доспеха и срезал узы со рта первой женщины.

— Наверху их ещё больше! — закричала смертная, чьи губы из-за красных ниток словно обросли гротескными усами. — Сотни, тысячи их! Они ждут вас.

— Успокойся, — сказал Годэндаг Моргенштерн. — У нас преимущество.

— Нет! — глаза женщины расширились. — Вас только семь. У вас нет преимущества. Они приготовили ловушки, западни.

— Да, — кивнул Годэндаг. — Но сражаться мы будем только на одних этажах.

Другие женщины уже освободили рты. Годэндага впечатляло, как они держались. Напуганные, израненные, но не сломавшиеся. Он вспомнил Келру, рядовую Имперской Гвардии, и понял, что силён народ Минеи.

Франош выступил вперёд.

— Рядом с вершиной башни варп-врата. Вы их видели?

— Нет, — хором сказали женщины, но одна выступила вперёд. Она оттирала с тела белый ихор, открывая тёмную кожу.

— Я не видела варп-врат, но слышала от очевидца. Он бежал по лестницам, когда шахты лифтов вспыхнули. Сказал, что там демон, высший демон.

— Я знал! — воскликнул Франош.

— Но почему он не нападает? — удивился Ортруд. — Почему его орда остаётся на вершине башни?

— Они ждут чего-то. Это часть сделки.

— Какой сделки?

— Гутор Инварелн, — сказала женщина. — После утечки фосгена его тело было страшно изуродовано. Гутор и до ран-то было достаточно ожесточён, а потом винил за свои проблемы весь мир. Он отвернулся от нас, утверждал, что он латентный псайкер и всем отомстит.

— Это же должно было привлечь Инквизицию, — заметил Франош. — Обычно латентные пытаются избежать её внимания.

— Никто из нас не задумывался над его словами. Гутор всегда старался привлечь внимание, чтобы казаться более важным. Он был бы рад и Инквизиции.

— Ты считаешь, что Гутор заключил сделку с демоном? — спросил Годэндаг.

— Да. Он хотел увидеть гибель всех живших вокруг. Лишь тогда он покорится и позволит вратам распахнуться настежь! И тогда…

— И тогда демонов хватит на всю Минею, — закончил Франош.

— Тогда поспешим на встречу с высшим демоном, — решил Годэндаг.

— Мелтаганы? — спросил Фастлиннер.

— Что будет с людьми? — заговорил Ортруд.

— Быстрая смерть лучше того, что задумали демоны, — сказала одна из женщин.

— Цепные мечи, — Годэндаг был непреклонен. — Тельрамунд. Осталось меньше сотни этажей. Вперёд!

С плеском крови рыцари поднимались по лестницам башни. Кровь липла к шипам сапог, и им приходилось тратить время, чтобы её стряхнуть.

Воины шли через пустые коридоры, заглядывали в пустые комнаты, где когда-то жили люди, и видели признаки борьбы — перевёрнутые кресла, сломанные столы, даже разбросанную в лужах крови еду — но ни следа, ни живых, ни тел мёртвых.

— Их унесли, — сказал Франош, — развлечься или про запас.

Они миновали девятьсот десятый этаж, затем девятьсот двадцатый.

— Что это? — спросил Ортруд. Звук раздался вновь — вопль столь многих полных страдания голосов.

— Доносится из шахты лифта, — сказал Годэндаг.

На каждом этаже постоянными были лишь чёрные металлические стены шахт, стены и бесконечный поток крови. Все двери прогнулись и были сплавлены. Металл шахты вновь словно загудел неземной музыкой.

— Как трубный зов из самого варпа, — мрачно заметил Ортруд.

— Это тела тех, кто бежал, — заговорил Франош. — Они всё ещё живы и заточены в шахтах. Сварены в крови и обглоданы змиями.

Они взбирались всё выше. На девятьсот двадцать седьмом этаже комнаты наполняли ступни людей. На девятьсот двадцать девятом блестящие сердца лежали на полу и всё ещё бились, перекачивая кровь из лужи в лужу, из комнаты в комнату.

— Это мерзко даже по меркам Слаанеш, — сказал Фастлиннер. Годэндаг молчал.

Они продолжали путь.

Франош сконцентрировался.

— Следующий этаж. Демонессы. Сотни. За ними люди. А потом… — он замолчал, до предела испытывая свои скромные психические способности. — …а потом снова ничего. Ничего до вершины башни, что бы там нас не ожидало.

— Это приглашение, — спокойно сказал Годэндаг. — Чем бы оно ни было, существо ждёт нас. Ждёт меня.

Космодесантники переглянулись. Каждый осознавал вину ордена, каждый был полон решимости искупить грехи других Железных Рыцарей.

— Скажи нам, что делать, Годэндаг.

Моргенштерн посмотрел на цепной меч. Его ухо Лимана настроилось на шум сверху, на жалобные крики пытаемых.

— Мы прошли девятьсот сорок этажей в поисках битвы, — сказал рыцарь. — И теперь мы им устроим. У меня есть план, — он медленно улыбнулся. — Фастлиннер, пора тебе ненадолго убрать цепной меч…

Они закрепили мелта-бомбы на потолке, спустились на этаж ниже и стали ждать взрыва.

Ортруд был опытным подрывником. Бомбы пробили только потолок. Или точнее пробили не просто потолок, ведь он же был и полом, который ушёл из под птичьих лап демонесс Слаанеша. Отродья варпа внезапно обнаружили, что падают, падают в дожде крови, пыли и диких воплей. Размахивая лапами падают комом к девятьсот сороковому этажу.

И из самого сердца смятения вырвались Годэндаг и его Железные Рыцари.

Зажужжали цепные мечи, отсекая руки и разрубая головы пополам.

Демонессы быстро пришли в себя, выпрямились и бросились на космодесантников, размахивая клешнями и пинаясь когтистыми ногами. Железные Рыцари встали в круг; семь цепных мечей делали выпады, рубили и парировали вражеские удары с отточенной чёткостью. Новые демонессы прыгали с верхних этажей, и Годэндаг отступил в центр круга, чтобы лучше встретить новую опасность. Одна из тварей падала прямого на него, протягивая к лицу клешню. Рыцарь отступил в сторону, схватил демонессу за руку и вбил клешню прямо в пол, пробив металл. Он толкнул её вперёд, сломав руку, но в это мгновение вторая тварь упала на спину Годэндага, и он ощутил, как клешня со сверхъестественной силой пронзила доспех, пронзительная боль передалась телу через чёрный панцирь.

Рыцарь потянулся за одним из моргенштернов и сорвал его, оцарапав лицо демонессы шипами шара. Затем Годэндаг замахнулся оружием, словно пытаясь ударить себя по спине. Он услышал тошнотворный треск, когда тело твари расплющилось между шаром и керамитом доспеха.

Новые демонессы спрыгивали в зал. Всё наполнилось белой плотью, взмахами клешней, жужжанием и визгом цепных мечей. Годэндаг видел наверху проход, ведущий прямо на девяносто сорок второй этаж.

— Тельрамунд, ты остаёшься за главного! — И, собрав все свои нечеловеческие силы, Годэндаг прыгнул и ухватился за самый низ.

К нему метнулась клешня, но рыцарь схватил её и рывком отправил демонессу вниз к сёстрам. Он быстро вскарабкался на следующий этаж. К нему мчались исчадия варпа. Годэндаг последний раз взглянул на сражавшихся внизу товарищей, а затем поднял цепной меч и ринулся вперёд, прорубая себе путь к лестницам.

Он пробивался через поток демонесс, поток крови. И всё это время Моргенштерну казалось, что они играют с ним, позволяют пройти, позволяют подняться. Волны исчадий варпа схлынули, хотя одна-две иногда бросались на его цепной меч.

Теперь он шёл по этажам, где лежали пленные люди. Одни были связаны; другие, у кого отсутствовали ступни, отталкиваясь коленями, старались уползти куда-нибудь, пока их демонические мучительницы сражались с Железными Рыцарями; кто-то лежал в полуживом состоянии с выпотрошенными внутренностями, еле слышно издавая крики боли.

Люди молили о помощи, но Годэндаг молчал. Лучше всего он поможет, сразившись с тем, что ожидало на вершине башни.

Рыцарь мчался по лестницам, и его гнев словно незримым барьером отгонял всех. Теперь демонессы сторонились Годэндага, просто стояли и наблюдали, как он поднимается, или направлялись вниз, чтобы позабавиться с остальными Железными Рыцарями. Теперь Моргенштерн был уверен, что нечто ждёт его на вершине башни. Пока рыцарь взбирался, у него появилось тревожное чувство, и он стал понимать природу того, что ждёт его впереди.

Постепенно звуки боя стихли, оставив странную пустоту и усталость в глубине души.

Он добрался до девятьсот девяностого этажа и заметил наверху открытое пространство.

На девятьсот девяносто втором воин вступил в обширную пещеру. Последние восемь этажей были снесены ради простора на самой вершине башни улья, и в середине висел зарождающийся варп-портал, окутанный серебристо-чёрным ореолом на пороге между реальностью и ужасной пустотой мира иного. Из врат медленно текла кровь, падая на груду тел, из которых словно сложили мостовую. Розовые, бурые и жёлтые камни, связанные красными нитями. И силуэт в силуэте на самой вершине, окружённый тёмным ореолом варпа и омытый кровью.

Годэндаг поднялся на груду мертвецов и наконец встретился лицом к лицу с Гутором Инварелном, латентным псайкером, виновником этого хаоса. Вокруг человека Астартес видел очертания вселившейся в него твари — огромной и могучей, с бычьим лицом, одной женской грудью и четырьмя руками. Две заканчивались как у людей, две венчали клешни.

Высший демон Слаанеш. Хранитель секретов. Демон ещё не воплотился полностью и словно замер на полпути в эту вселенную. Полностью одержимый псайкер с идиотской ухмылкой на лице смотрел из полупрозрачного тела исчадия варпа невидящим взором.

При виде Годэндага демон хихикнул.

— Как мило. Ведь Железным Рыцарям есть чего скрывать, не так ли?

— А ты Хранитель секретов.

— Как тебя зовут?

— Годэндаг Моргенштерн.

Лишь падающие капли крови нарушали молчание.

— А ты не хочешь узнать моё имя? — наконец, спросил демон.

— Нет.

На лице исчадия варпа появилось выражение ребёнка, у которого отняли конфетку. И быстро исчезло.

— И всё же я храню тайну, которую ты алчешь. Ты хочешь узнать, где твои братья?

— Я даже не знаю, о чём ты говоришь.

Демон засмеялся.

— А я знаю, ты врёшь. Всем известно о покаянии Железных Рыцарей, но немногие вне ордена осведомлены о причине. Один из них — я, Хранитель секретов, и мне ведомо, где твои предавшие братья. Они за вратами, Годэндаг Моргенштерн, но ты, наверное, уже в курсе. Зачем ещё ты бы сюда пришёл?

— Разумеется, убить тебя.

Демон посмотрел через плечо Годэндага. Тот не обернулся. Астартес слышал хлюпанье и хихиканье демонесс, заходивших за ним в зал.

— Мои дочери здесь. Похоже, брошенные тобой внизу товарищи пали, Годэндаг Моргенштерн.

— Умереть в битве — не позор.

— Преследуемые тобой предатели думали по-другому, Годэндаг Моргенштерн. Они выбрали Хаос, Годэндаг Моргенштерн. И ты почти сделал это сам!

Космодесантник молчал. Говорить с демоном значит быть втянутым в спор.

— Я приму твоё молчание за согласие, — наполовину видимый демон поднял брови и посмотрел вниз. Псайкер внутри лучился счастливым идиотизмом. — Тебе нет нужды лгать, Годэндаг Моргенштерн. Я же чувствую стыд. Лишь он превосходит искушения, жажду удовольствий. Удовольствий, которых лишён космодесантник.

Годэндаг Моргенштерн молчал.

— Уж я-то в этом знаю толк. Разве не такова суть меня — Хранителя секретов? Какие тайны величественней тех, что мы не хотим узнать о себе?

— И какие же? — сухо спросил Годэндаг.

— Вот видишь? Ты умеешь говорить! Не стесняйся, Годэндаг Моргенштерн, твоё поведение меня не удивляет. Кто праведней того, кто почти сбился с пути? Неискушённые не обладают и половиной твоей ярости. Взгляни, она привела тебя на вершину башни.

— Я пришёл тебя убить.

— Да ладно. Давай же, Годэндаг Моргенштерн. Скоро врата распахнутся. Почему бы не пройти сквозь них? Присоединись к своим тёмным братьям — Железным Рыцарям, которых зовёшь предателями.

— Довольно слов, исчадие варпа. Сразимся.

Демон захохотал.

— Сразимся? Да ты едва стоишь, Годэндаг Моргенштерн. Взгляни на себя. Одно моё присутствие наполняет тебя горечью и экстазом.

Годэндаг посмотрел на пол, вгляделся в материальные ступни псайкера, что стоял в очертаниях демона, и попытался собраться с мыслями. На самом деле он чувствовал дикое удовольствие, обычно приносимое битвой, но в этот раз оно смешалось с чем-то более невинным, чем-то похожим на чистоту детства — но чистоту запятнанную кровью и вывернутую наизнанку капризами демонов. Он вновь ощутил то же волнение, что и тогда, когда соискателем начал долгий путь, когда имплантировали геносемя, и начался долгий процесс модификаций. Вот только в этот раз было и нечто иное. Глубокое горе, абсолютная уверенность, что процедура не сработает, тело отвергнет органы, его заклеймят позором, и Годэндаг подведёт тех, кто на него рассчитывает.

— Силён ты, демон, — признал Моргенштерн. — Ты взбудоражил даже меня.

— Силён этот человек, — сказало отродье варпа, показывая на псайкера внутри. — Достаточно силён, чтобы предложить себя в жертву для открытия врат.

— Он слабый человек!

— Он полный горечи человек. Горечи от того, что его способности проглядел Империум.

— Его должны были казнить, как угрозу всем, — Годэндаг чувствовал, как утекает сила воли.

— Нам повезло, что этого не случилось. Знаешь, чего он попросил, чтобы пожертвовать собой ради врат? Лишь прожить достаточно долго, чтобы увидеть наш успех. Такую сделку мы рады исполнить.

Годэндаг чувствовал, как тяжелеет в руках меч.

— Ты слабеешь, — фыркнул демон, когда цепной меч выскользнул из пальцев рыцаря и с грохотом рухнул на пол.

— Я всё ещё могу сражаться.

— Не думаю. И поэтому, Годэндаг, хочу задать последний вопрос прежде, чем ты умрёшь. Годэндаг значит Моргенштерн, так?

— Да. Это и есть последний вопрос?

— Неееет, ты меня перебиил. То есть тебя зовут Моргенштерн Моргенштерн. Почему?

— Сейчас увидишь, — сказал Годэндаг. Он скрестил руки на груди, схватил рукояти закреплённых на спине моргенштернов и взмахнул ими. Шары прошли прямо через полупрозрачные очертания демона и встретились, сокрушив череп псайкера, брызнули мозги.

Демон завизжал, и Моргенштерн мгновенно ощутил, как уходит чувство горького экстаза.

— Врата закрываются. Но я ещё оставлю свой след в этом мире!

Годэндаг нагнулся и поднял с пола цепной меч. При виде этого демон заржал.

— В этом обличье ты так мне не навредишь!

— Мне и не надо, — спокойно возразил рыцарь, включая цепной меч, и распилил шею мёртвому псайкеру. — Без головы разлом закроется быстрее.

Он выпрямился и повернулся спиной к вопящим вратам.

— И что теперь будут делать твои демонессы? Попытаются прорваться мимо меня в смыкающийся пролом?

Демон заржал.

— Один человек против воинства демонесс? Хотел бы я задержаться достаточно, чтобы увидеть твою гибель под их напором! А так утешусь, что логово Железного Братства останется моей тайной!

— Демон, когда я покончу с твоими дочерьми, то приду за тобой. Даю слово.

Демон заржал ещё громче.

— Ты так говоришь с одним цепным мечом? И слушай! Мои сёстры уже идут!

Действительно. Годэндаг слышал плеск когтей по крови и железу.

— Один цепной меч? — рыцарь мрачно улыбнулся. — Ты уже забыл моргенштерны.

— А этого хватит? — демон всё ещё смеялся.

— Увидим, — сказал Годэндаг и включил цепной меч. Злое жужжание стало приглашением для демонесс. Он выступил вперёд и поднял меч.

Одновременно восемь белокожих исчадий варпа бросились на него, крича в унисон. Они подняли клешни и прыгнули на Годэндага, оскалив зубы. За ними бежали ещё восемь.

— Прощай, — сказал демон, и Годэндаг шагнул навстречу гибким тварям. Первая сделала выпад щёлкающей лапой, и рыцарь провёл меч по узкому кругу, рассекая клешню и бок следующей демонессы. Когти ноги вцепились в его бронированный сапог, что воин проигнорировал и разрубил другую тварь.

— Идите! Идите все!

Белые тела напирали со всех сторон. Когти, вопли, кровь, ихор. Омытый кровью Годэндаг стоял на вершине горы из голых переплетённых тел и сам сражался как демон. Но их было слишком много. Постепенно его начали теснить.

А затем раздался крик. Вдали рыцарь увидел Тельрамунда, чей изуродованный доспех заляпали ихором и кровью. А за ним Фастлиннера, затем Франоша.

Крик раздался вновь.

— Люди в безопасности!

Годэндаг улыбнулся, несмотря на усталость.

— А теперь, — сказал он, убирая цепной меч, — настало время мелтаганов!

Железные Рыцари глядели на тела павших. Годэндаг и Франош наблюдали, как с визгом закрываются врата.

— Что-нибудь?

Франош покачал головой.

— Прости. Ничего, — он смахнул со лба брызги крови. — Тебе не приходило в голову, что демон мог лгать?

Годэндаг выглядел задумчивым.

— Не думаю. Он знал слишком много.

— Значит, Железное Братство существует в варпе. История правдива.

— Возможно… — Моргенштерн взял Франоша за руку, призывая к молчанию. Келра, рядовая Имперской Гвардии, вошла в комнату.

— Так ты справился, Годэндаг. Башня в безопасности. Горожане спасены. Спасибо.

— Мы сделали это не ради благодарности. Надевайте шлемы, братья. Пора уходить.

— Но…

— Спасибо, сестра, — сказал Годэндаг. — Мы сами найдем отсюда выход.

Джон Френч

ПОСЛЕДНИЙ ЛЕТОПИСЕЦ

«В эру тьмы правда должна умереть»

Слова неизвестного ученого древней Терры

Они убили корабль-нарушитель на границе Солнечной системы. Он летел в космосе, километровой длины шип из зубчатого металла, оставляя за собой след сгорающих предсмертных газов, словно обрывки савана. Подобно львам, бросающимся на раненого зверя, два золотобортных корабля зажали гибнущее судно. Каждый из них походил на монолит сверкающей брони, несущийся сквозь пустоту на конусах раскаленного, будто звездное ядро, пламени. Они несли оружие, которое могло сровнять с землей целые города, а на их борту находилось несколько рот величайших воинов. Их задачей было уничтожить любого противника, который посмеет вторгнуться на охраняемую ими территорию.

Эта звездная система являлась престолом Императора человечества, сердцем Империума, преданного ярчайшим из его сыновей. Здесь не место пощаде. Корабль появился без предупреждения и соответствующих позывных сигналов. Ему предстояло погибнуть пред ликом солнца, освещавшего зарождение человечества.

На корпусе корабля-нарушителя расцвели взрывы, его обшивка пошла рваными ранами, из которых в космос полетели умирающие члены команды и расплавленный металл. Охотники прекратили вести огонь и запустили абордажные торпеды. Первая бронированная стрела вонзилась в палубы управления корабля, ее бронированная рампа направленным взрывом пробила брешь и распахнулась, и сквозь рев пламени по ней спустились воины, закованные в янтарно-желтые доспехи.

В каждой абордажной торпеде сидело по двадцать легионеров-астартес из Имперских Кулаков, генетически улучшенных воинов, облаченных в силовые доспехи и не ведающих ни страха, ни жалости. Их враги носили символы верности Гору, сыну Императора, который отвернулся от своего отца и втянул Империум в гражданскую войну. Корпус корабля и плоть членов команды были покрыты красными глазами со змеиными зрачками, оскалившимися звериными мордами и иззубренными восьмиконечными звездами. Воздух был затхлым, стоявший смрад проникал даже внутрь герметичных доспехов Имперских Кулаков, которые проникли вглубь корабля. С янтарно-желтых доспехов капала кровь, на цепных мечах висели ошметки плоти. Команда корабля состояла из тысяч человек — матросов, сервиторов, офицеров, техников и силовиков. Им противостояла лишь сотня Имперских Кулаков, но исход сражения был уже предрешен. Астартес никого не оставят в живых.

Спустя двадцать две минуты после начала абордажа Имперские Кулаки нашли запертые двери. Они были втрое выше человеческого роста и шириной не уступали танку. Воины не знали, что находится внутри, но это не имело значения. То, что хранится под такой защитой, наверняка представляет огромную ценность для врага. После взрывов четырех мелта-зарядов в двухметровой толще металла образовалась пылающая дыра. Сквозь все еще мерцавшую вишневым цветом брешь прошел первый Имперский Кулак с болт-пистолетом наготове.

За дверями находилась пустое помещение, достаточно высокое и широкое, чтобы в нем уместилось четыре «Лендрейдера» в ряд. Воздух внутри был чистым, словно комната была изолирована, его не коснулась прогорклая вонь, наполнявшая остальной корабль. Пол не украшали зазубренные звезды, со стен не взирали красные глаза. Поначалу она казалась пустой, а затем воины заметили в центре комнаты человека. Имперские Кулаки осторожно пошли вперед, красные руны наведения на дисплеях шлемов замерцали на сгорбленном мужчине в неброской серой одежке. Он сидел на полу, вокруг него валялись остатки пищи и скомканный пергамент. Его исхудалые ноги были прикованы толстыми цепями к палубе. В одной руке он сжимал ворох пожелтевшего пергамента, в другой же находилось самодельное перо из куска металла, его кончик был черным.

Сержант абордажного отделения приблизился к человеку на длину клинка. Остальные воины с оружием наготове обступили их со всех сторон.

— Кто ты? — прорычал сержант сквозь решетку шлема.

— Я — последний летописец, — ответил человек.

Безымянная крепость скрывалась от солнца на ночной стороне Титана, словно не желая показывать свой лик свету. Диск из камня и брони шириной в километр висел в космосе над желтым спутником. Свет, отраженный от гигантской сферы Сатурна, падал на верхушки орудийных башен, отбрасывая резкие тени. Это была оборонительная станция, часть сети, защищавшей подступы к Терре. Теперь же после предательства Гора у нее появилось еще одно предназначение. В одиночных камерах выпытывали секреты из подозреваемых изменников и предателей. Тысячи тюремщиков не давали своим узникам умереть, пока в них не отпадет надобность и с ними не закончат работать дознаватели. Существовало множество вопросов, на которые требовалось получить ответы, поэтому камеры никогда не пустовали.

Рогалу Дорну предстояло стать первым примархом, который ступит на территорию безымянной крепости. Подобная честь была едва ли ему по душе.

— Ужасно, — сказал Рогал Дорн, наблюдая, как на обзорном экране в пустоте вырастает крепость. Он сидел на металлической скамье, положив подбородок на сжатую в кулак бронированную перчатку. В отсеке штурмового корабля «Грозовая птица» царил сумрак, обзорный экран отбрасывал на лицо примарха мертвенно-холодный свет. Темные глаза над заостренными скулами, линия носа, в профиль продолжавшая линию лба, рот с опущенными уголками, волевая челюсть. Это было совершенное лицо, разгневанное и будто высеченное из камня.

— Это неприятно, но необходимо, мой лорд, — раздался голос из мрака позади Дорна. Это был низкий, глубокий голос, в котором ощущалась тяжесть прожитых лет. Примарх не обернулся к говорившему, серой тени, стоявшей на границе света. Кроме них в отсеке никого не было. Рогал Дорн командовал обороной Терры и миллионами солдат, но прибыл сюда лишь с одним соратником.

— «Необходимо», в последнее время я часто слышу это слово, — проворчал Дорн, не отрывая взгляда от ожидающей крепости.

Закутанная в тени фигура позади Дорна сместилась вперед. Холодный электрический свет упал на испещренное морщинами и шрамами лицо. Как и примарх, человек был облачен в доспехи, от их граней отражался свет, но цвет оставался невидимым.

— Враги среди нас, мой лорд. Они не только сражаются с нами на поле брани, но скрываются среди нас, — произнес старый воин.

— Значит, на этой войне никому нельзя доверять, капитан? — спросил Дорн, его голос походил на далекий раскат грома.

— Я говорю правду так, как ее понимаю, — ответил воин.

— Скажи, если бы его не захватили мои Имперские Кулаки, я бы узнал, что здесь заключен Соломон Восс? — Дорн отвернулся от экрана и взглянул на старого воина. Глаза примарха скрылись в тенях. — Что бы с ним стало?

Мерцающий синий свет от обзорного экрана озарил старого воина. Серые доспехи без каких-либо отличительных знаков, видневшаяся за плечами рукоять двуручного меча. На миг свет выхватил призрачный символ на сером наплечнике.

— То же, что должно произойти и сейчас: следует узнать правду, а после этого сделать то, чего потребует эта правда, — произнес старый воин. Он чувствовал исходящие от примарха эмоции, ожесточённость, заключенную за каменным фасадом.

— Я видел, как мои братья сжигают миры, которые мы создали рука об руку, посылал своих сынов против сынов братьев. Я разрушил сердце отцовой империи и заковал его в железо. Думаешь, я желаю избежать реальности?

Старый воин подождал мгновение, прежде чем ответить.

— И все же вы прилетели сюда, мой лорд. Вы прибыли, чтобы встретиться с человеком, которого, скорее всего, совратил Гор и стоящие за ним силы.

Рогал Дорн не шевелился, но в этой неподвижности старый воин чувствовал опасность, примарх походил на льва, изготовившегося для убийства.

— Осторожнее, — шепот Дорна походил на звук, с которым меч выходит из ножен.

— Доверие — слабость в нашей броне, лорд, — произнес воин, глядя прямо на примарха. Дорн сделал шаг вперед, пристально разглядывая серую поверхность доспехов, на которой следовало находиться символам легиона.

— Странно слышать подобные слова от тебя, Йактон Круз, — сказал Дорн.

Старый воин медленно кивнул, вспомнив об идеалах и нарушенных клятвах, которые в конечном итоге и привели его сюда. Когда-то он был капитаном легиона Лунных Волков, легиона Гора. Он был едва ли не последним из своего рода, у него не осталось ничего, кроме обета служить Императору и лишь ему одному.

— Я увидел цену слепого доверия, мой лорд. Его следует оправдать.

— И поэтому мы должны бросить идеалы Империума в пламя? — спросил Дорн, наклонившись к Крузу. От подобного движения большинство смертных рухнуло бы на колени. Круз решительно встретил взгляд примарха. Он понимал свою нынешнюю роль. Он дал особый обет следить за решениями Рогала Дорна. Ему вменялось в обязанность анализировать любое его решение.

— Вы вмешались, а потому решение относительно этого человека следует принять вам. Его жизнь в ваших руках, — произнес Круз.

— Что если он невиновен? — отрезал Дорн. Круз устало улыбнулся.

— Это ничего не доказывает, мой лорд. Если он представляет угрозу, его следует устранить.

— Так ты для этого здесь? — сказал Дорн, кивнув на рукоять меча за спиной Круза. — Дабы быть судьей, присяжным и палачом?

— Я здесь ради того, чтобы помочь вам в принятии решений. Я делаю это для Сигиллита. Это его владения, и я действую здесь от его имени.

Когда Дорн отвернулся от Круза, на его лице промелькнуло нечто, напоминающее неприязнь.

Обзорный экран заполнила стена безымянной крепости, в которой, подобно пасти, распахнулась пара зубчатых створок. Круз увидел огромную посадочную палубу, освещенную ярким светом. На ней рядами стояли сотни солдат в матово-красной броне и шлемах с серебряными визорами. Это были тюремщики безымянной крепости. Они никогда не открывали своих лиц и не имели имен, каждый обозначался только порядковым номером. Среди них отдельными группами стояли сгорбленные дознаватели, лица которых были скрыты под капюшонами, а из рукавов красных одеяний торчали иглы и лезвия.

«Грозовая птица» опустилась с урчанием антигравитационного поля. Теплый воздух встретился с холодным после пребывания в вакууме металлом, и обтекаемый корпус и крылья машины покрылись влагой. Под носом «Грозовой птицы» с шипением гидравлики опустилась рампа, и Рогал Дорн шагнул в резкое освещение. Примарх сиял, свет отражался от его блистающих золотых доспехов и горел в рубинах, которые сжимали когти серебряных орлов. С его плеч ниспадала черная с красными полосами и блекло-желтыми краями мантия. Люди на посадочной палубе как один преклонили колени, палуба зазвенела от ударов тысячи ног. Рогал Дорн прошествовал мимо рядов склонившихся тюремщиков, не одарив их и взглядом. Вслед за ним, словно тень за солнцем, шел Йактон Круз в призрачно-серых доспехах.

В конце строя алых стражей примарха ожидали трое стоящих на коленях людей. Они были облачены в такие же матово-красные доспехи, что и тюремщики, их склоненные лица были скрыты под тусклыми серебряными масками. Это были ключники безымянной крепости. Круз был одним из немногих, кто видел их лица.

— Аве Преторианец, — грохочущим механическим голосом произнесла одна из фигур. Люди в зале хором повторили приветствие.

— Отведите меня к летописцу Соломону Воссу, — в унисон с затихающим эхом сказал примарх.

Когда дверь камеры открылась, человек писал. Свет люмисферы у него над головой создавал грязно-желтый круг света, вокруг которого все, кроме простого стола и сидевшего за ним человека, утопало в тенях. Узкие плечи сгорбились над куском пергамента, перо в худой руке выводит черные слова. Он не поднял глаз.

Рогал Дорн вошел в камеру. Перед этим он снял доспехи и теперь был в черном табарде, перепоясанном поясом с золотым плетением. Даже без силовых доспехов он словно заставлял темные металлические стены камеры раздвигаться от одного своего присутствия. Следом за ним появился Круз, так и оставшийся в доспехах.

— Соломон Восс, — мягко произнес Дорн.

Человек посмотрел на них. У него было плоское, привлекательное лицо, гладкая кожа, покрытая морщинами в уголках глаз. Седые, цвета стали, волосы были стянуты в хвост, опускавшийся до грубой одежды. В присутствии примарха многие люди не могли выдавить и слова. Человек кивнул и устало улыбнулся.

— Привет, старый друг, — произнес Восс. — Я знал, что кто-то да придет.

Его взгляд упал на Круза.

— Но, как погляжу, ты не один, — Круз почувствовал неприязнь в словах человека, но на лице старого воина не дрогнул ни единый мускул. — Мне откуда-то знакомо твое лицо.

Круз ничего не ответил. Конечно, он знал этого человека. Соломон Восс, автор «Грани Просвещения», свидетель первых завоеваний Великого крестового похода, как говорили многие, лучший сказитель эпохи. Когда-то давным-давно, в иные времена, Круз встречался с Воссом. С тех пор старый воин многое пережил, поэтому воина удивило то, что его лицо смогло пробудить в летописце хотя бы слабое воспоминание.

Восс кивнул на серые доспехи Круза.

— Цвета и символика легиона всегда являлись предметом гордости. Что же означает неприметный серый цвет? Не стыд ли?

Круз ничем не выразил своих эмоций. Когда-то такие слова разозлили бы его. Теперь же в нем не осталось ложной гордости, которую можно было бы уязвить. Он давно оставил позади свою прошлую жизнь в качестве Сына Гора или Лунного Волка.

Дорн взглянул на Круза, его лицо было непроницаемым, но голос оставался уверенным.

— Он здесь, чтобы наблюдать, вот и все.

— Безмолвная длань правосудия, — Восс кивнул и вернулся обратно к пергаменту. Перо вновь заскрипело. Дорн подтянул металлический стул к столу и сел на него, отчего тот жалобно заскрипел.

— Я — твой судья, летописец, — тихо произнес Дорн. В голосе примарха появилась нотка, которую Круз, как не силился, распознать не мог.

Восс не отвечал, пока заканчивал строчку. Он тихо присвистнул, подбирая нужное слово. Крузу показалось, будто он видит играющие на лице летописца чувства, смесь вызова и понимания. Затем одним росчерком Восс завершил строчку и отложил перо. Он кивнул высыхающим словам и улыбнулся.

— Готово. Честно говоря, думаю, это моя лучшая работа. Готов поклясться, вы не найдете ей равных даже среди творений древних, — он обернулся, чтобы посмотреть на Дорна. — Конечно, ее никто не прочтет.

Дорн слабо улыбнулся, будто не слышал последних слов и кивнул на груду пергамента, покоящуюся на столе.

— Так они дали тебе пергамент и перо?

— Да, — вздохнул Восс. — Хотелось бы думать, что это был жест доброй воли с их стороны, но, полагаю, они сделали это лишь для того, чтобы позже выведать секреты. Понимаешь, они не могут поверить, что я говорю им правду, но в то же время не могут перестать надеяться, что это действительно так. Информация о твоем брате, видишь ли. Я буквально чувствую их голод.

Круз заметил, как при упоминании брата лицо Дорна слегка напряглось.

— Тебя уже допрашивали? — спросил Дорн.

— Да. Но ничего серьезного они не использовали. Пока, — Восс невесело рассмеялся. — Чувствую, ждать этого осталось недолго. Пока они перестали задавать вопросы и просто оставили меня здесь.

Восс вопросительно приподнял бровь.

— Твоя работа?

— Я бы не допустил, чтобы великий Соломон Восс сгинул в камере для допроса, — сказал Дорн.

— Я польщен, но здесь сидит множество других заключенных, тысячи, должно быть, — Восс оглянулся на металлические стены, словно мог видеть сквозь них. — Иногда я слышу крики. Наверное, они считают, что так нас будет легче допрашивать.

Восс умолк.

«Этот человек сломлен», — подумал Круз, — «внутри Восса что-то умерло, от него осталась одна лишь оболочка».

Дорн наклонился к Воссу.

— Ты был не простым летописцем, — произнес примарх. — Помнишь?

— Когда-то был, — кивнул Соломон, все еще глядя во тьму. — Когда-то. Еще до Улланора, когда летописцев не было, когда они были лишь идеей.

Восс покачал головой и посмотрел на пергамент перед собой.

— Хорошей идеей.

Дорн кивнул, и Круз заметил, как по обычно мрачному лицу примарха промелькнула тень улыбки.

— Твоей идеей, Соломон. Отправить тысячи творцов запечатлеть правду о Великом крестовом походе. Идея, достойная Империума.

Восс слабо улыбнулся.

— И вновь я польщен, Рогал Дорн. Но это была не только моя идея, как ты помнишь, — Дорн кивнул, и Круз уловил страстную нотку в голосе Восса. — Я был всего лишь сказителем, которого сильные мира сего терпели лишь потому, что я мог облечь их деяния в слова, ширившиеся подобно огню.

Глаза Восса заблестели, словно отражая свет ярких воспоминаний.

— Не так, как слова итераторов, не так, как слова Зиндермана и его манипуляторов. Имперская правда не нуждается в манипуляциях. Она должна отражаться в Империуме словами, изображениями и звуками.

Он замолчал и взглянул на темные чернильные пятна, покрывавшие его тонкие пальцы.

— По крайней мере я тогда так считал.

— Ты был прав, — произнес Дорн, и старый воин услышал в словах примарха убежденность. — Я помню манускрипты, которые ты предоставил Императору в Цюритзе. Написанные твоей рукой и оформленные Аскарид Ша. Они были прекрасны и правдивы.

Дорн медленно кивнул, словно пытаясь добиться ответа от Восса, который все еще разглядывал свои руки.

— Прошение о создании ордена творцов для «засвидетельствования, сохранения и отражения света правды, которую несет Великий крестовый поход». Орден, который заложит фундамент воспоминаний для будущих поколений Империума — вот что, по твоим словам, требовалось создать. И ты был прав.

Восс медленно кивнул, а затем поднял взгляд. В его глазах сквозила пустота. «Это взгляд человека, который утратил все», — подумал Круз. Он знал. У него самого был подобный взгляд в темные часы минувших лет.

— Да, то были хорошие времена, — согласился Восс. — Когда Совет Терры утвердил создание Ордена летописцев, на миг мне показалось, будто я понимаю, что чувствовали ты и твои братья, видя, как ваши сыны несут в галактику просвещение.

Он отстраненно хмыкнул.

— Но ты здесь не потому, чтобы льстить мне, Рогал Дорн. Ты здесь, чтобы судить.

— Ты исчез, — произнес Дорн тем же мягким голосом, которым начинал разговор. — Сразу после предательства ты исчез. Где ты был?

Какое-то мгновение Восс молчал.

— Я говорил правду с тех самых пор, как твои сыны забрали меня с корабля, — сказал он и взглянул на Круза. — Уверен, об этом упоминается в их докладах.

Круз оставался безмолвным. Он знал, что сказал Восс нашедшим его Имперским Кулакам, а также дознавателям. Круз знал, знал и примарх, но Дорн молчал. Молчание длилось до тех пор, пока Восс не посмотрел на Дорна и не сказал то, чего примарх ждал все это время.

— Я был с Магистром Войны.

Йактон Круз стоял в стороне, пока примарх смотрел на далекие звезды. Они находились в куполе-обсерватории, пузыре из кристаллического стекла на самом верху безымянной крепости. Над ними висел Сатурн, кольца мутных цветов напоминали Крузу прослойки жира в мясе. Дорн прервал дознание Соломона Восса, пообещав вскоре вернуться. Примарх сказал Крузу, что ему нужно подумать. Поэтому они пришли сюда, дабы размышлять под сенью звезд и ока Сатурна. Крузу казалось, будто Дорн надеялся на то, что летописец откажется от своих ранних слов, и он найдет способ освободить его.

— Он остался таким же, каким я его помнил, — вдруг сказал Дорн, глядя на рассыпанные по небосклону звезды. — Постарел, выглядит усталым, но он не изменился. На мой взгляд, ни единого признака порчи.

«Я должен исполнить свой долг», — подумал Круз, — «даже если это означает вонзить меч в незажившую рану». Он сделал глубокий вдох, прежде чем заговорить.

— Да, мой лорд. Но, возможно, вы видите то, что хотите видеть, — примарх не пошевелился, но Круз ощутил, как в стылом воздухе повисла опасность.

— Ты слишком много предполагаешь, Йактон Круз, — тихо прорычал примарх.

Круз осторожно приблизился к Дорну.

— Я ничего не предполагаю, — спокойно ответил старый воин. — У меня не осталось ничего, кроме нерушимого обета. Согласно этого обета я должен говорить подобное.

Примарх обернулся и выпрямился так, что Круз смотрел теперь ему в глаза.

— Даже вам, лорд.

— Ты хочешь сказать что-то еще? — проворчал Дорн.

— Да. Должен напомнить, что враг хитер, и у него в арсенале достаточно оружия. Мы можем защититься, лишь подозревая всех вокруг нас. Возможно, Соломон Восс остался таким же, каким вы его помните. Возможно, он все тот же человек. Возможно, — слово повисло в воздухе. — Но одного «возможно» недостаточно.

— Ты веришь ему? Что все это время он был с Гором?

— Я верю фактам. Восс был среди врагов, по собственному ли желанию или в качестве пленника. Он находился на корабле Гора, отмеченном символами наших врагов. Остальное же…

— История, — мрачно кивнул Дорн. — Он был величайшим сказителем из всех, кого мне приходилось встречать. Миллиарды жителей Империума знают о наших деяниях только благодаря его словам. Думаешь, он сейчас создает новое повествование?

Круз покачал головой.

— Не знаю, лорд. Я здесь не для того, чтобы судить, а чтобы задавать вопросы.

— Тогда исполняй свой долг и спрашивай.

Круз сделал глубокий вдох и принялся перечислять все по пунктам, поочередно поднимая пальцы.

— Почему он отправился к Гору, если не был предателем? Гор уничтожил остальных летописцев во время чистки легионов. Зачем ему был нужен один из них живым?

Дорн не прерывал Круза, поэтому тот продолжал.

— И вражеский корабль с единственным важным человеком на борту не мог попасть в Солнечную систему просто так.

На миг он остановился, обдумывая то, что волновало его сильнее всего. Дорн все еще смотрел на Круза, молча внимая его словам.

— Это была не случайность. Его нам вернули.

Дорн кивнул, обращая тревогу Круза в вопрос.

— А если так, то зачем?

— Почему ты отправился к Гору? — спросил Рогал Дорн.

Они вернулись обратно в камеру. Примарх сидел за столом напротив Соломона Восса, Круз стоял у двери. Восс отхлебнул ароматный чай из помятой металлической кружки. Он попросил его, и Дорн не смог ему отказать. Летописец с наслаждением проглотил напиток и облизал губы, прежде чем начать.

— Я был на Гаттусе с 817-м флотом, когда услышал о восстании Гора против Императора. Поначалу я не мог в это поверить. Пытался понять причины, вплести это в некий контекст, докопаться до сути. Мне не удалось. Но когда я понял, что не улавливаю смысл, то догадался, что следует предпринять. Нужно было узреть правду воочию. Я бы стал ее свидетелем и понял смысл увиденного, а затем бы облек это в слова так, чтобы и другие смогли разделить мое знание.

Дорн нахмурился.

— Ты сомневался в предательстве Гора?

— Нет. Но я был летописцем, величайшим летописцем. Моим долгом было запечатлевать великие исторические события. Я знал, что другие станут сомневаться или не верить в то, что величайший сын Империума восстал против него. Если это было правдой, то я хотел, чтобы она кричала из работ каждого летописца.

Круз заметил, как в глазах Восса мелькнула вспышка вдохновения и огня. На мгновение усталость испарилась, и ее место заняла убежденность.

— Ты слишком много на себя взял. Ты хотел понять смысл бессмысленного, — сказал Дорн.

— Летописцы превратили события Великого крестового похода в реальность. Если бы не мы, кто бы о них вспомнил?

Дорн покачал головой.

— В войне легионов нет места творцам.

— А другие войны, которые мы запечатлевали, разве они были более подходящими? Когда все построенное тобой, нами оказалось под угрозой, где еще мне следовало быть? Я был летописцем, и моим долгом было стать свидетелем этой войны.

Восс поставил кружку на стол.

— Я принялся составлять план, как, используя контакты и знакомства, добраться до Исствана-5, — Восс скривился, словно пережевывая горькие слова. — А затем появился «Эдикт о роспуске». По приказу Совета Терры летописцев более не стало. Нас предстояло интегрировать в обычное общество. Те, кто в это время находились в составе флотов, лишились права запечатлевать события.

Круз чувствовал горечь его слов. После известий о предательстве Гора в Империуме многое изменилось. Одним из таких изменений была отмена официального статуса летописцев. Одним росчерком пера их более не стало.

«Лучше уж это, чем то, что могло с ними случиться», — подумал Круз. Перед его глазами возник образ мужчин и женщин, гибнущих под болтерным огнем бывших братьев. Это случилось давно, но кажется, будто только вчера. Круз моргнул и вновь оказался в застенках тюрьмы.

— Но ты не подчинился, — произнес Дорн.

— Я был зол, — выплюнул Восс. — Я был отцом Ордена летописцев. Я был свидетелем Великого крестового похода с момента его начала на Терре. Я видел полубогов и кровопролитие среди звезд, ознаменовавшее рождение Империума.

Он поднял руку, словно указывая на звезды и планеты у себя над головой.

— Я сделал эти события реальными для тех, кому не суждено их увидеть. Я облек их в слова так, чтобы эти войны эхом отдавались в будущем. В последующие тысячелетия появятся дети, которые будут слушать, читать об этом и чувствовать в моих словах значимость тех времен.

Он фыркнул.

— Мы, летописцы, служим просвещению и правде, а не прихотям совета чинуш.

Восс покачал головой, на миг скривился, а затем моргнул.

— Аскарид была со мной, — тихо произнес он. — По ее словам, это была невыполнимая затея, опасная и ведомая моим эго. Паломничество гордыни, как она сказала.

Летописец улыбнулся и закрыл глаза, вспоминая былое счастье.

Круз знал, что Аскарид Ша была просветителем и каллиграфом. Она заносила творения Восса в свитки и тома, столь же прекрасные, как и его слова.

— Твоя помощница? — вопрос сам сорвался с уст Круза. Дорн бросил на него суровый взгляд.

— Да, она была моей помощницей во всех смыслах, — вздохнул Восс и посмотрел на плескавшиеся в кружке остатки чая.

— Мы спорили не один день, — тихо добавил он. — Мы спорили до тех пор, пока не стало ясно, что я не изменю своего решения. Я знал, что смогу добраться до Исствана-5. У меня были свои люди во многих флотах, по обе стороны фронта. Я знал, что смогу сделать это.

Восс замолчал, уставившись в пространство, словно оттуда на него смотрел кто-то из далекого прошлого. Дорн безмолвно ждал. Пару секунд спустя Восс продолжил.

— Аскарид отправилась со мной, хотя и опасалась того, чем все может закончиться.

— И чем все завершилось? — спросил Дорн. Восс посмотрел на примарха, его зрачки все еще были расширенными от нахлынувших воспоминаний.

— А разве это не тебе решать, Рогал Дорн?

— Он был прав насчет «Эдикта о роспуске», — произнес Дорн. Восс сказал, что хочет спать, поэтому примарх оставил его. Они вернулись в кристаллический купол под пологом звезд. Круз чувствовал мрачное настроение примарха, пока тот наблюдал за космосом.

— Конец летописания? — произнес Круз, вопросительно подняв бровь. — Думаете, им следовало разрешить наблюдать за ходом войны? Сохранить память о нашем позоре в картинах и песнях?

В куполе повисло молчание. Круз ожидал очередной приступ гнева, но Дорн ничем не выдал своих чувств, кроме медленного сопения.

— У меня были сомнения насчет необходимости этого эдикта, — ответил Дорн. — Но, как показало время, Совет поступил совершенно логично. Мы воюем сами с собой и не знаем, как глубоко пустило корни предательство моего брата. Сейчас не время для того, чтобы кучка творцов свободно бродила по легионам. Это не та война, о которой нужно говорить в поэзии. Я понимаю, что…

— Но если не затрагивать логику, то вы испытываете сомнения, — заметил Круз. Внезапно ему стало казаться, будто он понял, почему Рогал Дорн, Преторианец Терры, прилетел увидеться со старым летописцем в тюремной камере.

— Не сомнения, но грусть, — Дорн обернулся, указывая на звезды по ту сторону кристаллического стекла. — Мы завоевывали галактику во имя просвещения, взяли с собой лучшим творцов, дабы они отражали в своих работах ту правду. Теперь же наши сражения останутся позабытыми и невоспетыми. И о чем это нам говорит?

Дорн опустил руку.

— Это реальность, с которой мы столкнулись. Существование правды, за которую мы боремся, требует своих жертв, — ответил Круз.

— Жертв, скрытых тенями и молчанием? Деяния, которые нельзя вспоминать и судить? — Дорн отошел от стекла, его шаги вздымали с пола клубы пыли.

— Выживание или забвение — вот как история будет судить нас, — сказал серый воин.

Дорн оглянулся на Круза, на его лице промелькнула тень ярости.

— И единственный путь для Империума — это превратиться в безжалостную машину из железа и крови? — грозным шепотом спросил примарх.

— У будущего есть своя цена, — сказал Круз, не отходя от обзорного окна. Дорн молчал. На мгновение Крузу показалось, будто он заметил отчаяние в глазах примарха. Позади него сверкали планеты Солнечной системы, холодные точечки света за башнями безымянной крепости.

— В кого мы превратимся, Йактон Круз? В кого нас обратит будущее? — спросил Дорн и, не оглядываясь, ушел.

— Когда мы добрались до Исствана-5, резня уже закончилась, — продолжал Восс. — Мне так и не представилась возможность попасть на поверхность, но космос вокруг планеты был заполнен различными обломками. Они пролетали мимо иллюминатора моей каюты, еще остывающие фрагменты, огни, питающиеся кислородом, который оставался в обломках кораблей.

Дорн кивнул, его лицо было непроницаемым, пока он слушал летописца. После возвращения с палубы-обсерватории в примархе что-то изменилось. Казалось, он начал ограждать стеной нечто внутри себя. Это напомнило Крузу врата крепости, которые со скрежетом закрываются перед лицом приближающегося врага. Если Восс также это заметил, он ничего не сказал.

— Сыны Гора пришли за нами. И только увидев их, я начал понимать, что неверно воспринял сущность этой гражданской войны, — Восс взглянул на Круза, и у старого воина внутри похолодело. — Металл, море зеленого металла, окаймленного бронзой, покрытого красными глазами. Их доспехи были заляпаны высохшей кровью. На цепях висели головы. От воинов разило железом и кровью. Они приказали идти с ними. Одна женщина осмелилась спросить зачем. Мне хотелось бы узнать ее имя, но в тот момент я желал лишь, чтобы она замолчала. В ответ один из воинов оторвал ей руки, и она еще долго вопила на полу. После этого мы пошли с ними.

Восс замолчал и уставился в пространство, будто вновь увидел ту женщину, умирающую в луже собственной крови.

Руки Круза непроизвольно сжались в кулаки, у него один за другим вспыхивали гневные вопросы. Кто именно это был? Кто из его бывших боевых братьев сделал это? Знал ли он его? Нравился ли он ему когда-то? Он вспомнил миг, когда понял правду о тех, кого называл боевыми братьями. «Прошлое все еще может причинить нам боль», — подумал Круз. Старый воин тихо вздохнул, отпуская боль. Он должен слушать. Сейчас от него требуется только это.

— С тобой было много летописцев? — спросил Дорн.

— Да, — вздрогнув, ответил Восс. — Мне удалось уговорить некоторых пойти со мной. Согласившиеся летописцы также хотели познать правду эры заката. Со мной отправились двадцать один человек. Были и другие, покинувшие корабли легионов, которые перешли на сторону предателей.

Восс облизал губы, его взор блуждал.

— Что с ними произошло? — спросил Дорн.

— Нас привели в зал для аудиенций на «Мстительном Духе». Когда-то мне приходилось бывать там, давным-давно, — Восс слабо покачал головой. — Место изменилось. С обзорного экрана все еще можно было увидеть звезды, словно из огромного ока, стены, как и раньше, уходили во тьму наверху. Но на свисавших с потолка цепях раскачивались существа, иссохшие покалеченные существа, на которых мне совершенно не хотелось смотреть. Металлические стены были покрыты изодранными, испачканными темными пятнами знаменами. В зале было жарко, словно в пещере у костра. В воздухе стоял запах раскаленного железа и сырого мяса. Я видел застывших у стен Сынов Гора, неподвижных, ожидающих. А в центре зала стоял Гор.

— Полагаю, тогда я еще думал, что увижу жемчужно-белые доспехи, мантию цвета слоновой кости и лицо друга. Я встретился с его взглядом. Мне захотелось бежать, но я не мог, я боялся даже дышать и мог лишь смотреть на лицо, окаймленное броней цвета морского шторма. Он указал на меня и произнес: «Все, кроме него». Его сыны сделали остальное.

— Три секунды грохота и крови. Когда наступила тишина, я стоял на четвереньках. У моих пальцев собиралась кровь. Вокруг меня была лишь кровь и растерзанная плоть. Тогда я думал только о том, что рядом со мной стояла Аскарид. Она сжала мою руку как раз перед началом стрельбы.

Восс закрыл глаза, заломив руки. Круз понял, что не может отвести взгляд от покрытых чернильными кляксами рук, кожа была морщинистой, пальцы стискивали друг друга, словно ускользающее воспоминание.

— Но он пощадил тебя, — сказал Дорн, его голос был ровным и тяжелым, будто молот, падающий на камень.

Восс поднял глаза и встретился с взглядом примарха.

— О да. Гор пощадил меня. Он приблизился ко мне, и я ощутил его присутствие, заключенную в нем ярость, словно жар плавильной печи. «Посмотри на меня», — сказал он, и я повиновался. Он улыбнулся. «Я помню тебя, Соломон Восс», — продолжил Гор, — «я очистил свои корабли от твоих собратьев, от всех них, кроме тебя. Никто не причинит тебе вреда. Ты увидишь все». Он расхохотался. «Ты будешь летописцем», — добавил он.

— И что ты сделал? — спросил Дорн.

— Единственное, что умел. Я был летописцем. Я видел каждый кровавый миг, слышал слова ненависти, обонял смрад смерти и безумия. Наверное, на какое-то время мой рассудок помутился, — Восс хохотнул. — А затем я понял, что значит правда этой эры. Я нашел ту правду, за которой пришел.

— И какова же она, летописец? — спросил Дорн, и Круз услышал в словах примарха опасность, острую, подобно кромке меча.

Восс усмехнулся, словно от глупого детского вопроса.

— Будущее мертво, Рогал Дорн. Оно прах, утекающий сквозь наши пальцы.

Дорн оказался на ногах прежде, чем Круз успел вздрогнуть. От него исходила ярость, словно жар от огня. Круз отшатнулся от захлестнувших комнату, подобно грозовой туче, эмоций Дорна.

— Ты лжешь! — взревел примарх голосом, способным испугать целые армии.

Круз ожидал удара, после которого от летописца останется лишь кусок окровавленной плоти на полу. Удар так и не последовал. Восс покачал головой. Крузу вдруг стало интересно, что же пришлось повидать летописцу, если ярость примарха казалась ему не более чем легким дуновением ветерка.

— Я видел, во что превратился твой брат, — сказал Восс, тщательно подбирая слова. — Я смотрел твоему врагу прямо в глаза. Я знаю, что должно произойти.

— Гор будет побежден, — выплюнул Дорн.

— Да. Да, возможно, так и будет, но я все еще говорю правду. Будущее Империума уничтожит не Гор. Это сделаешь ты, Рогал Дорн. Ты и твои соратники.

Восс кивнул на Круза.

Дорн наклонился так, чтобы заглянуть летописцу прямо в глаза.

— Когда война окончится, мы отстроим Империум.

— Из чего, Рогал Дорн? Из чего? — осклабился Восс, и Круз заметил, что слова летописца причиняют примарху боль. — Оружие эры тьмы — молчание и тайны. Просвещение имперской правды — вот идеалы, за которые ты сражался. Но теперь в тебе не осталось доверия, а без доверия эти идеалы умрут, старый друг.

— Почему ты это говоришь? — прошипел Дорн.

— Потому что я летописец. Я отражаю правду времен. Но в новой эре правду вряд ли захотят слышать.

— Я не боюсь правды.

— Тогда пусть мои слова, — Восс постучал по пергаменту, — услышат все. Я записал здесь все, что видел, каждый темный и кровавый эпизод.

Круз представил, как слова Соломона Восса разлетаются по Империуму благодаря авторитету своего автора и силой заключенного в них послания. Они будут подобны яду в душах тех, кто сопротивляется Гору.

— Ты лжешь, — осторожно сказал Дорн, словно эти слова служили ему щитом.

— Мы находимся в тайной крепости, возведенной на подозрениях, над моей головой занесен меч, и ты еще говоришь, что я лгу? — Восс безрадостно засмеялся.

Дорн издал тяжелый вздох и отвернулся от летописца.

— Я говорю, что ты обрек себя.

Дорн направился к двери.

Круз собирался было пойти следом, когда Восс опять заговорил.

— Думаю, теперь я понял. Почему твой брат держал меня, а потом дал вернуться к тебе, — Дорн обернулся. Восс смотрел на него со слабой улыбкой. — Он знал, что его брат захочет сохранить меня как память о прошлом. И также он знал, что после всего увиденного меня никогда отсюда не выпустят.

Восс кивнул, и улыбка исчезла с его лица.

— Гор хотел, чтобы ты почувствовал, как идеалы прошлого умирают у тебя на руках. Он хотел, чтобы ты смотрел им прямо в глаза, когда будешь убивать. Он хотел, чтобы ты понял, что вы похожи друг на друга, Рогал Дорн.

— Принесите мои доспехи, — приказал примарх, и из мрака выступили закутанные в красные одеяния слуги с частями золотых лат. Некоторые элементы были настолько огромными и тяжелыми, что их приходилось нести сразу нескольким людям.

Дорн и Круз вновь вернулись в купол-обсерваторию. Единственным источником света в широком круглом зале было звездное поле у них над головами. Дорн не обронил ни слова с тех пор, как покинул камеру Восса, а Круз не осмеливался заговорить первым. Слова летописца потрясли Круза. Он не выкрикивал безумные тирады и не восхвалял Гора. Нет, куда хуже. Слова Восса ширились внутри него, словно лед, сковывающий воду. Круз сражался с ними, сдерживал внутри стен собственной воли, но они не шли у него из головы. Что если Восс говорил правду? Ему стало интересно, был ли этот яд достаточно сильным, чтобы выжечь разум примарха.

Дорн всматривался в звезды больше часа, прежде чем потребовать принести доспехи. Обычно Дорна одевали слуги, часть за частью заковывая примарха в пластины брони. В этот раз он предпочел делать все самостоятельно, скрывая плоть под громоздкой адамантиевой кожей, а каменное лицо за золотом — бог войны собственноручно восстанавливает свое тело. Крузу примарх напоминал человека, готовящегося к последнему бою.

— Его совратили, мой лорд, — мягко сказал Круз. Примарх замер, собираясь надеть на руку перчатку, украшенную серебряными орлиными крыльями. — Гор прислал его, чтобы уязвить и ослабить вас. Восс сам это сказал. Он лжет.

— Лжет? — спросил примарх.

Круз глубоко вдохнул и задал вопрос, тревоживший его с тех пор, как они покинули камеру Восса.

— Вы боитесь, что он прав? Что идеалы правды и просвещения мертвы? — спросил Круз с ноткой тревоги в голосе.

Едва сказав это, ему уже не хотелось услышать ответ. Дорн надел перчатку, зажимы щелкнули на его кисти. Он сжал закованную в металл руку и посмотрел на Круза. Холод в его взгляде напомнил старому воину лунный свет, отражающийся в волчьих глазах глубокими зимними ночами.

— Нет, Йактон Круз, — произнес Дорн. — Боюсь, их никогда и не существовало.

Дверь камеры открылась, на полу возникли тени Рогала Дорна и Йактона Круза. Соломон Восс сидел за столом и смотрел на дверь, словно ожидая их прихода, последний манускрипт лежал возле него. Примарх вошел внутрь, тусклый свет блеснул на краях его доспехов. «Он выглядит», — подумал Круз, — «словно ожившая статуя из сверкающего металла». В комнате были слышны лишь неспешные шаги примарха и гудение люмисфер.

Круз прикрыл за собой дверь и отошел в сторону. Потянувшись за плечо, он взялся за рукоять меча. Клинок вышел из ножен с тихим стальным шелестом. Выкованный лучшими военными кузнецами Малкадора Сигиллита, Регента Терры, обоюдоострый меч был размером с обычного человека. На его покрытой серебром поверхности были выгравированы кричащие лица, обвитые змеями и рыдающие кровавыми слезами. Имя меча было Тисифона в память о древней богине мести. Круз опустил оружие острием вниз, его руки сжали рукоять на уровне лица.

Восс взглянул на облаченного в доспехи Рогала Дорна и кивнул.

— Я готов, — сказал он, после чего встал, пригладил одежду на костлявом теле и прошелся рукой по седым волосам. Он посмотрел на Круза. — Ты дождался своего часа, серый страж? Этот меч давно ждет меня.

— Нет, — раздался голос Дорна. — Я буду твоим палачом.

Примарх повернулся к Крузу и протянул руку.

— Меч, Йактон Круз.

Круз вгляделся в лицо примарха. В глазах Дорна читалась боль, непереносимая боль, которая на миг мелькнула сквозь трещину в возведенных Дорном внутри себя стенах из камня и железа.

Круз склонил голову, чтобы не встречаться взглядом с Дорном и протянул ему меч рукоятью вперед. Примарх взял оружие одной рукой, словно оно было невесомым. Рогал Дорн выставил клинок между собой и Соломоном Воссом. Силовое поле меча активировалось с треском заключенных молний. Полыхание лезвия озаряло лица человека и примарха смертельно-белым цветом и скрывало их в тени.

— Удачи, старый друг, — попрощался Соломон Восс и смело встретил удар меча.

Какое-то время Дорн просто стоял, у его ног собиралась кровь, в камере царила тишина. Затем он подошел к столу, где аккуратной стопкой лежал пергамент. Примарх щелкнул переключателем, и поле, окутывающее лезвие, исчезло. Медленно, будто прикасаясь к ядовитой змее, Дорн острием перевернул страницу. Он пробежался взглядом по первой строчке. «Я видел будущее, и оно мертво».

Выронив меч из рук, Дорн пошел к двери камеры. Уже открыв ее, он оглянулся на Круза и указал на пергамент и тело на полу.

— Сжечь, — приказал Рогал Дорн. — Сжечь все.

Крис Райт

ПЛОТЬ

Пятьдесят лет назад они забрали мою левую руку.

Я видел это, оставаясь в сознании, хотя смесь стимов и болеутоляющих сделала меня апатичным. Я смотрел, как ножи взрезают кожу, проходят через мышцы и сухожилия.

С костями у них возникли проблемы. К тому времени я уже был полностью изменен, и оссмодула сделала мой скелет твердым, словно пласталь. Им пришлось использовать циркулярную пилу со сверкающими лезвиями, чтобы разрезать лучевую и локтевую кости. До сих пор слышу тот истошный визг.

Но они просто следовали установленному порядку. В самом деле, они ведь намного дальше прошли по пути. Мне следовало даже извлечь что-нибудь для себя из того, как они действовали тогда.

Я ни разу не закричал во время операции. Мне сказали, что это удавалось не всем.

На привыкание к механической руке ушло три недели. Плоть оставалась раздраженной гораздо дольше, вздувшаяся полоса красноты обступала металл имплантата.

Порой, проснувшись, я смотрел на это чужеродное тело, выступающее из распухшей культи моей левой руки. Шевелил железными пальцами, наблюдая, как микро-поршни и узлы балансировки аккуратно скользят мимо друг друга. Механизм выглядел хрупким, но я знал, что он сильнее моей настоящей руки.

Сильнее и лучше. Морвокс провел со мной много времени, объясняя все преимущества механизма. Говорил он при этом о прагматичности и выросших показателях эффективности. Но даже тогда я понимал, что под этим скрывается нечто большее.

Дело было в эстетике. В красоте формы. Мы изменяли себя, подчиняясь велениям вкуса.

Вы ошибаетесь, видя сожаление в этих словах. Я не жалею ни о чем, сотворенном со мной, поскольку не имею на то причин.

Моя железная рука функционирует полноценно. Она служит, как служу и я. Она — инструмент, как и я. Нет чести превыше этой.

Но моя старая плоть, часть меня, принесенная в жертву на том обряде в кузнях, за которым следили их машинные лица — я не забываю её.

Однажды это случится. Как и Морвокс, я не буду помнить ни о чем, кроме эстетического императива.

Однажды. Но сейчас я по-прежнему чувствую свою левую руку.

I

Из Талекса в Майорис, дальше к осевым шахтам и турболазам. Уровни мелькают мимо, все беспросветно черные, измазанные в грязи. Выход со станции Лирис, вокруг стало почище. Затем до Экклезиаст-Кордекс, на грав-канатах, контролируемых серорубашечниками и прямиком в квартал Администратума. Мимо лужаек настоящей травы, что зеленеет тут под голо-лампами, и опять вверх, через Секурум и в Эксцельсион с его куполами из оргстекла.

Вот там-то всё блестит. Сияющий кафель, окна от пола до потолка, будто и нет вовсе остального улья, спрессованных кубических километров человечества, выживающего в закутках между кузнями и мануфакториумами, среди грязи и нищеты.

Здесь, на самом верху, где верхушки шпилей улья Горгон пронзают тяжкое оранжевое месиво неба, ты чувствуешь себя так, словно тебе больше никогда в жизни не понадобится кожечистка по самые гланды. Тебе кажется, что всё на Хелаже-5 такое чистое и гладкое, прямо как совесть святой Целестины.

Но Раиф Хамед, кое-что повидавший в жизни, так не думал. Он поднимался к губернатору Тральмо, все ещё одетый в полевую форму дженумария, неся на себе запахи случившегося в 45/331/аХ и ароматы, прицепившиеся по пути наверх. Лазган, свободно висевший на охватывающей талию перевязи, стучал о его правое бедро и нуждался в перезарядке. Раифу она бы тоже не помешала. Они оба выплеснули всю свою энергию на ублюдков, что никак не хотели кончаться.

Двое серорубашечников, стоявших у дверей, заметили Раифа и щелкнули каблуками.

— Джен! — произнесли они не совсем синхронно и отсалютовали знаком аквилы.

— Она там? — спросил Хамед, уже входя в покои губернатора.

— «Она» здесь, — донесся голос изнутри, — и закрой за собой двери.

Хамед так и сделал. Войдя, он оказался в округлом зале с полом из серого и розового мрамора. Частые ложные окна в стенах выходили на фальшивые луга под ненастоящим небом. В одном из промежутков возвышалась с мрачным и благочестивым видом статуя Сангвиния-Искупителя, вырезанная из костяного камня.

Напротив дверей стоял губернаторский стол, но за изогнутой столешницей никого не было. Возле одного из краев кто-то поставил рядом три низких диванчика, и ближний к Раифу занимала сама планетарный губернатор Анатова Тральмо, с лицом, стянутым десятилетиями омолаживающих процедур, и волосами, блестящими от масел. Рядом с ней сидел Эрид, астропат-майорис, смотрящий в пространство своими мутными бельмами.

— Как там дела? — спросила Тральмо, стоило Хамеду рухнуть на последний диванчик. Губернатор чуть поморщилась, заметив, что он испачкал грязной формой сливочно-белую обивку.

— Ужасно, — ответил Раиф, не обращая на это внимания. — Ужасно до безумия. Даже не просите рассказать, чего я сегодня насмотрелся. Все равно описать не сумею.

Губернатор сочувственно кивнула.

— Тогда, надеюсь, тебе понравятся мои новости. Эрид?

— Получен ответ, — сообщил астропат, обратив на Хамеда свой жуткий взгляд слепца. — Пришел два цикла назад, расшифрован и заверен только что.

Уставшее лицо Раифа оживилось. Он уже начинал сомневаться, что кому-то вообще есть до них дело.

— О, Трон, наконец-то, — произнес Хамед, не скрывая облегчения. Времена для показной решимости давно прошли. — Какой полк?

— Это не сигнал от Гвардии, дженумарий.

— А чей же? Кто ответил?

Вместо ответа Эрид протянул ему инфопланшет, содержащий резюме принятого сообщения, расписанное в многословном хелажском письменном диалекте.

Хамед пробежал строчки текста, и его мышцы напряглись. Он прочел сообщение вновь, просто для уверенности, и понял, что сжимает планшет чуть сильнее, чем нужно.

Будь он хоть капельку менее уставшим, то смог бы скрыть реакцию. А так, подняв глаза, Раиф понял, что все мысли по поводу сообщения написаны у него на лице. Сам он впервые заметил, с каким напряжением смотрела на планшет губернатор Тральмо.

Она всегда нравилась Хамеду. Сильная женщина, Анатова никогда не паниковала по пустякам и отлично вела себя в сложные времена.

Сейчас она выглядела так, словно вот-вот наблюет на белый диванчик.

— Сколько времени у нас есть? — спросил Хамед, понимая, что внезапно охрип.

— Меньше стандартного терранского цикла, — ответила Тральмо. — Я хочу, чтобы ты их встретил, Раиф. Пусть все остается в зоне ответственности военных, понимаешь?

Хамед сглотнул, продолжая слишком сильно сжимать планшет.

— Понимаю.

Сука ты этакая.

Двери причального шлюза были в метр толщиной, и сейчас они нехотя расходились в стороны, скрежеща по изъеденным ржавчиной направляющим. Платформа снаружи открывалась всем ветрам, а на Хелаже ветра славились своей злобой.

В оранжевом тумане мигали габаритные огни посадочной площадки. Вдали, в ледяной каше атмосферы, неслись к ним другие огни, пробиваясь через вечно ревущую бурю. Сегодня она звучала так, словно ворочался во сне безумный великан.

Наконец, прямо над площадкой возникли неясные очертания корабля, сопровождаемые спорящим с бурей ревом. Нежданный гость выглядел огромным, куда большим, чем те челноки, что обычно садились на верхней платформе шпиля.

Хамед мало что мог рассмотреть — его визор уже запотел — но мощность выхлопа, ощутимая даже сквозь ураган, говорила о многом. До этого, когда корабль ещё только шел на посадку, на следящих авгурах платформы можно было заметить ряды орудийных стволов, расположенных по его бортам, гигантские сопла двигателей и отблески единственного, печально знаменитого символа.

Все это совсем не радовало Хамеда. Он сильно нервничал, его руки потели в плотных перчатках защитного костюма, сердце бешено колотилось в груди.

Его люди, двадцать иостарцев, выстроившихся позади, чувствовали себя не лучше. Все они, как и Раиф, нервно следили за буйством вихрей снаружи, наискосок приложив к нагрудникам крепко сжатые в руках лазганы.

Мы выглядим так, словно сейчас обгадимся. Трон Земли, солдат, возьми себя в руки.

Монотонный рев вдруг превратился в раскат грома, и корабль рванулся ввысь, вновь скрываясь в безумии оранжевых облаков. Его темные очертания тут же скрылись из глаз, но шум двигателей ещё долго звучал с небес.

В густом ядовитом смоге появились новые фигуры, медленно обретающие форму, словно акулохват, всплывающий к поверхности кислотного моря. Их было пять.

Гарнизон Имперской Гвардии в улье Горгон насчитывал более ста тысяч солдат, и они не добились в отражении нашествия ровным счетом ничего за шесть местных месяцев, что при пересчете на терранские выглядело ещё более неприятно.

А этих, значит, пятеро. Пятеро.

— Смирно! — прошипел Хамед в вокс-канал.

Став навытяжку, его люди уставились прямо перед собой. Квинтет темных фигур приблизился, и Раиф, нервно сглотнув, принялся внимательно изучать их.

Доспехи гостей отливали полночной чернотой и выглядели менее затейливо, чем он ожидал. Вся символика ограничивалась матово-белыми знаками на наплечниках, выглядевшими просто и незамысловато. Но размеры… Просто невозможно было не думать о них. О том же самом предупреждал и Намог, двадцать лет назад по ротации угодивший в гарнизон другой планеты и видевший там отделение Серебряных Сабель.

— Никогда к ним до конца не привыкнешь, — рассказывал он, с недовольным выражением на уродливом лице. — Думаешь, «это машина, это должна быть машина». Но там, внутри неё, человек. А потом он начинает двигаться, со всеми этими клятыми тоннами брони, и ты знаешь, что он шустрее в сто раз, и может убить тебя так быстро, что глазом моргнуть не успеешь. Вот тогда-то ты и понимаешь, что был прав с самого начала. Это машина, жуткая машина из ночного кошмара, и, если нам нужны такие штуковины просто для того, чтобы выжить, то вселенная — весьма стремное местечко.

Их доспехи тихо жужжали. Несмотря на то, что этот звук тонул в реве бури, он всё равно оставался ощутимым. Так же, как и в случае с кораблем, Хамед чувствовал мощь, исходящую от этих черных фигур, мощь, которую они не собирались скрывать. Они шагали, громыхали к нему, с каждым движением источая уверенность, угрозу и презрение.

Раиф Хамед склонил голову.

— Добро пожаловать, господа мои, — произнес он, и с отвращением к себе понял, что дрожь в голосе слышна даже по искаженной трансляции встроенного в шлем вокса. — Мы с радостью приветствуем вас на Хелаже-5.

— Сомневаюсь, — пришел ответ, будто выданный автоматикой. — Но мы все равно прибыли. Я брат-сержант Наим Морвокс из Железных Рук. Введи меня в курс дела, пока будем спускаться, и после начнется очищение.

— Они пришли из подулья. Мы изолировали отряды в зонах прорыва и предприняли необходимые действия по устранению заражения…

Объясняя положение, Хамеду приходилось то и дело переходить на бег, чтобы поспеть за Морвоксом. Космодесантник Железных Рук и не думал сбавлять шаг, продолжая ступать широко и размеренно, как и четверо его спутников. Глухой шум сопровождал их спуск по отполированному полу переходного коридора, и следом поспевали солдаты Раифа.

— Но достигли немногого, — прервал Морвокс. Его голос казался странно тихим и тонким, особенно потому, что доносился из огромной вокс-решетки на шлеме. Как и все остальные Железные Руки, сержант оставался в шлеме, и на Раифа смотрела темная, лишенная выражения маска.

— Нам удалось удержать их от проникновения в верхние уровни, — возразил он, понимая, насколько несерьезно это звучит.

Морвокс уже добрался до выстроившегося по обеим сторонам коридора почетного караула из пятидесяти иостарцев, в характерной серой униформе, с приветственно воздетыми лазганами.

— Но источник агрессии не уничтожен.

— Нет. Пока ещё, нет.

Краем уха Хамед услышал голос Намога, командующего почетным караулом, и солдаты, выполняя приказ, вытянулись в струнку. В движении не было парадной четкости, люди явно нервничали.

— Мне нужен доступ к чертежам вашего улья, — на ходу бросил Морвокс, не обращая никакого внимания на иостарцев. — Когда началось вторжение?

— 8.2 стандартных терранских месяца назад, — ответил Раиф, успев на ходу неловко пожать плечами в знак извинения пред Намогом. Его заместитель выглядел раздраженнее обычного. — Под контролем врага сейчас пятьдесят пять процентов территории, исключительно в нижнем улье. К уровням, лежащим под основанием кузни, у нас доступа нет.

— Также необходим полный отчет по имеющимся ресурсам. Все солдаты в улье переходят под мое командование. Твое имя?

Только теперь он спросил. Как мило.

— Раиф Хамед, дженум…

— Остаешься со мной. Как только я получу затребованную информацию, начнем атаку. Твои люди к этому времени будут полностью готовы к выступлению, и я отдам приказы о дальнейших действиях.

— Отлично. Парни в полной боевой го…

— Проследи, чтобы они оставались в ней.

В конце коридора, за парой раздвижных дверей, их ждал командный пункт, восьмиугольное помещение, стены которого скрывались под многочисленными пиктами. Сервиторы, отмеченные знаком черепа-и-шестеренки Механикус, обихаживали стоящие на полу грузные модули когитаторов. Дрожали в воздухе проекционные колонны гололитов, демонстрирующие различные срезы уровней улья Горгон.

Морвокс встал, как вкопанный. Он не сказал ни слова вслух, но воины его отделения немедленно рассыпались по командному пункту и принялись поглощать информацию с пиктов. Один из Железных Рук, отодвинув сервитора, выпустил инфокоготь из какого-то углубления в своей латной перчатке и подключился к когитатору. Хамед ничего не слышал, но подозревал, что космодесантники активно переговариваются по закрытым каналам.

— Жди снаружи, — приказал Морвокс.

Раиф на миг опешил. С тех пор, как раскрылись двери причального шлюза, прошло всего несколько минут, всё происходило слишком быстро, а он ждал, что… Впрочем, Хамед сам не знал, чего он ожидал.

— Исполняю, господин, — поклонился он в ответ.

Дженумарий иостарцев вышел из командного пункта, и противовзрывные двери сдвинулись за его спиной. Намог ждал снаружи.

— Ну? — спросил заместитель Раифа. В своей парадной броне Орфен Намог выглядел довольно нелепо, впрочем, и сам он удобно чувствовал себя лишь на передовой, лежа в грязи и упираясь плечом в приклад лазгана.

— Мы просили о помощи, — просто сказал Хамед. Он вдруг почувствовал, как сильно устал после двадцати часов без сна. — Вот, получили её. Собирай ребят, всё начинается по-новой, только командуем теперь не мы.

Прошло больше времени, чем ожидал Раиф. Железные Руки не появлялись из командного пункта дольше семи часов, и Хамед успел немного поспать, просмотреть тактические отчеты о ходе операции сдерживания и, вместе с Намогом, подкрепиться сушеным мультимясом, запивая его тареком.

— Нам придется с ними работать, Орфен, — утвердительно произнес Раиф, разгрызая хрящик.

— Не-а, — безразлично ответил тот. — Не будем мы с ними «работать». Они покажут на очко в сортире — ты прыгнешь в дерьмо. Вот как всё теперь пойдет.

— Пусть так. Но ты все равно следи за языком, я не хочу, чтобы твое отношение влияло на солдат.

Намог заржал и отхлебнул ещё тарека. Между его крупных желтых зубов торчали застрявшие кусочки мяса.

— Не бойся, парни и так уже все с полными штанами ходят. А я ведь им ещё ничего не рассказывал.

Бусина на стоячем воротнике Хамеда моргнула красным, и он вдруг ощутил неприятное шевеление в животе.

— И чего же мы все так боимся? — пробормотал он, вставая и забирая шлем с лавки.

Намог вытер губы и вслед за командиром направился к выходу.

— Слышал о Контквале? — спросил он. — Знаешь, что они там устроили?

Хамед оправил складки на форме и надел шлем, на ходу проверяя герметичность соединений.

— Не стоит верить всему, что пишут, Орфен. В инфосетях полно разного вранья.

— Каждый третий. Вот сколько народу они положили. «Карательные меры», говорят. А те несчастные ублюдки ведь были на нашей стороне.

Открыв противовзрывные двери, ведущие из офицерских казарм, Хамед вышел в вестибюль командного пункта. Плечи расправлены, взгляд вперед. Мелочи всегда имеют значение.

— Как я и говорил. Полно разного вранья.

Они вошли в командный пункт. Железный отец Наим Морвокс ждал внутри, все такой же огромный и готовый едко съязвить.

— Мы получили всё, что требовалось, — сообщил он. — Начинаем.

Быстрым шагом из Эксцельсиона, в длинные бункеры Секурума, увешанные неяркими осветительными полосами. Администратум позабавил физиономиями схолиастов, перепугано смотревших, как черные гиганты маршируют через их лекс-палаты. Вниз под своды Кордекса, где несколько священников попытались благословить космодесантников, но те просто отодвинули их от себя, как и всех остальных.

И затем, снова в грязи, по липкому полу, набирая горячий воздух в легкие, и вентиляция хрипела, будто торчок под фенексодролом. Солдаты ждали их на станции Лирис, выстроившись рядами по сто. Они смотрелись весьма достойно в полных комплектах серой полевой формы и надетой поверх неё штурмовой броне. Под ногами почти не было заметно пятен крови, видимо, кто-то перед их появлением усердно оттирал полы.

— Вы будете произносить речь? — спросил Хамед, сам не зная, пойдет ли это на пользу боевому духу иостарцев.

— Нет, — ответил Морвокс, по-прежнему шагая вперед.

Он никогда не останавливался. Он просто-напросто продолжал идти.

…Вот тогда-то ты и понимаешь, что был прав в первый раз. Это машина, жуткая машина из ночного кошмара.

Неумолимость их движений сильнее всего нервировала Раифа. Да, Железные Руки выглядели почти неуязвимыми, и даже шум доспехов словно нес какую-то угрозу. Но вот это ощущение непримиримости, ощущение, что они просто будут продолжать идти, пробирало до печенок.

У любого смертного, даже у такого невероятного упрямца, как Намог, есть предел, после которого он сдастся. Но Железные Руки не остановятся. Никогда.

— Как должны выдвигаться иостарцы?

— Все приказы уже в тактической сети. Пока пусть просто не отстают.

И снова вниз, мимо станционных укреплений, по тоннелям техобслуживания к скоплениям жилых модулей в сердцевине улья. Слабая освещенность превращается в проблему. Шахты здесь явно более узкие и дольше не видавшие ремонтников. Витки кабелей свисают с потолка, влага собирается лужицами в темных углах, неисправные светильники моргают за железными сетками.

Они подбирались все ближе к цели. В улье Горгон, чтобы спуститься на полкилометра вниз, нужно было пройти намного более длинный путь под землей. Целые горы скалобетона теперь отделяли от Раифа ближайший клочок неба, вентиляционные системы выкашливали сырой, смердящий выгребной ямой воздух. Основные энергосистемы пострадали или были полностью уничтожены в начале беспорядков, а мощностей полевых генераторов явно не хватало для полноценной замены.

Хамед включил усилители освещенности в шлеме, и то же самое сделали двадцать солдат из его передового отряда. Они следовали буквально по пятам Железных Рук, ни на миг не сбившихся с ритма.

— Узел 4R, — объявил Морвокс, приближаясь к массивному, укрепленному гермозатвору в конце коридора. Сейчас ворота были закрыты, и по бокам занимали позиции отряды часовых-серорубашечников, явно напряженных и с лазганами наизготовку.

— Мы очистим его. Вы закрепитесь на отвоеванных позициях. Твои солдаты готовы?

Раиф откровенно запыхался по пути вниз. Бросив быстрый взгляд за спину, на заполненный иостарцами коридор, он убедился, что боеготовность передового отряда не вызывает вопросов, но за ними, растянувшись по длинному, слабо освещенному тоннелю, подтягивались остальные взводы. Хамед видел, что некоторые солдаты на ходу вставляют в лазганы батареи питания или герметично застегивают шлемы. Что ж, их тоже будем считать готовыми.

— Ждут вашей команды, — кивнул он Морвоксу.

— Нам не нужна огневая поддержка. Вы не должны активно участвовать в наступлении. Закрепляйтесь на зачищенной нами территории. После того, как мы закончим, вы получите новые приказы.

Затем сержант произнес что-то по закрытому каналу, и космодесантники достали оружие. Четверо из них, включая Морвокса, теперь держали в руках большие, угловатые пистолеты с кургузыми стволами. Внизу, перед рукоятью, торчали короткие и толстые магазины. В целом создавалось впечатление, что Железные Руки идут в бой с небольшими гранатометами, а не обычным огнестрельным оружием.

Пятый космодесантник поднял нечто действительно громадное, орудие, место которому было в артиллерии, с магазином не меньше человеческого туловища. Даже он мог держать его только двумя руками, одна из которых охватила отдельную рукоять над стволом. Нечто вроде твердой патронной ленты, составленной из сцепленных друг с другом кассет, уходило за спину воина.

И это ещё не все, у них ведь имелись и клинки. Некоторые походили на короткие колющие мечи, которыми сражались в ближнем бою люди Хамеда, только вдвое больше. Прочие же были совершенно иными. Двое гигантов взяли в свободные руки заводские ленточные пилы, принявшие форму гигантских палашей.

Это оружие казалось просто смехотворным. Чрезмерно большое, предназначенное для убийств в промышленном масштабе, выдуманное каким-то обезумевшим машиновидцем и отданное в руки сверхлюдям. Саиф прикинул, что едва сможет поднять один из «пистолетов», но космодесантники держали их с легкостью, одной рукой.

В горле у дженумария пересохло. Несмотря ни на что, он не забывал о кошмаре, ждущем на той стороне барьера.

— Открыть гермозатвор, — скомандовал он по воксу.

И вот, со скрежетом металла, надрывными стонами древних и болезненных механизмов, медленно раскрылись врата, ведущие в прихожую ада.

II

Землеход. Длинный для своего типа, протянувшийся на километр от раскидистых гроздей сенсориумов на голове до мусородробилок на заду. Массивный, чуть раскачивающийся, увенчанный короной пыльного смога, медленно сползающего по боковой броне. Тусклые желтые огоньки, почти незаметные в яростной буре, усеивали её потрепанные пластины.

Ветер пытался пошатнуть, свалить его, но гигантские суспензорные катушки, установленные в подвеске, сглаживали каждое движение многотысячетонного тела, скрывавшего в себе движущие механизмы, обрабатывающие конвейеры, кузницы, жилища экипажа и оружейные.

Двигатели выли все время, неустанно и неусыпно. Они никогда не останавливались.

Землеход двигался с хорошей, по медузанским меркам, скоростью, равной 0.3 километра в час. Полы дрожали, отзываясь шуму приводов, с воздухозаборников сыпалась черная пыль.

Снаружи ревел ураган, могучий и грязно-черный. Чьи-то голоса подвывали ветрам.

На Медузе всегда ревели ураганы, могучие и грязно-черные. На Медузе чьи-то голоса всегда подвывали ветрам.

Перед землеходом простерлась равнина, покрытая паутиной глубоких трещин и заостренными временем валунами. Алые молнии били из облаков смога, нависших над далеким горизонтом.

Хаак Рейн, откинувшись на решетчатую спинку железного кресла, потер глаза. Металл правого оптического имплантата неприятно ощущался кожей.

Рейна окружали пикт-экраны, плотно развешанные по всему сенсориуму, тесному наблюдательному пункту, установленному прямо на переднем левом углу ведущего гусеничного модуля. Изображения с них моргали оранжевым и представляли собой наборы тускло горящих рун, суммирующих информацию, поступающую с органов чувств «Мордехая», семи тысяч авгуров узконаправленного обзора. Имплантат помогал Рейну разобраться в их непрестанном мельтешении.

А ещё от него болела голова. Круглые сутки имплантат изводил Хаака своим неизменным жаром. Проклятая штуковина сидела в черепе, будто капля расплавленного металла, но Рейн не роптал. Ему в голову не приходило жаловаться, так же, как и когда его подключили к железному креслу, или когда ноги от недостатка движения превратились в высохшие тростинки, или когда он понял, что не может спать без двойной дозы успокоительных и специальных цифлексных упражнений.

Весьма немногие жители Медузы видели смысл в жалобах. Такое уж это было место.

Что-то мелькнуло на одном из пикт-экранов. Рейн уставился на него мутным взглядом, увеличил разрешение и соответственно сменил настройки имплантата.

— Трон, — присвистнул он, повышая приоритет сигнала. — Траак, ты тоже это видишь?

За тысячу метров от него, на дальней стороне ведущего модуля «Мордехая», с треском проснулся комлинк.

— Ага, — голос Траака казался вялым, словно он только что пытался подремать. — Хочется верить, мы с тобой не ошибаемся. Спускаем краулер?

— Да, приступаю.

Своей правой рукой, той, что ещё могла двигаться, Рейн ввел возможные варианты курса. Левая, та, что оканчивалась пучком стальных кабелей, подергивалась, пока шла установка нейросоединения с Душой «Мордехая». На слияние ушло несколько секунд. Затем из инфосети пришло подтверждение, и откуда-то снизу донесся отдаленный скрежет металла о металл, вслед за которым что-то затряслось, и, наконец, прозвучал гулкий удар. Рейн переключился на другой пикт-экран, отображающий причальный борт гусеничного модуля.

У самого его основания, между двумя кожухами траков, Хаак увидел открытый люк с выдвинутой из него пологой рампой, оставлявшей борозды на почве под землеходом.

Четырехгусеничный краулер скатился по спуску, и его грубый, угловатый корпус покачнулся в момент соприкосновения с равниной. Из выхлопных колонн толчками повалили клубы сажи, и транспорт направился по заданному курсу, подергиваясь на неровном грунте.

Рейн переключился на поток данных с краулера, и на экране несколько секунд дрожали статические помехи, сменившиеся нормальным изображением. Он увидел, как из ослепляющих вихрей пыльной бури выступают очертания человека, все ещё держащегося на ногах, но прихрамывающего и клонящегося под порывами ветра. Его изодранную одежду покрывала черная пыль равнин, делая незнакомца похожим на кусок обугленного мяса.

Достигнув заданной точки, краулер остановился. Пошатываясь, человек добрался до транспорта и забрался внутрь, после чего краулер развернулся и направился обратно к рампе. Вновь сменив пикт-поток, Рейн получил обзор с внутренней камеры и увидел, как человек тяжело оседает в углу грузового отсека.

— Жизненные показатели, — приказал Хаак.

Несколько индикаторов возникли на соседнем экране, сообщая, что парень держится на границе жизни и смерти.

Крепкий ублюдок. Если вовремя окажется в руках медиков, то, возможно, выживет. Рейн отправил сообщение в инфосеть и услышал щелчок, подтверждающий его регистрацию Душой.

— Метки нашел? — спросил Траак, явно подключенный к тому же пикт-потоку.

— Ещё нет, — ответил Рейн, увеличивая изображение измазанного в грязи лица и пристально рассматривая его. Что бы этот парень ни делал на равнинах, он определенно чуть не погиб там. Половину его буревой брони просто сорвало с тела. — Ясно только, что типчик не из наших.

— Можешь пробить по иденту?

— Да, если ты успокоишься и дашь мне пару минут.

Краулер вернулся на борт, и Рейн, подав запрос, получил разрешение на глубокое сканирование. Авгуры перенастроились, и по телу незнакомца широким взмахом пробежала красная полоса лазера. Как только сканирующий луч коснулся височного штифта, в инфосеть загрузился пакет новых данных, внимательно изученных Хааком.

— Есть что-нибудь? — Траак уже начинал действовать на нервы.

— Ничего особо волнующего, — ответил Рейн, подготавливая данные для пересылки медикам, втягивая рампу и закрывая люк. — Парень из клана Грамен. Да уж, далеко забрался от дома, одному Манусу ведомо, что он делал на этой равнине.

— А имя?

— Морвокс. Мне ни о чем не говорит, а тебе? Наим Кадаан Морвокс.

Другой землеход. Меньше «Мордехая», но повыше и лучше бронированный. Никаких меток клана не было на его корпусе и черных бортах, ни один огонек не светил с панциря, и ни один рудозаборный пандус не входил в почти отвесные бока.

Землеход полз по бесплодной равнине, и ураган бессильно пытался сотрясти его. Он даже не покачивался. Глубоко внутри, среди гробниц из металла и скалобетона, среди могучих механизмов, располагалось идеально квадратное, погруженное в полумрак помещение с полом из черного камня. По стенам вились почти органические переплетения трубопроводов, а с железного потолочного свода свисали тусклые лампы.

В центре стоял на коленях обнаженный человек, покрытый блестящими каплями пота, склонив голову в знак покорности. Его окружали высокие и широкоплечие фигуры, облаченные в длинные, свободные одеяния. Их лица скрывались за металлическими масками.

Дрожь двигателей передавалась стенам.

Один из безликих выступил вперед и долго смотрел снизу вверх на коленопреклоненного человека, не нарушая молчания. Когда же он, наконец, заговорил, то голос показался совсем не подходящим столь могучему телу. Звучал он тонко и бесстрастно, словно пропущенный через множество аудиофильтров.

— Среди всех кандидатов из Грамена, ты один выдержал испытание равнинами. Какой урок следует из этого извлечь?

Стоявший на коленях не ответил и даже не пошевелился.

— Какой же?

— Я не знаю, господин.

— Никакой. Ты не избранный. Ты не особенный. Бывают годы, когда не возвращается никто. Бывает, возвращаются многие.

Человек у ног великана не поднимал голову, и его мышцы трепетали, стараясь сохранять неподвижность тела. Он был отлично сложен по меркам Медузы, высокий, худощавый, но мускулистый. Шрамы испещряли его плоть, на которой виднелось и несколько свежих ран.

— Ты можешь преуспеть и в последующих испытаниях. Ты можешь погибнуть в них. Не нужно искать в этом знаков судьбы или видеть предназначение. Есть лишь то, что продолжает работать, и то, что отказывает.

— Да, господин.

Безликий гигант извлек долгий стальной клинок, явно не предназначенный для сражений, слишком хрупкий, слишком незапятнанный. Он походил на инструмент хирурга, который кто-то решил использовать для торжественных церемоний.

— Ты поймешь это. Ты осознаешь, что путь твоей жизни не уникален, и поймешь, что твое существование обретает смысл, лишь становясь частью чего-то большего. Ты — модуль системы. Ты — винтик механизма.

Коленопреклоненный человек вытянул перед собой левую руку, сжав пальцы в кулак. Он по-прежнему не поднимал голову.

— Со временем ты поймешь, что эти слова истинны. Ты пожелаешь избавиться от всего, что будет напоминать тебе о прошлом. Ты забудешь, что был единственным выжившим в испытании. Даже оно само сотрется из памяти. Ты будешь помнить лишь путь восхождения. Ты станешь его воплощением.

Гигант встал на колени перед израненным человеком и приложил к его вытянутой руке клинок, точно между запястьем и локтем. Режущий край коснулся покрытой испариной кожи.

— Вот первый знак на этом пути. Хочешь ли ты продолжать?

Вопрос показался неуместным. Путь уже начался, и выбора не осталось. Быть может, то звучало забытое эхо старых времен, когда в обряде почему-то уделялось больше внимания личной готовности к изменениям.

— Я хочу этого, — прозвучал ответ.

Лезвие глубоко вонзилось в кожу и скользнуло вправо, оставляя глубокий и аккуратный разрез. Когда клинок покинул плоть, обнаженный кандидат почти неслышно втянул воздух, сражаясь с болью. Густая, горячая кровь текла из пореза.

Пока что он оставался смертным. Его самоконтроль ещё не был идеальным.

Великан поднялся, дал крови стечь с клинка и отступил в сторону.

— Это лишь отметка, там, где однажды будет сделан настоящий разрез, — сказал он, убирая стальное лезвие. — Встань, кандидат Морвокс. Ты уже не тот, что прежде. Теперь тебе суждено стать боевым братом Железных Рук, воином клана Раукаан — или никем.

III

Гермозатвор раздвинулся, открывая лежащий за ними просторный, уходящий вдаль коридор. Окутывавшая его тьма была почти абсолютной, за исключением нескольких факелов оранжевого пламени, отмечающих места повреждений газового трубопровода. Пол скрывался под пересекающимися ответвлениями неизвестных механизмов, а побитый ржавчиной потолок держался на массивных колоннах из черного железа.

Из теней, словно подчиняясь какой-то беззвучной команде, появились целые десятки их, раздутые и что-то бормочущие. Некоторые волокли по полу растянутые желудки, оставляя за собой блестящие полосы гноя. Другие напоминали бесформенные мешки дубленой кожи, набитые изломанными костями. Тела третьих срослись воедино, создавая омерзительные комья плоти, многорукие, многоногие, истекающие ихором, влачащие за собой связки лоснящихся кишок. У многих виднелись когти, острые костяные наросты, странные шипы, торчащие из спин и тусклые черные зубы.

Лишь глаза объединяли этих чудовищ. Они сияли во тьме желто-зелеными звездами, лишенные зрачков, словно пустые экраны, изливающие потоки жуткого колдовского света. Как только ворота открылись полностью, эти глаза сузились в щелки, а испещренные неуклюжими швами лица с отвисшими клыкастыми челюстями скривились в ненавидящем веселье.

Они всегда сбегались к местам сражений, словно пауки к попавшим в их сети мошкам. Они жаждали драки. В их извращенном существовании не было жажды большей, чем стремление убивать.

Хамед, остававшийся пока что в относительной безопасности тоннеля, смотрел на них с привычным мерзким ощущением в животе. Он сражался с этими чудовищами много месяцев. Каждую неделю ему приходилось отступать ещё на шаг. Каждую неделю несколько десятков его солдат не возвращались в точки сбора.

И Раиф всегда знал, что в следующем бою, среди волочащейся к укреплениям орды, появятся новые чудовища в обрывках серой формы, монстры, чьи изуродованные лица ему доведется узнать.

Он сжал рукоять своего пистолета вспотевшей ладонью, не двигаясь с места, готовясь войти во тьму, как только услышит приказ.

Но Железные Руки уже выступили вперед.

Их продвижение не было быстрым. Хамед слышал, что ангелы Императора могут сражаться подобно демонам, вихрем проносясь среди врагов, рубя, стреляя, разрывая их на части. Не в этот раз. Железные Руки спокойно пошли вперед, перестроились в линию перед воротами в темный коридор и открыли огонь из своего громоздкого оружия, стреляя длинными, идеально нацеленными очередями.

Хамеду оставалось просто смотреть. И, с каждым их шагом, он все сильнее верил услышанным когда-то легендам. Впервые за эти месяцы, в Раифе проснулась вера в то, что улей будет спасен, и тогда же он понял, что почти разучился надеяться.

Оружие гигантов стреляло не лазерными лучами и не сплошными боеприпасами, Хамед понял это после первых же залпов. Железные Руки использовали разрывные заряды, настроенные на детонацию после соударения. Стоял неимоверный грохот, космодесантники вели непрерывный огонь, превращая ходячих мертвецов в склизкие, сочащиеся гноем куски плоти. Выстрелы освещали коридор подобно вспышкам молнии, выхватывая из мрака застывшие, как на пиктах, уродливые рыла мутантов.

То тяжелое орудие, что один из гигантов нес двумя руками, гремело оглушительнее всего, что Хамед слышал в своей жизни. Сам воин, заняв позицию точно в центре построения, спокойно водил стволом из стороны в сторону, словно скашивая врагов прикрепленной к нему невидимой косой.

Чудовищ не просто убивали. Их искореняли, разрывали в клочья, раздирали на лохмотья кожи, присыпанные порошком костей. Горький опыт научил Хамеда, что не каждая рана уложит мутанта, требовалось точно попасть в голову или, по крайней мере, изрешетить туловище. Гигантов не волновали подобные тонкости. Они шли по коридору, размеренно продолжая стрельбу, оставаясь в центре разрушительного вихря огня и не позволяя ни единому мутанту избегнуть их молчаливого, устрашающе прекрасного возмездия.

И вдруг всё закончилось. Утих сокрушительный грохот залпов, и пространство за гермозатвором вновь накрыла тьма, но Железные Руки по-прежнему не меняли стойку, держа оружие наготове. Они продвинулись до середины коридора, и все чудовища в нем были мертвы.

Хамед, ошеломленный увиденным, несколько секунд стоял без движения, прислушиваясь к звону в ушах. Опомнившись и выругав себя, он вспомнил о полученных приказах.

— Следуйте за ними, — бросил он по воксу своим людям. — И делайте вид, что вы профессионалы.

Раиф переступил порог, осторожно водя стволом лазгана по сторонам, но сразу же чуть не поскользнулся. Посмотрев вниз, дженумарий понял, что пол покрыт толстым ковром булькающей, шевелящейся слизи. Часть месива под ногами была окровавленной плотью, часть казалась канализационными отходами. Рядом с сапогом Хамеда проплыло раздутое, отливающее желтизной глазное яблоко, направляясь к пенящемуся отверстию сливной трубы.

Железные Руки превратили мутантов в суп. Суп-пюре из плоти.

Сами космодесантники сейчас спокойно перезаряжались. Один из них достал что-то вроде портативного сенсора и постучал по нему бронированным пальцем.

— Раиф Хамед, эта зона очищена, — заговорил Морвокс, по голосу которого нельзя было понять, что он минуту назад уничтожил сотню чудовищ. — Мы продвинемся к узлам 34, 45 и 47, после чего оценим изменения обстановки. Очистите этот коридор огнем и закрепитесь в нем. Шаблоны развертывания Гвардии выгружены в тактическую сеть.

— Будет исполнено, господин, — ответил Хамед, голос которого показался тихим после грохота боя. Впрочем, Железные Руки все равно не ждали подтверждений, они уже шагали вперед, направляясь глубже во мрак нижнего улья. Навстречу им доносился нарастающий шум воплей и скрежета.

Голос Намога затрещал в воксе.

— Нужна подмога, джен? — обеспокоенно спросил он? — У нас куча помех прямо на вашей позиции.

— Нет, — ответил Хамед, слыша в собственном голосе отстраненность и чуть ли не беззаботность. — Нет, оставайся на позиции, у нас все в порядке. Трон, у нас на самом деле все в порядке.

Дальше было тяжелее. Нижние уровни долгие годы были прибежищем заразы и разложения, а мутанты не теряли времени даром, превращая их в настоящий инфекционный рай.

Стены казались живыми из-за стекающей по ним слизи, жирные блестящие наросты свисали из вентиляционных каналов, жуткие пародии на людей брели из глубин. Неважно, сколько их уже уничтожили, новые продолжали идти, широко разевая челюсти со сточенными зубами. Они кричали, словно по-детски передразнивая чужие голоса, растягивая изменившиеся голосовые связки далеко за пределы разумного. На глазах Хамеда один длинношеий мутант захлебнулся собственным криком, мокрота и сгустки слизи забили ему глотку. Морвокс выстрелил, и голова существа взорвалась липкими, разлетевшимися во все стороны ошметками, гарантируя, что пронзительный вопль не зазвучит вновь.

Внешний вид тоннелей менялся по мере погружения отряда в подулье. Потолки опускались, стены становились ближе друг к другу. Жидких испражнений на полу в лучшем случае было по лодыжку, в худшем — по колено. Надежное освещение отсутствовало, только шарящие вокруг лучи с нашлемных люмен-ламп, что выхватывали фрагменты общей жуткой картины.

Каждый мутант, атакующий их, когда-то был человеком, обитателем города-улья. Каждое обезображенное лицо когда-то могло исказиться от горя или растянуться в улыбке. Техники, операторы механизмов, арбитраторы, священники — никого не миновала эта судьба.

Никто не мог точно определить, когда всё началось. Первые знаки грядущего казались не очень значительными. Станции медике жаловались на возросшую нагрузку, из схол поступали сообщения о вспышках инфекций, на нижних уровнях происходили перебои с энергией, в отдаленных, слабо охраняемых районах, простирающихся до рудных равнин, вскипали беспорядки.

Власти не медлили с ответными действиями, Тральмо славилась своей предприимчивостью и никогда не пускала всё на самотек. Вводились карантины и комендантские часы, грузы антибиотиков доставлялись в зоны заражения, устанавливались блокады контролируемых бандами районов.

К тому времени, когда 1324-й Иостарский полк Имперской Гвардии, известный также как «серорубашечники», был направлен для восстановления порядка, все уже пошло наперекосяк. Проблема со здравоохранением превратилась в схватку за выживание, и на долгие месяцы Горгон застыл в шатком равновесии.

Им не удавалось добраться до «дна» происходящего, во всех смыслах. Возбудитель, скорее всего, скрывался в темнейших глубинах подулья, давным-давно охваченных заразой. Одному Святому Императору было известно, что обитало там, насыщая желчью и живительной силой изуродованные тела жертв инфекции.

Домыслы не интересовали Железных Рук. Они продолжали двигаться, пробиваясь сквозь колонны оборванных мутантов, словно клинок через ржавую броню, раздирая, сжигая, разрубая и разрывая. Они никогда не ускоряли шаг и не сбавляли его. Метр за метром, тоннель за тоннелем, они возвращали потерянные районы, действуя подобно немым големам из мифов.

За космодесантниками следовали смертные солдаты, воодушевленные их примером. Изможденные иостарцы вдруг нашли в себе силы сражаться на территории врага, выстрелы из лазганов стали чаще попадать в цель, опорные пункты мутантов один за другим переходили в руки наступавших людей. Пятерых Железных Рук хватило, чтобы солдаты 1324-го Иостарского с Хелажа-5 воспряли духом и обнаружили, что они крепче, чем считали сами, поддавшись отчаянию.

Они спускались с уровня на уровень, дисциплинированно и воодушевленно искореняя погань в соединительных коридорах, устремляясь к лежащим во мраке тоннелям. В арьергарде шли огнеметчики, и едкая слизь, вскипая, испарялась, а металлические стены чернели под очищающим огнем, и непотребные символы исчезали с них. Солдаты восстанавливали энергосистемы, принося свет Империума в отвоеванные его владения.

И впереди продолжали идти Железные Руки, праведные ангелы смерти Императора.

Сейчас, когда они уничтожали врагов в поистине промышленных количествах, подобное имя подходило им как никогда.

Глаза появлялись из тьмы, словно всплывая из ледяных глубин. Мутанты, собравшись в стаю, все разом атаковали захватчиков, завывая и рыча в приступах безумной ненависти. Вблизи становились различимы их конечности, скрепленные скобами, простроченные швами, прихваченные проходящими через омертвелую кожу железными булавками, головки которых напоминали присосавшихся паразитов.

Стряхнув с плеч усталость, Хамед вновь поднял лазган. Плавно двинувшись вперед, стараясь копировать экономные движения Железных Рук, он поймал в прицел ведущего мутанта. Сухо протрещал лазерный выстрел, и череп твари, пробитый между светящихся глаз, разлетелся на две половинки.

Минус ещё один.

И Раиф снова двинулся вперед, подбадривая свой взвод, не давая парням отставать. Он обводил тоннель стволом лазгана, сверху донизу, выискивая мутантов, притаившихся на потолке или готовых выскочить из канализационных стоков.

Они спустились очень глубоко. Горячий воздух удушливо вонял, не было никакого освещения, кроме дерганых лучей со шлемов, так что все солдаты окончательно переключили визоры на инфразрение. Помещение, в которое зашел отряд, ничем не отличалось от сотни очищенных прежде, такое же тесное, отталкивающее, заполненное ползучими массами гнойного ужаса.

Все это не имело значения, Хамед уже понемногу забывал, что в его жизни существовало что-то кроме тоннелей, наводненных мутантами. Очередная стая нежити неслась на них, щелкая клыками и прыгая на четвереньках, стараясь поскорее наброситься на людей. Раиф с бесстрастной эффективностью, не торопясь и тщательно целясь, открыл по ним огонь. Он знал, что Железные Руки уничтожат основную массу врагов, иостарцам достанутся отбившиеся от стаи или притаившиеся в засаде мутанты.

Обернувшись, он увидел, как три костлявых твари выскакивают из укрытия, тряся раздутыми головами на худых шеях, и, хлюпая по парящим испражнениям, несутся к левофланговому космодесантнику в построении. Каждый из мутантов тащил какое-то тяжелое огнестрельное оружие, выплевывающее целые шквалы свинца.

Наведя лазган, Хамед выстрелил, но луч прошел чуть в стороне от бегущего первым мутанта. Дженумарий выругался, сморгнул пот из глаз и прицелился вновь, но все уже было кончено.

Нельзя было сказать, что воин Железных Рук двигался быстро. Он проделал все в той же сверхъестественно основательной манере, что и его братья. Сначала, подняв свой пистолет, прежде чем троица уродов приблизилась ещё на шаг, космодесантник всадил болт в шею ближнего к нему врага. Заряд пробил её насквозь, вырывая куски плоти, и голова мутанта повисла на растянутых сухожилиях, болт же взорвался в груди второго мутанта, разбросав осколки изуродованных ребер.

А потом гигант взмахнул мечом, этим безумным мечом с дикими воющими зубьями, разбрызгивая липкие ошметки убитых прежде тварей. Последний мутант попытался нырнуть под ним, подобраться достаточно близко для удара ржавым кинжалом в левой руке.

Космодесантник чуть изменил траекторию клинка, и цепной меч вгрызся в выставленное вперед плечо урода, раздирая гнилые мышцы. Хлынула кипящая, пенящаяся кровь, и какую-то долю секунды мутант ещё мог визжать, но мучительная боль от вибрирующих зубьев, врезающихся в костлявое тело, заткнула его. Как и все до него, монстр в мгновение ока оказался размолот в мерзкую похлебку из телесных жидкостей, заправленную частичками костного мозга.

Выдернув меч, воин Железных Рук позволил телу своей жертвы развалиться напополам. Потом он развернулся, невозмутимо, как всегда, и продолжил двигаться вперед. Он не сказал ни слова, никак не отреагировал. Ни спешки, ни суеты.

Машины из ночного кошмара.

Хамед рассмеялся. Он продолжал хохотать, шагая по топким испражнениям и водя стволом лазгана по сторонам в поиске новых целей. Дженумарий смеялся, не веря своим глазам, пораженный тем, что в мире существовали столь превосходные убийцы. Он смеялся от страха, смешанного с облегчением от осознания того, что они на его стороне. Последний раз Раиф веселился шесть месяцев назад, и его пересохшая глотка отвыкла от подобных звуков.

— Не отставать, щенки! — рявкнул Хамед в вокс-канал.

Раиф больше не боялся, в его теле бурлил адреналин, ему начинало нравиться в прогнивших тоннелях.

И это было ошибкой.

Он оказался в равной мере быстрым и сильным, покрытым бледно-коричневой шкурой, с четырьмя могучими руками, возможно, пересаженными каким-то сумасшедшим хирургом. Грузы, прибитые к раздутому подбородку, уродливо растягивали его лицо, и мокнущие раны испещряли разорванные щеки. Дополняли образ гроздья глаз, сияющие все тем же колдовским светом.

Мутант несся по ковру испражнений, издавая собачий вой и сжимая в каждой из рук резцы, смазанные какой-то блестящей, угрожающе заразной жидкостью. За спиной создания развевалась грива длинных, прямых волос, с окровавленных челюстей свисали нити синюшной слюны. Резко свернув, оно пробило себе дорогу через толпу изуродованных сородичей, раскидывая их, сбивая и топча ногами. Лужи крови и слизи отмечали путь грозного монстра.

Впервые космодесантники упустили главную цель, оказавшись связанными боем с целой ордой бушующих, визжащих от ярости тварей. Оружие в их бронированных кулаках не умолкало ни на секунду, выплевывая потоки реактивных зарядов, врезающихся в наступающую стену богохульной плоти.

Хамед увидел, что мутант несется к ним, и смех застрял в его глотке. Один из солдат выстрелил, и лазерный луч нашел свою цель, но не остановил монстра. Тот прыгнул, метя в центр группы столпившихся посреди тоннеля иостарцев, размахивая руками и испуская придушенный вопль наслаждения, смешанного с яростью.

Наводя прицел, Хамед резко повернулся, и его опорная нога заскользила в грязи. Дженумарий рухнул на спину, но тут же поднялся, опираясь на свободную руку, и увидел, как мутант убивает троих его людей. Он выгрызал своим жертвам горло, прокусывая броню над шеей, и отбрасывал в сторону обмякшие тела. Лазерные лучи врезались в монстра, отрывая клочья дубленой шкуры, но это не особо беспокоило его. Он неистовствовал среди иостарцев, разбрасывая выживших в стороны и не обращая внимания на их огонь. Затем, вдруг обернувшись, мутант заметил Хамеда.

И улыбнулся.

Монстр бросился на дженумария, раскинув все четыре руки. Хамед выстрелил, попав ему в грудь, и начал отчаянно отползать по грязи, пытаясь увеличить расстояние до врага. Тот пошатнулся, когда лазерный луч угодил в него, но мгновенно пришел в себя, и, наклонившись, схватил Раифа за сапог. Хамеду показалось, что его лодыжку зажали тисками, и он бешено задергал ногой, пытаясь освободиться.

Бесполезно. Мутант грубо дернул его к себе, поднимая резцы для удара, способного легко распороть живот. Пенящаяся слизь, волны которой поднял бьющийся на полу Хамед, залила его собственный визор и оставила на нем коричневую пленку.

Практически ослепнув, Раиф выстрелил наугад и услышал, как лазерный луч, пройдя мимо цели, врезается в потолок. Миг спустя мутант выбил лазган из его руки. Хамед сжался, ожидая удара отравленных лезвий, зная, что они войдут глубоко и выпустят ему кишки.

А потом что-то огромное взорвалось у него над головой, и слизь вновь пошла кругами. Тиски на лодыжке разжались, и Хамед, вскочив на ноги, протер визор от грязи.

Безжизненное тело мутанта лежало у металлической стены бесформенной грудой плоти, истекая черной кровью. Перед Раифом, перекрыв почти весь обзор, угрожающе возвышался воин Железных Рук, огромный, черный и неудержимый.

— Ты можешь сражаться? — спросил космодесантник, скрытый за личиной шлема.

Это был не Морвокс. Тон воина казался не таким металлическим, не таким отфильтрованным. Он звучал почти по-человечески, хотя был гораздо более низким и пугающим, чем любой голос, слышанный Хамедом прежде.

— Да, — отозвался он, приводя себя в порядок и наклоняясь за лазганом. — Да, могу.

— Так сражайся, — произнес гигант, отворачиваясь и направляясь обратно к отделению. В коридоре по-прежнему гремели звуки боя, новые иостарцы вставали на место сраженных мутантом товарищей, но орда раздутых кошмаров не собиралась отступать. Какофония взрывов болтерных зарядов, воплей и завываний мутантов по-прежнему не стихала.

С бешено стучащим сердцем Хамед смотрел в спину уходящему воину. Ему пришлось сжать руки в кулаки, чтобы унять дрожь.

Так сражайся.

Он повертел в руках лазган, проверяя, не попала ли слизь внутрь. Привычные действия помогли немного успокоиться.

— Хорошо, — пробормотал Раиф, все ещё не до конца придя в себя. Наконец, собравшись, он вновь начал осматриваться в поисках целей. — Будем сражаться.

Шум атаки мутантов затих. Железные Руки вновь зашагали вперед, направляясь к длинной спусковой шахте. Как и прежде, они двигались с неизменной скоростью, никогда не ускоряясь и не замедляясь.

Подобные марш-броски были не для смертных солдат, нуждавшихся в периодах отдыха, пополнении припасов и внимании медиков. После долгих часов, проведенных в тоннелях, в почти непрерывных стычках с мутантами, настало время передохнуть и для Хамеда.

Сигнал от Намога, вспыхнувший на внутреннем дисплее визора, сообщил, что заместитель Раифа уже неподалеку и готов сменить командира на передовой. Хамед повернулся к космодесантнику, спасшему его в тоннеле. Тот по-прежнему оставался ближайшим к иостарцу из всей пятерки, и почему-то казалось более естественным обращаться к нему, а не Морвоксу. К тому же, тот уже почти скрылся в лежащей впереди темноте.

— Мой заместитель будет руководить огневой поддержкой, начиная со следующего узла, — сообщил Хамед, в голосе которого чувствовалась невероятная усталость. Прилив адреналина от предыдущей схватки сходил на нет, окончательно опустошая его. — Передовой отряд нуждается в ротации.

Космодесантник обратил к Раифу лицевой щиток, покрытый кровью и желчью. Подобный вид не добавлял ему человечности. Возникла пауза, возможно, связанная с переговорами отделения Железных Рук по внутренней связи.

— Мы продолжим наступление, — ответил гигант. — Прикажи сменяющему подразделению следовать за нами, вниз от данной позиции.

Уже отворачиваясь, космодесантник вдруг остановился и внимательно посмотрел на Хамеда.

— Как долго ты не отдыхал?

— Пятнадцать часов, господин. Столько же, сколько и вы.

Воин медленно кивнул.

— Пятнадцать часов… — за этим последовал странный звук из вокс-решетки. Издай его человек, это был бы смешок, неясный и хриплый. Что он означал, исходя от одного из гигантов, Хамед даже не догадывался.

— Иногда мы забываем, откуда пришли, — почти задумчиво произнес космодесантник. — Ты хорошо сражался, человек. Передай остальным, что они тоже хорошо сражались.

Хамед на мгновение онемел, ошеломленный внезапной похвалой. Затем, неожиданно для себя вдохновившись непривычной откровенностью ангела смерти, он решил рискнуть и попытаться узнать о нем чуть больше.

— Будет исполнено, господин, но… от чьего имени передать эти слова?

И снова тот же самый звук. Раздражение? Удивление? Предостережение?

Но, прежде чем уйти и присоединиться к боевым братьям, воин Железных Рук ответил Раифу.

— Ралех. Ралех Гронд, клан Раукаан, Медуза. Назови им это имя.

— Он так и сказал?

Хамед кивнул в промежутке между глотками разбавленной стимами воды. Ему очень нравилось выражение лица Намога, нечто среднее между неверием, страхом и недовольством.

— Я в это не верю.

Раиф поставил фляжку рядом с собой. Он сидел на старом железном ящике, сгорбившись и опустив голову, чувствуя, как путаются мысли в предвкушении сна. Вокруг было полно солдат, измученные бойцы Хамеда уступали места на передовой свежим подразделениям под командой Намога.

— Он был почти… нормальным.

— Полная чушь.

— Говорю тебе, всё так и было.

Раиф смотрел, как выжившие солдаты его взвода бредут к переходным шахтам в заднем конце коридора. Броня каждого из них была покрыта коркой грязи и крови. Некоторые не могли идти сами и безвольно повисали на плечах товарищей. Скоро он последует за ними.

— Думаю, они меняются, — глубокомысленно произнес Хамед. — Их командир, Морвокс, зашел дальше остальных. Они что-то забывают.

Намог харкнул в жижу под ногами, и плевок неторопливо поплыл к сливной решетке.

— Ты, видать, ушибся здорово, джен, — покачал он головой. — Они совсем бесчувственные. Кинут нас в мясорубку и глазом не моргнут.

— Не уверен.

— Они не люди.

— Но когда-то были ими.

— Мы для них ничто. Расходники.

Посмотрев на своего заместителя, Хамед понял, что тот совершенно непоколебим в своем мнении, как, впрочем, и всегда. Уродливая физиономия Намога кривилась от отвращения, смешанного с гневом и страхом. Сложно было винить его за это, Железные Руки пугали всех, даже мутантов.

— Я не хочу верить в это, Орфен, — тихо ответил Раиф. — Они — сыновья Императора, как и мы. Мы сражаемся вместе.

— Чушь. У тебя бред начался.

— Но что их меняет? — спросил в пустоту Хамед, не обращая внимания на своего заместителя. Он вспомнил, как звучал голос Ралеха Гронда. — Почему они изменяются? Хотелось бы знать.

IV

Нож вошел в плоть его руки и двинулся дальше, оставляя за собой тонкую окровавленную полоску.

Морвокс следил за ним, испытывая почти неудержимое желание схватить ближайшего медицинского сервитора за сморщенное горло и размазать по стене апотекариона.

Предсказуемая реакция. Он подавил жажду крови, зная, что она была вызвана активностью гормонов, введенных ему во время превращения в космодесантника и усиливающих агрессивность в ответ на получаемые ранения.

Сервиторы продолжали операцию. Безразличные к треволнениям пациента, они двигались на танковых гусеницах вокруг металлического кресла, в котором сидел пристегнутый фиксирующими зажимами Морвокс. Сыпь сенсоров покрывала их лица, сверкающие изгибами стальных пластин, а полностью аугментические руки оканчивались десятками всевозможных хирургических инструментов. Между собой сервиторы общались на примитивной форме двоичного наречия, звучавшего тихой, пощелкивающей мелодией на фоне их жуткого занятия.

Они оттянули надрезанную кожу, обнажая мускулы, и лигатуры, наложенные ниже бицепса, напряглись. Вновь опустились ножи, вошедшие в мышечную ткань.

Морвокс продолжал наблюдать. Он не отвернулся, даже когда циркулярная пила с воем вгрызлась в кость, совсем недавно выросшую в новую, улучшенную форму. Её ампутация выглядела расточительством.

Они распилили кости, и рука упала в металлические клешни сервитора. Кровь, лившаяся из обрубка, стекала в стальную емкость и испускала пар, охлаждаясь там. Сервиторы накладывали швы на рассеченное предплечье, вновь соединяя мышцы и останавливая кровь. Завизжали хирургические сверла, и предаугментические крепления охватили торчащие обломки костей. Он по-прежнему смотрел.

Впереди оставалось ещё много часов операции. Ждали имплантации несущие стержни, что должны были укрепить плоть вверх до локтя. Поддерживающим стяжкам предстояло охватить вращающую мышцу, пробив кожу предплечья. Невральные реле, нерво-разъёмы и сухожильные кожухи шли предпоследними в очереди. И лишь затем наступал черед новой руки, символа его ордена, знака верности заветам примарха и идеалам Медузы.

Он не отводил глаз до конца. Эта процедура отмечала переход от смертного к сверхчеловеку, знаменовала начало дальнейшего пути. Она должна была сделать его сильнее. Морвокс знал это, ведь железный отец Арвен Раут открыл ему истину, и сомнениям не осталось места.

И, тем не менее, понимая, что все доводы верны, Наим всё ещё не верил им. Не верил, хотя стержни уже вошли в плоть, пронзая мышцы, что спасли его на пепельных равнинах.

Однажды, подобно железному отцу, забравшему его с «Мордехая» после испытаний, Морвокс не будет помнить ни о чем, кроме эстетического императива, желания изгнать плоть, мешающую машине. Однажды Морвокс, не терзаемый более сомнениями, станет рассказывать другим об учениях Мануса, веря в них обоими сердцами, не сожалея об утрате части себя.

Но не сейчас. Пока что, он все ещё чувствовал левую руку.

Многие испытания ждали его впереди. Долгие годы Морвокс провел неофитом, познавая методы Адептус Астартес, побывав на сотне миров, совершенно разных и при этом абсолютно одинаковых.

Сначала он видел их глазами скаута, обучаясь использовать преимущества улучшенного тела, не защищенного полным силовым доспехом. Наим наслаждался тем, насколько сильными и гибкими стали улучшенные мышцы, упивался прочностью новых сухожилий. Теперь он мог бежать часами подряд, не чувствуя усталости, или целыми днями поджидать цель, не нуждаясь в пище и воде. Живой идеал, наследник полубогов.

Беспокойство росло в нем медленно. Во время схватки с зеленокожими Морвокс заметил, как проворно действует его железная конечность, как элегантно она сгибается в сокрушительный кулак, как эффективно движется в ней клинок. После этого он всегда брал оружие ближнего боя только в левую руку, доверяя её способностям больше, чем врожденным возможностям правой.

После Валанской кампании Наим, наконец, стал полноценным воином клана Раукаан. Его скаутскую броню вернули в кузни и, впервые в жизни, Морвокс был помещен в благословленную оболочку силового доспеха. Он помнил холодные касания интерфейсных узлов, подключающихся к «черному панцирю», и то, как керамитовый покров мгновенно заработал в идеальной связке с его телом.

Морвокс помнил, как шлем в первый раз опустился на его лицо, запечатывая космодесантника в коконе, надежно защищающем от окружающего мира. Он не забыл чувств, охвативших его в тот момент.

Сжимая латные перчатки в кулаки, Наим наблюдал, как движутся керамитовые пластины, скользя одна по другой в рукотворном совершенстве обводов.

— Что ты ощущаешь? — спросил знакомый голос.

Морвокс посмотрел на Раута. Всё, что он видел теперь, пересекалось строчками данных, выводимых на внутреннюю сторону линз визора.

Ответить на вопрос можно было по-разному. Он чувствовал мощь, большую, чем когда-либо. Он ощущал, что ему оказана великая, не вполне заслуженная честь, и жаждал скорее показать себя в бою. Все эти переживания нахлынули разом.

— Я чувствую… — начал он, подыскивая нужные слова.

Железный отец терпеливо ждал ответа, скрытый за собственной маской.

— Я чувствую себя… незавершенным, — закончил Морвокс, вдруг поняв самое главное. Взглянув на левую руку, он осознал всё до конца. — Незавершенным и неполноценным.

— Хорошо, — кивнул Раут.

Если Медуза была скудной планетой, заваленной отходами и утопающей во мраке, то Марс сверкал чудесами, наслаждался изобилием и сиял ровным красным светом из миллиона литейных цехов, уходящих за горизонт.

Путешествие заняло несколько месяцев, которые Морвокс целиком посвятил подготовке. Он повторял наизусть описания машинных ритуалов до тех пор, пока фразы не начали приходить к нему во сне, словно выжженные на оболочке дремлющего сознания. Он до последней точки выучил записи, данные ему железным отцом, в полную силу используя эйдетические способности, приобретенные разумом после трансформации. Ко дню прибытия Морвокс чувствовал себя почти готовым к будущему, что ждало на Марсе, и предвкушал его.

Пока десантный корабль спускался в тонкой атмосфере, Наим наблюдал за разворачивающейся внизу картиной. Постепенно становились различимыми отдельные фрагменты индустриального ландшафта, скрывающего каждый метр марсианской поверхности под броней черного железа. Повсюду виднелись высокие трубы, испускающие багровый дым. Строения, массивные и мрачные, теснились друг к другу, как животные, сбившиеся в стадо. Транспортные трубы вились по корпусам гигантских фабрик, словно артерии по освежеванному трупу.

Десантный корабль заходил на посадку. Мимо проносились громадные котлованы, освещенные мерцающим сиянием магмы, собирающейся в озерца на дне. Их окружали скопления гигантских очистительных заводов, мрачных, скрытых за клубящимися тучами смога. Значительные территории выглядели почти заброшенными.

К горизонту уходили равнины потускневшей стали, иссеченные траншеями и усеянные цитаделями техноколдовства. Кое-где виднелись леса, высотой не уступавшие шпилям города-улья, внутри которых неторопливо шла сборка циклопических машин войны — сверхтяжелой бронетехники, титанов, даже звездолетов.

Перед тем, как десантный корабль опустился в железные объятия стыковочной люльки, Морвокс бросил последний взгляд на марсианский ландшафт. Вблизи становилось ясно, что каждая поверхность покрыта слоем красной пыли, металл под которым почернел от времени и коррозии. Вокруг не было видно ничего живого, все выглядело демонстративно искусственным.

Морвокс решил, что это прекрасно.

Стоило его челноку пристыковаться, как двери воздушного шлюза с шипением растворились. За ними виднелся глубокий, будто пещера, зал, освещенный длинными, тускло-красными неоновыми лампами. В сухом воздухе пахло ржавчиной, а из каких-то подземных кузниц доносились удары молота.

Одинокая фигура, в некотором отношении человеческая, ждала за дверями. Темно-зеленый балахон скрывал нечто, напоминающее скелет из пластали, а под широким капюшоном виднелся лишь длинный железный хобот, испускавший хриплое дыхание.

Инфопоток шлема снабдил Морвокса дополнительными данными, из которых следовало, что перед ним магос, пополнившая ряды марсианского жречества в 421.М38, когда её имя звучало как Северина Мавола. Также он узнал, что уровень аугментированности магоса составлял 67 процентов, и что она не вступала в голосовое общение около столетия.

Кроме того, когда-то женщина писала стихи, подражая манере Эрвеля Жо, но Наим сомневался, что она осталась верна старому увлечению. Служба Богу-Машине требовала полной самоотдачи.

+Наим Морвокс,+ произнесла Мавола на двоичном наречии с явным марсианским акцентом. +Добро пожаловать на Марс. Надеюсь, ваше путешествие было эффективным +.

Весьма немногие из тех, кто не относился к Адептус Механикус, могли напрямую общаться с магосом, решившим говорить на языке своей касты. Большинству приходилось полагаться на посредников или переводящие когитаторы.

Железные Руки здесь, как и во многих других отношениях, отличались от большинства.

+Весьма эффективным, магос,+ ответил Морвокс. +Я стремлюсь начать обучение+.

Мавола жестом пригласила его следовать за ней.

+Вы хотите стать железным отцом,+ начала она, направляясь вместе с Наимом вглубь огромного зала. По её плавной походке невозможно было догадаться об искусственности мышц под балахоном. +При этом вам известно, что процесс обучения труден.+

+Будь всё легко, к должности не стоило бы и стремиться.+

+Вы проведете на Марсе десять лет. За это время многие ваши боевые братья погибнут, и, вернувшись, вы найдете Медузу изменившейся.+

+Я знаю.+

Магос остановилась. В огромном плавильном котле за её спиной бурлил жидкий металл. Великаны-сервиторы, некоторые размером с «Часового», аккуратно наклоняли тигель, готовясь начать заливку разложенных внизу форм.

+Мы откроем вам тайны, недоступные воинам прочих орденов Адептус Астартес. Это знак того, что механикумы почитают память Мануса, и, да будет вам известно, не требуют за обучение почти никакой платы.+

Морвокс внимательно посмотрел на магоса.

+Почти?+

Объяснений не последовало. Развернувшись на месте, Мавола вновь зашагала по залу своей плавной походкой.

+Пойдемте же к кузням,+ бросила она.

По его возвращению на Медузу, случившемуся почти через одиннадцать лет после отбытия, оказалось, что слова магоса были правдивы. Клан Раукаан почти все это время провел в сражениях, и многие хорошо знакомые Морвоксу боевые братья обрели Покой Императора. Железный отец Арвен Раут теперь возглавлял клан.

Для возмещения потерь в рядах братьев, многие кандидаты были собраны со всей планеты за прошедшие годы. Один из них, новобранец по имени Ралех Гронд, получил приказ сопровождать Морвокса к назначенному месту встречи с Раутом. Левая рука юноши, как и все его тело, ещё не имели и следа аугментики. Наим не мог понять, завидует он ему или нет.

Гронд вышел, оставив Морвокса и Раута одних в святая святых землехода «Диомед». Оба не снимали доспехи, но командир клановой роты был без шлема, и дорожки стальных вкраплений на покрывающей череп синтетической коже напоминали печатную плату.

— Обучение прошло успешно? — спросил он.

— Да, насколько я могу судить, господин. Отчеты механикус выгружены в инфосеть.

— Много новых модификаций?

Морвокс поднял правую руку, и керамит наруча скользнул назад, открывая пустоту под собой. Казалось, что все содержимое предплечья выскребли, а оставшуюся оболочку расчертили нанотронными схемами. Раут внимательно осмотрел аугментацию.

— Необычно, — заключил он. — Какой цели они хотели достичь?

Стоило Наиму опустить руку, как керамитовое покрытие со щелчком встало на место. Снаружи теперь невозможно было усмотреть ничего странного.

— Механикус мне не сказали.

— Ни слова?

— Ни одного. Предполагаю, что всё прояснится со временем.

Раут кивнул.

— Они ничего не делают без причины. Что-то ещё?

— Нет, я готов служить. Слишком много времени провел вдали от сражений и сейчас стремлюсь испытать на деле новые умения.

— Но ты ещё не железный отец, — предупредил Раут.

— Знаю. Перед тем, как покинуть Марс, я попросил магоса предсказать, когда придет этот день. Она дала мне определенный ответ.

Арвен поднял бровь. Этот человеческий знак удивления казался странным на лишенном эмоций лице.

— Магос сказала, что на мне лежит долг перед Марсом, — продолжил Морвокс. — Что механикумы не расстаются со своими секретами задаром. Придет время, когда долг будет уплачен, и тогда я заслужу право называться железным отцом. По крайней мере, в их глазах.

— Какое уверенное предсказание. И что же ты им должен?

Морвокс посмотрел на свои ладони. Теперь обе они стали металлическими внутри и снаружи, как и большая часть его конечностей, и процесс аугментации после этого должен был пойти ещё быстрее. Наим понемногу забывал жизнь на равнинах, время, когда он был всего лишь человеком из плоти и крови. Все, что оставалось — двигаться вперед, к далекому совершенству, как его и предупреждали в начале пути.

— Я не знаю, — ответил он.

V

В подулье время определяли только по хронам. Там не улыбалась заря, принося солнечный свет, и не опускалась темнота, отмечая наступление ночи. Существовал лишь бесконечный цикл искусственного освещения, обеспечиваемого неяркими люменами и мерцающими пикт-экранами.

Их осколки сейчас усыпали пол, и давящая тьма казалась бездонной и вечной. Солдаты считали время в отрезках, проведенных на передовой, долгих наступлениях на врага. Лишь тиканье хронов, напоминающее стук маленьких сердец во мраке, отмечало срок их пребывания в подземельях.

Четыре дня прошло по среднехелажскому времени до того, как они встретились с чудовищем. Четыре дня выматывающего, однообразного и опасного продвижения в глубины улья видели больше смертей, чем предыдущий месяц, проведенный в истощающей силы обороне.

Наступление вели Железные Руки, и передышек ждать не стоило. Они прорывались с боем через спусковые шахты, очищая их пламенем огнеметов и бросая гранаты в скопления верещавших мутантов. Затем вступали болтеры, и разрывы их зарядов превращали изъеденную заразой плоть в кровавую кашу. Космодесантники продирались сквозь заросли цепких рук, рассекая их ударами цепных мечей. Порой Железные Руки обходились без них, могучими латными перчатками выдавливая остатки полужизни из своих жертв. Порой они не вступали в ближний бой, сокрушая черепа или раскалывая коленные чашечки меткими попаданиями болтов. Вне зависимости от избранной тактики, их враги всегда умирали.

За космодесантниками следовали иостарцы, изможденные, потрепанные смертные, подчищавшие мутантов, сумевших ускользнуть от гнева полубогов. Периоды отдыха и боев сливались, чувство времени на передовой уходило в небытие, но они продолжали наступать, углубляясь в нижние уровни улья и приближаясь к эпицентру заражения.

Хамед почти всегда действовал на острие атаки, за исключением времени, отведенного на сон. Чем больше он сражался рядом с космодесантниками, чем дольше наблюдал за ними, тем сильнее ненавидел часы вынужденного отсутствия на передовой. Теперь Раиф понимал, что легенды, окружающие этих воинов, не возникали на пустом месте, и, впервые в жизни, восхваления, прочтенные в инфосети, не казались ему смехотворными. Исчез страх, терзавший Хамеда с тех пор, как он узнал, что очищением улья Горгон займутся Железные Руки. Теперь он относился к ним с осторожным восхищением.

Конечно, они выглядели зловеще, звучали ещё хуже, сражались безжалостно и беспрерывно, но ведь именно это и требовалось от космодесантников. Редко говорили и с трудом терпели слабости смертных, но Хамед не мог винить их за это. На месте Железных Рук он вел бы себя точно так же.

Раиф старался оставаться поближе к Гронду, и за время боев они обменялись несколькими фразами, необходимыми для координации действий космодесантников с иостарцами. Казалось, что Морвокс делегировал своему подчиненному ответственность за общение со смертными, и Хамеда это вполне устраивало. Громадный Ралех при всем желании не мог бы сойти за рядового обитателя улья, но в его голосе хотя бы звучали человеческие нотки.

Возможно, они были всего лишь игрой воображения. Возможно, под шлемом Гронда скрывался калейдоскоп шестерней и диодов.

Но Хамед не верил в это. Не совсем.

Завершилось очищение очередного жилмассива, и языки пламени понемногу угасали. Жилые модули разевали пасти пустых дверных проходов на Хамеда и Гронда, шагавших к дальнему концу главного переходного коридора. Их подошвы скрипели на истолченных костях.

— Мой заместитель по-прежнему вас не переваривает, — сообщил Раиф.

Гронд не ответил. Его доспех, покрытый слоем грязи, при лучшем освещении показался бы темно-коричневым.

— Он слышал… истории, — продолжил дженумарий, зная, что ходит по краю. — Рассказы о Контквале.

Сбился ли космодесантник с шага, хотя бы на кратчайший миг? Может, и нет, сложно было сказать.

— Говорит, что вы убили каждого третьего, уже после окончания боев. Это правда?

Гронд, немного пройдя вперед, остановился и медленно повернул массивную бронированную голову.

— Предположим, что да. Ты не одобряешь наших действий, человек?

Хамед, гадая, не шагнул ли он за край, поднял глаза на безразличный лицевой щиток.

— Меня там не было.

— Именно. Тебя там не было. Ты здесь, и не утруждай себя мыслями об иных мирах. О них позаботится Император. О них побеспокоимся мы.

Голос Ралеха звучал весьма холодно, и Хамед тут же пожалел о заданном вопросе. Ему стало стыдно собственной глупости.

— Я прошу проще…

Гронд поднял руку, прерывая человека. Сперва Раиф решил, что окончательно надоел космодесантнику, но тут же понял — воин прислушивается к сообщениям по внутреннему каналу.

— Собирай своих людей, — приказал Гронд, вновь зашагавший к выходу из жилмассива.

Хамед перешел на бег, поспевая за Железной Рукой.

— Что произошло?

— Морвокс обнаружил цель.

Двумя уровнями ниже, во влажной жаре, слышался хрип противогазов, всасывающих липкий, бедный кислородом воздух. Дышать приходилось с усилием, фильтры быстро забивались частичками взвеси. Слизь покрывала стены целиком, сглаживая неровности металла и мерцая бледно-зеленым светом там, где на её вязкую, испещренную сочащимися язвами поверхность падали лучи нашлемных фонарей.

Вниз приходилось пробиваться с боем, мутанты, забившие своими телами узкие пространства переходных коридоров, дрались с удвоенной яростью. Уроды бросались на клинки Железных Рук, надеясь просто задавить врагов числом.

Космодесантники продолжали спокойно идти навстречу несущейся волне плоти, не прекращая стрелять. Громыхали болтеры, оставляя зияющие дыры в болезненных телах, и по коридорам неслись горловые вопли, сдавленно булькающие мокротой. Солдаты Хамеда все так же поддерживали наступление, добивая везучих одиночек, избежавших ярости болтерных зарядов.

Мутанты меньших размеров мелькали под градом выстрелов, ощерив зубы и сверкая дикой злобой в глазах. Однажды Раиф успел заметить такого, стремглав выскакивающего из темного, устланного слизью уголка. Существо бросилось на одного из солдат, но Хамед снял мутанта метким выстрелом, отбросившим его в стену напротив. С тошнотворным хлюпаньем небольшое тельце врезалось в липкий покров и медленно сползло в булькающие под ногами миазмы.

Раиф постарался не обращать внимания на косички, уцелевшие на почти облысевшем черепе, и на обрывки платьица, колыхнувшиеся напоследок в поглотившей их грязи.

Они продолжали идти, шаг за шагом прорубая дорогу в толпах мутантов, и, наконец, добрались до сердца вторжения.

Перед ними открылся обширный зал, знакомый Хамеду по чертежам. Это был древний бункер Адептус Механикус, заброшенный ещё в те времена, когда жизнь в Горгоне шла своим чередом. Он располагался в сердцевине подулья, как и многие другие забытые отзвуки далекого прошлого. Когда-то, быть может, тут сновали техножрецы, занимаясь… тем, чем они обычно занимались в своих странных производственных святилищах.

С тех пор все изменилось. Высокая крыша бункера дрожала от пульсации жил, по которым текла желчь, один цвет которой вгонял в дрожь. Пол под ногами превратился в широкое шестиугольное болото. Витые нити чего-то, напоминающего слюну, свисали с потолка, а в воздухе плавали крошечные вертящиеся споры.

Ряды мутантов бросились в атаку, шлепая по топкой грязи, бугристые, раздутые создания, плотно обтянутые кожей. Оружием им служили ржавые куски металла, кое-кто тащил трофейные лазганы. Твари завывали, словно от вожделения, смешанного с мучительной болью, и отталкивали друг друга в стремлении поскорее добраться до врага.

Но не воющая орда приковала взгляд Хамеда.

— Без паники! — призвал он по каналу связи.

Его солдаты, перестроившись, выбрали цели. Затрещали выстрелы из лазганов, которым ответили новые вопли и булькающие крики. Сраженные мутанты валились в слизь, но они были всего лишь пушечным мясом, живым щитом того, что возвышалось позади.

Чудовище было огромно, оно заполняло своим раздутым телом дальний конец зала, возвышаясь чуть ли не до потолка. Сквозь прозрачную кожу виднелись опухоли, пульсирующие в заполненных гноем полостях. По виду тварь напоминала отвратительного опарыша, извращенного и разросшегося в настоящую гору дрожащей, поблескивающей плоти.

Бесформенное раздутое лицо, покрытое язвами, опиралось на склизкие холмы жира. Оно казалось неуловимо человеческим, хотя и с кошмарно искаженными чертами лица. Одинокий покрасневший глаз, беспрерывно слезясь, таращился из белого мяса. Рот, распахиваясь куда шире, чем должен был, открывал концентрические круги зубов и толстый, стегавший по воздуху язык.

Множество отростков торчали из разбухшего туловища, часть щупалец кончалась жадными присосками, остальные затвердевали в острые клешни. Все они тянулись к Железным Рукам, надеясь захватить опаснейших врагов.

Крики чудовища напоминали вопли, издаваемые его меньшими сородичами, но звучали ещё неприятнее, на высоких, почти неслышимых тонах, в жуткой пародии на женский голос.

И ещё тварь воняла. Смрад казался удушающим даже через фильтры шлема, и, Хамед пытался командовать, постоянно смаргивая слезы из глаз. Он заметил, что Гронд атакует чудовище, окруженный боевыми братьями. Железные Руки, без малейшей заминки, не прекращая вести огонь из болтеров, приближались к новому врагу. В раздутых боках твари возникали дыры, прозрачная кожа лопалась от попаданий, и из ран хлестала густая, дымящаяся желтая жижа. Окатывая черную броню космодесантников, она, словно кислота, растворяла слой грязи, засохшей на керамите за последние дни.

— Вперед, за ними! — проревел Хамед, чувствуя, как колотится сердце.

Он был напуган, мышцы словно онемели и не хотели повиноваться. Паника шевелилась в кишках, и Раиф изо всех сил старался справиться с ней. От чудовища исходили болезненные волны, столь мощные, что им почти удалось захлестнуть дженумария.

Командир сжал зубы, зная, что его люди чувствуют то же самое. Эта схватка воплощала то, что хотели показать им Железные Руки. Ужас может быть побежден.

— За Императора! — прокричал Хамед, перекладывая лазган и выпуская очередной потрескивающий луч. Тот попал в лицо подбегающему мутанту, вырвав щеку и обнажив гнилые сухожилия на костях. — Сражайтесь, щенки! Сражайтесь!

Железные Руки вступили в ближний бой, обнажив мечи, и клинки, подсвеченные блеском разрушающего поля, засияли во тьме. Впервые из движений космодесантников исчезло единообразие, каждый из них теперь вел свой бой, уклоняясь от взмахов щупалец и прорубаясь сквозь слои отвисшей плоти. Воины хранили молчание, двигаясь со спокойной уверенностью и с ювелирной точностью взмахивая клинками.

Чудовище оказалось первым противником, действительно способным бросить им вызов. Хлеща отростками и щелкая клешнями, оно атаковало в ответ, и один из космодесантников, пропустив мощный тычок, оказался сбитым с ног. Прокатившись по слизи, воин оказался посреди окруживших его мутантов, принявшихся резать и рубить черную броню.

Гигант мощным рывком вскочил на ноги, разбросав прогнившие тела, болтер прогремел в его руках, описывая четкую дугу, и ошметки мутированной плоти взлетели в воздух. Мгновение спустя космодесантник вновь вступил в бой с чудовищем, столь же безмолвный, столь же неумолимый. За прошедшие секунды ещё двоим Железным Рукам пришлось уйти в оборону пред лицом яростного отпора, данного им раздутым воплощением кошмаров.

Хамед с осторожностью приближался к сражающимся великанам, продолжая размеренно вести огонь из лазгана. Весь его взвод теперь находился в бункере, стены блистали, отражая пламя их выстрелов, и, кажется, впервые за всю совместную кампанию иостарцы действительно помогали космодесантникам. Орда меньших мутантов быстро редела, не в силах помочь громадной твари.

— Цельтесь в…это! — рявкнул Раиф, пробираясь к цели по липкой грязи, заливающейся за голенища сапог.

Пучки лазерных лучей сошлись на чудовище, прожигая шкуру и вонзаясь в трясущийся эпидермис. Тварь взвыла от новой боли. Сами по себе лучи лазганов вряд ли сильно навредили бы ей, но, сочетаясь с яростными ударами мечей и разрывами болтов Железных Рук, они определенно наносили урон.

Отступившие или сбитые с ног космодесантники вырвались из плена щупалец. Один из них — кажется, Морвокс — нанес удар в складки шейной плоти, глубоко рассекая их потрескивающим силовым клинком. Другой отсек смертоносную клешню с оконечности щупальца одним жестоким ударом меча.

Медленно и целеустремленно, они убивали чудовище. Оно выпускало крючья из щупалец, хватая врагов за шеи, руки и ноги, но космодесантники отрывали их от себя. Едкая, жгучая желчь лилась из пасти твари, расплескиваясь по неприступной броне и стекая наземь склизкими водопадами. Тяжелый болтер продолжал свой громогласный, размеренный рев, в который врезалось стаккато болт-пистолетных выстрелов.

Остатки толпы меньших мутантов на глазах теряли сплоченность. Они уже не атаковали солдат, а просто бездумно бродили по бункеру.

— Выбрать цели! — кричал Хамед. — Стрелять в голову! Не прекращать огня по чудищу! Не давать ему…

И тут, в одно мгновение, все закончилось. Гора плоти словно свернулась в комок вокруг своей дрожащей сердцевины. Вопль достиг новых высот отчаяния, пронзенного нотками ненависти. Тварь задрожала в агонии, тряся щупальцами и истекая кровью из безвольно повисших челюстей. Сотни ран на её теле сочились непрерывным потоком студенистых опухолей. Болты продолжали терзать её. Мечи все так же вонзались в плоть, треща разрядами разрушающих полей.

Лицо чудовища побелело, единственный глаз безумно таращился на врагов, едва не выпрыгивая из глазницы. На бледной шкуре выступила багровая сетка жил, натянутых и дрожащих в последние мгновения перед гибелью.

Ещё секунду тварь корчилась в агонии.

Одну лишь секунду.

А потом взорвалась.

Чудовище разлетелось на куски, сотрясая бункер до основания. Волны мягкой плоти прокатились по залу, словно приливная волна, прежде чем осесть на склизких стенах. Скользкие осколки хрящей, размером с кулак, осыпали солдат. Обрывки кожи взмыли под потолок, словно сорванные ветром паруса, оставляя за собой струи крови и гноя. Полусформированные органы, взлетев в воздух, распадались на ломти дрожащих тканей.

Ураган плоти сбил Хамеда с ног, так же, как и большинство его людей. Раиф грузно рухнул на спину, сверху его накрыл град из ошметков твари, а снизу, через щели в броне, потекла горячая жижа.

От омерзения дженумарий тут же вскочил на ноги, стряхивая слизистую гадость, и протер визор от грязных дорожек, оставленных чем-то красным.

Перед собой он увидел воронку из студенистой плоти, усеянной липкими шариками нервных окончаний и лимфоузлов. Подергиваясь, она извергала потоки какой-то жидкости, вливавшейся в болотную слякоть на полу.

Посреди останков твари стояли пятеро Железных Рук, с брони которых стекала густая грязь. Их оружие молчало. Впервые за все эти дни, не было слышно воя мутантов. Тишину нарушали только отзвуки взрыва и бульканье кровавого прилива у стен бункера.

Хамед смотрел на космодесантников, ощущая слабость в переутомленном теле.

— Трон… — прошептал он, с трудом веря своим глазам. — Трон Земли…

Осмотревшись, он увидел, что выжившие иостарцы тоже с трудом держались на ногах. Все они были измождены, некоторые солдаты просто рухнули на пол и бессильно лежали в поганой воде. Но, несмотря на это, несмотря ни на что, почти все остальные его люди излучали гордость, большую, чем в любой момент прошлых шести месяцев. Они понимали, что совершили.

Широкая улыбка расползлась по перепачканному лицу Хамеда.

— Намог, — сообщил он по воксу, перебрасывая лазган за плечо, — тащи вниз своих ребят.

— Как успехи? — голос заместителя звучал обеспокоенно.

— Весьма неплохие. Давай сюда, и побыстрее.

Оборвав связь, Раиф похромал в сторону Железных Рук. Все пятеро воинов собрались посередине гигантского трупа чудовища, четверо из них, включая Гронда, спокойно перезаряжали оружие. Пятый, судя по доспеху — Морвокс, зарылся глубоко в кучу сожженной плоти и что-то сосредоточенно искал среди вороха мокнущих в грязи кишок.

— Примите наши благодарности, господин, — все так же улыбаясь во весь рот, обратился Хамед к Ралеху Гронду. — Мы никогда бы не сумели одержать такую победу одни.

Воин даже не повернулся в его сторону. Он продолжал напряженно следить за изысканиями сержанта, как и трое других. Заинтригованный, Хамед уставился туда же.

Прошло ещё немного времени, и Морвокс, кажется, преуспел в своих поисках. Он выпрямился, сжимая что-то в левой руке. Это была трубка из какого-то темного металла, длиной около двадцати сантиметров, скругленная по краям. На ней имелись какие-то обозначения, но Хамед не сумел отчетливо разобрать их в полумраке бункера.

Повернувшись, Морвокс направился в их сторону. Тут же часть брони над его предплечьем открылась, наруч разъехался в стороны, открывая пустоту вместо правой руки. Сержант вставил трубку в углубление и защелкнул над ней керамитовую оболочку.

Хамед замер, и, не понимая отчего, вдруг ощутил беспокойство. Железные Руки не упоминали о том, что в их миссию входит поиск какого-то объекта в подулье.

— Что это, Гронд? — спросил он.

Вместо Ралеха ответил сам Морвокс.

— Наша работа здесь окончена, смертный, — донесся его металлический голос, такой же до жути тонкий, как и всегда. — Десантный корабль вызван с орбиты. Очищение завершено.

На мгновение Хамед не поверил своим ушам. Он не мог подобрать слов для ответа.

— Но, господин, со всем уважением… — начал Раиф. Его прежняя эйфория сменилась леденящим ужасом. — Сотни мутантов все ещё живы, мы зачистили меньше половины зараженной территории. Тут может быть больше таких тварей. Вы нужны нам.

Мрачный лицевой щиток Морвокса склонился над ним, и Хамед вдруг понял, что все остальные Железные Руки тоже смотрят на него. Они молчали, напоминая статуи в соборе, безучастные и безразличные, холодные и мертвые.

— Ты требуешь чего-то от нас, человек? — поинтересовался Морвокс. В его вопросе не прозвучало никаких эмоций, но Раиф все равно ощутил беспримесную, смертельную угрозу. Дженумарий сглотнул, бессильно сжимая кулаки. Появилось нелепое ощущение, будто он — ребенок, который мешается под ногами у взрослых и заставляет обратить на себя внимание. Не сдаваясь, Раиф неожиданно нашел в себе силы возразить.

— Никаких требований, — ответил он, раздраженный тем, как робко прозвучал его голос, — но, господин, мы не сумеем уничтожить оставшихся врагов собственными силами. Вы не можете бросить нас сейчас.

— Ты говоришь так, словно ваша битва здесь — единственная наша забота. Ты ничего не знаешь о войне, что полыхает в Галактике. Ты ничего не знаешь о том, что требуется от нас. Если вы хотите заслужить спасение, то сдерживайте врага на своей земле. Император защищает тех, кто не сдается.

А потом Морвокс просто обошел Хамеда и отправился назад по пути, которым прибыл в бункер, вверх через тысячи шахт и коридоров, к необитаемым зонам на вершине шпиля. Воины его отделения, один за другим, поворачивались и следовали за сержантом.

Раиф в отчаянии смотрел на уход Железных Рук. Он знал — и был уверен, космодесантники тоже это понимали — что оставить защитников улья сейчас значило почти уверенно обречь их на гибель. Мутанты вновь соберутся в стаи. Смертные солдаты не могут в одиночку противостоять ужасам, все ещё обитающим в подулье, последние шесть месяцев не раз это доказывали.

— Гронд! — крикнул Хамед, пытаясь схватить за руку воина, спасшего ему жизнь. — Неужели вы это всерьез? Улей может быть очищен! Не оставляйте нас! Император Милосердный, не покидайте нас!

Ралех Гронд бросил на него один лишь взгляд. Хамед посмотрел вверх, на собственное неясное отражение в линзах шлема, и понял, что не имеет представления о том, что за создание скрывается под этой маской. Никакого представления.

— Ты можешь сражаться? — спросил космодесантник.

Это был риторический вопрос, и Хамед знал ответ на него. Возможно, во время их первого разговора Гронд пытался предупредить человека о чем-то подобном. Железные Руки ценили только лишь силу.

Циничный старина Намог был прав. Прав с самого начала.

Хамед опустил голову, и его пальцы соскользнули с наруча космодесантника. Снизу уже доносился скрежещущий шорох, мутанты готовились возобновить атаки.

Не оборачиваясь, Гронд присоединился к боевым братьям, и вместе они направились к выходу мимо иостарцев, не обращая внимания на неверящие взгляды людей. Звуки тяжелых шагов Железных Рук медленно стихали, пока они поднимались вверх, минуя один соединительный коридор за другим.

Хамед поднял взгляд лишь после того, как в бункер ворвался отряд Намога.

— Что здесь творится? — потребовал объяснений его заместитель. — Мы только что промаршировали мимо твоих любимых космодесантников, которые наступали не в ту…

Намог вдруг заткнулся. Убитое выражение лица командира поведало ему о случившемся лучше любых слов.

— Мы сами по себе, — опустошенно произнес Хамед.

На секунду Намог утратил дар речи. Он посмотрел на Раифа, потом наверх, куда отправились Железные Руки, затем опять на Раифа.

— Эти… ублюдки, — выплюнул он. — Эти… проклятые… ублюдки.

Солдаты в зале, все, кто слышал разговор командира с Морвоксом, начали на глазах превращаться в развалины самих себя. Кто-то просто безвольно осел наземь, смотря пустыми глазами в никуда. Кто-то заплакал. Ни один из них не бросился бежать, ведь бежать было некуда.

Намог сумел немного успокоиться и теперь упирался взглядом в Хамеда. Из-за глубокого возмущения он сбился на скороговорку.

— Что делать-то, джен? — выпалил он. — Что мы Тральмо скажем? Что я парням своим скажу? Святая Терра, да о чем они думали, когда вот так взяли и свалили? На кой хрен вообще прилетали, если не собирались работу до конца доводить? Что делать?!

Хамед внимал ему вполуха, все равно у него не было ответов на вопросы заместителя. Он прислушивался к воплям жестокого вожделения и ярости, доносившимся из тоннелей под ногами. Мутанты приближались. Скоро они ворвутся в зал и бросятся на людей, расплескивая слизь, сверкая горящими яростью глазами.

Глубокая, обессиливающая усталость сковывала Раифа. Ноющая боль терзала тело. Он загнал себя до предела перед последним боем, и сил просто не оставалось.

Мы для них ничто. Расходники.

— Собирай людей, — приказал он, снимая с плеча лазган и проверяя уровень заряда, — будем оборонять позиции тремя уровнями выше. Подтяни резервы, если удастся вовремя закрыть гермозатвор, сможем протянуть некоторое время.

Намог посмотрел на него, как на безумца.

— Думаешь, мы их сдержим? На самом деле решил, что у нас есть какой-то шанс? Что поменялось за эти четыре дня?

Его командир угрюмо покачал головой.

— Ничего не изменилось, Орфен. Ничего, кроме, возможно, одной вещи.

Он посмотрел вдаль, в сторону воняющих останков твари и тоннелей, лежащих за ними. Оттуда катились волны бессмысленного безумия, которому наплевать на вызов, что смогут бросить ему люди. Ему наплевать на всё. Оно просто продолжит наступать.

Ты можешь сражаться?

— Теперь я понимаю, как работает вселенная, друг мой, — мрачно произнес Раиф Хамед. — В какой-то момент я рискнул понадеяться, что все иначе. Поверил, что это место может иметь какое-то значение для них. Что мы можем иметь значение.

Он горько усмехнулся.

— Лучше умирать, зная правду, не так ли?

VI

Зонд совершил эффективный на 98 процентов спуск с орбитальной платформы 785699 к приемной станции, расположенной в секторе 56-788-DE Кузни 34-Ксанфа мануфакториум/схола/астартес. Статистические логи были выгружены в инфосеть и интерпретированы обычной бригадой лексмехаников, после чего три обнаруженных отклонения подверглись исправлению и вошли в границы допустимого. Это привело к повышению оценки эффективности спуска на два процентных пункта, к удовлетворению всех вовлеченных в анализ.

Извлеченное из стыковочной клешни содержимое зонда было затем перемещено сервитором на девятнадцать уровней вниз, мимо основных литейных зон, в компактный узел священных объектов, который в данном секторе по-простому называли 1EF54A.

После этого груз успешно прошел нагрузочное тестирование на содержание вредоносного кода и был передан техножрецам, обернувшим его тремя слоями пылеотталкивающей ткани, на коей был выткан золотой нитью знак Бога-Машины.

Облаченный подобным образом, груз сменил ещё шесть пар рук, лишь в двух случаях имевших следы органической плоти на костях. Множество тестов было проведено, и немало лабораторных фолиантов заполнено, и записи о том внесены в основные перечни.

И затем, наконец, груз достиг места назначения. Он упокоился на обсидиановой крышке стола, в покоях, освещенных тускло-красными неоновыми лампами. Долгое время груз лежал там, не потревоженный никем.

Несколько местных суток спустя магос-техникус Йи-Ме, некогда носившая имя «Северина Мавола», вошла в покои, подошла к столу и осторожно развернула ткань. Ей открылась глянцевая трубка, на поверхности которой играл свет люменов.

Йи-Ме долго рассматривала её, используя как базовые оптические аугментации, так и семнадцать дополнительных сенсоров, встроенных в её пласталевый череп.

Глубоко внутри магоса, в той части тела, что ещё оставалась относительно нетронутой за долгие годы биохирургии, расцвело насыщенное чувство наслаждения. Будь у Йи-ме губы, она бы обязательно улыбнулась.

Артефакт обладал мощью. Если подтвердятся данные, полученные в итоге предварительных тестов, то эта мощь превысит даже ожидания магоса. Он определенно подойдет для исполнения её ближайшего замысла, и, быть может, с ним она воплотит в жизнь ещё немало будущих идей. Как повезло, что артефакт был обнаружен. Как повезло, что его удалось добыть.

Магос склонила голову, беззвучно признавая заслуги того, кто однажды был её учеником.

+ Оплачен долг, + продекламировала она, зная, что он не сможет услышать, но все равно наслаждаясь иронией подобного «общения». Такие обороты речи всегда отличали манеру Эрвеля Жо, поэзия которого нравилась ей до сих пор. + Наим Морвокс, отец железный — оплачен долг твой до конца.+

* * *

Сотня миров. Все разные, и все одинаковые.

Я приношу им свет Императора, зная, что любой враг, встреченный мною в бою, может стать для меня последним, но одно событие неизменно возникает в памяти.

Хелаж-5, улей Горгон. Я вспоминаю смертного, увиденного там, по имени Раиф Хамед. Порой его лицо всплывает даже в моих снах.

Он многого ждал от нас, позабыв страх первой встречи. Мы никогда не смогли бы соответствовать образу, возникшему в его разуме, даже обладая вечностью времени и бесконечными ресурсами для войны.

И, несмотря на это, я покинул его планету, будучи в сомнениях, которые никогда не обсуждал с Морвоксом. Сержант не потерпел бы пререканий, и тогда он ещё не был железным отцом. Мне казалось, что наша работа не доведена до конца, хотя мы достигли цели и обрели артефакт.

Я помню, как сражались смертные, как они обретали новые силы, видя нас рядом с собой. Во время варп-перехода, когда сны всегда становятся особенно яркими, я слышал, как они молят нас вернуться. Возможно, то были их предсмертные крики.

Мы не вернулись. Не знаю, какая судьба ожидала их. Быть может, они победили. Быть может, они проиграли.

Долгие годы это беспокоило меня.

Сейчас — нет. Я осознал правильность поступка Морвокса. Тогда он уже был очищен от чувств, так же, как однажды очищусь и я. Он видел великое за малым, и следовал за ним. Такова Галактика, в которой мы обитаем. Решимость спасет нас, чувства — погубят.

И поэтому мы позволяем себе стать этим. Мы позволяем себе стать машинами. Мы — результат процесса, ведомого необходимостью.

Альтернатива ему — слабость.

Сейчас я понимаю это. Я вижу истину в том, что поведал мне Морвокс. Возможно, на Хелаже я сомневался в последний раз. Сейчас я сильнее, я чувствую неполноценность в себе и стремлюсь искоренить её. Со временем, будь на то воля Императора, я отправлюсь на Марс и познаю тайны Машины, как то сделал Морвокс.

Но пока я не готов. Сейчас все ещё остается слишком много от бывшего «меня», подверженного разложению. Плоть по-прежнему мешает прогрессу машины.

Я по-прежнему ощущаю призрак своей руки, той, что они отняли в знак моего вознесения в Раукаан. Гораздо слабее, это так, но ощущаю все равно.

Я желаю больше никогда не чувствовать её. Хочу забыть лицо Раифа Хамеда, забыть, что во вселенной есть место надежде и разочарованию.

У меня есть цель, смысл моего существования, и ничто не удовлетворит меня, кроме достижения её. Я пойду дальше по пути и изгоню слабость плоти.

Я буду Ралехом Грондом, Железной Рукой — или ничем.

Сара Коквелл

ПРИЧИНА И СЛЕДСТВИЕ

Тихий голос Императора всегда был ему спутником. Однако Ваширо, главный прогностикатор ордена Серебряных Черепов, мог разобрать Его сияющие истины, только перенаправив психическую связь во что-то более осязаемое.

Бросая священные руны и переворачивая поблёкшие карты своей вековой колоды Императорского таро, он тянулся сознанием сквозь имматериум в поисках наставлений, как ребёнок тянется к родителю. Предметы были только способом направить и сфокусировать эти указания. Кроме того, этим ещё привносился некий элемент таинства, который внушал должное уважение всем, кому доводилось наблюдать за процессом прогностикации.

Когда метафизическая связь крепла, когда каждый из псайкеров ордена соединялся со всевышним отцом, тогда завеса над будущим Серебряных Черепов приподнималась — и путь ордена мостился твёрдыми решениями. Психически одарённые чада Императора лишь воспринимали Его волю и толковали её значение.

Временами из-за смутности видений было трудно вычленить их истинный смысл. Когда такое случалось, на плечи прорицателя ложилось тяжкое бремя, ибо зачастую ему приходилось бросать клич к оружию, после которого отделения, а то и целые роты полным составом гибли на поле боя.

Однако неважно, насколько решение прогностикатора могло быть противоречивым или не устраивающим кого-то — его никто и никогда не ставил под сомнение, кроме разве что другого, более старшего, члена прогностикатума. Их слова никогда не обсуждались. Их приказам повиновались без промедления. Их почитали больше всех прочих боевых братьев. Их было мало, но их могущество — и на поле боя, и в политике — было трудно себе вообразить.

Однажды бывший лорд-командор Аргенций отказался от высадки десанта, когда его психический советник выразил сомнение. И, оказалось, что это был удачный ход, после того, как предположительно спящий вулкан на планете внезапно вернулся к жизни. Когда страшное извержение испепелило всё вокруг, стало ясно, что пирокластический поток просто смёл бы космодесант. Прогностикация была великим даром, который, несмотря на риск, помогал спасти немало жизней.

Но при всех этих дарах, при всех этих проблесках того, что таило в себе будущее, псайкеры ордена Серебряных Черепов отчаянно надеялись избегнуть одного.

За время службы, на каждого психически одарённого брата хоть единожды, но опускалась Глубокая Тьма. Тревожное время, когда Император отвращал свой лик от возлюбленного чада. Каждый прогностикатор видел это по-своему, но большинство пришло к единому мнению, что так Император подаёт знак о своём великом недовольстве. Для псайкера это жуткий, духовно опустошающий опыт: где-то между всеподавляющим разочарованием от того, что тебе отказали в наставлении, и себялюбивым, отчаянным желанием добиться одобрения своего повелителя.

А ещё время от времени случались видения, похожие на то, что сейчас видел Ваширо. На то, которое повторялось снова и снова. Простое для понимания, но гораздо более трудное для правильного истолкования как следует поступить.

Расколотый серебряный череп.

Крепость-монастырь Серебряных Черепов

Аргент-Монс, Варсавия

Неисчислимыми веками Серебряные Черепа набирали почти всех своих воинов с пары десятков миров, которые затем проходили подготовку здесь — на далёком мире Варсавия. Много веков назад высокий гость с Терры заверил, что устройство монастыря Серебряных Черепов впечатлило даже самого примарха Рогала Дорна. Крепость была очень удобна для обороны и почитай что неприступна для внешнего мира.

Дом для ордена вырубили в скалах Аргент-Монс — высочайшего пика обширного горного хребта на дальнем севере планеты. Нетронутые жилы серебра, что пронизывали камень, дали имя не только самой горе, но и ордену, назвавшему её домом.

Не считая жилища для слуг, над землёй находились только часовня да причальные палубы. Часовней служила просторная, похожая на пещеру зала, достаточно большая, чтобы вместить несколько рот за раз, и то ещё осталось бы место. Лучи блёклого солнца сочились сквозь прекрасно сработанные витражи и в нужное время дня усеивали каменный пол мириадами восхитительных цветовых пятен, когда солнце проходило сквозь стилизованное изображение первого лорда Аргенция. Часовня служила местом для задумчивого покоя и размышлений, в противоположность вечно суетливым посадочным площадкам и причальным палубам. Весь остальной монастырь был спрятан глубоко в недрах горного хребта.

До Аргент-Монс было трудно добраться, чему способствовали как прихоть географии, так и сам замысел сооружения. Основную часть новициатов привозили в монастырь прибывающие корабли, которые заходили с западной стороны хребта прямо в космопорт. Но некоторые юнцы, более упёртые и настырные, чем остальные, штурмовали горный хребет самостоятельно в своём юношеском устремлении следовать за мечтой. Такое случалось редко, конечно, ибо подобное путешествие было полно смертельных опасностей. Но даже сейчас в ордене служили боевые братья, избравшие этот самый путь.

Ваширо знал, что сегодня будет обсуждение одного из таких — и это не давало ему покоя сразу по нескольким причинам.

Как и в случае с Аргенцием, «Ваширо» было наследственным именем и со староварсавийского переводилось буквально как «тот, кто видит». С самого основания ордена оно переходило от главного прогностикатора каждому следующему преемнику. Теперешний обладатель откликался на это имя почитай уже пятьсот лет.

Ваширо взглянул на магистра ордена, склонившего голову над тяжёлым гроссбухом. Главный прогностикатор был уверен в нём, имея на то полное основание. Именно его осторожное манипулирование разнообразными личностями в ордене, словно фигурами в большой игре, привело к тому, что бывший первый капитан получил это повышение почти без борьбы.

В искусстве стратегии и планирования Аргенций не знал себе равных. Как лидер, он умел вдохновить, был умён, честен и даже обаятелен. Как магистр ордена, он внушал непоколебимую верность тем, кто служил под его началом. Он был ангелом Императора до самой глубины души, столь же неистовый, сколь и доблестный.

Но, с другой стороны, все Серебряные Черепа были верной породы. Свирепые и отважные воины, приверженцы яростного ближнего боя. Орден никогда не отступал. Со времён Второго основания Серебряные Черепа активно воевали по Галактике. Однако в последние годы их звезда стала меркнуть.

Растущие потери от рук врагов Империума привели к тому, что численность ордена неуклонно падала. В последнее время произошёл нежданный всплеск новых воинов, и, казалось, дела начали приходить наконец в хоть какое-то подобие равновесия. Ваширо дерзнул снова поверить, что ещё не всё потеряно.

Но всё же…

Память о видении с мрачным упорством продолжала цепляться за мысли. Расколотый серебряный череп. Яснее толковать уже некуда.

— Десятина подготовлена к отправке?

Вырванный из дум, Ваширо поднял глаза и мрачно кивнул. Аргенций сидел напротив, с золотым кубком тонкого варсавийского вина в руке. Даже так, без боевых доспехов, одетый в простую белую рясу, он походил на молодого златовласого бога. Нисходящие завитки спиралей почётных татуировок обегали черты его лица, подчёркивая свирепую линию подбородка и опасный блеск глубоко посаженных карих глаз. Яркий образец астартес, Аргенций мог бы сойти в их крепость-монастырь прямо из легенд старины.

— Да, милорд. Десятина геносемени подсчитана и сейчас готовится к путешествию на Терру. Вдобавок мы отправляем четверых многообещающих технодесантников на Марс.

Это само по себе было доброй вестью: боевые братья, кто выказывал родство с духами машин, были почти так же редки, как прогностикаторы.

— Всё так плохо, как мы ожидали?

Ваширо отозвался после самой краткой заминки:

— Объём десятины, как мы и предсказывали, значительно уменьшился.

Магистр ордена поджал губы, потом, сверившись с огромным гроссбухом, продолжил:

— Власти на Терре, будем надеяться, останутся довольны, что наш орден расцветает. И, если Бог-Император сжалится над нами, так и будет.

Он поболтал вино в кубке, задумчиво вглядываясь в бордовые глубины.

— Мы Серебряные Черепа, — произнёс Ваширо, наблюдая за явным ужасом магистра ордена. — Мы преодолеем всё.

Слова вышли машинально, но чувства это в них не убавило.

— Да.

Аргенций поднёс кубок к губам и одним махом проглотил содержимое, после чего отставил кубок в сторону. Безмолвный слуга выступил из тени и унёс кубок прочь. Благодарности он не услышал. Он её и не ждал.

— А что насчёт… — Ваширо перешёл к следующей теме, глянув в инфопланшет. Тень улыбки скользнула по его лицу, — восьмой роты?

— Ах, да. Это… — Аргенций ответил на улыбку Ваширо. — Капитан Мейоран, пусть предки хранят его душу, в прошлом рекомендовал его достаточно высоко. Боевые заслуги Гилеаса говорят сами за себя. Он — самый подходящий кандидат на место командира. Молод, возможно, но это наш лучший вариант.

Весть о недавней смерти Кейле Мейорана от рук эльдарских налётчиков пришла на Варсавию по астропатической связи. Ещё одна злосчастная потеря, однако рассказ о его самопожертвовании уже вошёл в легенды и цитировался в учебных залах. Наследие Кейле Мейорана будет жить.

— Гилеас Ур’тен. Вундеркинд Андреаса Кулле. Что ж. Хорошо бы, Кулле был здесь, чтобы увидеть, как Гилеас преодолел свои глупые детские предубеждения, — магистр ордена умолк и задумчиво потёр подбородок.

— Но? — Ваширо не составило труда почувствовать замешательство командора, и он мягко попытался вытянуть из него ответ. Даже самый молодой прогностикатор, без многих лет практики, без личного знакомства с этим могучим воином, почувствовал бы его внутреннюю борьбу. Но совсем немногие так же легко сумели бы докопаться до сути тревог лорда-командора.

Ещё одна улыбка, на этот раз слегка смущённая и унылая:

— Ты слишком хорошо меня знаешь, Аэрус.

— Конечно, — ничуть не смущаясь своего урождённого имени, Ваширо уважительно склонил голову. — Это, только без обид, всё-таки моя работа.

Аргенций рассмеялся и одобрительно хлопнул ладонью по широкому столу. Но вот смех затих. Наблюдать за возвращением серьёзной мины на лицо командора было всё равно, что смотреть, как тучи заволакивают солнце.

— Гилеас — прекрасный воин, — сказал Аргенций, внимательно разглядывая инфопланшет. — Здесь вопросов нет. Он хороший и честный человек, и подобное повышение приведёт восьмую роту к великим делам.

Он глубоко вздохнул.

— К несчастью, среди нас, кажется, есть такие, кто считает, что человек его… — магистр ордена замешкался, прежде чем употребить слово, которое переходило из уст в уста, но подтекст которого ему очень сильно не нравился.

— Наследия, милорд? — предложил Ваширо осторожно.

«Ничуть не лучше, — подумал Аргенций, — но явно получше, чем «породы». Слово слишком сильно отдавало скотоводством, придуманное, чтобы ловко и явно специально оскорбить Гилеаса, рождённого среди диких и малообразованных племён дальнего южного материка Варсавии.

— Наследия. Истоков. Какое слово ни возьми, командиром роты ещё никогда не был южанин! — ответил Аргенций. — Это будет беспрецедентный ход. Кто-то может сказать, что опасно позволить… Как там брат Дьюл выразился? «Будет опасно позволить приграничному дикарю иметь такую власть над ротой астартес», — Аргенций слегка скривился. — Я на самом деле не очень понимаю эти разговоры. Это настолько старинное и ничтожное недоверие. Ваширо, разве мы уже не выше него?

— Старые раны прячутся глубже всего, милорд. Брат Дьюл закоснел во взглядах, возможно, даже сильнее остальных.

Дьюл был чемпионом ордена, одним из Талриктуга — первой роты. Но, не имея психических сил, он всё же не был одним из самых избранных — прогностикаторов.

Дьюл славился своим благочестием, своим неистовым характером и своим абсолютным и исключительным неприятием перемен.

— Объективно, — продолжал Ваширо, — причина, по которой никто урождённый на юге не добрался до старших чинов, хорошо известна…

— Они горят ярко и умирают быстро, — Аргенций вздохнул и поднялся на ноги, направляясь на каменную террасу, которая нависала над тренировочным сектором. Там он чувствовал себя увереннее всего, когда звенели клетки от шума поединков или тренировок, или когда на площадке муштровали роты. Лязг клинка по клинку, лай приказов и беспечный гул разговоров, что долетали до палат, как-то успокаивали, даря уверенность, что, несмотря на продолжающиеся трудности и препятствия, Серебряные Черепа всё-таки преодолеют всё.

— Норовом Гилеас славится почти так же, как мастерством в бою, — нехотя признал лорд-командор. — Однако, меня заверили, что за последние годы он научился держать себя в руках. И тот факт, что он до сих пор жив, — тому подтверждение.

— Я понимаю вашу дилемму, милорд, — ответил Ваширо, подойдя и встав рядом. — Повышение обязательно распалит тех, кто не одобряет этот выбор. А есть те, кому может не понравиться решение не повышать его, — прогностикатор развел руками. — Ваш выбор расстроит или ту группу, или другую.

— Будущее нашего ордена зависит от многих вещей, Ваширо. Решение повысить надёжного и честного воина не должно быть одной из них. И, всё равно, даже я, не благословлённый прозрением Императора, ощущаю важность этого выбора. Боюсь, если сделаю неверный выбор, ордену придётся солоно.

От этих слов в глазах у Ваширо поплыло, затем зрение очистилось, и он с абсолютной ясностью осознал все масштабы проницательности Императора.

Расколотый серебряный череп.

У Ваширо закружилась голова. Опёршись на стену, он призвал все свои годы тренировок и успокоил бурлящий дух. Постепенно ему удалось совладать с парадом мелькающих образов и взять под контроль свой могучий дар.

Покопавшись в кошеле у пояса, он извлёк горстку рун. Запнувшись лишь на самую малость, он вернулся к массивному рабочему столу магистра ордена.

— Аэрус? — магистр отвернулся от тренировочного сектора и обеспокоенно вгляделся в своего спутника. Ваширо поднял руку, призывая к молчанию, и, закрыв глаза и бормоча литанию наставления, метнул руны на стол.

— Народы юга близки к варварству, милорд, — невнятно проговорил он. — Гилеас Ур’тен олицетворяет это варварство каждый раз, когда вступает в бой. Он укрощённый дикарь, да. Но, всё-таки дикарь. Есть те, кто не способен увидеть за дикарём воина.

Ваширо собрался с психической силой и приготовился принять волю Императора.

Руны со стуком высыпались из его руки. Их любовно отполированные серебряные грани ложились на свои места. Каждую посеребренную руну вырезали вручную из осколка черепа, который некогда занимал мозг первого лорда-командора Аргенция. Череп первого магистра ордена был завещан прогностикатуму тысячи лет назад. Руны были одним из самых бесценных сокровищ ордена, и только Ваширо, или избранный им заместитель, имел право гадать на них.

Дав волю своей психической мощи, он освободил сознание, впуская волю Императора, и раскрыл глаза будущему.

Генара

На орбите Вирилиана-Терциус

Это был долгий и трудный поход, но он ещё не закончился.

После смерти капитана Мейорана восьмая рота была занята выслеживанием и уничтожением эльдарских сил. Потеряв командира, штурмовая рота шла по следу безумных налётчиков, систематически вычищая прилегающие системы от их присутствия.

Восьмая рота заплатила тяжкую цену, чтобы достичь этого момента, но в конце концов они нашли главную оперативную базу врага. Эта битва поставит крест на деятельности ксеносов в этом секторе на ближайшее обозримое будущее.

Едва дотягивая до права называться луной, не говоря уж — планетой, этот бесформенный кусок камня, считавшийся спутником, кружился вокруг более крупного и плотно населённого мира-улья Вирилиан-Терциус. С этой выгодной точки эльдар строили свои планы нападения на человеческое население разных миров Вирилийской системы. Они собирались нанести удар, увести людей в рабство и для пыток — и вдобавок прибрать к рукам добытые ископаемые.

В ходе кампании против эльдар угасли жизни немалого числа Серебряных Черепов, не самым последним из которых был их собственный капитан. Но ярая, упорная целеустремлённость и хорошо скоординированные удары привели к тому, что чаша весов начала склоняться в их сторону. Вражеские силы, которым они противостояли, всё больше и больше оказывались неготовыми к подобным неустанным контрударам Адептус Астартес. В отличие от лучших воинов Императора, ксеносы не готовились к длительной кампании. Запасы оружия и боеприпасов таяли, а систематическое разрушение порталов паутины ограничивало им доступ к пополнению припасов. Сейчас их время исчислялось лишь несколькими часами.

Космодесантникам нужно было только дождаться удобного момента, чтобы схватить врага за открывшееся горло и вырвать ему глотку. И теперь, когда силы эльдар ослабли очень значительно, момент этот настал.

— Сержант, до высадки десять минут.

Гилеас Ур’тен, занятый приготовлениями к бою, едва буркнул что-то в ответ, не отрываясь от ритуалов, потребных для приведения снаряжения в порядок. На тёмном лице его было написано почти страдальческое выражение, которое едва скрывало жажду битвы, словно молотом бьющую в венах.

Вот и всё. Настал момент, когда он исполнит обещание отомстить за смерть Кейле Мейорана.

Гилеас вбил свежий магазин в болт-пистолет и примкнул оружие к магнитному креплению на бедре. Затем выпрямился и окинул взглядом внутреннее пространство «Громового ястреба», занятое почти всей оставшейся восьмой ротой. Все до единого, они смотрели на него, ожидая указаний. Точно так же, как делали это со дня смерти Мейорана.

Гилеас долго размышлял над своими личными переживаниями, что оказался неофициальным командиром восьмой. Этими переживаниями он не делился ни с кем, и, даже если сейчас они его и мучили, он определённо не собирался позволять этому выйти наружу. Сержант позволил себе пройтись глазами по каждому из собравшихся воинов (его воинов!) по очереди, оценивая, осматривая и, сам того не подозревая, внушая мужество.

— Как запланировано, Счётники — во главе со мной — образуют ядро первого удара, — он говорил с сильным акцентом, в отличие от большинства боевого отряда, но тон его голоса был спокойным и выверенным. — Мы свяжем их оставшиеся наземные силы в ближнем бою. Так мы сможем вытянуть их на открытое место. И в этот момент нанесём удар.

Он растянул губы в свирепой усмешке, заострённые клыки грозно блеснули.

— Я не могу передать вам всю важность этого момента, братья мои. Это наш последний шанс. Это будет самый важный удар. Ксеносы привыкли, что мы наступаем как единое целое. Атака небольшими группами, которую мы предпримем сегодня, застанет их врасплох. Технодесантник Курук будет координировать нас сверху и передавать разведданные.

Он снова обвёл взглядом тёмных глаз внутреннее пространство десантно-штурмового корабля. Все пассажиры были пристёгнуты к фиксирующим тронам, не считая его самого и ещё четырёх воинов, готовившихся к выброске.

— Сегодня мы положим конец походу. Мы раздавим ксеносов и тем обеспечим долгую безопасность и спокойствие Вирилийской системы. Имперские граждане на том мире внизу продолжат свою довольную и безопасную жизнь, так и не узнав, какая судьба им грозила. Мы — воины самого Императора! Мы исполним Его волю. Мы преодолеем всё!

Раздался рёв одобрения. Акустика внутреннего пространства корабля исказила и усилила низкие голоса Серебряных Черепов, эхом повторивших клич сержанта. Клич к оружию, от которого в жилах взбурлила кровь, предвкушая неистовое буйство грядущей битвы и заражая им других.

Теперь полностью готовый к предстоящей битве, Гилеас надел шлем. Доспехи сомкнулись с замками шлема со знакомым, успокаивающим шипением сервоприводов. Щёлкнули затворы, и Гилеас повертел головой, чтобы убедиться, что шлем сидит как следует. Перед глазами замелькали проверки систем. Внутренние системы жизнеобеспечения соединились со шлемом и сделали пару незаметных, но важных подстроек. Знакомый запах очищенного воздуха и собственной крови распалял ещё сильнее. Одна за другой загорались руны.

Перед глазами замельтешили данные, и он пропустил собственные показания, пока не нашёл руны, которые показывали состояние четверых членов его отряда. Все в настоящий момент давали сигнал, что полностью здоровы, и доспехи работают с наилучшей отдачей. Прыжковые ранцы, хотя и не так хорошо, но всё же были в порядке настолько, насколько это возможно после нескольких месяцев сражений. После смерти Теодерика в последней битве, у восьмой роты остался лишь один технодесантник. Курук сделал всё, что мог, чтобы ублажить всё более капризный нрав машинных духов. Этого должно хватить.

Они готовы. Они космические десантники. Они всегда готовы.

Космодесантников штурмовых отделений всегда ведёт вперёд простое обещание нести «смерть с небес». Сбросить их пятерых в гущу врага с пролетающего «Громового ястреба» — значит просто придать веса этому выражению. Мысль позабавила Гилеаса, и он несколько маниакально ухмыльнулся под шлемом.

Его цепной меч, с любовью обихоженный, был крепко зажат в латной перчатке. Слишком многие боевые братья погибли от рук эльдар. Сегодня Затмение поможет ему уравнять этот счёт. Гилеас подвинул меч ближе и приложился к эфесу шлемом, бормоча боевые литании.

Затмение служил Серебряным Черепам ещё до того, как попал к Гилеасу. Он принадлежал его бывшему командиру, Андреасу Кулле, который и передал последней волей меч своему протеже. До Кулле, по слухам, меч принадлежал бывшему лорду Аргенцию. Очень многие яро желали бы обладать этим оружием, и Гилеас прекрасно знал, какая честь ему оказана.

Никакой другой клинок в арсенале роты не чистили и обихаживали так, как Затмение. Его владелец ревностно оберегал меч и гордился им, и когда не пользовался клинком в бою или тренировочных клетках, то заботился о нём: чистил, смазывал и натирал, пока Затмение не начинал сиять так же ярко, как драгоценные руны Ваширо. В руках у Гилеаса меч переставал быть смертоносным, но неодушевлённым предметом, холодным и безмолвным, чем-то свирепым сродни своему хозяину, грозя зубьями и смертью. Как только меч оказывался в руке десантника, он превращался в живое продолжение Гилеаса: сверкающую серебряную змею завывающей погибели. Пробуждая машинный дух оружия нажатием кнопки, Гилеас объединялся с ним, как он считал. Дух машины каждый раз отзывался на его литании — и эти двое определённо делили между собой гармоничное сосуществование.

Меч терзала жажда. Затмение отчаянно желал напиться крови эльдар — и он обязательно получит такую возможность.

Гилеас рассеянно позволил ладони лечь на полотно клинка, словно успокаивая дух, заключённый внутри. Цепной меч не шелохнулся под рукой, но он всё равно представил себе, что чует трепет его безмолвной мощи.

— Скоро, — пообещал он. — Скоро, — и вернулся к своим беззвучным молитвам.

«Громовой ястреб» слегка накренило, правые двигатели со скрежетом взвыли, и Гилеас сел ровнее, отстранённо ощутив раздражение от того, что его прервали. Корабль выровнялся и лёг на курс подхода к цели.

— Минута до выброски, — раздался в ухе голос Курука, и сержант кивнул в знак того, что понял. Он закончил молитву и коснулся свежей печати чистоты, прикреплённой к оплечью.

Обет, написанный гладким почерком, был принесён ранее этим днём, и чернила на пергаменте едва подсохли. Слова он говорил сосредоточенно и уверенно. «В присутствии Затмения, перед лицом своих братьев клянусь: это закончится сегодня. Смерть эльдар. Возмездие за Кейле Мейорана».

— Четыре… три… две… одна… Счётники, пошли!

Отделение Гилеаса, не теряя ни секунды, ринулось вниз из кормового люка «Громового ястреба» смертоносными серебряными метеоритами. Корабль полетел дальше, своевременно отвлекая внимание собравшейся группы налётчиков эльдар, которые не сводили с него глаз, паля из тяжёлого оружия и пытаясь сбить его на землю.

К несчастью для них, на землю упало лишь пятеро закованных в серебро ангелов воздаяния.

На этом практически безвоздушном камне не было ветра, однако словно легчайшее дуновение всё же упреждало убийственный спуск Серебряных Черепов. Они явились, прочертив небеса; рёв прыжковых ранцев предвестил врагам о погибели.

Как один, плотная группа ксеносов развернулась единым синхронным движением, когда пять тел глухо ударили в поверхность скалы. Взметнулась огромная туча аметистовой пыли, скрыв их из виду. От места удара пыль, словно распускающийся бутон, расходилась в стороны, яростно завиваясь и словно возвещая о неминуемой смерти. Но вот пурпурная завеса начала рассеиваться — и сцена прояснилась.

Приземлившись немного впереди от своего отряда, Гилеас, в неглубокой воронке, оставшейся от удара его керамито-пластального тела, медленно поднял голову и бесстрастно уставился на своих заклятых врагов. Всей своей огромной тушей он припал к земле, уперев в неё кулак. Он походил на некоего первобытного зверя, сжавшегося как пружина и готового прыгнуть на добычу. Оружие эльдар смолкло: те торопливо оценивали новую, неожиданную угрозу. Быстро раздались отрывистые команды. Но не достаточно быстро.

На этот раз в усмешке, что искривила губы Гилеаса под маской шлема, не было веселья. Горящие красным линзы встретили взгляд одного из эльдар — и накопленная за века ненависть к этой расе и всему их нечистому роду, наполнила десантника. Линзы окрашивали всё вокруг в красный, точно как та кровь, которую он планировал взыскать с врагов. Страшный голод, который дал ростки ещё на борту «Грозового ястреба», яростное желание стереть врага с лица земли, теперь полностью распустился у него внутри. Откликнувшись почти мгновенно, силовой доспех выпустил в кровь смесь боевых стимуляторов.

«Я — рука воздаяния! В деснице моей — орудие божественного суда Императора. В сердце моём — свет Императора! Через меня да не будет границ гневу Императора, покуда не исчезнет враг. Через меня да познают нечестивые твари, что значит перейти дорогу Серебряным Черепам!».

Почти нехотя он нажал штифт активации Затмения. Цепной меч с угрожающим рыком ожил, отозвавшись на прикосновение увеличением оборотов так же легко, как делал это в день, когда впервые покинул оружейную.

«Я Гилеас Ур’тен из Серебряных Черепов!»

Отрывистый рокот меча снизился до воинственного урчания.

«И я — ваша погибель!»

— Счётники, — приказал Гилеас по общему каналу отделения с таким спокойствием, точно давал сигнал к перекличке, — в атаку!

Врубив прыжковые ранцы, отряд прыгнул со смертоносной точностью прямо в гущу врагов. Скоординированный рёв движков стал сигналом, что конец эльдар более чем близко.

Затмение пел свою песню кровавой ярости, вгрызаясь в тела чужацких воинов, и Гилеас чувствовал, как взмывает душа на крыльях этой музыки. Перед глазами у него танцевали и мелькали шлемы ксеносов, превращаясь просто в мишени. Он отвечал вызывающим и яростным рёвом на их жалкое сопротивление и черпал в несокрушимой вере силу предать их смерти.

Крепость-монастырь Серебряных Черепов

Аргент-Монс, Варсавия

— Ваширо, должно же быть какое-то решение!

Аргенций грохнул кулаком по прежде безукоризненному мрамору стола. Тот громко треснул, уступив силе его ярости и заставив немало орденских служек спасаться в ужасе от гнева хозяина.

— Я понимаю вашу разгневанность, милорд, но воля Императора остаётся неясной.

Ваширо говорил спокойно, сохраняя нейтральное выражение на лице. Уйдя в глубокую медитацию, он бросал руны снова и снова, и каждый раз они давали один и тот же ответ.

Неуверенность. Сомнение.

И кое-что ещё. Кое-что гораздо, гораздо более худшее. Кое-что, для чего многие из Серебряных Черепов были слабо подготовлены. Это было трудно признать честно, но Ваширо понимал, что это правда.

Перемены.

— Брось руны ещё раз.

— Я общался с Императором не менее десяти раз, милорд. На эту головоломку простого ответа нет.

— Да почему это должна быть головоломка?!

За вспышкой ярости и криком Аргенция наступила внезапная, можно сказать, потрясённая тишина. Даже шум в тренировочном секторе на секунду замер. Аргенций тяжело осел, сиденье тревожно скрипнуло под немалым весом магистра.

— Прими извинения, мой друг.

— В них нет нужды, милорд, — Ваширо остался стоять. — Вы должны понять моё положение. Мне было даровано видение. Если я истолкую волю Императора неверно, то вред, нанесённый ордену, может оказаться неисправимым. Мне нужно время. С вашего позволения, я удалюсь, чтобы подготовить собрание прогностикатума.

Аргенций довольно долго вглядывался в усталое, потемневшее лицо Ваширо. Как человек может оставаться таким спокойным перед лицом столь раздражающей (по крайней мере, для него) ситуации вопреки всякой логике?

— Мы устарели, — заметил Аргенций горько, глядя на советника. — Я давно это чувствовал, но с таким… я ещё не сталкивался. Я только лишь прошу благословения Императора, чтобы воздать должное хорошему, преданному воину. Но всё, что я получаю в ответ, — это бесконечное затягивание и просьбы посидеть старикам в тёмной комнате, пропахшей ладаном, и потрепаться о «головоломке».

Аргенций смолк. Он знал, что едва не преступил границу оскорбления, но Ваширо остался невозмутимым.

— Вы рассержены, милорд, поэтому я сделаю вид, что не заметил оскорбления, — взгляд Ваширо, которым он наградил Аргенция, был тому очень хорошо знаком. Магистр ордена заёрзал, чувствуя себя ребёнком, которому выговаривает взрослый. — Прогностикатум обсудит вопрос, и мы найдём решение. Положитесь на нас.

Аргенций не ответил. Будучи первым капитаном, он когда-то побыл членом прогностикатума. И прекрасно знал, что это значит. Ваширо продолжал:

— Будь это любой другой воин, а не Гилеас Ур’тен, то прийти к решению, думаю, было бы гораздо проще. Но он легко выходит из себя. Он непредсказуем.

— Разве эти слова не описывают самую суть характера нашего ордена? — в голосе Аргенция безошибочно слышалась гордость.

— Серебряные Черепа гордятся своей свирепостью, это так. И Гилеас — меч ордена, вне всякого сомнения. Но меч, который плохо закалён, который нельзя удержать в руках… этот меч, милорд, может оказаться обоюдоострым.

— Он превосходный воин. Его внимание к деталям не знает равных. Он отважен, благороден, честен и бесстрашен. Проклятие, Аэрус, у него есть все задатки, чтобы стать героем ордена.

— Если дурная слава приравнивается к героизму, то эту честь он уже заслужил.

Аргенций вновь погрузился в молчание.

— Тогда, с вашего позволения?.. — Ваширо уже развернулся, собираясь покинуть палаты магистра ордена, и Аргенций не стал его задерживать, слишком рассерженный, чтобы продолжать спор. Потом нужно будет извиниться за свои слова.

Раннюю историю Серебряных Черепов, созданных при Втором основании, покрывала завеса тайны. Записи архивов ордена на этот счёт были утеряны давным-давно. От какого ордена их создали, было неизвестно, однако Серебряные Черепа никогда не позволяли утерянной родословной подточить свою нерушимую преданность.

Выбрав своим домом Варсавию, поначалу Серебряные Черепа строго придерживались «Кодекса Астартес», однако со временем начали перенимать часть местных обычаев. Орден в значительной степени состоял из племенных воинов планеты, каждый из которых приносил с собой что-то своё. Но было у всех племён кое-что общее: шаманские «мудрецы», которые возглавляли народы Варсавии. Не считая нескольких шарлатанов, большинство из них были псайкерами, которые позже образовали ядро прогностикатума. Немногочисленные, однако примечательно могущественные, они высоко почитались как людьми Варсавии, так и адептус астартес Серебряных Черепов.

Вдохновляемый и наставляемый такими духовными лидерами, орден редко, а то и вообще никогда, не сомневался в том, что ему велели. Лишь самые сильные дерзнули бы нанести оскорбление прогностикатору. У прогностикатума было больше власти, чем у самого магистра ордена.

«Гораздо больше власти, — подумал Аргенций, поднимаясь на ноги, — даже слишком».

Назрело время пересмотреть порядки в ордене. Магистр понимал, что это необходимо сделать, и всё же гены и тысячелетия внушений плотиной вставали на пути желания что-то менять.

Аргенций понимал, что скоро возникнут вопросы, когда Администратум получит десятину геносемени, которого было заметно меньше, чем прежде. Поднимутся вопросы относительно их порядков — порядков, которые многие в Империуме Человека, Аргенций прекрасно понимал это, посчитали бы варварскими. Вопросы, которые поднимут такие темы, которых предыдущие магистры ордена даже не касались. Минуло много лет с тех пор, когда последний раз требовали десятину. Поколение прошло, не меньше. Многое изменилось.

И, если он даст удовлетворительные ответы на эти вопросы, он знал, что за этим может последовать. Великое воинство Серебряных Черепов будет распущено, расколото, а воинов отправят пополнить другие ордена.

Возможно, в этом и состоит суть видения Ваширо? Возможно, именно это и обозначает расколотый череп?

Аргенций не мог заставить себя поверить, что дело может дойти до роспуска. Они Серебряные Черепа. Многие тысячи лет они сияли яркой звездой в черноте космоса.

Они преодолеют всё.

Должны преодолеть.

Генара

На орбите Вирилиана-Терциус

Изначальный удар был скорым и безжалостным. Пятеро воинов отделения Счётников Гилеаса врубились в ряды врагов с неистовым пылом. Осаждённые враги почти ничего не могли противопоставить цепным мечам и болт-пистолетам и падали, словно спелые колосья, под натиском десантников. Счётники расправились с эльдар в считанные минуты.

— Поговори со мной, Курук, — обратился по воксу Гилеас к технодесантнику, который занимался распределением информации, полученной при разведывательных проходах. Три «Громовых ястреба», включая тот, с которого они недавно прыгнули, ждали на низкой орбите для последнего штурмового захода. — Скажи, где мы нужны.

— Прямо на востоке, сэр.

Гилеас всё никак не мог привыкнуть к почтению, которое пришло к нему вместе с неофициальным командованием ротой. Он знал Курука много лет и считал его одним из самых близких друзей. Слышать от него «сэр» было непривычно.

Он дал отделению знак двигаться на восток — и те тотчас повиновались, ступая по телам мёртвых и умирающих эльдар. Один из умирающих вытянул руку с длинными пальцами, словно пытаясь добраться до того, кто его только что сразил, но Серебряные Черепа не обратили внимания на потуги умирающего ксеноса.

— Слишком долго эти ублюдки грабили наши миры! — объявил Гилеас по вокс-каналу роты. — Слишком долго они крали наш самый драгоценный товар! Они крали наше будущее, братья. Молодых, кто мог бы однажды принять честь вознесения в наши ряды. Они — причина большинства трудностей нашего ордена — и сегодня мы подведём под этим черту!

Отряд неумолимо приближался к заключительной битве.

— Всем вам известны проблемы, с которыми мы столкнулись. Нас мало. Наши ресурсы истощаются. Но, всё равно, мы — Серебряные Черепа! Мы продолжаем, вопреки всему, превозмогать. И сегодня Император с нами. Он смотрит сверху, как мы выстоим сегодня против своих древних врагов. Теперь от них будет меньше вреда. Я говорю вам: время пришло склонить чашу весов в нашу сторону. Что скажете вы, восьмая рота? Вы со мной, братья?!

Вокс взорвался ликующими воплями и рёвом солидарности, наполнив сердце Гилеаса гордостью за своё братство и великой силой предназначения. Был тут и некоторый элемент облегчения, что его вдохновляющую речь приняли так хорошо.

Рувим, шедший рядом, как и многие годы, поймал сержанта за локоть и кивнул на поднимающийся холм. Гилеас переключился обратно на вокс-канал отделения.

— Наша добыча — за этим кряжем, — сообщил он отделению, оглядывая их одного за другим. На всех были одинаковые шлемы, но даже если бы их не отличали метки на доспехах, он узнал бы любого с лёгкостью, выработанной многолетним опытом. По тому, как Ялонис стоит, чуть склонив голову набок. По тому, как Тикайе держит цепной меч на плече. У каждого из них были свои неповторимые черточки, которые и делали их теми, кто они есть, которые выделяли их в мире, где нормой было единообразие.

— Мы поведём заключительную атаку. Мы наносим удар — остальная рота высаживается, а «Громовые ястребы» поддержат сверху.

Гилеас вытянул руку. Рувим первым положил свою в латной перчатке сверху.

— Братья все! — произнёс он.

— Братья все! — хором ответили остальные.

— Поступили разведданные, сержант Ур’тен, — вмешался голос Курука, и Гилеас кивнул, движением век подтвердив приём информации. Перед глазами пробежали новые руны, и усиленным органам чувств хватило одного взгляда, чтобы впитать сразу всё. Битва впереди будет затяжная, но эльдар, с которыми они дрались всю эту кампанию, до настоящего момента выказывали мало боевой выучки и ещё меньше — мозгов. Когда-то у них было преимущество в численности, однако восьмая рота так усердно их общипывала, что теперь силы на поле значительно выровнялись. Будь у эльдар хоть немного соображения, они бы уже бежали обратно во тьму, которая их наплодила.

— Тогда покончим с этим.

С яростным рёвом Счётники активировали прыжковые ранцы и ринулись в небо. За какие-то секунды перелетев кряж, они начали падать в гущу оставшихся врагов.

Здесь не было портала паутины. Был, дня два назад, но удачный бомбовый налёт поставил крест на всех надеждах эльдар убраться с планеты этой дорогой. Они оказались отрезаны от своего народа и путеводной паутины и теперь остались на милость Серебряных Черепов.

Правда, Серебряные Черепа не собирались оказывать им никакой милости.

— За Аргенция и Императора! — раздался боевой клич, и Счётники ринулись вниз на врага, готовые стереть его с лица этой скалы.

— Курук, высаживай роту!

— Уже на подходе, сэр.

Больше Гилеас никаких приказов не давал. Он почти сразу же оказался один против двух эльдар, вооружённых осколковыми винтовками, которые окрыли по нему огонь. Выстрелам этих ружей едва хватило мощности, чтобы Гилеас ощутил хоть какие-то толчки в броню, и он развернулся к двум воинам с Затмением в руке, уже снова воющим от голода.

Сержант с лёгкостью пробился сквозь них, заляпав кровью клинок и доспехи и разметав в стороны куски разрубленных тел. И вдобавок снёс им головы. Потом будет больше черепов для трофеев, чтобы отметить доблесть восьмой роты. Затмение одобрительно пел, разгрызая вражеские позвоночники.

Отряд из пяти человек вскоре оказался окружён настоящим морем ксеносов, но десантников нимало не заботил тот факт, что противник многократно превосходит их числом. И, действительно, буквально через несколько минут раздался оглушительный рёв выгружающихся «Громовых ястребов». Вокруг небольшого естественного кратера, откуда эльдар начинали свои операции, с небес посыпались Серебряные Черепа, готовые вершить правосудие Императора.

Гилеас осмотрел открывшуюся сцену, и прилив гордости на секунду остановил его нескончаемую атаку. Вот его братья. Вот для чего он получил второе рождение. Вот кто он есть, думал он с возвышенным чувством абсолютной правильности.

Бхехан, молодой прогностикатор, который только недавно был официально принят прогностикатумом, сражался рядом с другим отделением. Он дрался вместе со Счётниками на Анцериосе-3, когда те столкнулись с ужасом психически одарённых крутов. После этого он поучаствовал во многих битвах, и теперь, когда его закованная в синее фигура шествовала среди врагов, скашивая их мощными взмахами психосилового топора, его уверенность в собственных силах была почти осязаема. Рука Бхехана взлетала и опускалась, обрушивая на врага психические разряды с обманчивой лёгкостью. За то короткое время, прошедшее с тех дней, когда он сражался рядом со Счётниками, мощь Бхехана заметно возросла.

Повсюду, куда бы ни посмотрел Гилеас, он видел знамения близкой победы. Пробуждённый брат Диомед, почтенный дредноут, стоял начеку, готовый выдвинуться по первому слову, но, по крайней мере — пока, штурмовые отделения прекрасно держались. Древний мог подождать.

Закончив краткую интерлюдию, сержант неуловимым движением перехватил рукоять меча и снова вклинился в схватку. Взмахи его были привычно легки, а зубья меча прогрызали любое встреченное препятствие.

Гилеас обнаружил, что Тикайе справа от него противостоит натиску не меньше шести эльдар. Ни тени сомнения, что брат справится безо всякого труда, однако сержант всё равно активировал прыжковый ранец. Он взметнулся к небу и прыжком сократил расстояние до Тикайе.

— Я вполне справлюсь с ситуацией, Гилеас, — в голосе Тикайе из вокса звучало едва уловимое раздражение. — Хватает и других врагов, которыми ты можешь заняться.

— Но ведь Император благоволит тем, кто привык делиться, брат?

Даже и не видя лица Тикайе за серо-стальным шлемом, он знал, что на губах у того появилась такая же ухмылка. Сражаясь бок о бок, два воина разорвали эльдар в клочья за считанные секунды.

Последний оставшийся в живых в ухмыляющемся остроконечном шлеме бешено кинулся на остриё цепного меча и стал продвигаться к Гилеасу. Десантник размахнулся и врезал ксеносу по морде. Шлем твари разлетелся на куски, и та рухнула оземь. В несколько минут чужак скончался от удушья: его организм не смог выжить в разреженном воздухе.

С рёвом двое космодесантников снова прыгнули в небо, готовые завершить свою миссию.

Палата толкований

Аргент-Монс, Варсавия

— Вы уверены?

Вопрос был адресован Ваширо первым капитаном Кереланом. Лицо Керелана, ветерана множества сражений, отмечала одна — единственная татуировка. Символ ордена — стилизованный череп — из расплавленного серебра, смешанного с краской для татуировок, был вытравлен у него на лице в виде маски. Выбор рисунка был необычным, однако работало это отлично и цели своей достигало, указывая в капитане Серебряного Черепа и, что, пожалуй, было важнее, вселяя страх в сердца врагов. Очень многим перед гибелью попадался на глаза этот ухмыляющийся, сверкающий лик смерти.

— Я уверен, капитан. Воля Императора на этот счёт неясна, — Ваширо окинул взглядом собрание. Совет толкований из девяти старших прогностикаторов и первого капитана был одним из многих подобных советов, созданных внутри Серебряных Черепов для решения вопросов различной тематики. Здесь главную скрипку играли мудрость и знания.

Но сейчас в игре принимали участие великий гнев и напряжение.

— Возможно, магистр ордена просто не видит здесь ничего больше дурного знамения против повышения Ур’тена, — Керелан поднялся и подошёл к столу. Перед ним расстилалась карта Варсавии, воспроизведённая в чёрном граните, на котором то тут, то там поблёскивали кусочки кристаллов. Ладони Керелана легли на море Печалей — замкнутый водный массив, который отделял северный материк от южного.

Капитан подался вперёд и заговорил с убеждением; архаичные слова с трудом срывались с губ, которые больше привыкли отдавать приказы в бою, чем вести политические беседы. Эта часть обязанностей внушала ему отвращение. Он присутствовал здесь исключительно в силу традиции, диктующей, что магистр ордена в совете заседать не может. Тлеющий ладан наполнял комнату липким слащавым запахом, отчего капитан чувствовал себя ещё неуютнее.

— Как первый капитан, вношу предложение, что, ввиду отсутствия видимого результата, прогностикатуму следует воздержаться от дальнейших обсуждений данного вопроса. В силу вышесказанного, предлагаю вынести вопрос на голосование.

— Замечание первого капитана принято к сведению, — с серьёзным видом отозвался Ваширо. Потом тихо вздохнул и отложил формальности: — Тебе известны правила, Керелан. В вопросах назначения воля Императора — решающий фактор.

— И ты продолжаешь твердить, что воля Императора неясна! — тон Керелана был вызывающим, но не враждебным.

Ваширо склонил голову.

— Это так. Я не могу полностью описать как мы прорицаем, но вокруг нашего юного сержанта присутствует некое… затемнение. Так, будто сами эмпиреи, затаив дыхание, ждут, когда он примет решение или сделает выбор, что повлияет на результаты общения с Императором.

— Гилеас Ур’тен — не настолько важная птица, — Керелан чуть оскалился, отчего маска-череп приняла свирепое выражение.

— Со всем уважением, первый капитан, но вы ошибаетесь. У всех жителей Империума есть своё значение. Их решения, неважно, насколько мелкие, порождают рябь на ткани судьбы.

Керелан, пристыженный, однако не показывая этого, отступил.

Ваширо перевёл взгляд на одного из псайкеров, вышедшего к столу. Керелан узнал брата Анда.

В голосе Анда, когда тот заговорил, звучало почтительное уважение.

— Ваширо, из нас ты больше всех одарён способностью видеть очертания грядущего. Если твой взор затуманен, то первый капитан прав, — Анд поклонился Керелану и продолжил: — Однако я не могу с чистым сердцем согласиться на голосование. Пока не могу.

Керелан открыл рот, но Анд продолжил:

— Я заявляю первому капитану, что решение по-прежнему в руках Ваширо. Он обязан проречь слово Императора здесь, в присутствии своих коллег и собратьев. Пойми, Ваширо, я делаю это вовсе не из неуважения.

Ваширо снова склонил голову:

— Я не увидел в твоих словах ничего, кроме здравого смысла, Анд. Я понимаю, о чём ты думаешь. Если вопрос и в самом деле не разрешится деяниями Гилеаса, значит, на меня опустилась Глубокая Тьма. Возможно, чем-то я вызвал неудовольствие Императора, и он не явит ответ, пока я не искуплю свою вину, — Ваширо вздохнул, вдруг показавшись Керелану до каждой секунды старым настолько, насколько приписывали ему слухи.

— Моя сила — твоя сила, брат, — Анд положил ладонь на стол. — Моя сила — твоя сила. Используй мои способности, чтобы усилить свои.

Один за одним, все прогностикаторы выходили вперёд и клали ладони на стол. Керелан отступил, чувствуя себя в некоторой степени лишним.

Ваширо, который, похоже, совсем забыл о первом капитане, обвёл глазами собратьев-прогностикаторов.

— Да будет так! — объявил он и вынул чёрный бархатный мешочек, в котором хранились руны. — Я — орудие воли Императора. Через меня да укажет Он нам путь.

Керелан безо всякого выражения смотрел, как Ваширо раскинул руны по карте Варсавии. Прогностикаторы как один подались вперёд. Призрак улыбки коснулся губ Ваширо.

— Ну что ж! — заметил главный прогностикатор. — Кое-что изменилось. Решение принято.

Генара

На орбите Вирилиана-Терциус

— Мы победили!

Сцена напоминала покойницкую. Всюду, где прошлась восьмая рота, грудились мёртвые и умирающие эльдар. Незрячие глаза таращились в аметистовое небо.

— Мы победили! — повторил Гилеас. Да, они победили, но за победу пришлось заплатить дорого. То, что новых смертей не миновать, было ясно ещё до высадки. Но всё же потери тяжким грузом легли на широкие плечи Ур’тена.

Аметистовая пыль, взбаламученная яростной схваткой, пока не осела, и блестящие пылинки, мерцая, садились на доспехи, незаметно меняя оттенок брони с серебряного на розовато-лиловый. С отсутствующим видом, сержант смахнул пылинки прочь. Вокруг десантники подбирали павших, собирали черепа для трофеев и стаскивали тела в одну кучу. Их сожгут, когда сержант даст «добро».

Несмотря на разреженный воздух, Гилеас снял шлем, тряхнул волосами и вдохнул медный привкус смерти. Он исполнил обет, данный утром. Смерть Кейле Мейорана отомщена, и система очищена от эльдар. Грядущие наборы рекрутов отсюда, по крайней мере пока, Серебряные Черепа обезопасили.

Восьмая рота трудилась, трудился и Гилеас. При отсутствии ротного апотекария, задача по извлечению геносемени пятерых павших братьев ложилась на старшего офицера. Задача не из приятных, но не с медицинской точки зрения, а скорее от факта, что придётся забыть о скорби по смерти каждого из братьев, чтобы провести процедуру.

Он извлёк четыре из пяти пар прогеноидов. Тело брата Силы сильно пострадало: его сожгло и разрушило взрывом, уничтожившим прыжковый ранец, который забрал с собой ещё четырёх врагов. Эта смерть тронула Гилеаса сильнее прочих. Сила, как и он, был из тех астартес, чья жизнь началась на дальнем юге. Он подавал большие надежды. Теперь звезда Силы более не взойдёт, задутая навсегда.

— Ты хорошо сражался, брат мой, — тихо произнёс Гилеас, неторопливо поднимаясь на ноги. — Теперь Император будет хранить твою душу.

Потеря Силы причинила особую боль. Восьмая рота отличалась солидарностью и крепкой дружбой, но Гилеас испытывал естественное чувство родства к тем, кто, как и он, вырос в гиблых краях Ка’хун-Мао, которые теперь он знал под названием Южных пустошей; к тем, кто с детства сражался с соседскими племенами людоедов и бесчисленными хищниками, рыскающими по великим равнинам, просто за право жить.

Вспышка прошлого мелькнула и погасла. Почти все воспоминания о детстве он потерял при инициации в ордене после внушений и перепрограммирования, однако где-то там, в глубине, они ещё жили.

Встряхнувшись, Гилеас передал бесценные контейнеры с прогеноидами одному из космодесантников и потянулся, разминая ноющие плечи. Перчатки были перемазаны в крови павших Серебряных Черепов. Сквозь обступившую завесу скорби, которую он оставил на потом, из мглы незаметно подступало что-то другое. Некое чувство определённости. Знание, что он принял сегодня правильное решение. Чувство, что мантия командира ему вполне по плечу.

Перемена в отношении к миру, которое он, сам того не осознавая, будет излучать сквозь звёздную тьму, что отделяла его от Варсавии.

Гилеас подошёл к своим братьям и безучастно уставился на груду ксеносов. Затем сплюнул и отвернулся.

— Сжечь их!

Огнемёты в руках боевых братьев выпустили в кучу мёртвых чужаков прометиевых змей. Из донёсшихся слабых криков стало ясно, что не все чужаки оказались мертвы. «Не важно», — подумал Гилеас. Их существование закончится довольно быстро.

Огонь горел ярко и быстро, выедая из воздуха скудный кислород. Вонь горелой плоти перебила запах пролитой крови, но Гилеас не стал надевать шлем. В такой жиденькой атмосфере он мог прожить весьма долго. Так что он будет смотреть на это почти ритуальное сожжение павших врагов собственными глазами.

Момент оказался слегка подпорчен, когда через вокс вторгся голос Курука:

— Сержант Ур’тен?

— Что такое, Курук?

— С нами связался главный астропат «Серебряной стрелы». Пришло сообщение с Варсавии. От самого лорда Аргенция.

В голосе Курука слышалось положенное уважение при упоминании магистра ордена. Гилеас кивнул. Он ждал этого, однако сейчас, когда момент настал, слова вдруг покинули его.

Почуяв заминку, вместо него заговорил Рувим, чтобы заполнить неудобное молчание:

— Что за сообщение, Курук?

— «Летите домой».

Прошёл миг, пока Гилеас осознал услышанное. Он терпеливо подождал остальной части. Когда Курук не сказал больше ничего, к Гилеасу наконец вернулся дар речи:

— Это всё?

— Это суть, сэр. «Брат-сержант Гилеас Ур’тен! Тебя приветствует лорд-командор Аргенций. Прими извинения, брат, но я вынужден просить тебя закончить поход и привести восьмую роту обратно на Варсавию. Гилеас, летите домой».

Сержант обменялся взглядами с Рувимом. Магистр ордена отзывал восьмую роту на родину, где Гилеас не был бог знает сколько десятков лет. Он ощутил, как по телу прошёл трепет предвкушения от желания снова увидеть крепость-монастырь, возможности взглянуть с вершин самых высоких хребтов на заснеженный мир своей родины.

Глубоко вдохнув несколько раз, Гилеас нагнулся за головой эльдарского вожака, которую решил взять в качестве трофея. Бросил последний взгляд на погребальный костёр и двинулся прочь.

— Значит, не будем заставлять лорда-командора ждать, — объявил он своим людям. — Мы летим домой!

Брэйден Кэмпбелл

КОМАНДУЮЩИЙ ТЕНЬ

Я — воин касты огня. Я уже видел кровавые битвы там, где Высшее Благо пыталось одолеть так распространившуюся по галактике тьму дикости. Да, смерть и разрушение отвратительны, но теперь я знаю скрытую истину. Они — неизбежный побочный продукт воспитательной миссии нашего народа. Их нельзя избежать, и поэтому должно принять. Этого урока нет в программе военных училищ Борк’ана. Этому меня смог научить лишь опыт службы смотрителем Киферии.

Всё началось с битвы у гряды Герцона. Моё просвещение, а не конфликт с мятежниками гуэ’ла. Вы уже знаете, что борьба затянулась. В начале мы добились больших успехов и на третий день оккупации уничтожили целое бронетанковое подразделение основных сил обороны планеты, воинов из «септа Ка’Ташун». Но они отказались сдаться, несмотря на сокрушительное поражение в честном бою. Остатки ка’ташунцев отступили в джунгли и продолжили нам досаждать самым нецивилизованным образом. Они отказались от всей когда-то носимой стандартной воинской униформы, что сделало ка’ташунцев внешне неотличимыми от покорившихся нашей власти гражданских гуэ’ла. Они прятались, вместо того чтобы открыто вступить в бой, и нападали лишь на уязвимые цели. Это были столь грязные, столь подлые приёмы, что в нашем языке для них не существовало слова. Позднее мой советник, Пор’эль Тан’бай, сказал, что гуэ’ла называют подобное жестокое противостояние «партизанщиной».

Что же за существа могут считать это приемлемым методом? О, мне стоило давно задать себе этот вопрос, ведь ответ на него ясно показал, какие стоит принять меры. Но я тратил время зря. Пытался вступить в переговоры. Воззвать к рассудку. Надеялся, что, в конце концов, они поумнеют и осознают тщетность сопротивления. А затем меня вызвали в ущелье Марэ’Таа.

Опасаясь ка’ташунских снайперов, я летел в модифицированной пиранье. Обычно открытый верх скиммера скрывал тяжёлый купол без окон, даже кабина была полностью закрыта. Мой пилот ориентировался с помощью видеоэкранов и установленных на корпусе камер. Я не видел местность, пока приближался к пункту назначения, но мог представить, что проносится мимо. К тому времени мы уже отдалились от равнин и направлялись к горным джунглям: тёмно-красная листва, бурные реки и неровная земля. С одной стороны от меня шла магнитнолевитационная линия: колея, которая однажды соединит высокоскоростными монорельсами две крупнейших колонии на Киферии.

Инфраструктура. Вот с чего начинается Империя Тау. Когда я прибыл сюда, жизнь должна была бы вызвать у гуэ’ла стыд: машины изношены, городские центры больше похожи на осыпающиеся развалины. Они считали всё приемлемым, потому что не знали ничего другого. Я начал это менять. Вскоре на Киферии появились чистая питьевая вода и свежая пища. В нормальные здания поступало достаточно энергии. Но ка’ташунцы продолжали звать нас угнетателями. Они продолжали и тогда, когда я ехал к ущелью. Всё утро по радиоволнам передавался пиратский сигнал, в котором они брали на себя ответственность за атаку на станцию снабжения.

— Враг дрогнул, — вещал голос сквозь помехи. — Сегодня мы нанесли решительный удар во имя свободы, и в грядущие дни и недели сделаем это вновь. Мы не успокоимся, пока ксеносы не будут истреблены. Люди, крепитесь, ведь Император на нашей стороне. Его гнев близок, и скоро он избавит нас от притеснения тау!

Пока что никто не смог засечь источник передач. Это сводило с ума.

Машина замедлилась, купол откинулся. Выбравшись из заднего отсека пираньи, я сразу увидел Тан’бая. Как обычно, он прибыл раньше меня. Впервые я встретил Тан’бая в день начала аннексии Киферии и с тех пор считал идеалом касты воды. У него всегда была наготове нужная информация ещё до того, как я её запрашивал. А поведение было неизменно спокойным. Тан’бай словно никогда не испытывал тревог или сомнений. Когда он говорил, то предложения шли сплошным потоком без остановок и пауз для раздумий.

Руки Тан’бая были скрыты в широких рукавах мантии, когда он почтительно поклонился. В небе ярко светило оранжевое солнце, но безмятежное лицо скрывала тень огромной широкополой шляпы. После многих лет обучения дипломатии и межвидовым переговорам Тан’бай начал постоянно говорить о себе во множественном числе. В его голосе можно было услышать накопление политического капитала. Так, словно он говорил для блага всей расы тау.

— Шас’о почтил нас своим присутствием, — начал Тан’бай. — Хочет ли он услышать нашу начальную оценку предшествующих его появлению событий?

Он стоял так близко, что закрывал собой весь вид.

— Ну? — проворчал я. Не помню, когда последний раз спал больше четырёх часов. — Что случилось?

— Наш народ пострадал от очередной атаки отступников-гуэ’ла из септа Ка’Ташун. Небольшой контингент воинов огня, назначенных охранять это место, пал в бою и за доблестную оборону будет вспоминаться со всем должным почётом. Куда больше погибло представителей касты земли: инженеров и техников, участвовавших в построении магнитнолевитационного моста, который, к нашей великой печали, был полностью уничтожен.

Он покорно шагнул в сторону, пропуская меня вперёд. Ущелье Марэ’таа, если вы незнакомы с Киферией, это часть разделяющего большую часть континента разлома. Уж не знаю, давал ли кто-то название текущей по дну реке. В целом расстояние между стенами каньона очень велико, но конкретно здесь они близки. Соответственно это естественное место для создания моста магнитнолевитационной системы. Несколько месяцев назад я видел архитектурные планы. Я не эксперт, но мне они показались очень приятными с точки зрения эстетики. Ответственный за проект фио’о улыбался, когда описывал его, но что он бы делал сейчас? Завершённая часть моста подорвана неоднократными попаданиями ракет и самодельными взрывными устройствами. От грациозных белых арок и опорных колонн остался лишь почерневший смятый металлический каркас. С оседающих в реку обломков поднимались струйки едкого дыма.

А затем я увидел тела. Команда быстрого реагирования с почтением разделила их на две группы — с одной стороны каста земли, с другой — огня. В них павших организовали по рядам и колоннам в порядке от занимавших самые высокие посты до простых тружеников. Позднее в соответствии со старыми как само Высшее Благо традициями каст рабочих погребут в земле, а солдат кремируют. Полный порядок и спокойствие должны были бы принести мне хоть каплю покоя, но нет. Одно лишь число погибших разъедало такие чувства.

— Четыреста семьдесят семь убитых, — спокойно сообщил Тан’бай. — Раненых нет.

Я повернулся к нему.

— Значит выживших нет? Вообще?

Лицо дипломата осталось бесстрастным.

— Это часть причины, по которой мы попросили Шас’о прибыть лично.

От усиливающегося полуденного зноя я моргнул.

— Ну что ещё?

Несколько зданий продолжали сиротливо стоять рядом с уничтоженным мостом. Тан’бай провёл меня к зданию, где ещё недавно ремонтировали тяжёлое подъёмное оборудование. Теперь же там был наскоро организованный полевой штаб. Когда мы вошли, несколько воинов огня среднего ранга оторвались от важных дел, чтобы поклониться. Меня привели в маленький кабинет с двумя креслами перед большим видеоэкраном. На ближайшем столе лежало несколько металлических трубок разных размеров. Я сел, а Тан’бай закрыл дверь и выключил свет. Он вытащил информационный кристалл из скрытого кармана и, вставив его в разъём машины, беззвучно опустился в кресло рядом.

Мелькавшие передо мной сцены были записями, извлечёнными из повреждённых или уничтоженных дронов-охранников. Должно быть, они находились не только на самом мосту, но повсюду вокруг стройки, поскольку перспектива постоянно менялась. Сквозь их электронные глаза я с растущим ужасом наблюдал, как ка’ташунцы начали утреннюю атаку.

Никто не увидел первый залп, но услышали, скорее всего, все. Сначала раздался приглушённый грохот, а затем пронзительный вой. Многие из касты земли изумлённо оглядывались или поворачивались, чтобы спросить других, не слышали ли они что-то. А затем первая ракета врезалась в опорные колонны. Мост содрогнулся, и, когда рабочие побежали, часть настила сдвинулась. С ужасным, режущим уши звуком весь мост прогнулся вниз. Пытавшиеся спастись тау отчаянно пытались за что-нибудь уцепиться, но тщетно. С расширившимися от ужаса глазами рабочие падали вниз, вниз в ущелье, где разбивались об острые камни или тонули в бурном потоке.

Элемент неожиданности иссяк. В отличие от рабочих наши солдаты были спокойными, дисциплинированными. За считанные секунды они разделились на сплочённые отделения и начали стрелять в ответ. Импульсные ружья в клочья разрывали ветки потрескивающими энергетическими лучами. Теперь стреляли даже дроны, которые следовали программам и эскадронами объединялись в сеть. Но, несмотря на шквальный огонь, было невозможно сказать, попадали ли они на самом деле в таившихся под пологом джунглей ка’ташунцев. Тихий, упорядоченный утренний покой сменился какофонией битвы.

Всюду небольшие взрывы. В земле появлялись воронки от снарядов или тяжёлой картечи. Затем произошли две вещи. Рабочие начали хвататься за шею и тяжело оседать, а воины огня резко запрокидывали голову и замертво падали на землю. Появились облака густого красного дыма. Сначала я не понимал, что происходит. Было очевидно, что воинов огня выцеливают издалека снайперы. Однако, учитывая, как быстро погибали тау, вражеских стрелков должно было быть действительно много. Упавшие рабочие и инженеры хватали руками воздух и словно не замечали вокруг ничего. Их глаза лезли из орбит, а лица багровели. Внезапно один из касты земли забился так сильно, что я услышал треск его позвоночника. Нечто вырвалось из его рта и носа. Тело дёрнулось в последний раз, и рабочий затих. То же происходило со всеми. Каждый тау без спецкостюма защиты от окружающей среды, похоже, задыхался в эпилептическом припадке. Дрейфующие вокруг клубы красного дыма становились всё гуще.

Я повернулся к Тан’баю.

— Химическое оружие?

Дипломат плавно взмахнул рукой. Он часто так делал, словно от чего-то отмахиваясь.

— Септ Ка’Ташун широко известен применением крайне опасных ядов.

— Да, я помню про их снайперов, — недовольно ответил я. Я в мельчайших деталях изучил методы и тактику ка’ташунцев. — Но не это. Это сбросили в снарядах. Что означает использование переносных миномётов и наплечных ракетных установок.

Теперь видеоэкран показывал картину смерти. Сотни представителей касты земли скорчились на земле. Красная дымка сочилась изо всех отверстий. Погибли и мои товарищи-воины. Остались лишь дроны, но очередями лазеров и с ними быстро разобрались. Те, что не взорвались сразу, закружились, когда отказали лётные системы. Упавшие дроны запечатлели странно изменившийся мир, где небо и земля поменялись местами или просто завалились на бок.

— Ещё и в таком количестве, — продолжил я. — Как они смогли произвести так много токсинов при столь ограниченных ресурсах?

— Мы полагаем, что у яда органический состав, — ответил Тан’бай. — Нам неприятно говорить это Шас’о, но им изобилуют глубокие джунгли, куда сейчас отступили наши враги.

С этими словами он встал и подошёл к столу. Тан’бай поднял одну из серых металлических трубок и передал мне. Цилиндр был с одной стороны запечатан и достаточно широк, чтобы там поместилась моя рука до локтя. Всё внутри покрывал густой красный порошок. Я провёл по нему пальцем и сразу ощутил укол жгучей боли.

— Это же пыльца спорового стручка, — понял я. Главный континент Киферии покрывали жаркие, зловонные дождевые леса, такие густые, что через них почти невозможно было пробраться. Они были домом для всевозможных кусачих и ядовитых тварей, но мало что было хуже куста хата’ле. Плоды этого покрытого листьями красного растения были пустыми стручками размером со сжатый кулак. Малейшего давления было достаточно, чтобы вырвалось дымчатое облако спор — опасных как для тау, так и для гуэ’ла, обжигающих открытую кожу и при попадании внутрь вызывающих кровотечение.

— Это действительно они.

— Они могут быть опасны, но не смертоносны. Не настолько, — я показал на видеоэкран, где продолжалась резня.

Тан’бай ответил пугающе спокойным голосом.

— Похоже, что ка’ташунцы смогли как-то усилить естественную токсичность растения. Модифицированные споры попадают в мускусные мембраны дыхательного тракта, где начинают практически немедленно размножаться. Это вызывает не только внутреннее кровотечение и токсический шок, в конце жертвы просто задыхаются, когда хата’ле пускает корни в груди и носовых полостях. Увиденные тобой вырывающиеся из ртов жертв похожие на губку наросты на самом деле являются их лёгкими, выдавленными разрастающимся растением.

— Как? Как они это сделали?

— Увы, Шас’о, на это нам нечего ответить. Но можно быть уверенным в одном. Перед нами оружие, которое работает на двух уровнях. Первый продемонстрирован здесь, а второй, возможно даже более опасный, это вызываемый страх, страх среди нашего населения, как среди тау, так и среди социализированных гуэ’ла. Страх ведёт к недоверию, недоверие к отсутствию гармонии, а это, как хорошо знает Шас’о, для Высшего Блага анафема.

— Использовать страх как оружие… — прошептал я. Меня просто тошнило от дикости ка’ташунцев. Я быстро поднялся и направился к выходу. А затем услышал голос, говорящий на резком языке врага.

— Сэр, этот ещё фурычит.

Я резко обернулся к видеоэкрану. Кто-то поднял упавшего дрона, чей глаз-камера всё ещё работал. На миг изображение смазалось, а затем остановилось на лице гуэ’ла. Его кожу покрывал густой слой грязи и какого-то красного камуфляжа. Вокруг рта и челюстей росла колючая шерсть. Брови были тяжёлыми и тёмными, а в глазах сверкала раскалённая добела ненависть.

— Шас’о Рра? — он ухмыльнулся. — Ты меня слышишь?

По выбору оскорбления я сразу понял, кто это. Так меня называло лишь одно существо на Киферии. Эзра Михалик, самозваный предводитель септа Ка’Ташун.

— Конечно слышишь, — продолжал Эзра. — Твой дипломат притащит тебя сюда ради исполнения процедуры. И, что важнее, одного урока. Ты наверняка захочешь увидеть это сам.

Из-за камеры донёсся смех.

— Буду краток. Эта атака была испытанием и, думаю, чертовски эффективным. У тебя и твоих войск есть восемь дней, чтобы покинуть Киферию. Если ты этого не сделаешь, то мои бойцы выпустят споры в каждом населённом центре планеты, и не думай, что я не сделаю этого из жалости к другим людям. Знай, что в моём понимании каждый, кто не помогает бороться с тобой, является предателем и поэтому заслуживает того, что получит. Восемь дней, Шас’о Рра, или ты увидишь смерть своих людей.

Он отвернулся и кивнул. Дрона бросили обратно на землю. С новой точки наблюдения я видел, как удаляются несколько сапог.

Тан’бай молчал. Возможно, он давал мне время подумать. Или просто нечего было больше говорить. У меня была одна неделя, чтобы сломить сопротивление. Лишь неделя, чтобы как-то найти Эзру Михалика и остановить его. Я помню, как думал, что покажу ему, что я не командующий Тень.

Эзра Михалик придумал это оскорбительное прозвище во время наших первых и единственных переговоров. Это было примерно за месяц до атаки на строительную станцию. Тогда я ещё страдал от заблуждения, что он мыслит логически. Поэтому я отправил сообщение, что хочу встретиться с Михаликом и попробовать положить конец вражде. Вскоре моё предложение приняли. Двое мускулистых ка’ташунских солдат появились у ворот особняка. Они были одеты лишь в тяжёлые сапоги и камуфляжные штаны. Каждый носил на голове ярко-красную повязку. Вооружены ка’ташунцы были лишь ножами, а к спине одного было привязано какое-то громоздкое устройство связи. Они представились охранникам желающими увидеть меня посланниками септа Ка’Ташун, но после этого стоически молчали.

Обезоруженных и просканированных гуэ’ла привели в просторную комнату для встреч, где их уже ждали я и Тан’бай. Они поставили громоздкое устройство на стол передо мной, настроили, а затем отошли, сцепив руки за спиной. Из крохотной решётки громкоговорителя раздался голос. Он говорил на грубом, резком языке гуэ’ла. К счастью, я тоже.

— Всё о’кей? Ты меня слышишь?

— Да, я тебя слышу. С кем я говорю?

— Как с кем, я же Эзра Михалик, командующий пятьдесят шестой ка’ташунской ротой. Я также говорю от имени немногих выживших из других ка’ташунских рот, двадцать шестой и пятьдесят первой.

— Ясно. Похоже, ты решил не встречаться со мной лично.

— Да, ты очень наблюдательный.

Я поглядел на двух ка’ташунцев. Лица не выражали ничего, но в глазах была усмешка.

Тан’бай склонился вперёд и начал тщательно заготовленное выступление.

— Командующий, это Пор’эль Тан’бай, говорящий от имени империи тау, и мы хотим сказать, что невероятно рады, что вы согласились на переговоры независимо от их формы. Если наши народы смогут научиться сосуществовать, то выгода для обеих сторон, несомненно, будет неизмеримой.

— Император плачет, — тяжело вздохнул Михалик. — Ты главный?

— Если вы спрашиваете, прямо ли мы ответственны за усмирение Киферии и смену режима, то нет. Однако если…

— Клёво, — перебил его Эзра, — тогда дай мне поговорить с тем, кто ответственен.

Я подался в кресле вперёд и заговорил в передатчик.

— Я командую нашими войсками.

— Ах, отлично, — до нас донёсся скрип, когда Михалик откинулся на спинку сидения. — Как мне тебя называть?

— Я ещё не выбрал имя, — медленно ответил я. — Ты можешь обращаться ко мне по моему званию: Шас’о.

Михалик тихо усмехнулся.

— Ты… ты ещё не выбрал имя? — повторил он, словно попугай. — Какого чёрта это значит?

Тан’бай ответил ему уроком протокола.

— Личные имена должно использовать лишь в кругу семьи и близких друзей. Во всех остальных случаях нужно обращаться к другим соответственно их положению в жизни. Единственное исключение может быть сделано для тех, кто заслужил право на именование простым описанием, определённым достижением или важным положением.

— И у тебя пока ничего нет, так? — обратился ко мне Михалик.

Мне не хотелось обсуждать такую личную тему.

— Я командующий касты огня. Поэтому ты можешь звать меня Шас’о.

— Хочешь сказать, что это значит «командующий», так?

— Верно, — я всё больше подозревал, что голос на другом конце радио не намерен начинать мирные переговоры. — Давайте начнём с…

— Просто командующий… — прошептал Эзра, — ничего более. Потому, что ты ещё не выбрал имя. Или потому, что ещё не заслужил? — Я промолчал, думая над ответом. Но Михалик вновь заговорил прежде, чем я успел что-то сказать. Тихо и уверенно. — Они отдали под твою ответственность целую планету, поэтому это не может быть первым разом.

Я прочистил горло.

— Да. Я пережил четыре испытания огнём.

— Ха, но в них не было ничего, что выделялось достаточно, чтобы дать тебе имя? И если «испытание огнём» для тау это «несение службы», то как ты получил своё положение с таким маленьким опытом?

— Командир Михалик… — начал я.

— О, можешь звать меня Эзрой. У меня-то есть имя.

— Значит Эзра. Если ты так хочешь знать, то я получил звание Шас’о после обучения в самом престижном военном училище во всей империи. Да, я прошёл лишь четыре испытания, но изучал искусство войны половину жизни. Не стоит меня недооценивать, — затем я улыбнулся, уверенный в том, что мои рекомендации поставят этого предводителя мятежников из захолустья на место.

— Значит, — после недолгой паузы заговорил Михалик, — ты начитался про войну в книгах и теперь думаешь, что действительно можешь руководить. Ты тень командующего. У тебя нет тела. Эй, дипломат, как будет «тень» на тау?

Если Тан’бай и был так же взбешён как я, то виду не подал.

— Рра, — подсказал он.

— Значит, я буду звать тебя так: Шас’о Рра, — Эзра вновь обратился ко мне. — Что ты об этом думаешь?

— Мне наплевать, — процедил я сквозь сжатые зубы. — Может, вернёмся к переговорам о прекращении огня?

Долгое мгновение из машины раздавались лишь фоновые помехи. Тишина так затянулась, что я подумал, что связь прервалась. Я уже собирался спросить здесь ли он, когда Эзра заговорил.

— Нет, — прямо ответил ка’ташунец.

— Что нет?

— Нет, мы не будем обсуждать прекращение огня. Видишь ли, Шас’о Рра, мы с тобой немного похожи. Я тоже полжизни изучал войну. Вот только делал это не в какой-то милой чистой школе, а в болотах, джунглях и пылающих городах. Я участвовал в войнах, чтобы узнать о них. Поэтому, в интересах… дипломатии, я даю тебе выбор. Либо ты заберёшь всех своих солдат, всех крошечных дронов и все милые машинки и свалишь туда, откуда пришёл, либо можешь остаться здесь и попытаться со мной справиться. Теперь я точно знаю, что ты не сможешь меня победить, но обещаю, что попытка станет настоящим образованием.

— Эзра, у меня двое твоих людей.

— Да, славные парни. Добровольцы. Знаешь, ты должен выбить из них информацию, а потом убить. Но думаю, что ты просто отпустишь. Они безоружны, пока что не причинили тебе вреда, и это будет цивилизованным поведением. Может ты и докажешь, что я ошибся, но я всё равно готов, — с этими словами он оборвал связь. — Увидимся, Шас’о Рра.

Я отпустил его солдат.

На поиски укрытия ка’ташунцев не потребовалось много времени. Радиопередачу было легко отследить. Сначала я решил, что это странно. Противнику прекрасно удавалась передислокация себя и уменьшающихся запасов оружия и снаряжения. Каждый раз, когда наши войска обнаруживали и уничтожали одну из тайных баз, ка’ташунцы спустя несколько дней просто появлялись в новом месте. Я понял причину лишь после встречи с Кор’эль Че’родом.

Всё в Че’роде, как и в любом представителе касты воздуха, было тонким и длинным. На экране моего стола развернулась карта, и он указал на подсвеченную зону пальцем, который был в два раза длиннее любого моего.

— Здесь, — заговорил воздушный хриплым шёпотом, — гряда Герцона.

Всматриваясь, я подался вперед. Че’род показывал на плато в самом сердце глубоких джунглей. Они казались совершенно непроходимыми.

— Ты уверен?

Он немного скривился.

— Шас’о, у меня нет сомнений. Мои пилоты прекрасно обучены. Это именно та локация, которую ты ищешь.

Я побледнел. Конечно он уверен. Кор’эль Че’род — не только прославленный ветеран куда большего числа испытаний, чем я, но и на много лет старше. Как я мог сомневаться в обоснованности его действий? Недостаток сна стал сказываться на мышлении.

Тан’бай, скромно сидевший в углу, немедленно пришёл на помощь.

— Мы уверены, что Шас’о не хотел проявить неуважение. Однако ставки в данной ситуации столь высоки, что нельзя допустить ни малейших сомнений. Полагаем, Кор’эль согласен?

Взгляд Че’рода метнулся от Тан’бая ко мне и обратно.

— Разумеется, — прошептал он, расправил узкие плечи и продолжил. — Отступники-гуэ’ла транслировали свою пропаганду на полпланеты, используя гораздо более мощный передатчик, чем раньше. Засечь источник оказалось достаточно просто. Локацию визуально опознали, используя снимки со спутников, а затем перепроверили во время нескольких полётов истребителей «барракуда», — Че’род щёлкнул по экрану, приблизив участок гряды. Сквозь почти сплошной полог красных листьев можно было разглядеть очертания нескольких зданий. — Судя по записям, эти здания являются ботанической исследовательской станцией, которую несколько веков назад построили гуэ’ла.

— Ботаническая исследовательская станция, — прошептал Тан’бай. — Это объясняет, как ка’ташунцы смогли получить так много изменённых споровых стручков.

— Наши сенсоры указывают на присутствие от шестидесяти до семидесяти человек. Нет ни следа какой-либо техники или ПВО, — завершив доклад, Че’род сжал руки за спиной и замер.

— Это просто великолепно, Кор’эль, — с улыбкой сказал я. Высокомерный глупец, Михалик, позволил гордости затуманить разум. Хвастливые радиопередачи приведут его к гибели, и на этой треклятой планете всё наконец-то будет по-другому. — Похоже, что на гряде Герцона мы обеспечим себе контроль над Киферией раз и навсегда, и эта честь выпала тебе и твоим подчинённым. Можете приступить к бомбардировке.

Я уже представлял, как плазменные торпеды словно очищающий дождь обрушатся с неба, а вызванные взрывами циклоны развеют прах ка’ташунцев по ветру. Быстро и безболезненно. Гораздо лучшая смерть, чем они заслуживают. Ну и кто теперь тень командира, а, Михалик?

Кор’эль Че’род нахмурился.

— При всём должном уважении, Шас’о, учитывая природу био-оружия гуэ’ла это будет крайне неразумно.

Я прищурился, но миг спустя понял. Конечно. Ударные волны унесут уцелевшие в первых взрывах споры в атмосферу. А затем господствующие ветра разнесут их по половине Киферии. Не удивительно, что Михалик невозмутимо выдал своё местоположение, ведь он прекрасно знал, что я не осмелюсь испарить цитадель с воздуха.

— Он опять надо мной смеётся.

— Шас’о? — спросил Че’род, и я понял, что размышлял вслух. Я прокашлялся, чтобы взять себя в руки, а затем кивнул в сторону двери.

— Я понял, Кор’эль. Ты исполнил свои обязанности с честью и эффективностью. Передай мою благодарность своим подчинённым.

Че’род склонил голову и ушёл. Я же пристально вглядывался в карту, пока не заболели глаза. Гряду нельзя было атаковать с воздуха, что оставляло единственным вариантом наземный штурм. Однако джунгли были такими густыми, что невозможно было провести достаточное количество боескафандров, а посланные пешие воины огня только зря угодят в ловушки и засады ка’ташунцев. Возможно Михалик всё это время был прав. Годы обучения на Борк’ане не смогли подготовить меня к такому сценарию.

— У гуэ’ла есть выражение, — спокойно сказал через какое-то время Тан’бай, — над которым Шас’о возможно стоило бы поразмыслить. «Нельзя бороться огнём с огнём».

Я скривился.

— Это лишь показывает, какой они отсталый народ. Огонь — стихия войны. Солдат всегда следует направлять против других солдат. Всё остальное будет нецивилизованно.

— Значит Шас’о согласится, что аксиома не верна, что, по сути, с огнём можно бороться лишь огнём? Что подобное должно противопоставлять подобному?

— Ну да, — буркнул я без раздумий.

Тан’бай сложил пальцы вместе и поднял голову, чтобы посмотреть на потолок. Тогда я принял это за позу для размышлений. А теперь подозреваю, что он просто не хотел смотреть мне в глаза. Советник глубоко вдохнул и заговорил.

— Мы просвещённый народ. Продемонстрированные на этой планете врагом методы ведения боевых действий просто противны нашей природе, и это правильно. Однако в Империи живут некие существа, которые, в основном из-за культурного отставания, не настолько цивилизованы. Мы видели их в бою. Они могут быть… очень полезными.

Снаружи садилось солнце. Тени сгущались.

— Где же?

— На восточной окраине Империи. В юности мы совершили долгий тур по мирам за Разломом Пердуса.

Воцарилась тишина. Тан’бай ждал. Он был советником, а не полевым командиром. Его делом было предлагать пути действий, открывать двери. Входить или остаться на пороге? Выбор целиком лежал на мне.

— Где ближайшая боевая сфера? — наконец спросил я.

— Так получилось, что одна находится в системе.

— Свяжись с ними.

Одеяние советника зашуршало, когда он встал. Тан’бай склонил голову и широко развёл руками.

— Для нас честь служить Шас’о.

Он ушёл, а я подошёл к окну и посмотрел на землю. В беспокойном небе собирались тёмные облака. Где-то в джунглях Эзра Михалик сидел на вершине гряды Герцона и ухмылялся, думая, что побил меня. Гуэ’ла был уверен, что я недостаточно кровожаден, чтобы ему помешать, и не зря. Тау на такое неспособны. Но не круты.

Во время обучения на офицера в академии Борк’ана я изучил всех инопланетных союзников тау. Ростом круты превосходят даже представителей касты воздуха, но не так хрупки. Под жирной кожей их конечности обвивают связки мускулов. Головы увенчаны перьями, а большую часть лица занимают тяжёлые зубастые клювы. А ещё круты — свирепые каннибалы. Они верят, что обретают силу убитых врагов, пожирая их останки. Возможно даже, что это не просто суеверие дикарей. Учёные в Империи считают, что нечто в генетической структуре крутов действительно позволяет им перенимать характеристики у любой пищи. Несмотря на десятилетия упорного труда их так и не удалось отучить от этой воистину варварской привычки. Однако круты проявляют такие способности к определённым занятиям, что по всей Империи командиры предпочитают закрывать на кормёжку глаза. Родной мир крутов, Пек, покрыт густыми хвойными лесами, и потому они славятся способностью пробираться даже через самый густой подлесок очень быстро и тихо.

Круты — именно то, что нужно для борьбы с ка’ташунцами так, как следует. Огнём с огнём.

Я собирался лично возглавить крутов. Хотя они и союзники, за такими дикими и нецивилизованными существами всё же стоит присматривать. И, что важнее, теперь я был полон решимости лично убить Эзру Михалика. Не взять в плен или заставить сдаться. Не позволить умереть с честью или легко. Я собирался разорвать ка’ташунца в клочья и бросить в джунглях на корм зверям. Он это заслужил.

На протяжении последовавших трёх дней я встречался с инженерами касты земли и модифицировал боескафандр-невидимку специально под свои нужны. Он был почти готов, когда пришёл Тан’бай, чтобы сообщить о прибытии крутов. До рассвета осталось ещё несколько часов, а с неба лил дождь. Я вышел из мастерской, чтобы поприветствовать их. Всего было сорок крутов. Они стояли в грязи без обуви, и на них не было ничего, кроме случайных клочков кожаной брони. Неприятно бурая цвета гнилых листьев шкура выделяла жирную субстанцию, из-за которой вода не скапливалась, а стекала вниз.

От крутов пахло грязью и потом, солёным и резким. Каждый сжимал в когтистых руках длинноствольное ружьё из дерева и поблекшего металла. Некоторые украшали связки перьев или нанизанные на медную проволоку стеклянные бусины, и ко всем были приделаны примитивные штыки. Вокруг были разбросаны джутовые мешки. В сторонке примерно три десятка гончих сопели на промокшей земле и злобно бросались друг на друга.

Тан’бай махнул рукой, и один крут выступил вперёд. На поясе он носил связку наполовину обглоданных костей, а под левым глазом нанёс какую-то белую окраску. В остальном же ничем не отличался от остальных — все круты выглядели для меня одинаково.

— Шас’о, — громко объявил Тан’бай, — надеюсь, что ты рад встрече с формирователем Аулом.

Я чуть кивнул, и откуда-то из недр клюва Аула донёсся щелчок.

— Мы поклялись сражаться за тау, — в высоте и тоне голоса было что-то странно мелодичное, как в эхе птичьей песни со дна колодца. — Их враги — наши враги. Веди. Мы последуем.

— Полагаю, ты осведомлён о природе нашей операции? — спросил я. — Ты знаешь нашу цель?

Аул не мог улыбнуться, ведь у него не было губ. Вместо этого он открыл клюв и прищёлкнул толстым языком по нёбу.

— Получишь ты свою добычу, — ехидно сказал Аул. Он резко свистнул остальным, и те начали собирать скромные пожитки. Тем временем ко мне подошёл Тан’бай.

— Удачи, Шас’о. Теперь мы уйдём и будем надеяться встретить тебя по возвращении.

— Ты хотел бы полететь с нами? — спросил я, подняв бровь.

— Мы не будем нужны Шас’о, — ответил Тан’бай. Он покосился на крутов, потом опять посмотрел на меня. Я никогда не видел лицо советника таким серьёзным. — Там, куда он направляется, не будет места для дипломатии.

Два десантных корабля ждали на ближайшем посадочном поле. Когда я облачился в костюм невидимки, круты уже суетливо поднимались на борт. Я присоединился к ним, поднял за собой трап и приказал пилотам взлетать. Вскоре мы уже летели над равнинами к покрытым джунглями предгорьям. Я проводил время в тишине, проверяя и перепроверяя системы доспеха. Синхронизировал встроенный указатель местоположения со спутниками и изучил проложенный маршрут на проекционном дисплее. Протестировал встроенный генератор щита. И, наконец, ознакомился с автоматическим инъектором стимуляторов, экспериментальным прибором, который в случае ранения впрыснет в кровь болеутоляющие. А круты тем временем непрестанно трепались на своём языке вскриков, щелчков и щебета. Они издавали лающие звуки, которые я счёл смехом. Аул небрежно размазал по ружью какое-то густое масло, затем достал клочки ткани и начал вставлять их во все механические ниши. Похоже, он не обращал никакого внимания на остальных, пока мы не оказались у самой зоны высадки.

Свет в пассажирском отделении сменился с белого на жёлтый, и мы начали спуск. Аул рявкнул на своих воинов, и те сразу умолкли. Кормовой люк открылся, и скоро мы уже были снаружи. Ярко вспыхнули двигатели, и десантные корабли взмыли в воздух. Я смотрел, как они исчезают в густых облаках. Когда же я обернулся, круты уже быстро пробирались через густой подлесок. Я активировал систему адаптивного камуфляжа и последовал за ними. Это не всегда было легко. Круты предпочитали забираться на деревья и прыгать с ветки на ветку. Гончие от них не отставали. Они мчались от ствола к стволу, то и дело принюхиваясь и фыркая.

Дождь прекратился, но сквозь густой полог всё равно пробивалось очень мало света. Я шёл по лесу во мраке. И видел всё больше кустов хата’ле, но ни на одном не было ни единого спорового стручка. Прошли часы. Пробираясь через огромный покрытый шипами кустарник, я остановился, когда увидел присевшего впереди Аула. Его голова была склонена на бок. Повсюду вокруг на ветвях висели круты. Едва увидев меня, формирователь сжал кулак, и я замер. Без лишних слов он осторожно смахнул землю. Какое-то взрывное устройство было закопано прямо под поверхностью.

Аул быстро пропищал что-то своим воинам, и те исчезли в кромке. Он повернулся ко мне.

— Плазменная мина, — тихо сказал формирователь. — Сенсор близкого действия.

Затем и он одним прыжком скрылся в джунглях. Я осторожно обошёл ловушку, всю дорогу поражаясь, как её заметил Аул — я перепроверил показания сканеров, но там не было ничего. Сенсоры не замечали использованные ка’ташунцами для мин материалы, чем бы они ни были.

Когда мы добрались до гряды Герцона, уже вечерело, и вновь начался дождь. Я осторожно подошёл к Аулу, распластавшемуся под густым кустом. Не было видно ни следа других крутов, но я знал, что они не могут быть далеко. Формирователь показал на глаза, а затем махнул когтем вперёд. Впереди была неровная поляна с тремя заметными зданиями. Одно было низеньким и прямоугольным с большой единственной дверью и узкими щелями вместо окон. Увенчанная спутниковыми тарелками высокая металлическая башня выступала из в остальном плоской крыши. Второе было огромным застеклённым куполом, наполненным зеленью и кустами, вдоль одной стороны стояли цилиндрические хранилища. Третье здание, стоявшее отдельно от остальных, было скорее поднятой площадкой — восьмиугольной, опирающейся на четыре квадратных колонны. Каждую сторону скрывали бронированные стены, но они выглядели ржавыми и давно неиспользуемыми.

— Посадочная платформа, — прошептал я Аулу.

Он кивнул и показал на густые тени под ней.

— Там гуэ’ла. По запаху примерно тридцать. Должно быть, им не понравился дождь.

После переключения в инфракрасный режим перед глазами возник взвод противника. Ка’ташунцы, по причинам, которые я никогда не мог понять, брезговали бронежилетами. Поэтому многочисленные области открытого тела, излучающей тепло, ярко высветились на дисплее. Странно, но когда я поглядел обратно на формирователя, он был почти такого же цвета, как и джунгли. Очевидно, выделяемый кожей мерзкий жир был природной заменой камуфляжа.

— Там другие, — сказал я, указав на зону между стеклянным куполом и зданием с радиобашней, где рассредоточилось ещё тридцать человек. Под водонепроницаемым брезентом я разглядел характерные очертания двух огромных пулемётов: тяжёлых орудий, которые стреляли заряженными кинетической энергией снарядами размером с мой кулак.

— Думаю, они нас ждут.

Аул фыркнул.

— Мы должны ударить быстро и сократить дистанцию. У нас будет мало шансов против их тяжёлых орудий. Что прикажет Шас’о?

— Разделимся. Возьми половину бойцов и обходи слева. Устрани отряд рядом со стеклянным куполом. Я возьму остальных и зачищу зону под посадочной платформой. Затем встречаемся у последнего здания.

Без лишних слов Аул пополз назад и скрылся в подлеске. Я подобрался к навесу как можно ближе и обнаружил, что меня ждут двадцать крутов. Дюжина гончих лежала в грязи, тихо сопя. Я только собрался спросить, как они добились от зверей такого послушания и тишины, как джунгли вокруг взорвались.

Не знаю, как уж ка’ташунцы узнали, что мы готовим атаку, но это и неважно. Они открыли огонь из всего, что было под рукой. Снаряд миномёта взмыл в воздух и взорвался среди деревьев, обрушив на нас град огромных обломков. Лазеры разорвали подлесок, поразив нескольких воинов-крутов. Их предсмертные вопли терзали уши. Второй снаряд рухнул прямо среди гончих. Взрывом половину подбросило в воздух и хорошенько приложило о деревья.

— Вперёд! Вперёд! — закричал я, но способные сражаться круты уже мчались к ка’ташунцам. Я вскочил и выбежал на поляну. Теперь я видел, что под посадочной платформой укрылись четыре отряда. Один из них обслуживал тяжёлое орудие, и круты мчались прямо к нему. Они взмыли в воздух, сжимая обеими руками над головой ружья, а затем обрушились на гуэ’ла, каждым взмахом круша черепа и ломая руки. Остальные три отделения ка’ташунцев отступили на несколько шагов и прицелились. Я понял стратегию. Они не собирались бросаться на выручку товарищей, но были готовы дать им умереть, пожертвовать одним маленьким отрядом, чтобы остальные смогли расстрелять крутов в упор одним плотным залпом.

Экзоскелет костюма-невидимки усиливал каждое движение, и я обошёл их одним прыжком. Стволы импульсной пушки завертелись, когда я открыл огонь. Выстрелы срикошетили от ближайшей опорной колонны, и несколько ка’ташунцев пригнулись, на миг забыв о крутах. Они лихорадочно оглядывались, но из-за адаптивного камуфляжа я казался лишь размытым пятном, призраком, ожившими джунглями.

Я — тень.

Круты закончили истребление расчёта тяжёлого орудия и устремились к новой цели. Больше десятка ка’ташунцев открыло по ним огонь из примитивного лазерного оружия и снайперских винтовок. Без толку. Сейчас круты были больше похожи на волну насилия, мчащуюся вперёд и сметающую всё на своём пути. Я ещё обеспечивал их огневым прикрытием, но, честно говоря, круты прекрасно справлялись и сами. Я пристрелил двух ближайших гуэ’ла и вновь сменил позицию.

Среди ка’ташунцев был один, которого я принял за офицера — на голове багровая повязка, а руки покрыты шрамами и татуировками. Его оружие также было крупнее и тяжелее, чем у любого другого. Гуэ’ла прицелился и выпустил разряд плазмы. Он безвредно отразился от генерируемого щита, забрызгав поверхность боекостюма сверкающими голубыми каплями. На лице ка’ташунца появилось почти забавное выражение поражённого неверия, а затем импульсная пушка разорвала его в мелкие клочья.

На миг я замер и огляделся. От молнии по облакам прошла пурпурная рябь. Повсюду трупы. Я заметил, что многие деревья горели несмотря на проливной дождь. Рядом две гончие терзали упавшего ка’ташунца. Тот громко матерился и колол их боевым ножом. Он затих лишь тогда, когда звери оторвали ему руку и содрали лицо. Я видел, как взмахом ружей круты сбили другого человека с ног, а затем безжалостно избили, ломая руки и круша рёбра. На другой стороне поляны мелькнула оранжевая вспышка, когда один из немногих выживших мятежников воспользовался огнемётом. Нескольких гончих охватило пламя. Они бегали кругами, лая и скуля, пока не рухнули замертво. На моих глазах Аул в ответ с такой силой треснул ка’ташунца по голове, что та почти оторвалась. В живых осталось меньше четверти крутов, но они окружили последнего гуэ’ла.

На миг я поверил, что Эзру Михалика наконец-то удалось загнать в угол, и мой пульс участился. Подбежав ближе, я понял, что ошибся. Это был просто другой офицер, одетый так же, как и только что разорванный мной, в такой же красной повязке и с тяжёлыми татуированными руками. В одной он сжимал сверкающий искрящийся меч, а в другой пистолет. Лицо — само воплощение вызова: прищуренные глаза, оскаленные зубы. Загнанный зверь. Вокруг кружили три последние гончие, рычали и щёлкали зубами, ища возможности наброситься. Я и не подумал прекратить эту жестокость. Круты наслаждались представлением, ну и славно. У меня своя добыча.

В стеклянном куполе не было движения. Из этого следовало, что единственным возможным местоположением Михалика остаётся здание с плоской крышей. Одинокая дверь не выглядела настолько крепкой, чтобы я не смог её выбить… но я уже учёный. В ней точно будет ловушка или внутри притаилось полдесятка хорошо вооружённых солдат. Я последовал примеру крутов и просто присел, а затем сильно оттолкнулся. Усиленные ноги костюма и вспомогательные рывковые двигатели подбросили меня вверх. Во время снижения я прижал к животу ноги и начал стрелять из импульсной пушки по кровле. Приземлившись, я вновь ударил ногами, пробил крышу и рухнул на корточки.

И открыл шквальный огонь. Импульсные разряды искрились и трещали, когда попадали в столы и кресла, разбивали компьютерные экраны, били стёкла и переворачивали деревянные ящики. Показания счётчика боезапаса на дисплее быстро уменьшались. Наконец, я остановился. Здесь никого не было. Меня окружало всевозможное разбитое электрическое научное оборудование, но быстрая сенсорная проверка показала, что внутри не было ничего живого. На миг я задумался, не было ли всё здание ловушкой, которая может взорваться и разнести споры по Киферии, а затем встроенные в доспех звукоуловители засекли что-то внизу. Я заметил в углу лестничную клетку, подошёл и осторожно взглянул через перила. Металлические ступени исчезали в подвале. Я усилил фоновый шум и разобрал отчётливый звук бегущих ног.

Ну конечно, — подумал я, спускаясь следом, — бей и беги. Вот что ты бы выбрал, Эзра. Не славный последний бой. Не почётное самоубийство. Просто сбежать и жить, чтобы сражаться потом. Не в этот раз.

У основания лестницы начинался длинный прорубленный в скале проход. Двери уводили вправо и влево. Я следовал за звуками, пробираясь через полные кроватей комнаты и большую столовую, где на тарелках стояла ещё горячая еда. В конце прохода была лишь одна дверь. Я шагнул внутрь и был встречен очередью лазерного огня. Специально установленные на боескафандр дополнительные пластины брони поглотили большую часть, но я ощутил в левом плече горячий укол боли, когда вломился в следующую комнату. На лицевой пластине вспыхнул сигнал тревоги, сообщая, что костюм пробит. Уже через секунду раздалось успокаивающее шипение, когда в кровь автоматически впрыснули болеутоляющие, и произошла местная обработка раны.

Я ворвался в зал генератора. Четыре огромных квадратных термоядерных реактора стали укрытием для небольшого отряда ветеранов-телохранителей Михалика. В противоположной стене была выглядевшая тяжёлой взрывостойкая дверь с панелью управления, у которой суетился Эзра. Я поднял импульсную пушку, но не успел выстрелить — на меня набросились его солдаты. Трое схватили меня за поясницу, пытаясь повалить. Я склонился вперёд и упёрся ногами в дверь. Четвёртый включил длинное оружие ближнего боя с зазубренными металлическими зубцами, которые закружились и взвыли. Он обрушил меч на шлем. Когда треснула лицевая пластина, моё лицо ужалили сотни порезов, но медицинские системы костюма сделали даже такую боль далёкой и незаметной.

Я отбил пиломеч в сторону импульсной пушкой, а затем изо всех сил ударил ка’ташунца в лицо. Хрустнули хрящи, из разбитого носа полетели брызги крови, и солдат отшатнулся. Затем я обрушил на его товарищей вихрь ударов локтями и пинков голенью по бёдрам, пока не смог их отбросить. Я застрелил ка’ташунцев прежде, чем те пришли в себя.

Михалик замер. В кобуре на его поясе лежал пистолет, а на одну руку была надета необычно большая механическая перчатка. Тяжёлая дверь открылась. За ней я мог разобрать вертикальный туннель и лестницу. Внутрь зала проник тёплый ветер.

Глаза Эзры сверкнули.

— Ну, — медленно сказал он. — Полагаю, ты не намерен дать мне сбежать. Значит ты здесь, чтобы уважительно потребовать мою капитуляцию?

Я наставил на него пушку.

— Ох, — гуэ’ла кивнул. — Ну ладно.

Михалик бросился вперёд со скоростью, которой я от него не ждал. Одну руку он прижимал к телу как щит, а другой, несущей механический кулак, замахнулся, чтобы нанести сокрушительный удар. Эзра мог бы и убить меня, не будь эта штука такой тяжёлой и громоздкой. Её неуклюжесть сработала на меня. Я схватил Эзру за майку и использовал его же движение, чтобы швырнуть ка’ташунца на пол. Михалик рухнул с грохотом и попытался ударить меня в бедро бронированным кулаком. Я прижал его ногой к полу и выстрелом импульсной пушки оторвал предплечье. Металлическая рука с грохотом покатилась прочь.

Из обрубка фонтаном забила кровь. Эзра уже начал задыхаться, но я на всякий случай двумя сильными пинками сломал ему обе ноги. Затем, продолжая держать за майку, поволок по коридору к лестнице.

— Что… что ты… что ты делаешь? — выдавил Михалик.

Я спокойно ответил, что пообещал себе скормить его зверям.

Снаружи всё ещё шёл дождь. Круты пожирали мёртвых гуэ’ла, отрывали куски и бросали свежее истекающее кровью мясо в клювы. Они поднялись, когда я вышел.

Я бросил Михалика в грязь. Подошёл Аул. Он прищёлкивал клювом — так другое существо бы облизывалось при виде особенно вкусной пищи. Вокруг начали собираться остальные круты. Глаза вожака мятежников расширились от понимания, что его ждёт.

— Шас’о Рра… — Эзра задыхался. — Похоже… зря… я тебя так звал.

— Нет. На самом деле ты не ошибся.

Я не отворачивался, когда круты его пожирали. Не пытался ментально блокировать полные боли крики. Просто стоял. Не чувствуя ни сожалений, ни отвращения, ни жалости. Даже не ощущая удовлетворения от возмездия. Не чувствуя вообще ничего. Внутри был абсолютный холод. Тогда я принял имя, которое мне дал гуэ’ла. Михалик назвал меня тенью командующего. Он хотел меня оскорбить, но теперь я отношусь к этому по-другому. Я стану Шас’о Ало’рра — командующим Холодная Тень — и буду всюду, где спрячутся враги тау… неуловимым… безжалостным.

Нужно было разделаться и с другими, меньшими группами ка’ташунцев. Поэтому я приказал оставшимся на орбите крутам высадиться на поверхность Киферии. Спустил их с цепи и направил в дикие земли устранить любое встреченное сопротивление. Какое-то время это прекрасно работало. Их дикость была более чем ровней гневу мятежников, а животы раздулись от плоти врага. В целом Киферию удалось усмирить. Однако недавно я начал получать тревожные доклады. Круты начали носить на головах красные банданы и всё чаще отказываются повиноваться приказам своих командиров-тау. Они говорят на языке гуэ’ла, когда думают, что их никто не слышит. Возможно самое неприятное открытие я сделал в недавних разговорах с формирователем Аулом. Он начал звать меня Шас’о Рра.

Энди Чамберс

АРКУНАШСКАЯ ВОЙНА

В новом мире гостя приветствовала музыка импровизированного оркестра: бой барабанов и лязг тарелок. Казавшиеся приглушенными и далекими звуки гулко растекались в холодном разреженном воздухе. Спускавшийся по рампе единственный пассажир космического челнока не ожидал, что встречать его прибудет целая делегация, пусть даже такая немногочисленная и унылая. Высоко над горизонтом висели два солнца, озарявшие пейзаж пронзительно ярким светом, но почти не согревающие планету. Последние крупицы тепла уносил прочь леденящий ветер, гнавший клубы неприятной мелкой пыли. Невысокие барханчики ржаво-красного песка начинались от самого края посадочной площадки и уныло тянулись на сколько хватало глаз до самого горизонта. Вдалеке возвышались несколько куполов, прямоугольных построек и невысоких башенок, очевидно, и представляющих собой единственную колонию на Аркунаше. Посреди бескрайней пустоши эти оторванные от остального мира грязные белесые домики выглядели одинокими и потерянными.

Гость оказался высоким и широкоплечим. Лицо его покрывали многочисленные шрамы — удивительная особенность для представителя культуры, способной легко излечивать подобные несовершенства. Воин, безусловно, давно вышел из юношеских лет, но еще был полон жизненных сил. Проницательные темные глаза, чуть прищуренные из-за яркого света и колючей пыли, внимательно осмотрели встречающих. Пожалуй, не стоило отказываться от любезно предложенного пилотом челнока респиратора. Среди всей прибывшей на посадочную площадку делегации гость сразу выделил безмятежное лицо рослого начальника колонии и коренастую фигуру ведущего инженера. Худосочный парень с синими метками на лице, игравший в импровизированном оркестре на тарелках, отделился от группы музыкантов и поспешил навстречу прибывшему.

— Большая честь для нас приветствовать столь высокого гостя и великого воина! Не позволите ли мне, никчемному младшему помощнику, сопроводить вас?

— Конечно, я…

Не дожидаясь ответа, помощник попятился, жестикулируя так, словно пытался тянуть за собой собеседника за невидимые путы. Ошарашенный воин последовал за ним, звонко цокая армированными копытами по рампе. После долгих недель, проведенных в путешествии, он наконец ступал на твердую землю.

— Позвольте, я представлю вас друг другу, — младший помощник жестом указал поочередно на широкоплечего гостя и главу колонии. — Великий воин Шас’о Виор’ла Каис Монт’ир. Его высочество принц Аун’о Т’ау Васой Ти’асла.

Обращаясь к рослому ауну, воин опустился на одно колено и склонил голову.

— Аун’о, я польщен, что вы лично прибыли, чтобы встретить меня, но, право, не стоило беспокоиться.

Лицо главы колонии, худое и скуластое, имело форму буквы «Т». Тонкогубый рот кривился в гримасе легкого неодобрения. Отметка небесной преданности сияла над переносицей, словно третий глаз. Когда он заговорил, тон его оказался скучающим и бесцветным, пресное и безучастное бормотание.

— Ерунда, Шас’о. Я счел подобающим прийти сюда, чтобы поприветствовать вас и познакомиться.

Помощник прочистил горло и негромко ударил в тарелки.

— Также, ваши высочества, позвольте представить достопочтенного куратора Фио’уи Ке’лшан.

Кряжистый инженер коротко кивнул воину.

— Нам с вами многое предстоит обсудить, Фио’уи, — вежливо обратился к нему гость, — надеюсь, нас ждет плодотворная совместная работа на благо колонии.

Плосконосый инженер, явно не пребывавший в восторге от перспективы тесного сотрудничества, лишь хмыкнул в ответ. По лицу воина пробежала хмурая тень. Помощник поспешил нарушить неловкое молчание.

— Пожалуйста, пройдемте в главный зал, там нас ждет легкий фуршет.

Воспользовавшись моментом, музыканты вновь ударили в барабаны и тарелки. Представители касты воды проследовали к небольшому полукруглому зданию неподалеку. Гость же чуть задержался, чтобы задать помощнику мучавший его вопрос.

— А где все воины, которыми я прибыл командовать? Странно, что меня приветствовали — хоть и, безусловно, любезно — прочие обитатели колонии, но не они.

Аун’о ответил сам, перебив помощника, уже начавшего было строить витиеватое объяснение.

— Шас’ла дуются у себя в казармах за то, что им запретили приносить оружие на церемонию приветствия. Вот они и заявили, что скорее пойдут голыми, чем безоружными. Видите ли, не хотят позориться перед своим новым Шас’о! И это здесь, на совершенно пустой планете, где кроме нас ни одной живой души. Подумать только, ведь тут и стрелять-то не в кого! — Аун’о коротко хихикнул и вновь придал своему лицу выражение снисходительного равнодушия.

Шас’о окончательно поник.

— Это, вообще, что?

— Это мир такой, босс. Наш мекбосс хочет туда.

Орочий вождь Горбаг Гадогрыз подался вперед, нависая над маленьким тощим гретчином, съежившимся у подножья его трона. Гретчин задрожал, и осколок стекла, который он держал в руках, заходил ходуном, от чего грязно-желтый шар на его поверхности судорожно задергался.

— Мекбосс, говоришь? — проревел Горбаг. Звуки его голоса напоминали камнепад. — Так вот, вождь тут я! Это мне решать, куда мы отправимся!

Гретчин отшатнулся, сметенный звуковой волной и каплями слюны, летящими на него из клыкастой пасти громадного орка. Больше всего ему сейчас хотелось отбросить куда подальше это стекло и спрятаться за приборную панель или забиться в какую-нибудь щель, однако гретчин был достаточно сообразителен, чтобы и думать об этом забыть. Сложный симбиоз между воинственными орками и их хилыми младшими сородичами всегда строился на остром уме и дипломатическом таланте последних. Многовековой опыт предков подсказывал гретчинам никогда не расслабляться и вовремя находить нужные слова, которые порой спасали им жизнь.

— Мекбосс говорит, наши корабли сломаются, если мы не сядем там!

Вождь призадумался. Горящие красные глаза по-новому посмотрели на трясущегося гретчина.

— Что… ты сказал?!

Здоровый зеленоватый цвет лица гретчина сменился мертвенно-белым. Мир в смотровом стекле, которое он по-прежнему сжимал в руках, колыхался из стороны в сторону.

— Мекбосс говорит, дырок очень много. Некоторые дырки такие здоровенные, что ребята из них вываливаются и вся эта, как ее… дышалка вытекает.

Могучая челюсть орка еще сильнее выдвинулась вперед.

— Дышалка? Это ты про воздух, что-ли? Безмозглая ты мелюзга!

— Да, босс!

— И что, мы теперь там застрянем?

Трехметровая туша орка словно сдулась от расстройства. Конец грабежам и набегам. Теперь он со своей бандой головорезов увязнет на этой вонючей планете, где не с кем даже подраться. Ну, разве что, между собой.

— Нет, босс! Мекбосс говорит, там металл есть. Залатаем дыры и рванем дальше!

От такой перспективы Горбаг даже приосанился. Жадно сверкнув глазами, он вырвал у прислужника смотровое стекло. Когтистая лапища орка была размером с самого гретчина, и бедняга, не успев вовремя отцепиться, безвольно повис на одной руке, застряв в кулаке Гадогрыза.

— Есть там хоть кто-то, кого можно прибить?

— Нет, босс, — виновато взвизгнул грот, — совсем ничего путного.

Шас’о обнаружил вверенных ему воинов в казармах, как и говорил Аун’о. Они стояли, выстроившись в шеренги на площади между гаражами и оружейным складом. На каждом солдате был полный комплект брони, плотно прилегавшие пластины которой в ярком свете солнц-близнецов придавали солдатам некоторое сходство с насекомыми. Прямо перед собой они держали импульсные винтовки стволами в небо. Судя по горкам принесенной ветром пыли, доходившим воинам почти до щиколоток, они прождали его здесь уже довольно долго. Шас’о бросил на землю единственную свою сумку так, что в ней что-то громко лязгнуло, набрал полные щеки воздуха и тяжело вздохнул.

— Ну, и что все это значит? — прокричал, вернее, пролаял он голосом, которым обычно отдают приказы на плацу и который разительно отличался от того тона, каким он недавно общался с Аун’о и Фио’эль.

Воин огня с полосками Шас’уи сделал шаг вперед.

— Это был мой приказ, Шас’о, — сообщил Шас’уи. Голос его слегка искажался трансляцией из-под закрытого шлема. — Прошу наказывать за него только меня.

По рядам воинов прошел несогласный шепоток. Лес импульсных винтовок закачался. Шас’о поднял руку, приказывая всем замолчать.

— Правильно ли я понял, что вы отказались выходить из казарм безоружными, не желая опозориться передо мной, встретив меня не так, как подобает воинам?

— Аун’о полагает, что в виду отсутствия противника наши винтовки представляют опасность лишь для нас самих и других членов колонии, — осторожно ответил Шас’уи. — Их высочества считают, что мы недостаточно хорошо обучены и нам нельзя доверять оружие.

— Довольно! Бросить оружие! — рявкнул Шас’о, и все воины немедленно опустили винтовки на землю. — А теперь, снимайте броню. Вы слышали, снять все!

Под пристальным взглядом Шас’о воины несколько неуверенно отстегивали наплечники, снимали нагрудники, набедренные щитки и изогнутые шлемы. Шас’уи оказался симпатичной девушкой с аккуратным «ирокезом» на голове. Остальные, лишившись формы, представляли собой группу юношей и девушек, некоторых из которых лишь ожидало первое испытание огнем. Многообразие их черт говорило о том, что солдаты набирались из разных септов: были среди них и темнокожие уроженцы Виор’ла, смотрящие на него с одобрением, и растерянная стайка бледных воинов Д’ианой, и несколько Са’цеянцев, выполнявших приказ быстро, четко и без раздумий.

Наконец все воины разделись, положили снятую броню на землю и остались в одном исподнем, дрожа от холода. Командир подошел к Шас’уи и пнул ногой аккуратно сложенную стопочку ее брони.

— Эти… предметы не делают из вас воинов! — проорал он прямо в лицо девушке и перешел к следующему солдату. Разбросав и его броню, Шас’о заметил ужас в глазах воина, когда его бесценная импульсная винтовка полетела в грязь. Командир издал короткий хриплый смешок и толкнул одного из солдат в грудь так, что тому пришлось отступить на шаг, чтобы не упасть.

— Воля… способность сражаться, быть воином, — все это не в вашем оружии, не в броне. Это должно быть в вас самих! Воин — это внутреннее состояние. Воин должен быть готов сражаться любым оружием, а если понадобится, то и голыми руками!

Теперь Шас’о всецело владел их вниманием, все взгляды были направлены на него одного. У многих солдат раздувались ноздри, на лицах читалось одобрение. Командующий нагнулся и достал из сумки два посоха из железного дерева, длиной и толщиной в руку. Один он бросил в пыль к ногам воинов, другой взвесил на ладони.

— Ну, кто из вас готов доказать, что он настоящий воин, и сразиться со мной за право носить свой доспех?

Два дня спустя гравитационный бронетранспортер «Каракатица» низко скользил над песчаными дюнами с характерной грацией, за которую и получил свое название. Шас’о с интересом смотрел в мониторы на двойной шлейф пыли, тянущийся за ними на многие мили. Он стоически переносил боль от ушибов, как и другие пять воинов, сидящие рядом в пассажирском отсеке.

Накануне он победил каждого из них один на один, хоть это и заняло всю ночь и большую часть следующего дня. Самые хитрые выждали, пока он устанет, прежде чем попытать счастье. Этим удалось несколько раз ощутимо ударить Шас’о. Затем он позволил им частично взять реванш, выступая против него по двое или небольшими группами. Они были не безнадежны, хоть в большинстве своем и плохо обучены, и абсолютно все неопытны. Главное, сейчас эти воины огня снова почувствовали себя бойцами, а не поставленными в угол нашкодившими детьми. Обернувшись к Шас’уи, командир спросил как можно громче, перекрикивая рев турбин «Каракатицы»:

— Неужели на всей планете нет больше ни одного живого существа?

— Абсолютно ничего: ни растений, ни животных, — Шас’уи старалась, чтобы ее ответ звучал как можно четче и профессиональнее, но командир расслышал в голосе девушки с трудом сдерживаемое волнение. Аун’о в своей непревзойденной мудрости практически заточил воинов огня в казармах во избежание несчастных случаев и излишнего износа оборудования. Сегодняшняя разведывательная вылазка в пустыню стала их первой учебной охотой за несколько месяцев.

— Зато наша колония якобы простирается на три четверти всей планеты, — заметил командующий.

— Это преувеличение, Шас’о. Основная часть колонии располагается здесь, на Аргапской возвышенности. Фио действительно разместили в этом мире множество промышленных станций, но все они невелики, полностью автоматизированы и очень далеки друг от друга.

— Каково их назначение?

— Добыча и очистка металла. Пески, над которыми мы пролетаем, богаты оксидами металлов, а также кремнием и углем. Фио полагают, что это останки некогда населявшей планету цивилизации.

Шас’о удивленно заморгал.

— В тех ознакомительных материалах, что мне предоставили, об этом не было ни слова. Уж не подшучиваете ли вы надо мной, Шас’уи?

Девушка указала рукой на монитор, транслировавший проплывавшие мимо дюны.

— Нет, Шас’о, я не шучу. Все эти пески состоят из ржавчины. Фио не знают, кто жил здесь раньше, гуэ’ла или ор’эс’ла, это было очень давно… — Шас’уи на миг замолчала. — Разрешите задать вопрос, Шас’о?

— Разрешаю. Я ценю дисциплину, но невежество — это оружие в руках наших врагов. Что вы хотели узнать?

— Вас зовут Шас’о Виор’ла Каис Монт’ир. Вы получили два дополнения к своему имени, сражаясь на войне. Сослуживцы прозвали вас искусным бойцом. Должно быть, вы прошли не менее трех испытаний огнем, раз достигли ранга Шас’о…

— Кажется, у вас был какой-то вопрос, Шас’уи. Так, что вас интересует?

— Дело в том, что… я никак не возьму в толк, зачем Шас’ар’тол понадобилось посылать вас сюда? Вы, безусловно, принесли бы больше пользы там, где ведутся активные боевые действия, вместо того чтобы прозябать на этой захолустной планете, нянчась с нами.

— Будучи прилежным радетелем Тау’ва, я направляюсь туда, куда велит мне Высшее Благо, — ответил Шас’о, — если командование полагает, что я буду более полезен здесь, значит, такова моя участь, и я не стану сожалеть об упущенной боевой славе.

Шас’уи посмотрела на него с явным недоверием. Похоже, она гадала, кому и чем он успел насолить. Девушка открыла было рот, чтобы задать очередной, еще более дерзкий вопрос, но «Каракатица» резко накренилась. Воины огня повалились набок, с трудом сдерживая стоны. От падения их уберегли лишь ремни безопасности. На мониторах промелькнул черный разлом, зияющий меж песчаных дюн.

— Это каньон, — пояснила Шас’уи, — геологическая эрозия приводит к появлению подобных…

— Знаю. Хотя бы это было в моих ознакомительных материалах. Значит, мы прибыли к месту назначения. Приготовиться к высадке.

Песчаные ветры со временем сточили обнаженный край каньона, сделав его округлым и гладким. По ту сторону разлома на срезе отвесной скалы виднелись неровные слои всевозможных оттенков красного, коричневого и черного. Внизу, на тридцатиметровой глубине, дно ущелья ощетинилось базальтовыми пиками и наростами, выступавшими из ржаво-красного песка.

Позади Шас’о три обтекаемых силуэта «Каракатиц» синхронно поднялись в воздух и развернулись в сторону базы. Три отряда растерянных воинов огня остались стоять в облаках пыли, поднятых их удаляющимся транспортом. Все вопросительно посмотрели на Шас’о. Настроив передатчик на общую частоту, он обратился к своим солдатам:

— До настоящего момента вы видели в этих ущельях просто очередное препятствие на пути, — начал Шас’о. — Мы прибыли сюда, чтобы вы поняли, что каньоны могут быть как вашим неоценимым союзником, так и злейшим врагом. Ваша учебная задача на сегодняшнюю «охоту» — вернуться на базу незамеченными. Пустыню патрулирует «Каракатица», а в разломе скрываются вражеские следопыты и стрелковые дроны. Вопрос первый: какой путь вы выберите?

— Через каньон, Шас’о, — поспешно ответила Шас’уи.

— Очень хорошо, — кивнул Шас’о, — объясните почему.

— «Каракатица» легко заметит нас на открытой местности.

— Вы недооцениваете следопытов и дронов?

— Нет, но следопытам понадобится огневая поддержка, чтобы остановить нас, а «Каракатица» будет ограничена в маневренности на дне каньона. Дронов-стрелков же при необходимости можно одолеть один-на-один.

— Я согласен с вашей теорией, Шас’уи. Теперь давайте опробуем ее на практике. Прошу всех быть предельно внимательными, завтра мы вернемся сюда уже в боескафандрах.

Выстрелы импульсных винтовок исчертили каньон яркими полосами. Каждую расщелину озаряли мерцающие всполохи. Шас’о с радостью отмечал, что спустя всего неделю с начала тренировочных «охот» воины огня уже делали успехи. «Синий» кадр, в этот раз исполнявший роль «жертвы», застал врасплох своих преследователей, применив классический прием монт’ка — «смертельный удар». Передовое подразделение «красных» оказалось пойманным в ловушку в узкой части каньона, где невозможно было перестроиться. Еще полминуты, и полностью окруженные «красные» сами стали бы «жертвами».

Шас’о и его команда спрыгнули с восьмидесятиметрового обрыва. Пластины их боескафандров «Кризис» сверкнули в ярком свете солнц. Дно каньона с бешеной скоростью неслось им на встречу, но короткие выбросы бело-голубого пламени из реактивных ранцев стабилизировали падение, а в последний момент и вовсе подавили ускорение. Ножные когти из дюросплава синхронно коснулись земли. Трехметровые «Кризисы» вскинули руки с наплечными орудийными модулями, и к ожесточенной перестрелке добавились новые выстрелы плазменных винтовок.

Устроившие засаду «синие» оказались зажаты между боескафандрами и выжившими «красными». Чтобы спастись, «синим» нужно было проявить решительность. Их боеспособности хватило бы, чтобы, сконцентрировав атаку либо на одном из «Кризисов», либо на выживших «красных», переломить ход боя в свою пользу, но «синему» кадру недоставало слаженности. Когда приземлились «Кризисы», они запаниковали. Каждый вел свой собственный бой, не следя за тем, что происходит вокруг. Время было упущено и «красные» начали теснить соперников. Поспешная атака из засады обернулась для «синих» последним рубежом.

— Вы нас обманули! — вспылила Шас’уи дерзко глядя в закрывавшие лицо Шас’о линзы. Ее собственную легкую броню усеивали обесцвеченные пятна в местах попадания «убивших» ее учебных плазменных зарядов.

— Простите, Шас’уи, но в чем именно я вас обманул? — голос его шел из внешних динамиков боескафандра, расположенных где-то в районе пояса.

— Вы же говорили, что будете только наблюдать, но не принимать участия в боевых действиях!

— Говорил. Но в условиях настоящего боя события зачастую оборачиваются совсем не так, как предполагаешь. — Голос Шас’о, абсолютно спокойный и ровный, мгновенно оборвал пламенную тираду Шас’уи.

— Я приношу свои извинения, Шас’о. У меня не было намерений оспаривать ваше учение.

Тяжелый боескафандр, словно живое существо, поднял огромную увешанную оружием руку в знак примирения.

— Нет, это мне следует извиниться, Шас’уи. «Красные» попались в расставленную вами ловушку, здесь мне нечему больше было вас учить. Однако, сегодня вы усвоили для себя кое-что новое. Можете сказать, в чем была ваша ошибка?

— Мы не смотрели за спину, — с горечью признала Шас’уи. — Я была уверена, что они уже попались, и не оставила никого прикрывать тылы.

Шас’о подвел итоги учебной охоты по общему каналу связи, чтобы слышали и «красные», и «синие»:

— Вы хорошо сражались, но ошибки допустили обе стороны. Упускать из виду возможность неожиданного появления новых сил противника во время схватки — типичная ошибка, такая же, как и оголтелое преследование ретирующегося с поля боя врага. Поддаваясь естественному желанию бросить все силы на борьбу с захваченной целью, мы порой забываем о необходимости прикрывать тылы и беречь резервы на случай, если что-то пойдет не так. Извлеките из этого урок.

Шас’уи тем временем внимательно изучала отпечатки от попаданий учебной импульсной винтовки на боескафандре командира. Дождавшись, когда Шас’о закончит изливать свою мудрость, она спросила:

— Это мои?

— Совершенно верно. Хорошая кучность стрельбы, Шас’уи.

— В следующий раз вы мне попадетесь.

По истечении еще двух недель учебных охот главный инженер выразил свое недовольство возросшей нагрузкой по техническому обслуживанию снаряжения, вызванной регулярными тренировками воинов огня. Возвращаясь затемно в казармы, Шас’о заприметил кряжистую фигуру Фио’уи, терпеливо поджидавшего его, прислонившись к стойке ворот, словно языческий истукан.

В тот день они проводили очередную тренировку в боескафандрах. Костюм Шас’о был на пределе износа. Обшивку покрывали царапины и грязь. Забитые пылью механизмы жалобно поскрипывали при каждом движении. В ходе учений выяснилось, что боескафандры отлично проявили себя для поддержки пехоты в ограниченном пространстве каньона, где более крупным «Каракатицам» и «Рыбам-молотам» не доставало маневренности. Единственным недостатком «Кризисов» стало ограниченное время работы. Это означало, что для работы в отдаленных от колонии областях потребуется брать с собой дополнительные топливные элементы. Шас’о как раз обдумывал дальнейшие планы, но появление Фио’уи сбило его с мысли. Остановившись, командир выбрался из боескафандра через открывшийся в груди люк. Едва ли представителя касты земли могла напугать боевая машина, какой бы смертоносной она ни была, однако проявление вежливости по отношению к представителю другой касты никогда не бывает излишним. Фио’уи был уроженцем септа Кель’шан, славящимся упрямством и недоверием к чужакам и в лучшие времена.

— Приветствую вас, Фио’уи, — первым заговорил Шас’о, — вы пришли один, без Пор’ла. Правильно ли я понимаю, что это чисто дружеский визит, а не официальные переговоры?

— Не правильно, — проворчал инженер, — я пришел, чтобы сообщить вам что ваши… вылазки должны прекратиться. У нас здесь уйма важных дел, а мои помощники вынуждены постоянно отвлекаться по вашей прихоти.

— Тренировки — это не моя прихоть, Фио’уи, если, конечно, мы не хотим, чтобы воины теряли боеспособность. Если ваши помощники не будут должным образом следить за каким-либо механизмом, вскоре он перестанет нормально работать. Точно также нельзя отправлять солдат в бой, если они не держали в руках оружия.

Фио’уи не сдавался, воинственно выдвинув вперед челюсть, он заявил:

— Это должно прекратиться. Аун’о требует максимальных результатов.

Упомянув самого Аун’о, инженер развернулся, собираясь уходить, словно это был решающий аргумент.

— Погодите-ка, Фио’уи, — остановил его Шас’о, — почему бы нам не попытаться найти компромисс, даже в отсутствие Пор’ла?

Инженер, казалось, был несколько шокирован подобным предложением, но остановился. Окрыленный собственной дерзостью, Шас’о продолжил развивать свою мысль:

— У меня в подчинении здесь, на Аркунаше, множество свободных рук, не говоря еще о куче ничем не занятых дронов. Обучите моих воинов огня самостоятельно проводить плановое обслуживание, а я направлю их вам в помощь для наблюдения за добывающими и очистными станциями в отдаленных уголках планеты. Результаты превзойдут все ожидания.

Фио’уи насупил брови, обдумывая столь неожиданное предложение. Тон его оставался по-прежнему сердитым, но в глазах промелькнула искорка надежды.

— Шас’ла не согласятся, — угрюмо пробормотал он, — вы, из касты огня, всегда считали ручной труд ниже своего достоинства.

— Смелое заявление, — улыбнулся Шас’о, — на моем месте некоторые из воинов огня потребовали бы сатисфакции за подобное оскорбление достоинства, но я не настолько дремуч и готов взяться за дело вместе со своими братьями и сестрами. Шас’ла выполнят мои команды. Они мечтают быть полезными для колонии. Лишь межкастовые барьеры мешали им внести свой вклад.

— Хорошо, Шас’о. Я должен обсудить ваше необычное предложение со своими. Я… благодарю вас за уделенное время.

Шас’о постоял еще некоторое время у ворот, глядя, как в тусклом свете фонарей шаркающей походкой удаляется инженер. На лице его заиграла улыбка. Еще один оппонент повержен его внезапной атакой. Постояв так некоторое время, Шас’о отправился в казармы, готовить инструктаж к следующей учебной охоте.

Огонь и куски железа вторглись в этом мир из ниоткуда, неся с собой клубы густого черного дыма. Пасмурное небо извергло сразу три пылающих метеора, в клочья изодравших тучи. Издали казалось, словно сами горящие объекты и их дымовые хвосты ползут по небосводу с неестественной медлительностью.

Шас’о наблюдал апокалипсический пейзаж по монитору в информационном центре. Витиеватые символы в нижней части экрана говорили о том, что изображение ретранслируется с металлодобывающей станции где-то на другом конце планеты.

— От Виор’ла Гал’леаф М’шан по-прежнему никаких вестей? — спросил он.

Техники Фио’ла беспомощно пожали плечами. Единственный космический корабль в зоне досягаемости отключился несколько часов назад. Все попытки восстановить связь пока были безуспешны. Фио’уи всеми силами цеплялся за мысль, что причиной сбоя стал метеоритный дождь. Он ткнул рукой в экран.

— Видите, это метеориты, — проворчал инженер, — они разваливаются на лету.

От объектов и в самом деле отделилась горста угольков и устремилась к земле по более крутой траектории. Шас’о покачал головой. Большинство вьющихся спиралью тонких дымовых следов перед самым столкновением с землей заметно выравнивалось. Один из них устремился прямо на добывающую станцию, и на экране мелькнуло нечто огромное, быстро сменившееся статическими помехами.

— Трансляция со станции 7352 прервана, Фио’уи, — виновато сообщил один из Фио’ла.

— Потому что это — штурмовой корабль ор’эс’ла и их десант, а не метеориты, — тихо сказал Шас’о. — Фио’уи, я прошу вас объявить вашим сотрудникам подготовку к эвакуации…

— Не вздумайте, Фио’уи, — прогремел голос ворвавшегося в информационный центр Аун’о. — Ни к чему принимать поспешные решения.

Аун’о остановился у входа, окруженный небольшой свитой заметно нервничавших представителей касты воды. Он смотрел на собравшихся словно учитель, застукавший школьников за каким-то отвратительным или даже противозаконным занятием.

— Прошу прощения, Аун’о, — сухо произнес Шас’о, — но я отвечаю за безопасность колонии и обязан объявить немедленную эвакуацию.

— Из-за горстки пиратов, высадившихся на другом краю света? Вам не кажется, что вы несколько преувеличиваете опасность? Конечно, вас можно понять, должно быть, это так волнительно.

— Я вновь прошу простить меня, Аун’о, но это вовсе не горстка пиратов. Корабли ор’эс’ла подобного размера могут перевозить десятки тысяч их воинов. Нас слишком мало, чтобы дать им отпор, когда они обнаружат колонию. Мы должны подготовиться к передислокации, чтобы быть на шаг впереди противника, пока не прибудет подкрепление.

— Вы, наверное, хотели сказать «если они обнаружат колонию», не так ли, Шаc’о?

— Я имею в виду то, что говорю. Ор’эс’ла весьма скоро обнаружат и другие добывающие станции и, поверьте мне, это лишь вопрос времени, как скоро они выйдут на саму колонию. Ор’эс’ла преодолеют любые расстояния в поисках битвы, Аун’о. Нам необходимо покинуть колонию до того, как они доберутся сюда.

В это время на борту орочьего крейсера Горбаг Гадогрыз, вцепившись в подлокотники капитанского кресла, от души хохотал, глядя, как орков и гротов разметало по всему мостику. Их громогласное вторжение в атмосферу планеты сопровождалось дымом и пламенем. Корабль трясло как, словно по нему одновременно с разных сторон били громадными кузнечными молотами. Горбаг без разбору давил на все кнопки в подлокотнике, пока наконец из динамиков не раздался пискливый перепуганный голос грота.

— Скажи там парням, что пора на выход, и наподдай им от меня пинков под зад для ускорения, — радостно приказал Горбаг. Поскольку убивать на планете было некого, посадка обещала быть самой веселой частью программы, так что он от души наслаждался происходящим. Корпус корабля сотряс грохот ударов — это, словно неоперившиеся птенцы из гнезда, начали выпадать посадочные капсулы и летательные аппараты.

На капитанском мостике в случайном порядке начали оживать мониторы. Некоторые, правда, тут же искрили и взрывались, а остальные по большей части показывали лишь помехи, но на нескольких экранах все же появилось изображение с передних камер летательных аппаратов орков. Отчаянно дергавшийся унылый ландшафт — сплошные песчаных дюны и камни — на одном из мониторов вдруг озарился вспышками оружейных залпов. Горбаг прильнул к монитору, клыкастые челюсти непроизвольно задвигались. На экране мелькнули серебристые башенки и трубы, тут же исчезнувшие в серии взрывов. Гадогрыз от радости пнул ближайшего гретчина, отправив бедолагу в полет по залу.

— Здесь есть, кого убивать! — зарычал он, тыча когтистым пальцем в дрожащее изображение. — Спускаемся скорее!

Из-за некогда безмятежной линии горизонта теперь поднимались клубы дыма. Ор’эс’ла разрушали все добывающие станции, которые только могли найти. По всей видимости, они устроили между собой соревнование — кто быстрее доберется до следующей станции и уничтожит горстку защищавших ее дронов. По флангу от Шас’о сквозь пыль неслись два гравитанка «Рыба-молот». Их обтекаемые фюзеляжи казались небольшими по сравнению с длинными рельсовыми пушками, закрепленными на башнях. По диагонали от них тянулось ущелье. Воины огня занимали позиции между каменных глыб на дне каньона.

Потребовалась почти целая неделя, чтобы убедить Аун’о выпустить воинов огня из колонии. Наконец он согласился, что, по крайней мере, разведывательная операция по отслеживанию противника не помешает. Если бы Аун’о обратил внимание на состав войск, отобранных Шас’о для «разведки», он бы дважды подумал, прежде чем дать согласие. Командир вывел почти полный кадр войск: пять отрядов воинов огня в транспортных «Каракатицах», следопытов, две команды «Кризисов» и эскадрон гравитанков «Рыба-молот», якобы для прикрытия. Но даже в таком составе они сильно проигрывали по численности воинству ор’эс’ла в этом районе.

На горизонте что-то вспыхнуло. Отрегулировав сенсоры своего боескафандра, Шас’о увидел своих дронов, в след за которыми неслись трассирующие снаряды ор’эс’ла. Поднимая облака пыли, дроны подскакивали и петляли, отчаянно пытаясь уклониться. Спустя несколько секунд из-за горизонта показался первый из преследователей — чадящий грубо сработанный летательный аппарат противника. Его носовая часть светилась от непрерывных орудийных залпов. В тот же миг боескафандр Шас’о зафиксировал два мощных выброса энергии — это одновременно выстрелили оба гравитанка «Рыба-молот». Вражеский летательный аппарат растворился в облаке дыма. Горящие обломки еще не достигли земли, когда из-за горизонта показались остальные вражеские силы.

В поле зрения одновременно нарисовались темные силуэты нескольких сотен разнообразных транспортных средств. Поднимая тучи пыли, в сторону Шас’о мчалось полчище дымящих машин. Оба гравитанка развернулись на 180 градусов и пустились прочь, согласно полученным ранее инструкциям, обратив рельсовые пушки в сторону наступающего противника. Когда вражеские корабли приблизились, среди них стало возможным различить несколько танков, мотоциклов, самоходных артиллерийских установок и грузовиков, движущихся вперемешку без какой-либо системы. Они приближались с грацией стенобитного тарана и твердым намерением испепелить гравитанки, не замечая укрывшихся по флангу воинов огня.

Управляемые следопытами невидимые лучи целеуказателей скользили по наступающему вражескому воинству, отмечая жертв для самонаводящихся ракет, единожды выпускаемых тремя замаскированными чуть поодаль «Каракатицами». Изящные ракеты безошибочно нашли цели, оставив зияющие бреши в нестройных рядах противника. Разношерстное машины ор’эс’ла неслись, атакуя во всех направлениях сразу, подрезая друг друга, натыкаясь на камни и опрокидываясь на склонах. Когда и без того быстро редеющее воинство приблизилось на расстояние выстрела, воины огня дали залп из импульсных винтовок, и еще несколько машин взорвались уродливым оранжевым пламенем. Почти покинувшие поле боя «Рыбы-молоты» в качестве прощального подарка выстрелили из вспомогательных орудий, осыпав стрелков и водителей ор’эс’ла сверхскоростной шрапнелью.

Уцелевшие машины орков развернулись и покатили обратно к горизонту, с максимальной скоростью, на которую были способны их колеса и гусеницы. На поле боя осталось не меньше половины от их первоначального числа. Шаc’о хотел вывести в поле отряд «Кризисов», чтобы добить укрывшихся среди обломков выживших и закрепить успех. Если пощадить ор’эс’ла, они вскоре вернутся и будут биться с удвоенной жестокостью. Однако, подавив изначальный порыв, Шас’о приказал воинам отступать к ожидавшим их «Каракатицам». На горизонте уже начали появляться новые черные пятна, неприятель стягивал войска. Пора было готовить новую засаду.

Связь с Аркунашской колонией постоянно прерывалась. Сигнал то затихал, то усиливался, проходя сквозь ионосферу, однако Аун’о удалось более чем внятно выразить свое недовольство даже на крошечном экране внутри боескафандра Шас’о, пока тот вместе со своими уставшими бойцами с трудом тащился по дну каньона. Близилась ночь, время, когда ор’эс’ла прекращают набеги, и изнуренный отряд воинов огня мог скрытно перемещаться от сектора к сектору. Бесконечно долгие дни, проведенные в засадах, боях и отступлениях, вымотали командира не только физически, но и морально.

— Я понимаю вашу озабоченность, Аун’о, — устало ответил он, — но мое личное участие в боевых действиях жизненно необходимо. Как я уже объяснял вам ранее, если ор’эс’ла доберутся до колонии, они уничтожат все и не оставят в живых никого. Единственный способ защитить вас — это продолжать боевые действия…

— Вы переоцениваете свою личную значимость, — упрекнул его Аун’о. — Даже если все это правда — в чем я, честно говоря, сомневаюсь — Шас’уи может командовать и в ваше отсутствие. Разве это не ключевой момент вашей военной философии?

— Оставлять командование на неопытную Шас’уи при данных обстоятельствах — преступная халатность. Я не стану рисковать жизнями своих солдат.

Крошечное изображение дернулось и пошло помехами. Шас’о опасался, как бы Аун’о ни отдал ему прямой приказ возвращаться на базу. Собеседник тем временем смотрел в сторону, разговаривая с кем-то за пределами экрана. Когда он повернулся, Шас’о заметил, что Аун’о сильно побледнел.

— Прибыл курьер от Шас’ар’тол… подкрепления не будет. Проведение частичной эвакуации станет возможным позднее, а пока обитателям колонии приказано держаться до последнего, во имя Высшего Блага.

— Во имя высшего Блага, — повторил Шас’о. Он ожидал, что Аун’о еще что-то добавит, но молчание затягивалось. — Аун’о, вы должны незамедлительно подняться на борт курьерского корабля и покинуть колонию. Это не обсуждается. Если понадобится, я приду и лично усажу вас в корабль. Ваша безопасность — моя первостепенная задача. Ситуация ухудшается с каждой минутой. Бегите, пока еще возможно. Я позабочусь о солдатах.

Крошечная фигурка Aун’о коротко кивнула и исчезла с экранов.

Шас’о посмотрел на цепочку воинов огня, растянувшуюся вдоль каньона, и почувствовал, как тяжкий груз упал с души. Отъезд Аун’о развяжет ему руки. Больше не потребуется отчитываться за каждый шаг и подолгу доказывать необходимость тех или иных действий. Разум его вернулся к текущей расстановке сил. Уцелевшие «Каракатицы» отошли на небольшое расстояние, выслеживая вражеские силы. «Рыбы-молоты» взгромоздились на вершину песчаной дюны, готовые при необходимости отразить атаку с воздуха.

Износ техники пока был незначительным, но его больше беспокоили подходившие к концу боезапасы и топливные блоки. Устроенный незадолго до вторжения схрон с припасами был единственным в непосредственной близости от текущей линии фронта. Из-за риска перехвата и ограниченных ресурсов более поздние схроны размещались всего в одном-двух днях пути от колонии. Слишком близко, но иного выхода не оставалось.

Одинокая фигурка выбилась из цепочки воинов огня и направилась туда, где сквозь песок пешком шли «Кризисы», экономя энергию. Это была Шас’уи. Ее броня была запятнана и исцарапана там, куда утром попал осколочный снаряд ор’эс’ла. Она подняла голову в одноглазом шлеме, с немым вопросом вглядываясь в монитор Шас’о. Он открыл канал связи.

— Поступили вести от Шас’ар’тол. Подкрепления не будет, — просто объяснил ей Шас’о, — придется сражаться с тем, что имеем.

— Еще недавно я сказала бы, что это невозможно, но за последние несколько недель вы столько раз водили ор’эс’ла за нос, что мне кажется, это может продолжаться хоть вечно.

— У нас скоро кончатся припасы, а ор’эс’ла станут осторожнее…

В этот миг в уголке внутреннего экрана «Кризиса» замигало экстренное сообщение от следопытов. Шас’о принял его, и на встроенном мониторе появилось зернистое изображение. От увиденного комок подступил к горлу, а от усталости не осталось и следа. Скопище темно-коричневых силуэтов наступало сквозь сгущающийся мрак. Языки пламени вырывались из выхлопных труб, освещая ржавую технику и гроздями виснувших на ней воинов ор’эс’ла.

— Курс? — запросил Шас’о.

— Движутся в нашу сторону. Визуального контакта пока не было.

— Отступить в каньон! Пусть проходят мимо, мы не сможем…

— Замечена вторая группа, Шас’о!

Картинка на экране сменилась — с противоположной стороны каньона к ним приближалась еще одна вражеская колонна.

— Первая группа прекратила движение, Шас’о. Похоже, они останавливаются на ночлег.

— Установите пять фотонных гранат с максимально задержкой и немедленно отступайте.

— Принято, Шас’о.

Командир переключился на прямой канал связи с Шас’уи.

— Сообщите остальным. Припасы нужно забрать и с предельной осторожностью вынести по дну каньона. Не вступать в бой с ор’эс’ла!

— Шас’о?

— Я задумал кое-что получше.

Шас’о активировал прыжковый ранец и сделал несколько низких длинных прыжков вдоль каньона, стараясь не показываться над его краем. Добравшись до следопытов, он приказал им подсветить целеуказателями те места, куда были заложены фотонные гранаты. Затем он перескочил на противоположную сторону каньона, уже не экономя кончающейся энергии боескафандра. Темные силуэты заполонили песчаные дюны по обе стороны ущелья. Их тени вытягивались в свете разведенных ор’эс’ла нефтяных костров.

Шас’о прицелился из плазменной винтовки по ближайшим мишеням. Они были слишком далеко, но он все же выпустил несколько светящихся зарядов, и тут же отскочил обратно на дно каньона. Спустя мгновение детонировали фотонные гранаты. В их ослепительно ярких вспышках стало невозможным определить, откуда велась стрельба. Алые трассирующие снаряды полетели над каньоном в обе стороны, а за ними последовали и тяжелые боевые.

Заряда энергии в «Кризисе» почти не осталось, но Шас’о вновь оттолкнулся от земли, вскочил на противоположный край каньона и снова выстрелил. Ор’эс’ла открыли массированный ответный огонь. За то короткое мгновение, что Шас’о провел над ущельем, между двумя лагерями противника уже началась ожесточенная перестрелка. Упав на дно расщелины, командир оставил врагов разбираться между собой. Если повезет, они будут перестреливаться так всю ночь.

— О’Шова? — голос Шас’уи дрожал, слова давались ей с трудом.

О’Шова значило «Зоркий Взгляд». Это имя придумали воины огня за время операции в пустыне. О’Шова, Командующий Зоркий Взгляд — шутливое прозвище, ставшее девизом, почти молитвой. Зоркий Взгляд всех видит насквозь, Зоркий Взгляд как всегда перехитрит ор’эс’ла, Зоркий Взгляд неуловим… Теперь оно казалось горьким укором. Угодив в ловушку на Аргапской возвышенности без возможности для маневра, в окружении орд противника, каждый день они проводили в осаде и безумных штурмах. Жертвы были с обеих сторон. Каждый погибший воин огня уносил с собой не менее десятка ор’эс’ла. И каждого погибшего остро не хватало редеющему отряду защитников.

Сегодня жертвой войны стала Шас’уи. Еще одно имя вычеркнуто и без того короткого списка. Она попала под ракетный обстрел, когда пыталась вытащить из-под огня раненого товарища. Ноги и руки ее были переломаны, в тело вошло несколько осколков. Все казалось таким бессмысленным.

— Отдыхай, Шас’уи, — ответил командующий, — только что прибыл еще один челнок. Тебя эвакуируют с планеты.

— Нет! — Шас’уи попыталась приподняться с узкой койки. — Я останусь и буду сражаться!

— Сначала вылечись, а сражаться будешь как-нибудь в другой раз, — холодно ответил Шас’о-О’Шова, как он теперь привык называться. — С такими ранениями на поле боя ты будешь бесполезна.

Шас’уи бессильно опустила голову, но не отрывала взгляда от лица О’Шова.

— Почему они не эвакуируют нас всех? Почему мы все еще здесь?

Он не знал, что ответить. Аун’о улетел, колония была разрушена, а большая часть ее обитателей погибла или разбежалась. Не осталось никаких причин оставаться здесь, но Шас’ар’тол настаивали на продолжении кампании. Поступающие подкрепления были столь малочисленны, что едва перекрывали потери. Контратаковать противника не представлялось возможным. Все, что им оставалось, — лишь бесконечные тактические маневры меж пиков и дюн.

— Я не знаю, Шас’уи, — признался он, — нам остается лишь верить в Высшее Благо.

Град снарядов обрушился на задворки колонии, дробя камни и поднимая клубы пыли. Воины огня окопались за полуразрушенными мастерскими. Свист выстрелов утонул в грохоте взрывов и разлетающейся шрапнели.

Последние несколько недель ор’эс’ла взяли новую манеру — накапливать боеприпасы и расстреливать все их заранее перед непосредственной атакой. Конечно, убивали они теперь гораздо меньше, чем когда проводили короткие и внезапные обстрелы, как только им под руку попадался ящик патронов, однако такая манера ужасно нервировала. Очередная серия выстрелов означала, что ор’эс’ла вновь приближаются.

О’Шова в боескафандре втиснулся в убежище, вырытое вместе с Фио на возвышенности в месте, которое они прозвали горкой. Расщелина соединяла колонию с высокогорной равниной. Наносной песок и пыль постоянно стекали по горке, словно лавина, ограниченная с двух сторон каменными сводами. Ор’эс’ла избрали этот путь, как самый широкий подход к колонии. У подножья «горки» уже валялись полузасыпанные песком остовы разбитых машин, оставшиеся здесь с предыдущих попыток штурма.

Земля дрожала от разрывающихся повсюду снарядов. О’Шова, забившись в укрытие, почувствовал, что и сам дрожит. Обстрел был бесконечным, и это сводило с ума. С неба сыпались снаряды всех калибров, сопровождаемые ревом ракет. Хуже и быть не могло. Алое пламя вырывалось отовсюду, в воздухе разлетались искры. В мир словно вторглись воинственные ревущие великаны.

Внезапно обстрел прекратился. Еще несколько запоздалых снарядов просвистели в воздухе, и дым начал рассеиваться. Послышался рев двигателей и грохот гусениц. О’Шова поднялся из укрытия и увидел, как его воины огня осторожно выглядывают из бункеров и окопов. Их осталось не более четырех отрядов, едва удерживавших позиции на вершине склона. В запасе оставалась всего одна неполная группа. Уродливые танки ор’эс’ла медленно приближались к подножью горки. Пять стальных гигантов в сопровождении многочисленных мелких машин. Позади них по зыбкому песку тяжело ползла еще одна группа из около двадцати единиц техники.

У О’Шова не было слов. Враг никогда раньше не атаковал такими силами. Несколько дронов, на скорую руку переделанных в самонаводящиеся ракеты, устремились в приближавшихся гигантов. Две ближайшие машины превратились в объятые пламенем искореженные обломки. К ним вскоре присоединились еще несколько самоходок — это открыли огонь «Рыбы-молоты» с возвышенности. Воздух пронзали выбросы пламени. Началась дуэль — танки ор’эс’ла открыли огонь по бело-голубым вспышкам рельсовых пушек. Первый подбитый вражеский танк взорвался, второй оказался обездвижен, благодаря попаданию в гусеницу, но продолжал стрельбу, пока очередной рельсовый снаряд не снес ему башню. Пытавшийся выбраться экипаж охватило пламенем.

— Вражеская пехота взбирается по склону, О’Шова!

Из-за танков показались воины ор’эс’ла в кроваво-красной броне. Они карабкались вверх по склону куда быстрее, чем буксирующие танки. По команде О’Шова воины огня открыли по нападавшим прицельный огонь из импульсных винтовок, временно освободив склон от живой силы противника. «Рыбы-молоты» перешли на стрельбу очередями. Их стараниями еще с десяток вражеских машин превратились в горящие обломки. Тем временем ближайшие транспортные средства ор’эс’ла достигли места на склоне, где была заложена цепочка подрывных зарядов. У трех машин разлетелись гусеницы, а остальные завалились набок. Тем временем по склону уже начинала ползти вторая волна машин. Три из них развалились, получив прямое попадание от «Рыб-молотов», остальные же неотвратимо взбирались вверх к зданиям мастерских.

О’Шова вышел из укрытия и подал выжившим членам эскорта знак следовать за ним к окопам у мастерских, держась за наспех набросанными блоками пенометалла, наполовину погребенными под толщей песка. Заряды ор’эс’ла осыпали землю вокруг них. Красные и желтые трассирующие снаряды, выстреливаемые из вспомогательных орудий нападавших, устремились к позициям, которые удерживали воины огня. Бросив быстрый взгляд на мониторы, О’Шова увидел еще несколько вражеских машин, поднимавшихся по склону справа от него. Силуэты «Кризисов» из группы эскорта обнадеживающе мелькали с тыла. О’Шова перемахнул через вершину дюны. Как только он показался, воздух вокруг пронзили трассирующие снаряды. С невероятной для громоздкого бронекостюма ловкостью, командующий зигзагами устремился вниз по склону и укрылся в большом полуосыпавшемся кратере. Спустя мгновение «Кризисы» эскорта заняли позиции чуть ниже и выше по склону.

Тем временем штурмовая группа ор’эс’ла почти достигла вершины «горки». Еще несколько мгновений и позиция будет проиграна. О’Шова захватил в прицел одну из машин и окружавшую ее пехоту. Плазменный заряд попал в технику, а залп умных «ракет» подкосил живую силу. Два других «Кризиса» занялись флангами. Раздались выстрелы плазменных ружей и фузионных бластеров. Почти одновременно в грудь О’Шова ударил тяжелый крупнокалиберный снаряд. Командира выбросило из укрытия на открытое место и распластало на песке. Когда он попытался подняться, системы скафандра зажгли сигналы тревоги. «Кризисы» эскорта бросились на помощь. Одного из них практически разорвало пополам шальным снарядом. Его боескафандр размозжило взрывом, словно гнилое яблоко.

Поредевшие остатки штурмовой группы противника надвигались с поистине огромным ор’эс’ла во главе. Позади нападавших на поле боя смертной тенью сгущались сумерки. О’Шова выпустил плазменный снаряд в грудь вражеского предводителя, но броня монстра выдержала удар. Он продолжал бежать вперед. Из клыкастой пасти рвался наружу оглушительный рев. О’Шова попытался выстрелить снова, но винтовка отказала. Прыжковый ранец тоже не сработал. От монстра его отделяли всего несколько метров.

Яркая вспышка энергии захлестнула ор’эc’ла откуда-то сверху. Ослепительные бело-голубые лучи заплясали от монстра к монстру, превращая их одного за другим в обугленные головешки. Подняв голову, О’Шова расхохотался, узнав затмившие оба солнца треугольные силуэты ракетных миноносцев «Манта». Наконец-то их прибыло достаточно, чтобы эвакуировать всю колонию.

Ауны отказались принять его сразу после эвакуации. Это было даже к лучшему. Увидев на орбите целую флотилию кораблей тау, он был в ярости. Теперь же, по прошествии времени, гнев его остыл и затвердел. За эти дни он успел навестить Шас’уи и убедиться, что она постепенно привыкает к новым протезам. Он заходил и к другим выжившим из Аркунашской колонии и оплакивал вместе с ними погибших товарищей. Когда ауны наконец послали за ним, он был уже почти спокоен.

Триумвират на борту Виор’ла Гал’леаф М’шан состоял из Аун’о Т’ау Васой Ти’асла и еще двух аунов, мужчины и женщины, с которыми О’Шова не был знаком. Они не представились и не проронили ни слова, когда командующего провели в их таинственное опалесцирующее святилище. Аун’о Васой напротив широко улыбнулся О’Шова и попросил свою свиту представителей касты воды покинуть зал. Когда все посторонние вышли, первой заговорила женщина.

— Вы отлично справились с задачей, Шас’о. Ваша каста и весь септ могут гордиться вами. Мы понимаем, что вы опечалены понесенными в ходе кампании потерями…

Она замолчала, когда О’Шова покачал головой.

— Не бывает войн без жертв, — ответил он, — я расстроен другим. В ходе всей кампании мы страдали от нехватки ресурсов и подкреплений, которые, как я теперь вижу, все это время были здесь, совсем рядом. Мои солдаты постоянно вынуждены были превозмогать трудности, которых легко можно было избежать.

Ему ответил незнакомый аун.

— Не в ваших полномочиях оспаривать стратегии, избранные Шас’ар’тол, не так ли?

— Я вправе оспаривать военные стратегии, когда вижу, что они бездарные. А эта стратегия была разработана вовсе не моими достопочтенными коллегами из Шас’ар’тол. — Замолчав, он достал из складок туники пачку копий записей переговоров. — Я проверил.

В разговор вмешался Аун’о Васой:

— Ваше успешное противодействие ор’эс’ла малыми силами позволило нам тем временем собрать значительные резервы. Когда начнется кампания по отвоеванию Аркунаши, мы задавим ор’эс’ла численным преимуществом.

— Другими словами, вы решили пожертвовать жизнями моих солдат ради легкой победы в будущем.

— Мы расставили приоритеты. Во имя Высшего Блага.

Наступило неловкое молчание, О’Шова не смог заставить себя ответить. Аун’о Васой, казалось, был искренне удивлен.

— Шас’о, вы ведете себя так, словно потерпели поражение, в то время как ваши действия фактически обеспечили нам неоспоримую победу.

В приступе гнева О’Шова швырнул распечатки на пол:

— Почему мне не сказали!

Ауны отпрянули от разъяренного командующего, пряча глаза. О’Шова сделал несколько глубоких вдохов и взял себя в руки.

— Вы заставили меня и моих воинов сражаться, думая, что никакой подмоги не будет, в то время как вы просто бездействовали на орбите. Да будь у меня достаточно людей и техники, я бы вовсе не позволил ор’эс’ла добраться до колонии!

— Возможно, — признал Аун’о Васой, — однако сложившаяся ситуация подвигла вас на максимальные усилия. Как вы сами сказали, не бывает войн без жертв, а вам удалось сократить число погибших с вашей стороны и при этом значительно снизить численность противника. Это ли не победа?

— В некотором роде, — горько признал О’Шова. — И все же, учитывая наши потери, подобный исход можно назвать успехом лишь с большой натяжкой.

— Да бросьте вы, перестаньте скорбеть о погибших, — поучительно произнес Аун’о Васой. — Вы заслужили благодарность всей Империи Тау и уважение ваших соратников по касте. Насколько я знаю, вас даже нарекли новым именем в ознаменование успеха.

— Это так, они прозвали меня О’Шова, командующий Зоркий Взгляд, якобы за способность видеть будущее и предвосхищать события. Я уверил их, что Империя Тау еще запомнит это имя.

Стив Паркер

ВЫЖИВАЮЩИЙ

Бас вскочил и помчался во весь дух, прежде чем даже осознал, почему. Часть мозга отреагировала в тот же момент, когда раздался крик, потом задвигались ноги и застучали по пыльным улочкам, когда он понёсся подальше от преследователей.

Первое правило было простым — не дать себя заметить. С тех пор как пришли чудовища, он нарушил его всего лишь несколько раз, и никогда по своей воле. На этот раз, как и раньше, это случилось не из-за неуклюжести. И не из-за беззаботности. Просто не повезло, тупо и откровенно. Бас принял все обычные меры предосторожности. Крался в тенях. Двигался быстро и тихо. Был терпеливым, тихим и постоянно начеку. Но преследующие его сейчас чудища, радостно тявкающие и чирикающие от предвкушения кровопролития, пришли снизу. Они появились из канализационной решётки всего в нескольких метрах позади, и ежедневный поиск чистой воды внезапно забылся из-за гораздо более насущной нужды.

Пули щёлкали об стены по обе стороны улочки, выбивая облачка пыли и каменной крошки. Некоторые едва не оборвали его жизнь, пройдя достаточно близко, чтобы задеть затвердевшие от грязи волосы. Это придало Басу сил, ещё скорости, ещё адреналина, чтобы заглушить боль в ноющих суставах и мускулах.

Впереди, прямо над головой мальчик заметил искорёженные остатки пожарной лестницы и понёсся к ней. Верх — его территория. За месяцы, прошедшие со времён прихода монстров, Бас потратил много часов, укладывая доски и досточки между тем, что осталось от городских крыш. Наверху мальчик имел преимущество — шёл куда вздумается и видел всё. Крупные твари никогда туда не ходили, а мелкие не знали местность так, как он. Верх был его — контролируй то, что тебя окружает, и всегда будешь на шаг впереди.

Гнутые металлические ступеньки тряслись и стонали, когда Бас прогрохотал по ним вверх. Сердце стучало в ушах, голова пульсировала от усилившегося притока крови. Он рискнул взглянуть вниз и увидел своих преследователей — четыре тощие зелёные фигуры с красными глазами и игольно-острыми зубами. Они добрались до низа пожарной лестницы, запрыгнули на неё и полезли вслед за мальчиком.

Бас продолжил карабкаться, и ещё через несколько секунд был на крыше. За долю секунды он прикинул, где находится. Это был юго-западный квартал городка, и здесь у него было несколько укрытий, два из которых совсем рядом. Но мальчик не мог рисковать, не мог привести врагов в одно из своих убежищ. Сначала нужно от них оторваться. Можно было направиться на север по самодельным мостикам, уложенным недели назад, или на восток, где между домами можно было перепрыгнуть.

Тогда на север. Чудовища могли прыгать не хуже его. Идти на восток — просто испытывать судьбу.

Он промчался по крыше, избегая зияющих дыр, оставленных артиллерийским обстрелом чужаков. И был уже на противоположном краю крыши, когда первый из жилистых зелёных убийц взобрался на верхушку пожарной лестницы и продолжил палить, не целясь. Остальные появились позади и, видя безрезультатность стрельбы, рванули вперёд.

Смотреть вперёд, сказал себе Бас, делая первый торопливый шаг по сдвоенным доскам, и не смотреть вниз.

Расстояние между зданиями было метров пять. И когда мальчик подошёл к середине, деревяшка прогнулась. Но он знал, что доска выдержит — проверил её на прочность, прежде чем положить.

Пара пуль просвистела у него над головой. Он почти пробежал последние несколько шагов и под конец прыгнул. Сзади преследователи были на середине предыдущей крыши.

Бас повернулся к ним. Учитывая дрянные, с толстыми стволами пистолеты врагов, времени вытягивать доски, как он хотел, уже не было. Вместо этого мальчик просто пнул их и смотрел, как они падают, кувыркаясь, в тёмный переулок внизу.

Преследователи начали выть и плеваться от ярости. Один, наверное более безрассудный или кровожадный, не смирился с поражением. Добежал до края крыши и прыгнул вперёд. Бас уже бежал к следующей крыше. Он не видел, как существо полетело вниз, прямо к своей смерти, но слышал леденящий вопль. Вскоре охотники остались далеко позади, лишь в ушах звенели их чуждые крики разочарования и гнева.

Он умирал.

Наверное. Может быть. Точно уверен не был. Басу было всего лишь десять, и все смерти, что он видел в своей короткой жизни, были грязными и насильственными — и случились в последние несколько месяцев.

Это было иначе. Выпадение коренных зубов. Резь в кишках, после того, (что, впрочем, происходило всё реже), как съешь что-нибудь твёрдое. Кровь в мокроте, когда сплёвывал, и в отходах, когда ходил в туалет. Пульсирующая головная боль появлялась и исчезала, как и судороги, что временами сводили ослабевшие мышцы.

После бегства по крышам все эти симптомы появились одновременно. Мальчик сопротивлялся, пока не достиг относительной безопасности. Потом лёг, и боль навалилась на него подобно обвалу.

Если бы Бас знал побольше, то распознал бы признаки обезвоживания и истощения. Когда собранные по помойкам припасы начали истощаться, он был вынужден растянуть их ещё. Но Бас не знал. И мог лишь догадываться.

Сколько он так уже жил? Месяцы? Похоже на то. Какое сейчас число? Не было уверенности ни в чём. Время для Баса измерялось не часами и минутами, а периодами бегства и скрытности, света, мучительного сна и ежедневного выживания на лезвии ножа. Он чувствовал себя, как последний грызун в башне, полной изголодавшихся кошачьих.

Если эта зелёная мерзость когда-нибудь его поймает, то конец не заставит себя ждать. Он будет ужасным и болезненным, но быстрым. Во всяком случае, быстрее, чем смерть от болезни или голода. Мальчик задумался, а было ли медленное и тихое умирание чем-то лучше. И что-то инстинктивно заставило его уйти от подобных мыслей, прежде чем в голове оформился ответ. Сейчас Бас был жив, и здесь, в одном из своих укрытий, он был в безопасности.

И упрекнул себя. Нет, не в безопасности. И никогда не был.

Мальчик услышал голос старика, отчитывающий его из глубин памяти, пронзительный и резкий, как ружейный выстрел.

Безопасность — всего лишь иллюзия, пацан. Никогда не забывай об этом.

Да, иллюзия. Как же Бас мог забыть? Эти слова вбивали в него, пока он не научился спать вполглаза и просыпаться в готовности, которой бы позавидовал любой гвардеец с передовой. Когда мальчик ещё жил в доме старика, то, если он не просыпался по-хорошему и не вставал навытяжку через три секунды после первой же команды, тяжёлая трость свистела в воздухе и будила его по-плохому. Сейчас же, если удар настигнет Баса во сне, то это будет уже не урок. Это будет укус клинка зеленокожего, и сон его станет вечным.

Конечно, капканы и ловушки не будут защищать его вечно. Однажды, и может даже скоро, один из дикарей преодолеет их все. Это будет не один из клыкастых громил. Бас всегда тщательно выбирал место для сна в маленьких, узких местах, куда они бы не пролезли. Но тощие, с крючковатым носом могли проскользнуть повсюду. И они были злобными убийцами, ликующими от кровопролития. Мальчик доверял своей обороне так же, как и себе, и тщательно выискивал возможные недостатки. Он трижды проверял каждый вход, прежде чем позволить себе сомкнуть глаза. Только уже своим существованием ловушки спасли его больше дюжины раз. Старый негодяй муштровал Баса нещадно, и за это мальчик его не выносил. Но сейчас эти, выученные большой ценой и ненавидимые, уроки стали тонкой гранью между жизнью и смертью. Именно благодаря им один десятилетний мальчик выжил в развалинах гниющего городка, где восемнадцать тысяч имперских граждан погибли, крича и взывая к Императору о спасении.

Бас выжил, и одно это было плевком в глаза зеленокожему кошмару.

Он никогда не благодарил старика. Было мгновение, когда они должны были расстаться навеки, и Бас уже был готов произнести тёплые слова, но воспоминания об ушибах, порезах и треснувших костях были тогда слишком сильны. И язык не повернулся. Мгновение ушло, чтобы никогда не повториться, а теперь старик был уже определённо мёртв. Как бы то ни было, Бас надеялся, что душа старого сукина сына находит хоть какое-то удовлетворение в том, что его внук выжил.

Сейчас было время отдохнуть. Он нуждался в этом больше, чем когда-либо. Снаружи была тёмная ночь. Ветер свистел в оставленных снарядами воронках, от которых рябились стены этой четырёхэтажной многоквартирки. Сильный холодный дождь барабанил по остаткам обваливающейся крыши и разбитым чердачным окнам наверху.

Хорошо, подумал Бас. Сегодня зеленокожие не будут бродить снаружи. Когда льёт как из ведра, они предпочитают оставаться у своих костров и еды.

При мысли о еде в животе заурчало, протестуя против долгих часов пустоты, но мальчик не мог сегодня позволить себе ещё раз поесть. Завтра, что-нибудь из консервов, может быть мясо грокса. Ему крайне были нужны протеины.

Забившись вглубь, у задней стенки перекошенной металлической вытяжки, мальчик натянул грязную оборванную простыню на голову, закрыл глаза и позволил хрупкому, временному спокойствию объять себя.

Когда Басу было всего лишь семь, родители погибли, и то, что ему об этом рассказали, было ложью. Новости принесли два чиновника. Дворецкий отца, Геддиан Арнауст, спросил о деталях, и пришедшие обменялись неловкими взглядами. Тот, что повыше, сказал что-то о взрыве бомбы в летнем особняке планетного губернатора — атака представителей антиимперского культа. Но Бас узнавал полуправду, когда её слышал. Что бы ни случилось на самом деле, мрачная, одетая в тёмную униформу пара в фойе особняка больше ничего не сказала. И правды он так и не узнал.

Но, тем не менее, чиновники сказали, что благородный Администратум во благо Империума Человека и самого всемогущего Бога-Императора реквизирует особняк Ваарденов со всеми сопутствующими объектами. Война бушует по всему сегментуму. Для новых войск нужны деньги. В этом вопросе Имперский закон был непреклонен. Высокий служащий уверил Арнауста, что обслуживающий персонал не тронут. Новый обитатель — работник Администратума и племянник губернатора, не меньше — воспользуется их услугами.

— Что будет с молодым хозяином? — спросил Арнауст, лишь слегка озадаченный, и то не судьбой мальчика, а скорее просто желанием отделаться от нежданных забот. Дворецкий никогда не проявлял особого внимания к сыну своего хозяина.

— Дед по материнской линии, — сказал чиновник слева. — Согласно записям, последний живой родственник. На востоке, в улье Новый Каэдон. Мальчика отправят к нему.

— В полдень туда пойдёт грузовой поезд, перевозящий рабов, — сказал тот, что повыше. — Двадцатичетырёхчасовая поездка. Без остановок.

Арнауст кивнул и спросил, как скоро мальчик может отправляться.

— Мы доставим его в терминал Хевас сразу, как только он будет готов, — сказал низкорослый служащий. — Мальчик может взять одну сумку, достаточную, чтобы вместить смену одежды. Всё остальное, что ему понадобится, предоставит ему дед.

Всё оказалось так просто. Вот Бас — сын состоятельного инвестора, имеющего вложения в добывающую промышленность на дюжине богатых ископаемыми лун, а вот он семилетний сирота, втиснутый в самое маленькое и самое грязное купе ржавеющего вагона. И вместо подушки — сумка с одеждой, а попутчики — появляющиеся и исчезающие вши кремового цвета.

Ну хотя бы мальчик ехал отдельно от остальных. Среди рабов, скованных вместе в большем купе, было несколько сгорбленных и хмурых., которые очень необычно смотрели на Баса, когда тот поднимался по рампе. Их хищные взгляды, хоть и непонятные для кого-то столь невинного, всё ж пробрали Баса до мозга костей.

Отец с матерью исчезли, а его внезапно выдернули из безопасности и постоянства предоставляемых ими достатка и комфорта. Свернувшись в мрачном, размером не больше чулана месте, Бас непрестанно плакал, его тело содрогалось от рыданий, пока усталость не взяла верх. Наконец уснув, он даже не почувствовал, как вши ползают по рукам и ногам, чтоб поесть. А когда проснулся, то весь был покрыт саднящими, чешущимися следами укусов. Бас тогда отомстил первый раз в жизни. Он раздавил всех жирных, напившихся крови вшей, которых только нашёл. Это не заняло много времени, но удовлетворение от наказания их продлилось гораздо дольше. А когда радость от мести наконец утихла, мальчик свернулся в клубок и снова зарыдал.

Крик вырвал Баса из моментально забытого сна, и он сразу проснулся, отбросив грязную простыню, перекатился и полуприсел. Пальцы сжались на рукояти ножа, висящего на верёвке у талии. Крик раздался вновь. Не человеческий. И близко.

Ловушки в зале. Одна из них!

Бас прокрался к отверстию вытяжки. Там он остановился на дюжину оглушающих ударов сердца, пока изучал комнату внизу.

Движения нет. Хвала Трону, так далеко они ещё не забрались.

Мальчик спрыгнул вниз. Припав к полу, он рванул к двери в дальней стене. За грязными окнами слева небо было пасмурное, тускло-зелёного цвета. Утро. Скоро взойдёт солнце, хотя его и не будет видно. Дождь прекратился, но тяжёлые, плотные облака никуда не делись.

Бас остановился у единственной двери комнаты ровно настолько, чтобы обезвредить ловушку с подвешенным шипом над ней. Он вытянулся на пятках, чтобы поставить простую предохранительную защёлку на место. Затем тихо и осторожно открыл дверь и, широко раскрыв глаза, чтобы видеть в жидкой темноте коридора, всмотрелся.

И хныкающий звук привёл его взгляд к незваному гостю. Там, едва видимый среди груд упавшего вечнобетона и разбитого стекла, усеявших пол, был один из них, отличимый от обломков только по издаваемым звукам и испуганному царапанью длинными пальцами в попытках избавиться от проволоки, врезавшейся в плоть.

Бас чувствовал кровь в пыльном воздухе — солёную и с металлическим запахом, как и человеческая, но с сильным привкусом чего-то другого, отдающего плесенью.

Он ещё раз проверил тени перед попавшимся, ища движение. Если тварь была не одна, то нужно бежать. Боёв лицом к лицу быть не может. Хотя Бас и ценил это маленькое убежище, созданное с таким трудом, он не был настолько глуп, чтобы умереть за него. Другие укрытия мальчик бросал и за меньшее.

Хотя Бас и превосходил большинство крюконосых в размере, физически они были сильнее. Ужасные создания были гораздо мощнее, чем казались. Их длинные сильные руки и рты, наполненные острыми зубами, делали тварей смертоносными. Даже настолько запутавшийся в его ловушке с острой проволокой монстр мог убить мальчика, если тот будет неосторожен.

Но Бас не протянул бы столько, будь он неосторожен.

Голос старика вновь раздался у него в уме.

Не оступись, пацан. Тот, кто хочет выжить, учитывает мелочи. Всегда.

Бас действовал быстро, удовлетворённый тем, что тварь была одна. Он рванул, тихий и незаметный, как всегда, от двери, и приблизился к своей трепыхающейся добыче. Прежде чем чужак заподозрил его присутствие, мальчик был рядом, злобно пиная его в лицо. Кости треснули. Сломались зубы. Злобная бесформенная голова вновь и вновь ударялась о каменный пол. Когда Бас оглушил существо, то сел сверху, достал нож и приставил длинный клинок выше грудины. Затем, вцепившись обеими руками в оружие, надавил со всей силы. Тело чудища забилось под ним. Оно начало биться и дёргаться, но Бас зажал костлявый торс коленями. Затем, загнав нож по рукоять, он начал раскачивать нож взад-вперёд, рассекая сердце твари пополам.

Тяжёлый хрипящий вдох. Влажное бульканье. Последний неистовый толчок, и существо обмякло.

Бас перевернул тело, оставив нож в груди. Достать его сейчас — только лишняя кровь, а этого хотелось бы избежать насколько возможно. Мальчик лежал в полумраке, переводил дыхание и следил за руками — когда же они перестанут дрожать.

Не бойся, сказал он себе. Ничего нового. Мы это уже проходили.

Из прошлого вновь раздался скрипучий голос.

Адреналин твой союзник, пацан. Не принимай его за страх. Это не одно и то же.

Дрожь прекратилась гораздо быстрее, чем после его первого убийства. Но Бас по опыту уже знал, что вскоре предстоит тяжёлая работа. О теле нужно позаботиться. Если другие дикари учуют кровь — а они всегда её чуют — то придут. Надо передвинуть труп.

Прошипев проклятье, мальчик пнул тварь прямо в гадкое мёртвое лицо.

Бродить снаружи днём было постоянной игрой со смертью, тем более с подобной ношей, но Бас знал, что он всё ещё может спасти драгоценное укрытие от обнаружения, если будет действовать быстро. Чем больше времени он даст зеленокожим, чтоб проснуться, тем в большей опасности окажется.

С хрипом мальчик заставил своё болящее, измождённое тело встать на ноги и занялся мрачной, внушающей ужас работой.

Грузовой поезд заскрежетал и медленно остановился на следующий день после отправления, в полдень. При торможении железные стены крошечной каморки Баса так тряслись, что он был уверен, что поезд развалится. Вместо этого после того, что казалось вечностью, скрежет металла о металл прекратился и состав, дёрнувшись последний раз, остановился.

Бас, неготовый к этому, закричал и врезался в стену, зашибив голову. Он сел, потирая ушибленное место, и попытался сдержать слёзы.

Неряшливый подросток в оранжевом комбинезоне грузчика пришёл за ним спустя несколько минут после остановки двигателей массивного транспорта.

— Станция Арко, — прохрипел он через дым тлеющей палочки лхо. — Те выходить здесь, червяк. Руки в ноги и пошёл отсюда.

Бас встал на трясущиеся ноги, поднял сумку и пошёл за юным грузчиком и оставляемым им следом из жёлтого удушливого дыма к ближайшей рампе. И лишь робко спросил, когда шли:

— Почему ты назвал меня червяком?

Бас даже не обиделся. Он не привык к оскорблениям — в его жизни просто не было для них места. Мальчик просто не понимал. До этого ему никогда не давали прозвищ. Он всегда был молодым хозяином.

Грузчик фыркнул. И через левое плечо сказал:

— Глянь на себя, червяк. Мелкий, бледный и жирный. Мягкий и извивающийся. На тебе так и написано, что богатенький. Я слыхал о тебе. Поделом тебе, и всем таким как ты. Заслужил всё, что с тобой случилось.

Бас этого не понимал. Он не был богат — богатым был отец. И ничего не сделал плохого. Внезапно снова выступили слёзы и сдавило горло. Грузчик ненавидит его, осознал мальчик. Почему? Что Бас ему сделал плохого? Прежде чем он успел спросить, они уже дошли до пассажирской сходни по левому борту поезда. Грузчик шагнул вбок и толкнул Баса вперёд. После темноты внутренностей громадного поезда свет снаружи был ослепительно ярким. И резко ударил по глазам. Солнце сияло, а небо было настолько голубым, что казалось, будто оно волнуется как море.

Пока глаза привыкали, он смотрел украдкой в низ длинной рампы, переходящей в рокритовую ширь погрузочной платформы. За ней, вдалеке на севере, возвышались сияющие стальные башни большого города, мерцающие в дымке.

Улей Новый Каэдон.

Новый дом, несомненно. Один из клерков упомянул это название. Отсюда город выглядел чудесно. Бас прочёл об огромных городах-ульях Империума в одном из отцовских справочников. Улицы, изобилующие разными людьми, которые работают и живут вместе, сплочённо, питая замечательный механизм — Империум Человека. Несмотря на страх, мальчик почувствовал жгучее волнение. На что же это будет похоже — жить в этом месте, так сильно не похожем на тихое уединение особняка? Для каких великих свершений он явился сюда?

Законтрактованные рабочие и безмозглые сервиторы уже выгружали ящики из других вагонов на раскалённую от солнца платформу. Вооружённые люди с лицами, скрытыми чёрными визорами, пинками и ударами выстраивали новоприбывших рабов в колонны. Кто-то, скрытый от Баса рядами рабов, лающим голосом выкрикивал список правил, нарушение которых повлечёт за собой ужасное телесное наказание.

— Давай, топай вперёд, — злобно сказал грузчик позади Баса. — Займись своими делами, червяк. Кое-кто уже тебя поджидает.

Бас снова оглядел платформу. Он никогда не встречал деда по материнской линии. Мать, холодная и сдержанная даже в лучшие времена, о своём отце никогда не упоминала. И мальчик не заметил никого, кого бы он уже не увидел.

От толчка в спину он сделал первый шаг вниз по сходне. Оцепенев, Бас позволил ногам вести его вперёд, шаг за шагом. Сумка крепко зажата в руках, глаза всё ещё ищут деда в панике и замешательстве.

— Импиратар памаги тебе, червяк. Вон тот паскудный ублюдок ждёт тебя.

Бас обернулся, но грузчик уже топал обратно, в полумрак вагона. Вновь посмотрев не платформу, мальчик наконец увидел человека, которого не заметил раньше, потому что тот не двигался и не таскал коробки, сумки, ящики или свёртки. Это был мужчина, и он стоял в тени старого зелёного грузового контейнера, прислонившись спиной к изъеденной ржавчиной стенке.

Бас не мог хорошо разглядеть его в густой, чёрной тени, но по коже всё равно побежали мурашки. Холодная рука ужаса сжала сердце. Он замедлил шаг и хотел уже идти назад, но куда? В тёмную железную клетушку, кишащую вшами? И снова пошёл вперёд.

Когда мальчик добрался до платформы, он вздрогнул и взглянул вниз, удивлённый, что уже прошёл всю рампу. Деваться некуда. Нужно держаться. Трясущиеся ноги несли его вперёд, к зелёному контейнеру. И в пяти метрах от него голос, похожий на каменный скрежет, сказал: «А ты не спешил, пацан. Ты что, так же слаб умом, как и телом?»

Никакого знакомства, никакой вежливости.

— Не отставай, — сказал мужчина, отходя от контейнера. — И молчи.

И когда тот вышел на яркий свет и Бас впервые хорошо его разглядел, то не смог сдержаться и заскулил. Тёплая влага разлилась в паху, и брюки намокли. Старик, не слыша шагов, обернулся. Глянул на это жалкое зрелище, и презрение исказило страшное лицо.

— Чёртов трон, — прошипел старик. — Если в тебе и есть моя кровь, то самую малость!

Бас замер на месте и смотрел — губы дрожат, руки трясутся. Этот человек не может быть маминым отцом. Это какая-то ошибка. Мама была красивой и утончённой. Холодной, честно говоря, но всё же женщиной, которую он любил и восхищался которой больше всех. Он отчаянно пытался найти в незнакомце перед собой хоть какое-то сходство с матерью.

Если оно там и было, то глубоко погребённое под шрамами и морщинистой кожей.

Мужчина перед Басом был стар — не меньше семидесяти — но очень мускулистый для своего возраста. Едва ли в нём была хоть унция жира. Вены торчали на твёрдых руках и плечах, поднимаясь по шее к вискам бритой головы. У старика была средней длины борода, неровная и неухоженная, а на шее висела серебряная цепочка с двумя металлическими пластинками на ней. Одежда была оливково-зелёной — и пропитанная потом рубашка, и старые потрёпанные брюки, а ботинки, которые больше никто не назвал бы чёрными — ободранными и грязными.

Но всё же худшее — то, что надолго приковало взгляд Баса — была огромная воронка недостающей плоти на месте правой щеки. Это было чудовищно. Оставшиеся ткани были такими тонкими, что мальчик мог различить под ними сжатые от ярости зубы.

Старик заметил, куда смотрит Бас.

— Думаешь, я страшный, пацан? — сказал он. — Однажды я расскажу тебе о кошмарах.

При этих словах взгляд его стал отстранённым и странным. В этот миг старик казался внезапно человечным, в чём-то даже уязвимым — человек со своими, вполне реальными страхами. Но это было всего мгновение. Оно прошло. И твёрдый, холодный взгляд, полный презрения, вернулся, такой же сильный как раньше.

— Солнце высушит твои брюки, — сказал, разворачиваясь, старик — но от стыда, если он у тебя остался, не избавит. Он вновь зашагал к юго-западному углу платформы, где вниз спускалась ещё одна широкая рампа. И только сейчас Бас заметил, что старик явно хромает на правую ногу, а при каждом шаге слышен глухой металлический скрежет.

— Не отставай, пацан, — крикнул он. — Не отставай или я, Императором клянусь, брошу тебя здесь.

Бас заторопился за дедом и подошёл достаточно близко, чтобы услышать, как тот бормочет: «Я это всё, что у тебя есть, бедный маленький ублюдок. Трон помоги нам обоим».

Несмотря на размер, тело чужака было тяжёлым, и Бас весь взмок, пока тащил его по крышам подальше от своих укрытий. Сейчас он был рад облачному небу. Жар палящего солнца сделал бы задачу гораздо сложнее. И даже мог покончить с ним.

Пока мальчик шёл по доскам, то из-за головокружения два раза едва не упал, но оба раза успевал оправиться. Едва. Есть было не время. Как только труп остыл и кровь внутри свернулась, Бас вытащил нож из груди твари и набил рану ветошью. Крови практически не пролилось. Он связал руки и ноги кусками проволоки, чтобы было удобнее тащить тело, и завернул его в старую занавеску, снятую с окна третьего этажа. Но всё же, каким бы осторожным не был мальчик, каждый миг, пока он оставался с трупом, приближал его к смерти. Голод бился, как огонь, в пустом желудке, а ноги и плечи пылали от молочной кислоты. Бас пообещал себе, что, как только он закончит с трупом, съест целую банку чего-нибудь. Часть его воспротивилась такой расточительности. Сейчас хорошо есть означает остаться без пищи гораздо быстрее. Но тут ничего нельзя было поделать. Он почувствовал это ещё вчера, убегая от смерти. И чувствовал сейчас. Станешь слабым — лишишься преимущества, потому надо питаться. Вскоре, в один прекрасный день, Бас уже не сможет избавляться от трупов тех, кого убьёт. И будет вынужден готовить их плоть и есть её только для того, чтобы выжить. Он знал, что до этого дойдёт. Это было неизбежно. Сперва мальчик готовил и ел канализационных крыс, но потом они исчезли. Наверное, их съели странные овальные хищники, которых захватчики привезли с собой. Вкус не имел значения, но Бас подозревал, что плоть чужаков, приготовит он её или нет, всё равно отравит его насмерть. Что бы Бас не делал, но, так или иначе, в конце концов пришельцы его убьют.

Но не сегодня. Не тогда, когда у него ещё хватает сил бросить им вызов.

Впереди сверху виднелись развалившиеся трубы последнего дома южной окраины городка. Здесь, на его крыше Бас оставит тело. И запах разложения не достигнет земли — ветры с пустоши унесут его прочь.

Мальчик оставил труп в центре крыши и засыпал его обломками, так чтобы любой крючконосый, поднявшийся наверх, не увидел бы ничего интересного. По крайней мере, издалека.

Завершив работу, Бас уже было развернулся и пошёл по своим следам обратно, когда услышал оглушительный грохот с равнины к югу от городка. Он мигом растянулся на крыше и пополз к её краю. Поднялось огромное облако пыли, по меньшей мере в милю шириной. Вначале мальчик подумал, что это песчаная буря, но облако приближалось к Трём Рекам, плывя против ветра.

Бас увидел его и забыл о голоде. Это было что-то новое, что-то неожиданное. Он должен остаться и наблюдать. Должен узнать, что это и как это повлияет на его выживание. И тут в глубине души затеплилась искорка надежды. А может, это люди? Может, в город вернулись имперские войска? Трон небесный, пусть будет так.

Но это была всего лишь искорка. И её быстро поглотила тьма внутри. Бас прожил слишком много дней и ночей безо всякой поддержки, чтобы поверить, что сейчас что-то может измениться. Насколько он знал, он был последним живым человеком на Таосе III. Учитывая необузданную силу и тягу к насилию инопланетных захватчиков, это казалось вполне возможным.

Потому Бас был настолько же не разочарован, как и не удивлён, когда облако пыли оказалось внушительной колонной техники зеленокожих. Воздух наполнился шумом двигателей, громкостью не уступающим летней грозе. Всевозможные машины носились по равнине перед городом — сотни, на колёсах и гусеницах, в самых разных сочетаниях. Их было так много и таких причудливых очертаний, что мальчик взглядом даже не мог охватить их целиком. Чудовищные орудия, торчащие из всех щелей тяжёлых бронированных турелей. Решётки радиаторов и передняя броня, переделанные так, чтобы напоминать гротескные лица. Причудливые красные и жёлтые знамёна бились на пыльном ветру. Они были грубо разукрашены черепами и топорами, нарисованными с детским простодушием.

А вот в ездоках не было ничего детского. Они были массивными тварями — сплошь зелёные мускулы, жёлтые клыки и толстая металлическая броня. И наслаждались шумом своих машин, рыча во весь голос вместе с ними. Прыгали и скакали в кузовах ублюдочных грузовиков и транспортов. Тех, кто падали, колёса и гусеницы следующих сзади машин превращали в кровавое месиво. Впрочем, все, кто это заметил, лишь смеялись.

На них было страшно смотреть, и Бас почувствовал, как сжался мочевой пузырь. Если твари пришли, чтобы остаться, ещё больше усилить зеленокожих, уже контролирующих Три Реки, то время его истекает. Шансы избежать встречи при таком их количестве были в лучшем случае невелики. Ему всё так же нужно рыться в отбросах в поисках старых банок с едой и наполнять бутылки водой из любого возможного источника. Всё так же нужно вылезать из безопасности своих укрытий. И когда Бас сделает это, то столкнётся лицом к лицу с городом, кишащим ужасными дикарями. Зачем они пришли? Что привело их сюда?

Как только вопрос сформировался в уме Баса, а первые из машин заревели по улицам внизу в сторону города, сотрясая фундамент здания, на котором он лежал, то мальчик увидел:

Люди!

Сперва Бас не мог поверить своим глазам. Дыхание перехватило, а сердце бешено застучало в груди. Всё же он был не последний. В этом мире он был не один. Там были дюжины людей, скованных и рассаженных по клеткам в кузовах грузовиков. Мальчик не обращал внимания на мотоциклы и тяжёлую бронетехнику, уже грохочущую внизу. А смотрел только на клетки.

Люди выглядели слабыми. Избитыми, замученными. Но Бас не винил их, а жалел. Понимал, что им пришлось вынести. Он один выжил, наблюдая за смертями людей, живущих в Трёх Реках. Так много смертей. Мальчик знал, на что способны захватчики. В них была жестокость, полностью соответствующая их ужасной внешности.

Рабы в клетках носили грязные лохмотья или вообще ничего — как мужчины, так и женщины. Когда-то Басу было бы интересно посмотреть на голых женщин. А какой десятилетний мальчик бы отказался? Но не здесь и сейчас. Сейчас он замечал только ослабевшие мускулы, запекшуюся кровь на лицах и головах, рёбра, торчащие на покрытых синяками телах.

Большинство рабов выглядели уже мёртвыми — как будто уже сдались. Может, сами бы с жизнью и не покончили, но, судя по их взглядам, с радостью бы встретили конец.

Они не как я, поймал себя на мысли Бас. Не выживающие. И среди них нет детей.

А тут он ошибся. Мгновением позже последний грузовик с рабами проехал под карнизом крыши и дальше по улице к центру города. Бас взглянул на заднюю стенку клетки и увидел мальчика примерно своего роста и возраста. Мальчика! В отличие от других, ребёнок стоял прямо, вцепившись в прутья клетки побелевшими пальцами.

В глазах был огонь. Даже с такого расстояния Бас видел и чувствовал это. В этом мальчике ярко пылали вызов и стремление жить.

Брат, подумал Бас. Друг. И внезапно понял, что месяцы одиночества и страданий были не зря, не просто для того, чтобы плюнуть в красные глаза врага. Он выживал, чтобы увидеть этот день. Выживал, чтобы найти этого мальчика, спасти его и никогда больше не быть одному. Вместе, они наполнят смыслом свои жизни. Будут присматривать друг за другом, зависеть друг от друга. Разделят тяжесть постоянной бдительности. Жизнь станет лучше. Бас был в этом уверен.

Голос деда прикрикнул на него из прошлого.

Взвесь всё, и сравни со своим выживанием. Живи, чтобы драться. Не бросай всё на ветер ради этого гиблого дела.

Нет, возразил Бас. Я больше не могу один. Я спасу его ради самого себя.

Если бы старик был жив, то избил бы мальчика до полусмерти. Не от злости — ничего подобного — но потому, что у человека есть только одна жизнь, а некоторые ошибки необратимы.

Улицы всё ещё дрожали от движения ревущей колонны, когда Бас поднялся на ноги. Вновь подавил чувство голода и последовал за везущими рабов грузовиками к центру города. Там он заляжет, будет наблюдать и строить планы.

Когда они с дедом уехали со станции Арко, то Басу стало ясно, что жить он будет не в большом городе-улье на севере, как он представлял. Дорога шла на юг, и громоздкие здания железнодорожной станции вскоре остались позади, неясные от пыли, марева и расстояния. Земля по обе стороны широкой пустой дороги была иссушенной и ровной. На ней росла лишь жёсткая трава и кустарник, которые выщипывали странные высокие животные. Мальчик был слишком напуган, чтобы спрашивать, куда они едут, или что-либо ещё. Старик пах потом, землёй и крепким алкоголем. Он вёл утлый автомобиль, сжав челюсти, не глядя и не разговаривая со своим юным напуганным подопечным.

После двух или трёх часов в раскалённой, душной машине, Бас увидел, как на дрожащей линии горизонта появляется городок. Когда подъехали поближе, мальчик тоскливо осознал, что это его новый дом. Здания на северной окраине были покосившимися, собранными из кусков халупами с ржавыми и сморщенными стенами. Это были первые трущобы, которые он когда-либо видел. За ними здания были повыше и поцелее, хотя и не намного привлекательнее. Повсюду висела маслянистая пелена. Вздымающиеся трубы изрыгали в небо густой грязный дым. Когда они заехали вглубь города, Бас через окна вгляделся в хмурых, с твёрдым взором, людей на улице. Преобладали сдаваемые в наём многоквартирки. Из чёрных как смоль переулков между ними на улицы лились потоки отбросов.

Кто будет так жить? Спросил себя Бас. Кто захочет здесь остаться?

Второй раз за день он почувствовал отчаянное желание развернуться и убежать отсюда куда подальше. Но было просто некуда. Он был всего лишь семилетний мальчик, один-одинёшенек в Империуме, за исключением лишь человека рядом, с которым был связан только родством и ничем больше.

— Добро пожаловать в Три Реки, — пробормотал дед.

Никакого добра Бас не почувствовал.

По иронии судьбы, Три Реки могли похвастаться лишь одной. Остальные две высохли после воплощения в жизнь гидроэлектропроекта Муниторума в двухстах километрах на запад. И сейчас некогда преуспевающий городок находился на грани экономического краха. Сельское хозяйство, от которого он зависел, боролось за выживание. Работные дома начали заполнять дети, чьи родители больше не могли содержать их. Многие искали забвения в алкоголе, а иные нарушали закон. На улицах стало небезопасно, и не только ночью.

В таком окружении человек, подобный деду Баса, бывший имперский гвардеец, закалённый и отточенный десятилетиями войны, несмотря на возраст, мог найти работу там, где не могли другие. Как позже узнал мальчик из обрывков приглушённых разговоров на улицах, старик периодически подрабатывал посредником, решающим силой проблемы для тех, кто мог заплатить нужную цену. Хозяин местной пивнушки тоже платил ему, чтобы тот избавлялся от буянов. Хотя, если верить тому, что говорят, старик создавал столько же проблем, сколько и решал. Но в первую ночь Бас этого ещё не знал. Всё, что он знал — прошлая жизнь закончилась. Его бросили в кромешную тьму, в сущий ад. Тогда мальчик ещё не предполагал, насколько погано всё ещё обернётся.

Домом старика был грязный подвал в самом низу чёрной многоквартирки, каждое окно которой было затянуто проволочной сеткой. Ведущие к нему ступеньки были скользкими от мочи и гниющего мусора. От их запаха Баса тошнило всю первую неделю. Внутри было получше, хотя и не сильно. Единственная светосфера изо всех сил разгоняла тьму в комнате, вообще лишённой естественного света.

Дед показал Басу, где тот будет спать — на старом матрасе, втиснутом в угол рядом с обогревателем, который за три года, что он прожил там, никогда не включали. Показал маленькую кухоньку и сказал, что за еду и кров мальчик должен готовить для них обоих — и заодно выполнять кучу разных домашних обязанностей. Бас даже не мог представить, с чего начать готовку. В особняке его отец нанял двух личных шеф-поваров. Мальчик даже и подумать не мог о том, что готовить так тяжело.

Уборная стала ещё одним потрясением — простая тридцатисантиметровая дыра в покрытом кафелем полу, с ручным насосом над ней. Для мытья нужно было наполнить стальной таз, но вода всегда была ледяной. В первый день мальчик терпел, лишь бы только не пользоваться этой маленькой ужасной комнаткой, пока не почувствовал, что скоро лопнет. Нужда оказалась сильнее его изначального отвращения. И Бас приспособился.

Они пообедали вместе спустя час после приезда — если это можно было назвать обедом. Еду приготовил дед — безвкусную похлёбку из консервированного мяса грокса и помидоров. Хотя она и пахла отвратительно, Бас был настолько голоден, что полностью опустошил свою тарелку. Дед одобрительно кивнул, хотя взгляд остался таким же суровым. Когда закончили есть, старик приказал ему убрать со стола. Новый опыт. Так это и продолжалось, день за днём, пока мальчик не научился делать то, что от него ждали. Когда Бас ошибался или осмеливался возразить, дед его наказывал — мелькала рука, быстрая как жалящая змея, и хватала за ухо. Слёзы не вызывали сочувствия, а только презрение.

Когда часы стали днями, а те — неделями, Бас осознал, что он научился ещё чему-то, что раньше не умел.

Ненавидеть.

На площади Спасения не было так шумно со времён её постройки. Может, тогда было даже потише. Разрушенные здания содрогались от гомона орды зеленокожих и от гортанного урчания их боевых машин.

Бас присел за единственной нетронутой статуей, которая осталась на покрытой чёрной черепицей крыше имперской церкви, возвышающейся на западной окраине площади. Небо было безоблачным, яркие солнечные лучи пронзали его как сотни пылающих мечей.

Бас прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть, как разгружают перевозящие рабов грузовики. Их пассажиров, несущих бочки и мешки, пинками и плетьми гнали к сломанным двойным дверям здания Администратума. Мальчик из последнего грузовика тащился вместе с остальными, склонив голову, не смотря в глаза живым кошмарам, которые гнали его как скотину. Но Бас всё ещё чувствовал исходящую от него дерзкую ненависть, пока тот не скрылся из вида.

Новоприбывшие зеленокожие уже начали смешиваться с "местными" — изучать их, глазеть на их багги, мотоциклы и танки. Завязалось несколько драк, сопровождаемых улюлюканьем, смехом и криками одобрения, которые скоро стали настолько громкими, что могли поспорить с грохотом и тарахтеньем машин. Проигравших безжалостно, без каких-либо колебаний добили, к восторгу обеих группировок. Всё же, несмотря на притягательность драк, толпы ксеносов быстро расступились, когда большой красный грузовик с рёвом въехал на площадь, и зазубренные лезвия, приделанные к радиатору, срезали дюжину зеленокожих. Потом он остановился, руки и ноги убитых торчали из-под грязного красного шасси.

Из кузова грузовика выпрыгнула группа ревущих громил, один другого больше. Они смотрели вокруг с безмолвным вызовом, на который никто не осмелился ответить. Их размер и повадки заставили остальных отступить, так что вокруг грузовика образовался круг. И тут вышел вожак группы. На разломанной брусчатке площади от железных сапог огромной твари появлялись свежие трещины. И Бас был уверен, что даже статуя, за которую он цеплялся, задрожала.

Без сомнений, это была крупная шишка среди орков. Даже если не учитывать размер. Броня свежевыкрашенная, и на ней больше иконографии, чем у кого-либо другого. Из железной пластины на спине торчал двухметровый шест, добавляя высоты его и без того пугающим трём метрам. На жердь были нанизаны шлемы и человеческие черепа, на некоторых ещё осталась высохшая плоть. Стяг с двумя скрещёнными тесаками, нарисованными красным, развевался на шесте в тёплом ветерке.

Военный вождь затопал к центру площади, где когда-то стоял фонтан святой Эфиопы. Он рычал и вопил, что у него сходило за речь. Бас скользнул взглядом по куполу комплекса Администратума. Во время вторжения зеленокожих ему сильно досталось. Почти всю кобальтово-синюю облицовку сорвало, и обнажился голый растрескавшийся камень. Большие дыры испещрили поверхность, и купол был похож на остатки огромного треснувшего яйца, из которого уже вылупилось какое-то невообразимое животное.

Бас должен заглянуть внутрь. Должен найти мальчика. И отыскать способ спасти его.

Настоящая армия орков заполонила улицы внизу, и мальчик знал, что сейчас он рискует как никогда. Было совсем светло. Если Бас двинется, одна из тварей может это заметить и поднять тревогу. Сейчас как никогда он чувствовал себя балансирующим на лезвии ножа. Но теперь мальчик никак не мог отступить. Все мысли были только о дружбе. Впервые после того, как Бас вылез из укрытия в захваченный инопланетным ужасом городок, у него появилась цель, и, что ещё важнее, а может, и ещё опаснее, мальчик вспомнил, что такое надежда.

Нужно выждать. Нужно, чтобы орава внизу на что-нибудь отвлеклась.

Долго ждать не пришлось.

Из заблаговременно укреплённого дверного проёма здания вышел ещё один вожак. Рёвом и ударами он прокладывал себе дорогу через толпу своих подчинённых. Сам по себе орк был чудовищем ужасающих размеров. Но, на взгляд Баса, новоприбывший был больше, да и броня его была получше.

Взгляды двух боссов встретились, и ни один не отвёл глаза, признавая поражение. Орда между ними расступилась, почувствовав грядущее насилие. Новоприбывший запрокинул голову и издал оглушительный боевой клич — вызов, от которого леденела кровь. Другой взвыл от гнева, исходя пеной, вскинул двуручный цепной топор над головой и побежал вниз по ступенькам навстречу сопернику. Толпа зеленокожих кровожадно заорала от восторга.

И у Баса появилась долгожданная возможность.

Мальчик не колебался. Пригнулся и отошёл от статуи, затем, от крыши к крыше, держась подальше от краёв, чтобы не выдать себя, направился к дыре в куполе.

Ему не надо было беспокоиться. Каждый блестящий красный глаз в округе был прикован к битве между двумя вожаками.

В конце первой недели пребывания в Трёх Реках дед Баса отдал его в маленькую схолу, принадлежащую и управляемую Экклезиархией, и кошмар, в котором жил мальчик, стал гораздо, гораздо хуже. Другие мальчики с самого начала были безжалостны. Бас для них был самой лёгкой и естественной жертвой — новичок и незнакомец. К тому же, за всю жизнь ему никогда не надо было защищаться — словами или физически, и другие ученики чувствовали его слабость, как стая собак чувствует запах раненного зверя. Это и притянуло их к Басу с самого первого дня.

Вожака стаи — самого высокого, сильного и самого злопамятного — звали Крэвин, и сперва он прикидывался дружелюбным.

— Ну и как тебя зовут? — спросил он незадолго до начала долгих часов ежедневного труда, учёбы и молитв.

Другие ученики, проходящие через окованные железом ворота, заметили новичка и стали собираться вокруг.

Басу от такого внимания стало не по себе. Ничего хорошего в нём не ощущалось.

— Я Бас, — робко ответил он.

— Бас бастард! — сказал остальным Крэвин и засмеялся.

— Бас личинка, — сказал другой.

— Бас пещерная жаба!

Мальчики засмеялись. Крэвин сложил руки на груди и искоса глянул на Баса: «Я видел тебя на Лимнан-стрит. Ты живёшь у Старого Железнонога?»

Бас в замешательстве уставился на него. Он понятия не имел, кто такой этот «Железноног». Дед настаивал, чтобы его называли "сержант", или сокращённо «Сарж», а не дедушка или что-нибудь в этом духе. Бас слышал, что другие называют его Сарж, но чаще когда говорят о нём, а не с ним. Потом дошло, и он кивнул.

Крэвин ухмыльнулся: «Понравилось? Понимаешь, это из-за его ноги».

Он начал ходить вокруг Баса, преувеличенно хромая и издавая механические звуки. Остальные мальчики так и покатились со смеху.

А Бас нет. Он никогда не спрашивал Саржа о его ноге. Просто не осмеливался. Мальчик знал, что нога часто причиняет старику боль, и часто видел глубокие следы, оставленные этой болью, на его лице. И знал, что иногда нога скрежещет, а иногда нет, хотя каких-то видимых причин не было. Она скрежетала совсем не так, как изображал Крэвин, но это вовсе не мешало ученикам наслаждаться шуткой.

Крэвин остановился перед Басом: «Ну и кто ты для него, а? Новая подружка?»

И снова со всех сторон раздался громкий смех.

— Я…Я его внук, — пробормотал Бас. И внезапно осознал, что чем дольше разговаривает с ними, тем глубже копает себе яму. Мальчику был нужен путь отступления…и он появился, хотя ни к чему хорошему это не привело.

Зазвонил бронзовый колокол, и осанистый, мрачно выглядящий мужчина в толстых очках и рясе из грубой коричневой холстины с капюшоном появился в широких двойных дверях главного корпуса. И закричал ученикам, чтобы шли внутрь.

— Позже поговорим, личинка, — сказал Крэвин, развернулся и повёл остальных в схолум.

Тем вечером Бас едва добрался до дома Саржа. К тому времени рыдать он перестал, но слёзы продолжали стекать по щекам. Одежда была порезана ножами. Губы разбиты. Один глаз так заплыл, что уже ничего не видел, а два пальца больше не гнулись.

Сарж уже сидел за колченогим обеденным столом в центре комнаты, с припарками и бинтами наготове.

— Сколько ударов ты нанёс? — просто спросил он.

Бас не мог говорить из-за рыданий.

— Я спросил сколько, — рявкнул старик.

— Ни одного, — застонал Бас. — Ни одного, ясно? Я ничего не мог сделать!

Дед громко выругался, затем показал на пустой стул на другом конце стола: «Садись. Посмотрим, смогу ли я тебя залатать».

Целых полчаса Сарж бинтовал израненного внука. И делал он это не слишком нежно. Даже и не старался. От боли Бас заплакал больше дюжины раз. Но, как бы не был суров старик, с бинтами, лубками, иголкой и нитками он обращаться умел.

Когда дед закончил, то встал, чтобы убрать аптечку. Посмотрел на Баса и сказал: «Завтра пойдёшь снова. Они не тронут тебя, пока не выздоровеешь».

Бас замотал головой: «Я не хочу туда. Не заставляй меня. Я лучше умру!»

Сарж метнулся вперёд и наклонился прямо к лицу Баса.

— Никогда не говори так! — прошипел он. — Никогда не сдавайся! Не дай им победить! Слышишь меня, пацан?

Бас застыл в абсолютном ужасе, уверенный, что старик разорвёт его на части — такая ярость была в голосе деда и на его ужасном лице.

Дед снова встал прямо.

— Считаются только трудные уроки, — сказал тот уже спокойнее. — Понимаешь? Благодаря суровым урокам получаются суровые люди.

Он повернулся и пошёл налево, чтобы положить аптечку в шкаф.

— Когда тебе надоест быть лёгкой добычей, скажи мне, пацан. Говорю тебе от всего сердца.

Накинул пальто из кожи грокса и направился к двери.

И, открыв дверь, сказал: «Отдыхай. Мне нужно идти работать».

Дверь захлопнулась.

Бас лежал, но не мог уснуть. Раны болели, но это было не самое худшее.

Малодушный страх навис над ним как гнилой саван, впился в него, душил.

Перед закрытыми глазами мелькали живые воспоминания о колотящих руках и ногах, о злобном, радостном смехе, которым передразнивали мольбы о пощаде.

Нет, этой ночью Басу не уснуть — как и многими другими в будущем.

Рабов уже заперли в широкую клетку из чёрного железа c грубо отлитыми прутьями, покрытыми шипами. Как и раньше, все, кроме одного — а Бас прикинул, что их примерно двадцать — сидели или лежали, как неживые. Не было ни разговоров, ни стонов, ни рыданий. Уже не осталось слёз. Мальчик задумался, давно ли они так живут. Столько же, сколько и он? Дольше?

Увидел мальчика, стоящего возле прутьев, крепко сжавшего их руками. О чём тот думал? Всегда ли стоял так? Спал ли вообще?

Здание внутри когда-то было величественным, даже в годы упадка. Сейчас же в каждом углу огромной приёмной были навалены горы орочьих экскрементов и гниющих тел. Стены размалевали воинственными изображениями в той же простодушной детской манере, что машины и знамёна. Воздух внутри был отвратительным, даже для Баса почти невыносимым. Отчасти то, что его так долго не обнаружили, было из-за втирания сухих фекалий зеленокожих в кожу. Поначалу тошнило так, что чуть не умер. Но потом быстро привык, и прискорбное занятие хорошо отбивало человеческий запах. Если бы не это, то Баса давно бы уже нашли и убили. Всё же, миазмы грязи и разложения в широкой приёмной были тошнотворны.

Почти вся мраморная отделка стен внутри растрескалась и обвалилась на пол. Обнажилась кирпичная кладка и скрученные стальные прутья, торчащие во многих местах. Благодаря им спуск был простым и быстрым. Бас последний раз осмотрелся, чтобы убедиться, что все зеленокожие были снаружи и наблюдали за схваткой, затем быстро спрыгнул на пол. Ноги бесшумно понесли его вдоль западной стены к чёрной железной клетке. Ни один из пленных людей не увидел и не услышал Баса, пока тот не встал практически перед пленённым мальчиком. И даже после этого. Похоже, были слишком измождены, чтобы заметить его присутствие. А пленник продолжал напряжённо смотреть прямо вперёд, не мигая, и Бас на мгновение испугался. Может, тот был слабоумным.

Мгновение Бас рассматривал его вблизи. Как и остальные, мальчик был болезненно худым из-за недоедания и покрыт не до конца зажившими порезами и ушибами. На лбу была чёрная татуировка примерно в три сантиметра. Бас обратил на неё внимание, хотя раньше таких и не видел. И понятия не имел, что она означает — стилизованный глаз внутри треугольника. Он посмотрел вниз, на руки пленника, и заметил ещё одну татуировку на внутренней стороне правого предплечья — штрих-код, а под ним цифры. Это сделали не орки — слишком чётко для них. Бас даже представить не мог, что эти татуировки означают, и, здесь и сейчас, ему было всё равно.

Бас потянулся вперёд и коснулся левой руки мальчика там, где тот вцепился в решётку.

Человеческое прикосновение проникло через пелену, затуманившую чувства пленника, потому что тот вздрогнул и его с Басом взгляды встретились в первый раз.

Сердце Баса взорвалось от радости. Встреча с человеком! Родственной душой! Даже робкой надежды испытать это вновь не было — и вот! Будь прокляты прутья, разделявшие их. Иначе он бы обнял мальчика от радости, которую чувствовал в этот миг.

Открыл рот и попробовал поздороваться, но всё, что получилось, было иссохшим карканьем. Неужели Бас уже забыл, как разговаривать? Он сосредоточился и попробовал снова выговорить слово, такое простое и всё же настолько сложное после долгих одиноких месяцев.

И прохрипел: «Привет». Потом сказал это вновь, но на сей раз гораздо лучше.

Пленник удивлённо мигнул и отдёрнул руки от прутьев. На шаг отступил вглубь клетки.

Бас не мог понять, почему. Он сделал что-то не так?

В голове зазвучали слова, и Бас знал, что не его. В них было что-то странное, какой-то неуловимый акцент.

Кто ты?

Бас тряхнул головой, не понимая, что происходит.

Мальчик с татуировками, видя его замешательство, осторожно вернулся к решётке.

— Кто ты? — раздалось вновь.

— Это ты? — хрипло ответил Бас. — Ты в моей голове?

Пленник раскрыл рот и показал внутрь. Там не было большинства зубов. Те, что остались, были лишь острыми обломками. Но не поэтому он не мог разговаривать. Там, где должен был быть язык, остался лишь тёмный обрубок плоти. Язык вырезали.

Внезапно с обеих сторон раздался шум движения. Бас посмотрел налево и направо и увидел, что остальные пленники наконец поднялись. Распихивая друг друга, хлынули к решётке, отталкивая татуированного безъязыкого мальчика назад, чтобы приблизиться к Басу.

Бас насторожился и немедленно отошёл. Ему не нравились их взгляды. Такая безнадёжность. Внезапно почувствовал тяжесть надежд и ожиданий, ещё до того, как их высказали.

И первой это сделала потрёпанная, некрасивая женщина средних лет: «Сынок, выпусти нас отсюда! Освободи нас, быстро!»

Остальные настойчиво вторили ей: «Открой клетку, парень! Спаси нас!»

Бас поискал дверь клетки и нашёл почти сразу. Она была справа, заперта на цепь со звеньями такими же толстыми, как его запястье.

Высокий, тощий мужчина с глубоко посаженными глазами и впалыми щеками зашипел на других: «Чёрт бы вас побрал, заткнитесь. Они услышат!»

И ударил узницу, кричавшую громче всех, в челюсть, когда понял, что его не слушают. Бас увидела, как та осела на дно клетки. Другая быстро встала на её место, наступив на руку и плечо первой в отчаянной попытке подобраться к возможному спасителю. Бас сжался, желая оказаться от них всех подальше. Это было неправильно. Он не хотел отвечать за всех этих людей. Ему был нужен только мальчик.

Несмотря на логику в словах истощённого мужчины, остальные не умолкли. Они просовывали руки между прутьями, разрывая тонкую, похожую на бумагу кожу о железные колючки. На выложенном плиткой полу стали собираться лужи крови, заполняя трещины. Бас ещё шагнул назад, ища в толпе перед собой татуированного мальчика, но того совсем не было видно.

— Не бросай нас, сынок, — умолял лысый человек с обрубленной возле локтя правой рукой.

— Император проклянёт тебя, если ты бросишь нас, — визжала грязная женщина с тёмной коростой вместо носа. — О да, мальчик. Проклянёт, если не спасёшь нас.

Если бы чудовища снаружи сами так не шумели, то уже наверняка бы услышали этот гам. Бас знал, что должен идти, что не может здесь оставаться. Но было тяжело бросать мальчика. Как же открыть клетку? Он никак не мог перепилить цепь. Неужели Бас нашёл этого пленника лишь для того, чтобы отчаяться от неспособности спасти его? Неужели вселенная воистину так жестока?

Мощный рёв раздался с площади Спасения, такой громкий, что заглушил даже воющих людей. Схватка между двумя вождями закончилась. А вместе с ней и зрелище. Сменили ли Три Реки хозяина или нет — Баса не волновало. Имело значение лишь то, что теперь в любую секунду массивные зелёные тела хлынут в здание через сломанные дубовые двери.

Иди, сказал проецируемый голос татуированного мальчика. Ты должен идти.

Бас всё ещё его не видел, но всё же выкрикнул: «Я вернусь за тобой!

Не надо, ответил мальчик. Не возвращайся. Ты не можешь нам помочь. Просто беги.

Бас вскарабкался на стену приёмной как паук. На вершине, присев на край огромной неровной дыры в куполе, он задержался, чтобы повернуться и посмотреть на клетку ещё раз. Узники всё ещё тянулись вперёд, несмотря на то, что мальчик был в двадцати метрах. Всё ещё выли, взывая к нему.

Бас нахмурился.

— Здесь некуда бежать, — сказал он тихо, гадая, слышит ли пленник его мысли. — У меня есть только ты. Я должен вернуться.

Тараторящие зеленокожие хлынули внутрь, смеясь, ворча и фыркая, как дикие боровы.

Бас скрылся из вида и направился к ближайшему убежищу, чтобы подготовиться вернуться ночью. Он пока не знал, как освободить мальчика, но что-то подсказывало, что способ найдется. В конце концов, сейчас только это имело значение.

Как Бас понял, когда провёл несколько месяцев в Трёх Реках, есть два способа бороться со страхом. Можно позволить ему разъедать себя, выгрызать из тебя волю и здравомыслие подобно раку, или сразиться с ним лицом к лицу, и, может быть, даже победить. Хотя в этом вопросе выбора у мальчика не было. Дед уже всё решил за него.

Крэвин и его шайка подонков действительно подождали, пока Бас оправится, прежде чем избить его снова. А потом отделали так же жестоко, как и в первый раз. Вновь и вновь беспощадно пинали, когда он лежал, свернувшись в клубок. И Бас думал, что они никогда не остановятся. Может, даже убьют. Какая-то часть его желала этого. По крайней мере, всё это закончится.

Когда удары прекратились, это было как благословение самого Бога-Императора. Бас открыл глаза и увидел, что шайка побрела вниз по улице. Мальчики смеялись и шутливо пихали друг друга в плечо. Две местные женщины прошли и взглянули на него, истекающего кровью на мостовой, но не остановились. В их глазах не было ни капли жалости — они смотрели на мальчика как на дохлую крысу.

Хотя следующий прохожий остановился. Бас его не знал. Это был крупный полный мужчина с татуировками черепа и меча на обоих предплечьях. — Хреновый выдался день, сынок? — спросил тот, помогая встать Басу на ноги. — Пойдём, отведём тебя домой, а? А Сарж починит тебя.

Бас ковылял рядом с ним, изо всех сил стараясь не плакать.

— Ввв…Вы знаете Саржа? — запинаясь, спросил мальчик.

Человек засмеялся.

— Можно сказать и так, — ответил он. — Твой дед работает на меня.

Бас взглянул на него.

— Я Шерридан, — сказал толстяк. — У меня паб на Мегрум-стрит. Ну там, где он работает по ночам.

Похоже, Шерридан любил поболтать. За те двадцать две минуты, что Бас провёл с ним в тот день, он узнал больше о своём деде, чем за те недели, что прожил в этом проклятом месте. И никогда бы не подумал такое о старике.

Если верить Шерридану, старый мрачный ублюдок был имперским героем.

Бас, как и обещал себе, съел целую банку консервированного мяса грокса, зная, что ему понадобится сила и энергия. Сидя в ближайшем к площади Спасения укрытии, он усиленно думал о том, как вытащить мальчика из клетки. У одного из орков должен быть ключ. Но у которого? И как Басу его достать?

Думал и о том, что делать, когда откроет клетку. Другие…он не мог за ними присмотреть. Они должны позаботиться о себе сами. Они были взрослыми и не могли ожидать, что мальчик взвалит ответственность за их жизни на свои плечи. Такое было за пределами его сил. Слишком большой ценой для него. Остальные справятся сами. А он быстро выведет пленника, и они вскарабкаются на крышу прежде, чем орки даже поймут, что происходит. Вдвоём мальчики вернутся в это укрытие, не привлекая внимания.

Бас посмотрел на несколько жестянок с едой, оставшихся в металлической коробке у ног. На них не было этикеток, но значения это не имело. Как и он сам, татуированный мальчик будет рад той еде, которую сможет добыть. Вместе, они наедятся вдоволь, чтобы отпраздновать свою новую дружбу. А завтра пойдут искать новые припасы как единая команда.

С этими мыслями, поддерживающими его дух, Бас лёг спать и постарался уснуть, зная, что нужно хорошо отдохнуть, чтобы подготовиться к опасностям грядущей ночи.

На Три Реки быстро опускалась тьма, ночное небо было ясным и светлым. Три луны планеты светили над головой, как освещённые жемчужины. Звёзды светили во всей красе. Если бы Бас соизволил глянуть вверх, то мог бы заметить, что некоторые из них необъяснимо движутся на север. Но нет. Он смотрел на панораму внизу.

На разорённой площади горели дюжины орочьих костров, окружённые большими телами, казавшимися оранжевыми в отсветах пламени. Большинство зверей пили какое-то вонючее перебродившее пойло из бочек, которые привезли на грузовиках. Другие отрывали полоски жареного мяса от туш, готовящихся на вертелах. Бас не знал, какое мясо готовят зеленокожие, но слышал, как трещит и шипит жир, когда кожа трескается и сгорает. Остальные всё ещё рявкали друг на друга на своём грубом языке. Время от времени случались драки, каждая из которых заканчивалась летальным исходом — сильный зарубал слабого или забивал его до смерти.

Желудок Баса заурчал, требуя, чтобы тот что-то сделал по поводу аппетитного запаха, доносящегося до карниза, но мальчик проигнорировал его. Было необходимо всё внимание, вся сосредоточенность, чтобы распознать нужный момент и проскользнуть обратно в купол.

Казалось, что прошло много времени с тех пор, как Бас снова вскарабкался на вершину развалин старой церкви и прижался к статуе, скрывшей его фигуру. На самом деле прошло лишь два часа и большинство орков, насытившихся мясом, алкоголем и драками, улеглось спать. Их совместный храп мог бы поспорить с шумом их машин в этот день.

Время действовать пришло.

Сосредоточившись на том, чтоб его не заметили, Бас пошёл по своим досточкам и вскоре достиг зияющей дыры в куполе. Там тесно прижался к обнажившемуся камню и всмотрелся внутрь, исследуя зал внизу.

Там тоже были костры, хотя и не такие большие, как снаружи. Вокруг них спали самые большие, с самой тяжёлой бронёй, самыми большими пушками и больше всех украшенные зеленокожие. Были там и крюконосые, спящие кучками возле покрытых мухами куч навоза. Им не разрешали отдыхать возле костров своих огромных хозяев.

Бас посмотрел, подождал и решил, что, судя по звукам, орки внутри спят так же крепко, как и снаружи. Собрался с духом, вышел из-под защиты купола и начал спускаться. В звёздном свете его тень упала на пол внизу, но никто не заметил и не пошевелился.

Бас спускался так незаметно, как только мог, пальцами ища и находя те же самые точки опоры, что и раньше. Но если днём спуск занял лишь мгновения, то сейчас минуты. Слишком много стоял на кону, чтобы торопиться, и пользы от спешки не могло быть никакой.

Наконец босые ноги коснулись холодного пола, и мальчик отвернулся от стены. Понял, что даже если бы поскальзывался и шумел, то орки всё равно бы не услышали. Вблизи их храп был абсурдно громким. Хорошо. Это пойдёт на пользу.

Бас старался не глядеть прямо на огонь. Глаза привыкли к полутьме за последние несколько часов терпеливого ожидания, и он хотел, чтоб так и осталось. Нужно видеть в темноте, потому что клетку с пленниками задвинули к дальней стене, и мраморная лестница рядом погрузила её в кромешный мрак.

Мальчик двигался в густых тенях, когда мог, стараясь держаться подальше от групп крюконосых. Если бы Бас не маскировал свой запах орочьим дерьмом так часто и старательно, их чувствительные носы могли бы учуять его. Но они не проснулись. Так что он добрался до клетки и встал там же, где и раньше.

Тихие звуки сна доносились из-за железных прутьев.

Хорошо, подумал Бас. Большинство из них тоже спит.

Он надеялся, что так и останется. Но где же мальчик?

Кто-то подошёл к стенке клетки. Бас прищурился и с облегчением понял, что тот, кого он искал, стоит прямо перед ним. Бас улыбнулся и кивнул, здороваясь.

Пленник не улыбнулся в ответ.

Я же сказал тебе не возвращаться. Не надо так рисковать. Спасай свою жизнь.

Бас покачал годовой и негромко заговорил, не уверенный, может ли мальчик читать чужие мысли или только передавать свои: «Как мне открыть дверь? Как отпереть эту штуку?»

Он показал на тяжёлую цепь и грубый железный навесной замок, лежащие внизу двери, цепь дважды обёрнута вокруг прутьев.

Я спрашиваю ещё раз, сказал мальчик. Почему ты не оставишь меня и не спасешься сам?

— Нет! — прошипел Бас. — Без тебя я отсюда не уйду. Меня уже тошнит от одиночества. Как ты не понимаешь?

Голос у Баса в голове немного помолчал. Что ж, произнёс наконец он. Есть ключ. Глава погонщиков рабов носит его на поясе, привязанным куском толстой верёвки. Если ты сможешь перерезать верёвку и взять ключ, не разбудив его…

— Где он? — прошептал Бас.

Лежит возле ближайшего костра слева от тебя. У него нет правого уха.

Бас прокрался вперёд, к костру, всё ещё стараясь не смотреть прямо на него. Вокруг огня лежали семь орков, и, когда мальчик подобрался к этим клыкастым великанам — гораздо ближе физически, чем когда-либо — по-настоящему осознал, насколько же они большие. Бас всегда знал, что эти кошмарные дикари огромны. Но лишь очутившись так близко, увидев широкие могучие спины, вздымающиеся от каждого вздоха, мальчик понял, насколько он действительно мал и хрупок. Бас знал, что даже против одного из них он бессилен. Если сегодня всё сорвётся, то это будет конец.

Мальчик быстро нашёл старшего погонщика рабов и двинулся вокруг того в поисках ключа.

Похожая на бочку грудь орка вздымалась подобно огромным кузнечным мехам, каждый раз, когда он глубоко, раскатисто вдыхал, и, когда выдыхал, толстые нити слюны колыхались на длинных искривлённых клыках. А дыхание было вонючим, как труп, гниющий на солнце.

Наперекор здравому смыслу Бас встал между ним и огнём. Это был единственный способ достать ключ. Но, как только тень коснулась закрытых глаз чудища, огромные плечи того задёргались.

И прекратился храп.

Уровень адреналина в крови Баса, и без того высокий, взлетел как ракета. Мальчик встал как вкопанный, руки и ноги тряслись. Он не знал, что делать, если тварь сейчас проснётся. Просто стоял, и секунды казались часами.

Но это были всего лишь секунды, и их прошло совсем немного, прежде чем монстр снова улёгся и захрапел даже громче, чем раньше. На душе Баса ощутимо полегчало, но, не желая задерживаться возле зверя дольше необходимого, он склонился к увитому толстыми жгутами мышц животу и медленно и осторожно достал дедовский нож из ножен на поясе.

Верёвка была толстой, а ключ тяжёлым, но старый нож Саржа был острым как бритва. И не тупился, сколько бы им не пользовались. Он легко разрезал волокна верёвки. Бас поднял ключ, убрал нож обратно и вернулся к клетке.

— Я добыл его, — прошептал он и наклонился к массивному замку.

— Поверни по часовой стрелке, — сказал голос из густой тени внутри клетки.

Бас испуганно взглянул и увидел, что высокий, измождённый мужчина, которого видел раньше, встал перед ним с другой стороны двери.

— Я помогу тебе, сынок, — сказал узник, садясь на корточки. — Поворачивай ключ. А я подержу замок и цепь, чтобы не брякнули.

Бас взглядом поискал мальчика, которого пришёл спасать, и увидел, что тот бесшумно подошёл и присел на корточки рядом с тощим человеком.

— Воспользуйся двумя руками, чтобы повернуть его, — произнёс пленник.

Бас вставил бородку ключа в скважину и пытался повернуть его, пока не заболели пальцы.

Бесполезно.

То, что не составляло ни малейшего труда для чужаков, было практически невозможно для мальчика. Просто не хватало силы в руках.

— Вот, — сказал мужчина, протягивая Басу вонючий обрывок, когда-то бывший частью одежды. — Обмотай вокруг головки и попробуй снова.

Мальчик так и сделал. Со сжатыми зубами и усилием, от которого вздулись вены на руках и шее, он боролся с замком. Раздался металлический скрежет. Замок раскрылся. Бас повернулся, уверенный, что добился он этим только собственной смерти. Каждый звук казался гораздо громче, когда незаметность была важнее всего. Он осмотрел холл позади себя, не смея вздохнуть. И чувствовал напряжение внутри клетки тоже. Всё же орки продолжали спать. Возможно, бояться всё же было нечего. Может быть, чудовища спали так крепко, что Бас мог пробежать между ними, крича и хлопая в ладоши, и не разбудить ни одного.

Самоуверенность убила больше людей, чем пули, рявкнул голос деда из глубин памяти. Не высовывайся.

— Это будет трудно, — сказал мужчина в клетке. — Сними замок с цепи и положи в сторонку. Я постараюсь распутать её без лишнего шума.

Для Баса это звучало разумно. Цепь выглядела особенно тяжёлой, да такой и была. В конце концов, понадобились объединённые усилия всех троих — худого мужчины, его самого и татуированного мальчика — чтобы снять её тихо. Но, прежде чем старший пленник попробовал открыть дверь, Бас поднял руку.

— Подожди, — прошептал он. — Нужно поплевать на петли.

Мужчина вскинул брови, его лицо было еле различимо в сумраке: «Правильно мыслишь».

Бас удивился похвале. От деда их было не так-то легко добиться.

Как бы хороша не была идея, для пленников было сложно набрать достаточно слюны для этого. От слишком долгого времени без нормальной пищи и воды у них в горле саднило, а во рту было сухо как в пустыне. Однако после нескольких неудачных попыток мужчину осенило. Сказав татуированному мальчику делать то же самое, он взял уголок своего потрёпанного одеяния в рот и начал жевать.

Довольно скоро две большие дверные петли влажно заблестели от свежей смазки. Разбуженные звуками плевков остальные пленники заковыляли вперёд, чтобы узнать, что происходит. От этого Басу стало не по себе. Он был уверен, что рабы выдадут его, и вся эта спасательная операция выйдет ему боком. Но ошибся. В плену люди быстро научились не будить захватчиков, чтобы их не били, пытали… или ещё чего хуже.

— Всем тихо, — сказал измождённый мужчина. — Парень освободил нас, но выбраться наружу будет нелегко. Вы должны вести себя тихо. Проявите терпение или мы все сегодня умрём.

— Мы с тобой, Клейн, — прошептал кто-то в глубине клетки. Остальные согласно кивнули.

Убедившись в их согласии, тощий мужчина, Клейн, снова повернулся к двери клетки и начал аккуратно её открывать. Петли недовольно скрипнули, но лишь слегка. Наконец, клетка открылась.

Бас шагнул назад.

Клейн положил руку на плечо татуированного мальчика и вывел его первым. Тот встал прямо перед Басом, который не смог удержаться — потянулся вперёд и обнял мальчика.

— Я же говорил, что вытащу тебя, — прошептал он, потом внезапно пришёл в себя и шагнул назад.

Клейн уже выводил остальных, пока они все вместе не встали снаружи клетки, с ожиданием глядя на Баса — молчаливая, ошалелая толпа жалких, несчастных людей.

— Как ты собираешься вывести нас отсюда, сынок? — спросил Клейн. — Как ты приведёшь нас в безопасное место?

Бас уже почти выпалил: «Я пришёл только за ним», но остановился. Глядя на этих людей, чьи жизни и надежды висели на тончайшем волоске, мальчик понял, что не может просто взять и повернуться к ним спиной. Он появился в их жизни, как свет во тьме, и не мог погаснуть, как не мог и бросить того, кто придал новый смысл его выживанию.

Бас повернулся и указал на широкий разлом вверху купола. Ближайшая луна Таоса III, Амарал, только что вышла из-за восточного края трещины и залила холл серебряным светом, показав, сколько огромных зеленокожих громил там спит.

Живот свело. Всё ещё могло обернуться плохо. Один прокол — и будет бойня. И всё же он был близок, так близок к тому, чтобы вместе с татуированным мальчиком выбраться отсюда.

Клейн проследил за пальцем Баса, блуждая взглядом от дыры в куполе по грубой стене к холодному мраморному полу. Нахмурился, возможно неуверенный в том, смогут ли некоторые вскарабкаться. Но всё же кивнул и сказал: «Веди нас, сынок. Мы за тобой».

И вся группа с предельной осторожностью шла между орочьими кострами, застывая от ужаса каждый раз, когда кто-нибудь из тварей шевелился или громко фыркал во сне. Басу казалось, что сквозь зал шли почти вечность. Это было глупо. Даже если они вылезут, то сколько времени уйдёт, чтобы пройти по мосткам, уложенным им между крышами. И будут вечно добираться до…

Докуда? Куда их вести?

Мальчик не мог привести рабов ни в одно из своих укрытий. Он выбирал их из трудности доступа, из-за маленького размера. Они не должны привлекать лишнего внимания. Но про толпу неуклюжих взрослых, пытающихся втиснуться в крохотное пространство, такого сказать было никак нельзя. А запах этих людей! Такой человеческий. Пока Бас не постоял среди пленных, то не осознавал, насколько сильно они пахнут. Зеленокожие найдут их сразу, как только проснутся. Без сомнений, люди думали, что это он воняет — ведь мальчик втирал сухое орочье дерьмо в одежду, кожу и волосы. Но и они научатся делать то же самое…или умрут.

У стены пленники встали в кучу, и Клейн заговорил с ними вновь.

— Мальчик полезет первым, — сказал он. — Внимательно следите за ним. Смотрите, как он карабкается, и старайтесь запомнить, какие опоры использует. Мы должны выбраться быстро, но не настолько, чтобы что-нибудь сделать не так. Сиррик, — добавил он, обращаясь к татуированному мальчику, — ты вслед за ним. Когда ты и — извини, сынок, не знаю, как тебя зовут.

— Бас.

Клейн по-отечески положил руку Басу на голову: «Бас. Теперь мы знаем имя нашего спасителя». Он улыбнулся, и мальчик увидел, что зубы его сломаны, без сомнения, ударом одного из зеленокожих: «Бас, когда вскарабкаешься наверх, то вы с Сирриком поможете залезть остальным, ладно?»

Мгновение Бас думал просто взять Сиррика и сбежать. У них вдвоём шансы выжить гораздо выше. Но как только эта мысль пришла в голову, то он почувствовал, как вина начала глодать его изнутри. Что бы сделал дед? Такому старик не учил. Не проверял. А как хотелось знать правильный ответ. Принимал ли Сарж когда-нибудь такое решение? И обучение Баса просто не зашло так далеко?

Что мне делать, дед? Бас спросил старика из своих воспоминаний.

Но резкий голос из прошлого не ответил.

Он посмотрел на Сиррика, и мальчик одобрительно кивнул.

— Хорошо, — прошептал Клейн. — Вперёд, сынок. Покажи нам путь.

Бас, не глядя вниз, начал взбираться, руки и ноги сами находили точки опоры. Залез без шума и происшествий, и на вершине обернулся и увидел Сиррика лишь несколькими метрами ниже. Когда мальчик добрался до края стены, где был выход из купола наружу, Бас потянулся и втянул его наверх.

Внизу Клейн помогал первой из взрослых, женщине с короткими волосами, начать карабкаться.

Насколько же хилым выглядели пленники. Насколько слабыми. Смогут ли они и вправду сделать это?

Бас услышал крик в голове.

Нет! Дара, нет!

Это был Сиррик. Он увидел или почувствовал, что сейчас что-то произойдёт. По отчаянию, звучащему в его мыслях, Бас понял, что ничего хорошего.

Женщина рванулась вперёд, плечами расталкивая остальных, истерично визжа: «Я должна выбраться! Я должна выбраться отсюда! Я первая! Пустите меня вперёд!»

Её безумные крики разносились по огромному холлу, отражались от купола, влетали прямо в уши зеленокожим. С рычаньем и хрюканьем те начали просыпаться.

Клейн попытался остановить её, но паника придала пленнице сил, и он отшатнулся назад, когда она оттолкнула его в сторону. Затем Дара протянула руки вверх и стянула женщину с короткими волосами со стены, отбросив её назад. Пленница приземлилась на мраморный пол с тошнотворным хрустом.

И больше не встала. И не открыла глаза.

Бас увидел, как встают орки, огромные взбешённые фигуры, кажущиеся ещё страшнее в свете костров. Тот, что встал первым, осматривал зал в поисках разбудившего его шума. Злобные красные глазки остановились на жалких людишках, пытавшихся сбежать.

Рёв заполнил воздух. Сверкнули клинки. Поднялись пистолеты.

Бас испустил поток проклятий. Здесь, на краю расселины в куполе, он и Сиррик видели всё, что творилось внизу. Конечно, мальчик понимал, что разумнее бы было сбежать и залечь где-нибудь. Но что-то в неизбежном кошмаре держало его здесь, заставляя смотреть. Бас должен досмотреть всё до конца.

Была ли это его вина? Должны ли все пленники умереть для того, чтобы он облегчил своё одиночество?

Дара скреблась на стене, отчаянно стараясь залезть быстрее и не подозревая, что из-за её опрометчивости неминуемо разразится бойня. Хотя она и не была достаточно хладнокровна, чтобы следовать тем же путём, что и Бас, но из-за неистового желания быстрей оказаться наверху делала успехи.

Женщина была уже на половине пути, когда остальные начали кричать. До них уже добрались первые орки. Тяжёлые клинки вздымались и падали, разрубая своих жертв на дрожащие кусочки. Кровь, чёрная в лунном свете, фонтанами била в воздух, омывая злобные лица зеленокожих. Низкие, гулкие крики дикой радости раздавались из дюжины клыкастых пастей. Звериный смех отражался от стен.

Бас увидел, что Клейн смотрит прямо на него — последний оставшийся из беглецов. Ему, окружённому со всех сторон, было некуда бежать. Орки приблизились к пленнику, красные глазки обезумели от радости убийств. Клейн не кричал, как другие. Казалось, смирился с судьбой. Бас видел, что он произнёс что-то, но так никогда и не узнал, что. Может, желал удачи. Может, что-то другое.

Дюжина орочьих клинков ударили как один. Влажные ошмётки упали на пол. Клейна не стало.

Снаружи Зала правительства волнение распространилось на остальную орду. Спящие на площади Спасения проснулись, поначалу растерянные, но вскоре сгорающие от нетерпения присоединиться к потасовке, начавшейся внутри здания. Они начали ломиться внутрь, сражаясь, чтобы попасть туда первыми. Может, почуяли запах человеческой крови, который висел в воздухе, густой и солёный. Бас чувствовал его тоже.

Дара уже почти добралась до трещины в куполе, всё ещё безумно цепляясь за каждый выступающий камень, за каждый стальной прут, приближающий её к свободе. До женщины уже можно было дотянуться. Бас посмотрел на неё. Он мог протянуть руки, ухватить и помочь ей преодолеть последний метр, но колебался. Эта сумасшедшая предопределила судьбу остальных. Она убила их в той же степени, что и орки. Если мальчик попробует взять её с собой, то убьёт и его. В этом не было ни малейшего сомнения, и тёмная часть Баса обдумывала пинком сбросить её обратно, чтобы Дара присоединилась к тем, кого обрекла на смерть. Это будет справедливо. Подходящая месть за остальных.

Но не сбросил. Вместо этого понял, что неосознанно тянется к ней, решив помочь.

Однако, делая это, услышал, как с неба раздаётся странный свистящий звук.

Времени гадать, что это, не было. Стена под Басом сильно вздрогнула, и он вцепился в неё в поисках опоры. Потом появилась ослепительная вспышка света, от которой мир под веками окрасился в красный. Яростный жар хлынул на мальчика, сжигая покрытые грязью волосы.

Крик Дары зазвенел в его ушах, смешиваясь со странными звуками, опять доносящимися с неба. Бас открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как она падает вниз, в толпу вопящих зеленокожих. Но не видел, как её разрубают на части. Сиррик схватил его за плечо и развернул.

Смотри на площадь, сказал он.

С каменного карниза вокруг купола два мальчика могли видеть всё. Ночь внезапно превратилась в день от больших столбов огня, взметнувшихся вверх. Здания со всех сторон, наполовину разрушенные во время вторжения, сейчас падали, когда массивные артиллерийские снаряды врезались в них, выбрасывая куски цемента и камня большими пылающими облаками.

Бас глядел, широко раскрыв глаза. Снова и снова фугасная смерть, крича, падала с неба.

Орки вооружались и бежали к машинам. Мальчик увидел, что бронированные автозаправщики разлетелись на части, как дешёвые игрушки, когда на землю между ними угодил снаряд. Горящие и кричащие зеленокожие разбежались во все стороны, размахивая руками, когда огонь начал жадно поглощать их плоть.

Свист прекратился, сменившись рёвом турбинных двигателей. Чёрные силуэты стремительно исполосовали небо прямо над головой Баса. Слишком быстрые, чтобы толком рассмотреть, но перестук и вспышки их орудий разворотили площадь, расшвыривая орочьи тела, превращая их в ошмётки мяса. Боевые машины зеленокожих стали стрелять в ответ, наполняя воздух залпами снарядов и яркими лазерными взрывами. Ракеты кричали и оставляли за собой дымные следы в воздухе, когда чужаки воспользовались пусковыми установками, стоящими на бронетехнике. Одному из чёрных силуэтов в воздухе попали в хвост, и воздушное судно сорвалось в бешеный штопор. Врезалось в старое муниципальное здание метрах в двухстах от Баса и Сиррика. И самолёт, и строение повалились на площадь, подняв облако огня, дыма и разлетающихся осколков.

— Надо идти! — закричал Бас сквозь шум и схватил Сиррика за руку.

Он не стал дожидаться ответа, а потянул Сиррика на доски, соединяющие купол с ближайшей крышей. Они быстро прошли по мосткам — сперва сам мальчик, затем его новообретённый друг. Визг сзади заставил Баса обернуться. Несколько крюконосых забрались по стене изнутри купола. Они заметили мальчиков и пустились в погоню, на бегу стреляя из своих несуразно больших пистолетов.

Как только Сиррик перебрался через первую расщелину, Бас пинком сбросил доски. Затем снова схватил его за руку и побежал.

Противовоздушный огонь наполнил небо, освещая путь по крышам. Призрачные силуэты, атакующие орков сверху, были вынуждены улететь. И считанные мгновения спустя возобновился артобстрел. Бас был уже на середине мостков, когда артиллерийский снаряд угодил в здание, к которому он бежал. Тот пробил крышу и несколько верхних этажей, прежде чем взорваться где-то в глубине. Мальчик с ужасом смотрел, как здание впереди начало разрушаться, превращаться всего лишь в груду ничем не связанных камней. Повернулся и прыгнул к тому краю крыши, где застыл от страха Сиррик, как раз когда доски под ногами рухнули вниз.

Пальцы не достали крыши. Бас почувствовал, как началось головокружительное падение. Но маленькие руки протянулись вперёд, когда он начал падать, вцепились в запястья и подтянули его к зданию. От сильного удара о каменную стену мальчик скрючился, но маленькие руки не отпускали. Бас взглянул вверх и увидел кряхтящего Сиррика с лицом, искажённым болью, перегнувшегося через край, вспотевшего от усилия не дать ему разбиться насмерть.

Бас скрёб ногами в поисках опоры и нашёл небольшой выступ. Выдержать его вес тот не мог, но всё же Сиррику стало полегче.

Можешь залезть наверх?

Мальчик вытянулся и ухватился за крышу. Затем Сиррик потянул вверх, и он подтянулся и перекатился через край. Снова обманув смерть, Бас лежал и пытался отдышаться. Адреналин струился в венах. Над ним склонился Сиррик.

Мы не можем здесь оставаться. Разве нет какого-нибудь другого пути?

Земля дрожала. Новые взрывы сотрясали город, ударяя к северу от них. Времени ждать, когда дрожь утихнет, не было. Как только мальчик перевёл дыхание, то встал на ноги.

— На поверхности зеленокожие будут повсюду, — печально сказал Бас, но, глядя на пустое место, где ещё мгновение назад стояло здание, понимал, что оставаться наверху не менее опасно. К тому же рухнувший дом был единственным, связанным с тем, на котором они сейчас стояли. Похоже, выбора не было. Что ж, если нельзя идти по земле и нельзя идти над землёй….

— Ну, есть ещё один путь, — сказал Бас. — Пойдём.

Дед начал тренировать Баса после того, как шайка Крэвина избила мальчика в четвёртый раз. Тот раз был самым худшим. Один из младших — гадкий парень с крысиным лицом по имени Саркам — по-настоящему пырнул Баса в живот садовым ножом. Пролилось много крови, и из-за этого его перестали бить дальше. Вместо того чтобы как обычно брести, полностью удовлетворённые, Крэвин и его шайка бежали, сознавая, что вышли за грань, и, если их поймают, то будут серьёзные проблемы.

Бас ковылял домой, прижав руки к животу, притягивая взгляды тех, мимо кого проходил. Неопрятная женщина в грязном фартуке выкрикнула: «Мальчик, тебе помочь?»

Бас не обратил на неё внимания и пошёл дальше. Он знал, что Сарж будет ждать за столом с разложенной аптечкой. Дед предупреждал, что другие мальчики могут сегодня накинуться. В конце концов, Бас уже оправился с последнего раза.

Но сейчас было иначе, и не только потому, что Бас не плакал.

Что гораздо важнее, он действительно пытался дать сдачи.

Честно говоря, неумелые попытки ответить ударом на удар окончились полным провалом, но застали других мальчишек врасплох. Впервые Бас увидел искорку сомнения в глазах. И понял, что им знаком страх. Они любили причинять боль, но чувствовать её — нет.

Тогда Бас понял, что решение — его дед.

И когда старик зашивал рану в животе, Бас пристально глядел на него.

— Что-то хочешь мне сказать, пацан? — произнёс Сарж.

Ответ мальчика вырвался с рычанием, которое удивило даже его самого:

— Я знаю, кто ты. Знаю, что делал, как сражался. Шерридан сказал мне. Он назвал тебя героем Империума!

Внезапно гнев исказил ужасное лицо и Сарж рявкнул в ответ: «Ты думаешь, что имперские герои живут так, глупец?» Показал на сырые, в пятнах влаги стены. «Шерридану вообще ничего не следовало говорить. Слышишь?»

— Мне плевать на это, — отрезал Бас. С отказом он не смирится. Только не в этот раз. — Ты можешь научить меня. Помочь мне, сделать меня сильнее. Сделать так, чтобы я мог убить их, если захочу.

Дед встретил его взгляд. Казалось, прошла вечность, но ни один не мигнул и не отвёл взгляд.

— Я могу научить тебя, — сказал наконец старик, торжественно кивая. — Но это будет больнее всего, что ты до сих пор испытывал. И, когда начнём, дороги обратно уже не будет, так что лучше будь абсолютно уверен.

— Оно того стоит, — прошипел Бас, — отделать этих ублюдков хотя бы раз.

Дед впился в него глазами. И снова кивнул: «Мы начнём, как только сможешь» — сказал он Басу.

Так они и сделали.

Началось всё довольно просто. Часами Бас бегал вокруг старого мёртвого дерева на заднем дворе многоквартирки. И постепенно количество приседаний, отжиманий и подтягиваний, которые он мог сделать, стало измеряться уже двузначными числами. Ещё за полтора месяца старик довёл результаты до трёхзначных. Затем начали тренироваться с грузами, какие только могли найти — камни, старые покрышки, мешки с цементом.

Бас научился пользоваться палками, ножами, разбитыми бутылками — всем, что можно использовать как оружие. Он стал сухим и твёрдым, как мясо грокса, которым они питались. Стал быстрее и сильнее, чем когда-либо представлял возможным. И каждая доля этого была заработана потом и кровью — но никогда слезами.

Слёзы были под запретом.

Дед был жестоким, безжалостным учителем. Каждый день был труднее, болезненнее, суровее, чем предыдущий. Но Бас не сдавался, его поддерживала ненависть, бурлящая внутри. Ненависть не только к Крэвину и его школьным хулиганам. Мальчик ненавидел всё несправедливое, что только знал. И даже когда дед превращал его во что-то новое, что-то упорное и независимое, Бас научился ещё более глубокой и сильной ненависти к старику. Его ошибками, со временем случающимися всё реже и реже, Сарж пользовался с такой безжалостной жестокостью, что мальчик даже задумался, кто был хуже — Крэвин или его дед.

Вряд ли это имело значение. Бас видел результат. И остальные тоже.

Шли дни, и шайка Крэвина дразнила его всё меньше. Иногда мальчик краем глаза видел, как они нервно поглядывают на него. Бас распознал сомнение, которое видел раньше. Недели с последнего нападения превратились в месяцы. Мальчик задумался, а не сдались ли они вообще.

Потом, незадолго до Дня Императора, Крэвин и его шайка устроили засаду в узком переулке. Набросились на него и затащили туда.

Бас отреагировал мгновенно, не думая, и разбил одному нос вдребезги.

Тот завопил и, прижав руки к покрытому алым лицу, выбыл из драки.

Крэвин что-то крикнул, и вся шайка отпрянула, встав полукругом вокруг мальчика. Бас увидел, что все достают ножи. Но если они думали, что он наложит в штаны, то серьёзно ошиблись.

— Ну давайте! — зашипел на них Бас — Все вы!

И вытащил из-за пояса брюк свой собственный нож.

Сарж о нём не знал. Бас не говорил ему, что сейчас ходит с оружием. Однажды утром мальчик нашёл его на ведущей в подвал лестнице — маленький кухонный нож в потёках чьей-то крови. Когда дед был на работе, Бас вымыл и наточил его. И начал носить с собой, чему сейчас был рад. Это был его «уравниватель», хотя шансы были всё же сильно не равны.

Сейчас Крэвин был уже не так самоуверен, но махнул рукой, и остальные бросились вперёд.

Бас прочёл их движения, как учил старик. Ближайший собирался пырнуть его прямо в живот. Бас увернулся. Его рука мелькнула, и сухожилия на запястье нападавшего оказались перерезаны.

Тот упал на колени, сжимая кровоточащую руку, и переулок наполнился криками.

Бас сильно пнул его в лицо и зарычал остальным: «Давайте, ублюдки!» Потом ещё раз пнул раненного.

К такому остальные были вовсе не готовы. И вовсе этого не хотели.

Шайка распалась, мальчики побросали ножи и разбежались из переулка на все четыре стороны. Остался только Крэвин. Он никогда ни от кого не бегал. Если побежит сейчас, то утратит всю свою власть и положение, и он это хорошо понимал. Но в глазах Бас видел: тот, кто так долго внушал ужас, сейчас сам смертельно боялся.

Бас кружил лёгкой походкой, нож поднят, движенья свободны.

— Бас бастард, — сказал он, подражая голосу Крэвина. — Ты понятия не имеешь, насколько был прав, ты, кусок дерьма.

Приблизился, готовясь к молниеносному выпаду в лицо другого мальчика. И что-то в Крэвине сломалось. Он бросил нож и попятился к ближайшей стене, подняв руки в отчаянной мольбе.

— Бас, пожалуйста, — молил он. — Это не я. Я никогда этого не хотел. Честно.

Бас придвинулся ближе, готовый взорваться ураганом подлых ударов.

— Он сказал не говорить тебе, — хныкал Крэвин. — Сказал, что честно заплатит, деньгами и палочками лхо. Клянусь тебе!

— Дерьмо гроксячье! — прорычал Бас. — Кто? Кто это был?

Он ни на миг не поверил Крэвину. Тот просто изо всех сил выкручивался, хотел выиграть время, рассказывая небылицы.

— Сарж, — задыхаясь, произнёс Крэвин. — Старый Железноног. Он пришёл к нам после того, как мы побили тебя в первый раз. Честно, я думал, что он нас всех поубивает. Но вместо этого твой дед сказал, чтобы мы продолжали тебя доводить, продолжали тебя избивать. Сказал, чтобы мы каждый раз дожидались, пока ты выздоровеешь.

Бас замедлился. Нет. Это не может быть правдой.

Но… не может ли? Был ли старик настолько чокнутым? Зачем ему делать такое?

— Говори, — приказал мальчик Крэвину, понукая того ложным выпадом ножа.

— Ввв… Всё так и было, — заикаясь, произнёс Крэвин. — Два дня назад он нашёл нас и сказал напасть из засады. И на сей раз с ножами. Я сказал, что он свихнулся. Ни за что. Тогда старик утроил цену. У моего бати лёгочная гниль. Он больше не может работать. Мне нужны были деньги, Бас. Я не хотел, но мне пришлось. Но сейчас же всё кончено, лады? Трон Святый, кончено.

Бас подумал мгновение, потом вогнал правый ботинок прямо между ног Крэвина. А когда задира согнулся пополам, Бас от всей души добавил с ноги прямо в челюсть. Кровь и зубы полетели у Крэвина изо рта, и он без сознания рухнул наземь.

Бас убрал свой ножик в ножны на запястье и взглянул на того, кто научил его, что такое страх.

— Да, — сказал мальчик съёжившейся фигуре. — Всё кончено.

Дома он нашёл Саржа на заднем дворе многоквартирки, прислонившегося к старому мёртвому дереву и потягивающему палочку лхо под яркими солнечными лучами.

— На этот раз никакой аптечки? — спросил Бас, остановившись в нескольких метрах от деда.

Сарж ухмыльнулся: «Знал, что она тебе не понадобится».

— Ты же заплатил, чтобы они делали это, правда? — спросил мальчик.

Старик выдохнул густое облако жёлтого дыма.

— Ты неплохо поработал, — сказал он внуку. Это было всё, чтоб понять, что это правда.

Бас ничего не сказал. Он просто оцепенел.

— Не вздумай терять от успеха голову, пацан, — пророкотал Сарж. — Не упускай из виду главного. Мы с тобой ещё только начали. Ты думаешь, что победил своих демонов, и, может быть, ты и прав — пока что. Но в мире есть вещи и пострашнее подростков-хулиганов. Не забывай, что это страх и гнев сделали тебя тем, кто ты сейчас.

Бас всё ещё молчал. Смотрел на грязную землю между ног, чувствуя себя совершенно опустошённым. Он даже представить не мог, что бывает такая абсолютная пустота.

— Нужно ещё многому научиться, пацан, — сказал дед. — Мы ещё не закончили. Вспомни того пухлого заморыша, которым ты был. Подумай, как ты изменился, чего ты достиг. Что я дал тебе. Тренируйся дальше, пацан. Продолжай учиться. Не вздумай останавливаться. Ты можешь ненавидеть меня, но признай, что я прав. Посмотрим, чего ты сможешь добиться.

Старик сделал паузу и, насупившись, сказал внезапно наполнившимся ненавистью голосом: «А если хочешь всё бросить, то знаешь, где чёртова дверь. Я не собираюсь делить стол и кров с Императором проклятым слабаком».

Бас взглянул на руки. Они были сжаты в кулаки. Предплечья увиты тугими мускулами. Мальчик хотел наброситься на Саржа, пустить ему кровь, может, даже убить. Но, как бы он не изменился, чему бы ни научился, руки всё ещё оставались руками ребёнка. А самому Басу было семь лет, и больше податься было некуда. Победить других мальчишек — это одно, но старик был прав насчёт более опасных врагов. Мальчик видел больших, широкогрудых мужчин, работающих на рафинадных заводах, которые избивали жён и детей прямо на улицах. Их никто никогда не останавливал. Никто не осмеливался, несмотря на то, какой осадок оставляло взять, отвернуться и просто уйти. Бас всегда хотел быть достаточно большим и сильным, чтобы вмешаться. Детское бессилие просто бесило мальчика. Но всё же больше, чем любые грёзы о насаждении справедливости, Бас ценил то предназначение и смысл, которые тренировки привносили в его жизнь. Новообретённая сила, скорость и умения выжгли тот удушливый саван страха, в котором мальчик столько прожил. Каждый приём, выученный Басом, давал ему свежую уверенность, которой из-за прежней слабости быть не могло. Он сознавал это, понимал, что нужно расти и развиваться, взять всё, что мог предложить дед — и больше. Нет. Это было не просто нужно. Бас хотел этого. Здесь и сейчас это было всё, чего он хотел.

И больше ничего.

Мальчик пылающими холодным огнём глазами уставился на старика.

— Ладно, — выплюнул он. — Покажи мне. Научи. Я хочу знать всё.

Ухмылка исказила покрытое шрамами лицо Саржа.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо.

Выплюнул палочку лхо в грязь у корней дерева.

— Иди согрейся и переоденься. Сегодня поработаем над поражением нервных узлов.

Два с половиной года спустя слегка подросший и окрепший Бас — уже десятилетка — в тени того же самого дерева отрабатывал серию упражнений с двумя ножами, а дед командовал с деревянной скамейки справа.

Солнце было высоко и палило вовсю, согревая пыльную землю под ногами мальчика.

— Лучше работай левым клинком! — рявкнул Сарж. — Следи за синхронностью. Не доводи до того, чтоб я встал!

Глубокое урчание, ритмичное и гортанное, раздалось над крышами. Оно должно было что-то значить для старика, потому что Сарж встал навытяжку и уставился в лазурное небо — мышцы напряжены, вены пульсируют на шее.

Бас, удивлённый тем, что дед так сильно отреагировал, остановился на полувзмахе и проследил за его взглядом.

Семь чёрных силуэтов пролетели прямо над головой.

— Бомбардировщики «Мародёр», — произнёс старик. — И сопровождение из «Молний» с Красных Песков. Что-то не так.

Несмотря на то, что летательные аппараты были высоко, от шума их двигателей дрожал воздух. Бас раньше таких самолётов не видел. Они были похожи на огромных хищных птиц. И как только эти исчезли за крышами вдалеке, то появилась ещё одна такая же группа, потом ещё и ещё.

Старик выругался.

— Это было всего лишь вопросом времени, — сказал он сам себе. — Рано или поздно на эту планету всё равно бы напали.

Хромая и скрипя железной ногой, направился к задней двери. Но на полдороге остановился и обернулся к Басу.

— Они придут за мной, — сказал дед, и было в него в глазах что-то, что мальчик раньше никогда не видел. Это было самым близким к нежности, на что сподобился старик, хотя всё равно весьма отдалённым.

— Всегда сперва приходят за ветеранами, — продолжил он. — Никто по-настоящему не уходит из Гвардии. Я сделал для тебя всё что мог, пацан. Ты ненавидишь меня, и на то есть причины, но я сделал то, что должен был. Империум — не то, что ты думаешь. Клянусь Троном, я сам видел это. Миллиард ужасов, и все хотят уничтожить нас или поработить. И похоже, что сейчас они здесь. Выживает только сильнейший, пацан. И ты моя родня, заметь. Моя последняя живая родня! Я изо всех сил старался сделать так, чтобы ты точно выжил.

Остановился и глянул на небо, где летели ещё бомбардировщики.

— Пойдём, — сказал он Басу. — Я кое-что хочу дать тебе, прежде чем уйду. И в будущем, что бы ни случилось, пусть это служит тебе верой и правдой.

Они вошли внутрь.

Как и предсказывал старик, через несколько дней Империум позвал — и он ответил на зов.

Это был последний раз, когда Бас видел деда.

От обстрела с небес на улицах появились огромные воронки. Мальчики, пробираясь сквозь удушливые клубы дыма и пыли по грудам пылающих обломков, искали вход в канализацию. Большинство проходов было забито щебнем и трупами чужаков, но Бас быстро нашёл один, через который можно было попасть в тёмные круглые туннели, пронизавшие основание городка. Мальчик в основном избегал их, когда был один. Когда он спускался вниз в поисках воды, которую можно налить в бутылки и взять с собой, то натыкался на стаи рыщущих в мусоре крюконосых. И каждый раз еле уходил живым.

Похоже, что сейчас этих отвратительных существ здесь не было. В кромешной тьме Бас и Сиррик крепко взялись за руки, используя свободные руки чтобы нащупывать стены туннеля. Они ни черта не видели. Бас понятия не имел, как и когда они найдут выход, но не мог позволить этому остановить себя. Потолок туннеля содрогался от движения боевых машин и взрывов снарядов. Если он и Сиррик хотят пережить дорогу к одному из его укрытий, то должные пробраться: здесь, внизу, в темноте.

Когда они двигались, то Бас остро чувствовал, насколько ему удобно и приятно держать Сиррика за руку. И задумался, делает ли это его слабым. Дед использовал это слово как ругательство, как будто слабость это самое худшее во вселенной. Возможно, так оно и есть. Бас не продержался бы столько, будь он слаб. Мальчик знал это точно. Но не был уверен, что желать компании себе подобных — слабость. От одного только присутствия Сиррика Бас чувствовал себя сильнее. Тело меньше болело. Бывший пленник следовал за ним, зависел от него. Это было то предназначение, которого мальчику так отчаянно не хватало. В одиночку его выживание было всего лишь ожиданием того, что он найдёт, ради чего жить и сражаться. Сейчас Бас это нашёл: кого-то, с кем разделит темноту, кто прикроет ему спину. Он вытащил Сиррика, как и собирался. Несмотря на смерть всех остальных, это всё ещё ощущалось как величайшая победа его короткой жизни, даже лучше, чем победа над Крэвином.

Крэвин!

Бас уже давно не вспоминал бывшего хулигана. Как тот умер, когда пришли орки? Разрубили ли его на куски, как Клейна и пленников? Застрелили ли? Съели?

И, когда Бас задумался над этим, то увидел свет впереди.

— Туда, — прошептал он, и вместе с Сирриком направились к далёкому мерцанию.

Это оказалась луна, которая светила через дыру в потолке туннеля. Взрыв снаряда обрушил рокритовую дорогу, создав крутой подъём. Мальчики ждали и слушали, пока Бас не решил, что боевые кличи чужаков и выстрелы звучат достаточно далеко, чтобы рискнуть снова выбраться на поверхность. Они с Сирриком вскарабкались по склону и встали на улице, окутанной густым серым дымом.

Куда теперь?, спросил Сиррик.

Бас не был уверен. Где-то рядом у него было укрытие, но в дыму было не разглядеть ориентиров. Потому самым предусмотрительным казалось идти подальше от шума битвы.

— Сюда, — сказал мальчик, — по крайней мере, пока. Но, как только они зашагали, спереди раздался хриплый крик.

— Контакт впереди!

Пелену дыма внезапно пронзила дюжина ослепительных лучей толщиной с карандаш, нацеленных прямо на мальчиков.

— Ложись! — крикнул Бас.

Он и Сиррик рухнули на землю и оставались там, пока лазерные лучи резали воздух прямо над их головами. Обстрел длился секунду, пока другой голос, резкий и явно привыкший командовать, не крикнул: «Прекратить огонь!»

От этого голоса Бас задрожал. Он был настолько похож на голос Саржа. Мог ли это быть старик? Выжил ли он? Вернулся ли за своим внуком, несмотря на прошедшее время?

Призрачные силуэты появились из дыма. Человеческие силуэты.

Бас в волнении встал на колени. Он всё ещё держал ладонь Сиррика в своей. Взглянул вниз и потянул мальчика за руку: «Это люди!»

Но Сиррик не двигался.

Бас потянул снова: «Сиррик, вставай. Ну давай же».

И потом увидел. Из Сиррика на дорогу текла густая жидкость. Артериальная кровь.

Мальчик почувствовал, как по венам пробирается холодная паника, опутывая его, сворачиваясь клубком внутри. Живот свело. Бас сжал руку Сиррика, но та была мягкой. В хватке мальчика не осталось силы. Не было и успокаивающего голоса в голове Баса. Только пустота, зияющая дыра там, где ещё секунду назад была радость от встречи друга.

Бас застыл. Разум отказывался принять то, что говорили чувства.

Ботинки приблизились и остановились за метр.

— Дети! — проревел мужской голос. — Два мальчика. Похоже, в одного мы попали.

Чёрный ботинок поддел Сиррика за левое плечо и перевернул его спину.

Бас увидел, как его чёрные безжизненные глаза смотрят в небо, вызывающий блеск погас навсегда.

— Да, — продолжил грубый голос, — точно, в одного попали. — Насмерть. Должно быть, пехотинец увидел татуировку на лбу Сиррика, потому что добавил: — Хотя он всё равно был колдуном, — и фыркнул, как будто в этом было что-то смешное.

Бас вскочил. И, прежде чем даже понял, что сделал, дедовский нож торчал из живота стоящего над ним солдата.

— Ты убил его, — кричал он в изумлённое лицо мужчины. — Он был моим, ублюдок! Он был моим другом и ты убил его!

Мальчик выдернул нож и хотел ударить снова, когда что-то ударило его сбоку по голове. Он увидел, как звёзды завертелись над головой, и рухнул, приземлившись прямо на остывающее тело Сиррика.

— Маленький ублюдок пырнул меня! — прорычал раненный, падая на задницу, руками плотно сжимая рану, чтобы остановить поток крови.

— Медика сюда, — снова сказал привыкший командовать голос. — Человек ранен.

В ярком лунном свете появилась тень и упала на Баса, и мальчик взглянул вверх, прямо в мерцающие чёрные глаза. «А ты крутой, правда?» — сказала фигура.

Бас упал духом. Это был не дед. Конечно, не он. Сарж точно был мёртв. Мальчик никогда по-настоящему не верил, что тот может быть жив. Но этот мужчина был сделан из той же стали. У него был тот же самый характер — такой же жёсткий, такой же холодный. Бритвенно-острый, как живой клинок. Одет был в чёрную шинель и фуражку, и на этой фуражке мерцал золотой череп с орлиными крыльями. Рука в перчатке протянулась к Басу.

Мальчик посмотрел на неё.

— Встать, — приказал человек.

Бас понял, что автоматически подчинился. Рука была сильной. Как только он за неё взялся, она поставила его на ноги. Мужчина взглянул на мальчика и втянул носом воздух.

— Орочье дерьмо, — сказал он. — Да ты такой же умный, как и крутой.

Другие люди, в боевых шлемах и панцирной броне, подошли и встали позади высокого мужчины в шинели. Они смотрели на Баса со смесью гнева, изумления и любопытства. Их раненным товарищем уже занимался другой солдат, с белой полевой аптечкой.

— Джентльмены, — сказал высокий. — Как бы это ни было удивительно, у нас здесь выживший. И, ребёнок или нет, мне нужно его опросить. Вы же, в свою очередь, продвигайтесь в город по плану. Сержант Хельмунд, связь по каналу шесть. Я хочу регулярных уточнений.

— Они у вас будут, комиссар, — проворчал особенно широкоплечий пехотинец.

Бас не знал, кто такой комиссар, но догадывался, что это военное звание. Солдаты разошлись, оставив его и высокого мужчину возле тела Сиррика.

— Прискорбно, — сказал комиссар, указывая на тело мёртвого мальчика. — Псайкер или нет. Вас здесь было всего лишь двое? Больше никто не выжил?

Бас не знал, кто такой псайкер. И ничего не сказал. Мужчина воспринял молчание как подтверждение.

— Как тебя зовут?

Мальчик понял, что ему трудно говорить. От борьбы с печалью горло так сильно болело. Напрягшись, он умудрился каркнуть: «Бас».

Комиссар поднял брови, не уверенный, что расслышал правильно: «Бас?»

— Сокращенно от Себастьяна… сэр, — добавил Бас. И почти произнёс фамилию отца — Ваарден, но что-то его остановило. Мальчик посмотрел на окровавленный нож в правой руке. Нож своего деда. Имя старика было кислотой выжжено на клинке, и сейчас Бас знал, что это было правильно. Это чувствовалось правильно. Сарж сделал мальчика всем, что он есть, и Бас будет нести это имя до конца своих дней.

— Себастьян Яррик, — сказал он.

Комиссар кивнул.

— Что ж, Яррик. Вернём тебя на базу. Нам с тобой ещё многое нужно сделать.

Он повернулся и, стуча ботинками по мостовой, зашагал назад, откуда пришёл, зная, что мальчик последует за ним. В другом направлении звуки возобновившейся битвы отражались от стен тёмных домов.

Бас убрал нож, склонился над Сирриком и закрыл его глаза.

И прошептал обещание ему в ухо — обещание, которое будет стараться сдержать всю свою жизнь.

Затем торжественно встал и пошёл за комиссаром, делая первые шаги на пути, который однажды станет легендой.

Джон Френч

МЫ ЕДИНЫ

«Победа и поражение — лишь вопрос формулировки»

Аксиомы войны, «Тактика Империалис».

Я устал от этой войны. Она сожрала меня, поглотила все то, что я сделал и чем я был. Я преследовал врага меж звезд на протяжении десятилетий моей уходящей жизни. Мы едины: я и мой враг, охотник и добыча. Близится конец. Мой враг умрет, и в этот миг я чего-то лишусь, превратившись в тень, меркнущую на фоне сияния прошлого. Такова цена победы.

Мой кулак с громом бьет в железную дверь. От удара разлетаются изумрудные чешуйки распластавшейся по всей ее ширине гидры. Внутри терминаторского доспеха, окруженный адамантием и керамитом, я ощущаю, как удар отдается по всей хрупкой плоти. Вокруг кулака трещат молнии, я отвожу его назад, доспех придает мне сил. Я бью, и дверь толщиной в метр распадается дождем расколотого металла. Я прохожу через ее остатки, подошвы крошат в пыль лежащие на каменном полу разбитые рубиновые глаза гидры.

На моей броне сияет свет, жемчужную белизну пятнают пламя и отблески орлиных перьев и лавровых венков. В помещении по ту сторону двери тихо, по нему скользят тени. В скобах на нефритовых колоннах мерцают пылающие факелы, под куполом потолка вьются кольца дыма. Перед моими глазами проносятся руны целеуказателя и прогнозирования угрозы, они вынюхивают опасности, но обнаруживают лишь одну. Заключенная в моем кулаке сила подергивается, словно сжатая рукой бога шаровая молния.

Он сидит в центре зала на троне из кованой меди. Синий, как пустота, доспех покрыт призрачным чешуйчатым узором и задрапирован в ниспадающий плащ из блестящего шелка. Лицо скрыто за безликим щитком и светящимися зелеными глазами рогатого шлема. Он сидит неподвижно, одна рука покоится на эфесе меча с серебристым клинком, голова медленно поворачивается мне навстречу.

— Фокрон из Альфа-Легиона, — выкрикиваю я, и голос отдается эхом в тенистой тишине. — Я призываю тебя к ответу перед Империумом, который ты предал.

Формальная обвинительная фраза стихает, и Фокрон встает с мечом в руке. Это будет не обычный поединок. Сражаться с Альфа-Легионом означает биться в окружении постоянно меняющегося обмана, где за каждой слабостью может таиться сила, а очевидное преимущество может оказаться западней. Ложь — их оружие, и они овладели им в совершенстве. Я стар, однако время наделило меня защитой от него.

Он приходит в движение и делает выпад, столь стремительный и внезапный, что у меня нет шансов уклониться. Я вскидываю кулак, ощущая, как доспех подстраивается под движения моих дряхлых мышц, и во вспышке света принимаю первый удар этой последней схватки.

Девяносто восемь лет назад — Год Эфизианской бойни

Некоторые говорят, что знание может ослепить, однако невежество просто-таки приглашает обмануть тебя. Я все еще помню те времена, когда мало что знал об Альфа-Легионе помимо сухих фактов и полуосмысленных страхов. Сейчас я оглядываюсь на те дни и содрогаюсь от того, чему предстояло произойти.

Мое невежество начало умирать на строевом плаце Эфизии.

На пыльной равнине в тени закопченных ульев стояли миллионы солдат — ряд за рядом, мужчины и женщины, одетые в форму дюжин различных миров. Боевые танки и наземные транспорты, чихая, выбрасывали в холодный воздух выхлопные газы. Через толпу двигались офицеры Муниторума, которые раздавали приказы, перекрикивая шум, и от их дыхания ненадолго образовывались белые облачка. Над всем этим в чистом небе висели транспортные баржи, чьи покрытые выбоинами от полетов в пустоте корпуса блестели в свете солнца. Они были готовы поглотить скапливающуюся массу человеческой плоти и боевых машин. Армия готовилась сокрушить скопление миров-отступников, провозгласивших о своем выходе из состава Империума. Собранные силы должны были разнести этот акт глупости на куски и вернуть дюжину миров под власть Бога-Императора.

Так было задумано, хотя глупцами, возможно, были именно мы.

— Расступитесь! — закричал я, проталкиваясь через толпу и отшвыривая в сторону мужчин и женщин в недавно выданной боевой форме. Хелена шла рядом со мной, отталкивая людей силой своей воли. За нами раздавались ворчание и ругань, которые умолкали при виде выгравированного на моем нагруднике перечеркнутого тремя полосами знака ”I” и шипящего дула сжатого в руке инферно-пистолета. Я бежал, и позади меня хлопал на ветру утепленный плащ, а полированные сегментированные доспехи сверкали на солнце. Всякий, кто смотрел на меня, понимал, что видит перед собой инквизитора, левую руку Бога-Императора, обладающую правом судить и казнить любого, находящегося под властью Золотого Трона. Толпа раздавалась передо мной, словно стадо скота при приближении волка.

— Вон он! — выкрикнула Хелена в двух футах левее меня. Я повернул голову и увидел, как серо-коричневая форма нашей цели растворяется в гуще солдат. Прежде, чем я успел сменить направление, Хелена уже пришла в движение. Она бросилась через расступающуюся толпу, солдаты в замешательстве отшатывались с ее пути. Я ощущал завихрения от телепатической волны, которую она направляла перед собой на бегу. Под подвижными пластинами брони играли крепкие мускулы, а позади нее развевались темные волосы.

На секунду позже Хелены нашу цель увидел и я. Это был худой человек в не подходившей ему по размеру мышастой форме эфизианских солдат. Его кожа была бледной от плохого питания и нехватки дневного света. Он выглядел так же, как большинство собравшихся здесь в этот день, очередная разменная монета Империума, сделанная из плоти. Однако этот человек был вовсе не неотесанным рекрутом Имперской Гвардии, а агентом мятежников, которого послали на этот сбор, чтобы посеять разрушение. Мы выслеживали его на протяжении нескольких дней, зная, что помимо него есть и другие, и что единственный шанс остановить их — дать ему бежать до тех пор, пока он не приведет нас к остальным. Таков был план, мой план. Но времени уже не оставалось. Какое бы зверство они не замышляли, оно было уже столь близко, что я ощущал внутри холод страха.

— Уложи его! — прокричал я. Хелена уже поднимала иглометный пистолет, когда человек с ловкостью хищника дернулся вбок. Он перекатился и присел, прижав к плечу лазган. Хелена метнулась наземь, и выпущенная по дуге очередь энергетических зарядов прошла мимо нее. В толпе падали люди, их крики боли распространялись, словно волна. Вокруг нас на земле лежали мертвые и умирающие солдаты, а их товарищи превратились в слепое неорганизованное стадо, лишенное какого-либо порядка.

Наш объект уже был на ногах и двигался, виляя среди перепуганных солдат и используя в качестве прикрытия созданную им же неразбериху. Я испытал уважение к его сообразительности. Надо было признать, что он был хорош: целеустремленный, безжалостный и хорошо обученный.

Я поравнялся с поднимающейся с земли Хеленой.

— Подождите, — произнесла она. — Нам его не догнать. Я справлюсь, владыка.

Последнее слово она как будто прикусила. Я взглянул на ее лицо, слишком худое и бледное, чтоб его можно было назвать привлекательным, с клеймом Схоластия Псайкана в виде обрамленной крыльями тупоносой ”I” вокруг левого глаза. Она ответила невеселой улыбкой. Хелена была моим дознавателем, помощником в делах Империума. Мы друг друга недолюбливали. В сущности, я был уверен, что в какой-то мере она меня ненавидит. Однако она была хорошим дознавателем и преданным слугой Империума. А еще псайкером, обладающим смертоносной силой.

Я кивнул в ответ. Она отвернулась, закрывая глаза, и я ощутил, как воздух вокруг нас стал похож на жженый сахар от хлынувшей к ней силы. Наша цель уже практически растворилась в колышущемся вокруг лесу человеческих тел. Сотни солдат толкались, словно напуганное стадо, было слышно, как вдалеке кричат офицеры, призывающие к порядку и докладывающие о ситуации. На мгновение время застыло, и наступили тишина и покой. Я видел всего лишь в шаге от себя молодого пехотинца, на лице которого замерло выражение озадаченности, а на песочной униформе еще были видны складки после хранения на складе. В этот миг я прошептал молитву о прощении.

От Хелены рванулась незримая ударная волна, которая отрывала тела от земли и швыряла их в воздух, словно оказавшиеся на пути вихря обломки. Они с криками падали и ломались, а телекинетический шторм следовал за нашей добычей. В пятидесяти шагах от нас он настиг цель и сбил ее с ног. Человек упал на землю, хрустнули кости. Когда я до него добрался, он с бульканьем глотал воздух, раздробленные пальцы тянулись к недосягаемому лазгану. Я вскинул инферно-пистолет и превратил вытянутую руку в почерневшую и покрытую волдырями культю.

Я не стал тратить время на вопросы о том, сколько еще диверсантов скрываются среди собравшихся и какова их цель, зная, что он не ответит. Это не имело значения. В любом случае я бы добился от него ответов.

— Извлеки из него информацию, — я махнул пистолетом в сторону лежащего на земле изломанного тела. — Нам надо знать, сколько их тут и что они собираются подорвать.

Хелена глубоко вздохнула и на секунду прикрыла глаза, прежде чем взглянуть на подергивающегося и булькающего у наших ног человека. Тот замер, и я кожей ощутил колдовской холод. Глаза Хелены были закрыты, но, когда я взглянул на нее, она заговорила.

— Я его взяла, но… — ее голос дрогнул, и я заметил, что ее колотит. — Что-то не так.

— Получи информацию, — рыкнул я. — У нас заканчивается время. Сколько их проникло на сборы? Где бомбы?

— Они… — начала она, но ее прервал булькающий смех лежащего человека. Я глянул вниз. Он смотрел в ответ белыми, как у трупа, глазами. И в этот момент я осознал, что совершил ошибку. Нас предостерегают, что самонадеянность хуже невежества, и при взгляде на человека я понял, что самонадеянность приведет меня к смерти. Не было никакой сети диверсантов, ставивших своей целью банальное убийство. Было нечто большее, гораздо большее. Я похолодел от страха.

— Нас много, инквизитор, — произнес он, голос дребезжал и клокотал из-за переломанных ребер и крови. Рядом со мной Хелена начала биться в конвульсиях, из ее рта и глаз потекла кровь. Губы открылись, пытаясь сложить слова.

— Ведьмы. Это ведьмы… — задыхалась она, хватая меня за руку, а вокруг нас началась психическая буря. — Я чувствую их разумы. Их больше, гораздо больше.

Я ощутил, как в воздухе запахло жженой кровью, а кожу лизнули скользкие заряды. Поверженный человек снова расхохотался, и по его коже поползло мертвенное свечение варпа.

— Нас много! — выкрикнул он и продолжил кричать, даже когда я испарил его голову. Звук не прекращался, он заполнил мою голову, становясь все громче и громче. Я отвел взгляд от мертвеца и увидел, насколько ошибся.

По всей равнине в небо на столпах призрачного света поднялись фигуры, раскинувшие в воздухе конечности. Разряды молний перескакивали с одной на другую, соединяя их в растущую сеть. Небо залили темные облака цвета желчи и спекшейся крови. По всему строевому плацу тысячи людей падали на колени, стонали и вцеплялись в свою кожу, из их глаз сочилась кровь. Некоторые, обладавшие более сильной волей, смогли зарядить оружие и открыть огонь по хору ведьм. Кое-кто даже попал в цель, прикончив псайкеров. Но тех было слишком много, и с каждым ударом сердца колдовская буря усиливалась. Я чувствовал, как по мне, словно множество насекомых, ползет нечистая сила, а голоса ведьм не дают мыслям сосредоточиться. Я мог сконцентрироваться лишь на своей злости из-за того, что потерпел неудачу, а враг обманул меня. Голоса становились все громче, они переплетались, и из телепатической какофонии вырвалось одно единственное слово.

Фокрон.

Десятки разумов выкрикнули это имя, и шторм взорвался пламенем, которое прокатилось по строевому плацу. Оно обратило плоть в пепел, и развеяло его на раскаленном ветру. В мгновение ока погибли сотни тысяч, созданная для покорения миров армия превратилась в прах и искореженный металл. Я видел, как огонь приближается ко мне, и почувствовал, как меня окружило нечто вроде ледяного плаща. Я осознал, что Хелена продолжает держать меня за руку, и провалился во мрак.

Очнулся я на земле, покрытой пеплом. Рядом со мной лежала Хелена, открытые участки ее кожи покрывали ожоги и волдыри. Дыхание было настолько слабым, что я сначала посчитал ее мертвой, пока ее глаза не дрогнули, открываясь. Необходимая для защиты энергия все еще окутывала мою кожу холодным саваном. Я знал, что она спасла нас обоих, но какой ценой! Использованная для создания щита мощь практически выжгла ее психический дар. Она выжила, но превратилась в тень себя прежней и так никогда и не стала инквизитором. Посреди этой всепоглощающей трагедии в моей памяти все еще жива ее жертва, словно призрачное прикосновение пропавшей жизни.

Вокруг нас ничего не было, лишь гулкое запустение под разбитым небом. Было тихо, но в моем сознании продолжало отдаваться имя того, кто устроил эту бойню.

Восемьдесят четыре года назад

Мы спустились с серо-стального неба, оставляя за собой полосы кроваво-красного пламени. Над павшим городом поднимались стаккато зениток и яркие вспышки оборонительных лазеров, как будто умирающее божество скребло по небу когтями, сбивая посадочные челноки и штурмовые носители. Пылающие обломки падали среди сверкающих куполов и шпилей города в сопровождении каскада маслянистого дыма. Воздух звенел от выпущенных с орбиты снарядов и воя двигателей штурмовых кораблей. На город обрушились гнев и мощь Империума, и теперь он с воплем горел.

Сидя во мраке пассажирского отделения «Валькирии», мы ощущали ярость вторжения как вибрирующие удары, от которых сотрясался окружавший нас корпус. Воздух внутри штурмового носителя был окрашен в красный цвет боевым освещением отсека и насыщен запахом пота. Даже в столь замкнутом пространстве команда штурмовиков старалась держаться на расстоянии, пусть даже оно составляло лишь несколько дюймов. Я знал всех по именам, сражался с ними бок о бок и лично выбрал их в качестве своей охраны на время вторжения. Ощущать в руке мощь Императора — значит быть знакомым с одиночеством. С этим фактом я уже давно смирился.

— Господин, — раздался заглушивший грохочущую снаружи битву голос. Я оторвался от голографической карты и увидел, что на меня смотрит сержант Дрег, чье лицо окружала маслянисто-черная броня. — Командование района операции запрашивает, где вы намереваетесь совершить посадку.

Я улыбнулся, позволив проявиться на лице беззаботному веселью.

— В самом деле? — поинтересовался я. Дрег ухмыльнулся в ответ.

— Да, господин. Они говорят, что таким образом смогут все согласовать, чтобы оказать вашим действиям соответствующую поддержку.

Я кивнул, поджав губы в насмешливом раздумье. Я не склонен к юмору, но, чтобы вести людей на смерть, нужно носить множество масок. Неподалеку что-то взорвалось, «Валькирия» дернулась. Пилот заложил крутой вираж, и я почувствовал, как спина вжимается в жесткую металлическую летную скамью.

— Сегодня уже немного поздновато для совместного удара, не находишь, Дрег? — я слегка покачал головой. — Скажи им, что я скоро сообщу свежие данные.

— Да, господин, — кивнул Дрег. — А наша истинная цель?

Я снова взглянул на голоэкран, поверх горизонтальной проекции города моргали скопления рун, двигавшихся соответственно целям и данным тактической разведки.

Город назывался Геспасия, этот сверкающий самоцвет погряз в алчности и лжи и утянул за собой всю остальную планету. Правящие гильдии ниспровергли имперский закон и отдали Темным Богам собственные души и души своих подданных. Однако я не поэтому прибыл посмотреть, как город падет под молотом имперского возмездия. Не из-за ереси Геспасии, а из-за ее причины.

— Ониксовый Дворец, — я передал сержанту свой голопланшет. — Точка штурма отмечена.

Я наблюдал, как по грубому лицу сержанта скользнула легчайшая тень страха. Мы направлялись в самое сердце порчи, будучи в полном одиночестве и без поддержки.

— Очень хорошо, господин, — ответил Дрег и начал с рявканьем инструктировать остальных штурмовиков. Я проверил свое оружие: убранный в кобуру на бедре полированного боевого доспеха тупоносый плазменный пистолет и лежавший на коленях молот с навершием в виде головы орла.

«Валькирия» снова задергалась от незримых ударов. Мы были близки к цели. Чтобы знать об этом, мне не нужно было видеть тактические данные. Я чувствовал это в содрогании металла вокруг. За прошедшие с момента сожжения сборов на Эфизии десять лет я сильно изменился и многому научился. Подозрительность — броня Инквизиции, и за предшествующие годы я узнал о ее ценности. Восстание ширилось, втянув в ересь и порчу дюжину миров, и появилось имя, уже известное мне: Фокрон. Архиеретик и кукловод предательства, чьи агенты и изменники распространялись среди наших сил, словно инфекция. Даже имея за спиной всю мощь крестового похода, мы платили за каждую победу кровью. Проливая ее, мы продвигались шаг за шагом, а засады, диверсии и убийства подтачивали наши силы. Поэтому я прибыл в этот проклятый город, чтобы отсечь голову мятежа, убить врага, которого никогда не видел. Убить Фокрона.

Боковые двери «Валькирии» разъехались, и нас захлестнули вой битвы и запах гари. Под нами мелькали горящие здания, они были настолько близко, что я мог различить узор на сине-зеленых плитках, покрывавших большую часть куполообразных крыш. На улицах передвигались от укрытия к укрытию фигурки. Звуки их небольших стычек терялись среди рева огня, падавшего с неба непрекращающимся ливнем.

Над пылающим городом располагалась многоярусная гора из светлого камня цвета грязного льда. Ряды возвышавшихся куполов и балконов сверкали под блестящей дымкой пустотных щитов, мерцавших и искрившихся от попаданий снарядов и энергозарядов. Это был Ониксовый Дворец, резиденция губернатора этого мира и средоточие предательства. Фокрон был здесь, и Ониксовый Дворец стал его оплотом. Многослойные щиты уберегли его от бомбардировки, но не могли остановить нас.

«Валькирия» ударила в край пустотного щита, фюзеляж заискрился, и в воздухе появился запах электричества. Перед нами взметнулись многоярусные балконы дворца, утыканные темными орудийными турелями, которые изрыгали сверкающие огненные линии. Мы закладывали виражи и маневрировали, в бронированный корпус били заряды. Двигатели с воем несли нас к вершине дворца. За нами на треугольных крыльях двигались десантно-штурмовые "Грифы" и другие машины. Воздух содрогался от визга стартующих ракет и рева взрывов. Купола и обрамленные статуями мостики оставались позади. Я видел фигурки, часть из которых распласталась за мешками с песком, а часть уже бежала от взрывов, прошедшихся по краю дворца на нашем пути.

Мы добрались до вершины самого высокого из куполов, и я впервые увидел Фокрона, он стоял в темном доспехе в сопровождении одного облаченного в черное соратника и скопища съежившихся фигур в развевающихся шелковых рясах. Он стоял на краю балкона, как будто наблюдая за разорением, которое он вынудил Империум устроить на этом мире.

«Валькирия» наклонилась и с визгом двигателей скользнула по каменным плитам площадки.

Штурмовики уже выскакивали через дверь, один за другим падая на землю. Дрег ухмыльнулся мне, метнулся наружу, а затем несколько метров до покрытой плитками площадки пролетел уже я. На мгновение мир вокруг завертелся, и я оказался на ногах, выучка и инстинкты опережали мысль. Доспех реагировал на мои движения, неся меня вперед быстрее, чем мышцы. За моей спиной на платформу выскакивали все новые штурмовики.

Собравшиеся вокруг Фокрона фигуры в рясах погибли, шелковые облачения были прожжены зарядами хеллганов. Несколько побежали, позади них вились полосы раскрашенной ткани, босые ступни шлепали по мрамору. Фокрон невозмутимо стоял, его руки были пусты, меч висел в ножнах на поясе. Позади него столь же неподвижно стояла фигура в черном плаще с меховым воротником и серебристой полумаске. Я выстрелил, пистолет с шипением выплюнул плазму. Другие тоже стреляли. Заряды энергии сходились на двух фигурах, но разбивались о сверкающий силовой купол.

Дрег и его отделение передо мной неслись к Фокрону и его помощнику.

— Постарайтесь не отставать в этой броне, господин, — услышал я по воксу смешок сержанта и ответил чрезвычайно неподобающим господину ругательством.

Когда в энергетический щит Фокрона ударили первые заряды, Дрег обнажил меч. Клинок с треском окутали молнии.

— Группа ближнего боя, войти под защитный купол, — прошипел сержант по воксу. В моей руке дернулся, оживая, молот, генератор которого заставлял его вибрировать от напряжения.

Дрег прошел сквозь купол первым, вскидывая меч для обратного режущего взмаха, его мускулы были готовы превратить инерцию атакующего движения в пробивающий броню удар. Фокрон начал двигаться за мгновение до того, как этот удар достиг цели. Я сражался всю жизнь и сходился со многими врагами клинок к клинку. Изучал ремесло убийства, профессиональное умение резать, дуэльное парирование, ответные выпады и прелесть идеально выверенного удара. Видел, как люди убивают друг друга бесчисленными способами. Для меня в искусстве смерти нет ничего тайного. Но, клянусь, я никогда не видел, чтобы смерть приносили с такой зловещей гениальностью как в тот миг.

В руке Фокрона оказался его меч. Длинный обоюдоострый клинок был украшен чешуйчатым узором, с гарды скалилась голова ящера. Он столкнулся с мечом Дрега с громовым треском сшибшихся силовых полей. Дрег был быстр и подготовлен к подобной контратаке годами войн, но в тот момент инстинкты погубили его. Он перенес центр тяжести, чтобы удар космодесантника прошел мимо, и враг открылся. Сержант не ожидал, что Фокрон бросит меч.

Не встретив сопротивления, меч Дрега опустился вниз и рассек воздух. Фокрон крутанулся мимо клинка сержанта столь близко, что их доспехи соприкоснулись. Рука в перчатке врезалась в броню Дрега в области горла. Я увидел, как голова сержанта откинулась назад, и его тело, обмякнув, рухнуло наземь.

Остальные из отделения Дрега не сильно от него отстали и, пройдя через защитный купол, открыли огонь. Фокрон уже несся к ним. Первый погиб, нажав на спуск. Рука Фокрона сомкнулась на хеллгане, раздавив предохранительной скобой пальцы штурмовика. Человек закричал. Фокрон развернулся, и оружие изрыгнуло прерывистую черту энергии. Огонь хеллгана попал в упор в двух ближайших штурмовиков, прожигая плоть и броню. Космодесантник быстро и изящно обвил вопящего человека рукой и ухватился за опоясывавший грудь того ремень с гранатами.

Меня отделял от края защитного купола всего шаг, когда я сообразил, что сейчас произойдет. Фокрон повернулся и швырнул кричащего человека в остальных штурмовиков. От силы броска позвоночник того сломался с резким хрустом. Я увидел в руке Фокрона блестящие чеки гранат. Мертвец упал на площадку перед своими товарищами и взорвался.

Разрастающаяся от взрыва сфера шрапнели разорвала остаток отделения. По моей броне застучали куски металла, мяса и костей. Сквозь завесу дыма и пыли я видел Фокрона и его одетого в теплый плащ спутника. Они бежали.

— Цель двигается, — выкрикнул я в вокс. — Догнать и уничтожить.

Я открыл огонь — плазма прочертила в пыльном облаке ионизированные следы — и побежал за двумя фигурами. За мной двигалась оставшаяся часть ударной группы. Двое беглецов были на краю площадки. Позади них пылал город. Они обернулись и посмотрели на пробегавший мимо останков Дрега и его отделения отряд. Те мчались, не обращая внимания на забытый на полу меч Фокрона.

Скрытый в клинке плазменный заряд сдетонировал, вспухнув сияющим шаром обжигающей, словно солнце, энергии. Я ощутил жар через броню, взрыв подбросил меня в воздух и швырнул на пол. В ушах зазвенели тревожные сигналы, системы доспеха зафиксировали повреждения. Обнаружив, что еще жив, я вдохнул, и в груди шевельнулось что-то влажное. На несколько мгновений я ослеп. Попытавшись приподнять голову, я понял, что мне мешает смотреть кровь. Я моргал, пока зрение не вернулось. Позади меня ярко сияла все еще пылавшая сфера плазмы. Фокрон стоял, в плазменном свете его синий доспех казался черным.

Я поднялся на ноги, вспыхнула боль, а внутри доспеха раздался скрежет сервоприводов. Молот исчез, от взрыва он разлетелся на куски по площадке. Двое находившихся рядом со мной штурмовиков начали подниматься. Фокрон застрелил их прежде, чем они смогли встать, гортанное рявканье болт-пистолета практически потерялось среди звуков бушевавшей в городе битвы. Я стоял на ногах, в руке визжал, накапливая энергию, плазменный пистолет. Прямо на меня смотрело дуло пистолета Фокрона, готовый изрыгнуть пламя темный кружок.

Над краем площадки, направляя вниз потоки воздуха, взлетела «Валькирия». Ее корпус был окрашен в грозово-серый цвет линейного флота «Гекуба». Я видел под кабиной полустертые отметки об убийствах и порядковые номера. Какое-то мгновение я ждал, что она откроет огонь из носового орудия, срезав Фокрона и его спутника. Затем машина стала разворачиваться, опускаясь вниз, пока открытые боковые двери не оказались на уровне площадки. Член экипажа в форме Имперского Флота протянул руку, помогая человеку в утепленном плаще забраться в дверь. Следом за ним вошел Фокрон, и «Валькирия» унеслась вниз. Мне казалось, что Альфа-легионер смотрит на меня изумрудными глазами, пока корабль не затерялся среди сотен других, роившихся над гибнущим городом.

Я вздохнул, давая выход боли и разочарованной злобе. Что-то не сходилось. Казалось, что Фокрон предчувствовал нападение и ожидал его, чтобы расправиться с нами. Нет, не просто расправиться. Это была демонстрация превосходства. Она означала — я могу победить тебя тысячью способов, могу убить, как захочу. А затем это внезапное бегство, оно не вписывалось в картину. Его войска были задавлены, город заполняли тысячи имперских солдат, но почему тогда он отступил сразу же, как только это стало очевидно? Разве что…

Я ощутил внезапный холод, словно под броней образовался лед. Я давил на вокс-коммуникатор, пробиваясь через разрешительные коды, пока в моем ухе не раздался голос командовавшего вторжением офицера. У генерала Беррикейда был неразборчивый голос, выдававший обширный живот и массивные щеки. Однако глупцом он не был.

— Лорд-инквизитор, — произнес он, голос прерывали помехи.

— Генерал, немедленно выводите из города все войска, — последовала пауза, и я мог представить, как Беррикейд таращится на вокс-приемник в стратегиуме висящего на орбите линкора.

— Господин, — осторожно начал он. — Если мне будет позволено осведомиться… — он так и не закончил, поскольку в этот миг Фокрон ответил на невысказанный вопрос. Плазменные реакторы города, хранилища прометия и химические заводы одновременно взорвались.

По всему городу в небо взметнулись пылающие облака, их вершины расширялись и сплющивались, встречаясь наверху с воздушными потоками. Ударные волны разнесли здания на бритвенно-острые обломки и облака пыли. Мгновением позже по улицам прокатились концентрические волны огня и горящего топлива. До меня звук и ударная волна докатились секундой позже и с ревом опрокинули наземь. Наверное, я ударился о пол, но так этого и не почувствовал. Взрывная волна уже отправила меня во мрак.

Позже, находясь на лечении, я узнал, что погибли десятки тысяч имперских солдат, еще сотни тысяч отступников и миллионы гражданских сгорели дотла или были раздавлены обломками. Мятеж пал, но Империум получил тяжкую рану, и уцелели лишь почерневшие руины. Однако Ониксовый Дворец устоял. Его плазменные реакторы не были перегружены, и это спасло мою жизнь. Когда мне об этом рассказали, первой мыслью было, что Фокрон хотел оставить в живых свидетеля того, как он вырвал из плоти Империума еще один окровавленный кусок. А затем я снова вспомнил о темной пасти болт-пистолета Фокрона и смерти, которую он придержал. Нет — подумалось мне — ему не нужен был хоть какой-то очевидец его победы, он выбрал для этого именно меня. И по сей день я не знаю почему.

Год назад

Корабль приблизился. Через полированный хрусталь иллюминатора мне было видно, как из его поврежденных двигателей в вакуум сочится светящийся пар. Это был небольшой корабль, чьего размера едва хватало для переходов в варпе, типичный катер из тех, которыми пользовались обитавшие на окраинах Империума торговцы и контрабандисты. По сравнению с ним тот, на котором находился я, был более массивным, будучи покрыт броней и орудийными бастионами. Хищный левиафан приближался к мелкой рыбешке. «Несокрушимая мощь» была линейным крейсером типа «Армагеддон», обладавшим достаточной огневой мощью, чтобы разносить другие боевые корабли на пылающие обломки. Против безымянного клипера потребовалась всего крупица этой силы. Единственный точный лэнс-выстрел сжег плазменные двигатели суденышка, оставив его дрейфовать лишенным энергии.

С пощелкивающим урчанием аугметики я отвернулся от окна. Мой взгляд из-под капюшона алой рясы сфокусировался на адмирале Велькаррине. Он был худым, словно щепка, на спину украшенной золотыми галунами формы ниспадали свисавшие с обтянутого серой кожей черепа перепутанные жгуты командирской аугметики.

— Запускайте абордажную команду, адмирал, — сказал я. Велькаррин поджал бесцветные губы, однако кивнул.

— Как пожелаете, господин, — он развернулся, чтобы отдать приказ ожидавшему офицеру.

— И, адмирал… — он повернулся обратно. — Пусть будут максимально осторожны.

— Да, господин, — Велькаррин коротко поклонился. Я был уверен, что его возмущает то, что я командую его флотом и экипажем. Его, должно быть, раздражала охота за пиратами и контрабандистами в то время, как среди звездных систем бушевала война. Какую-то часть меня немного веселило зрелище того, как гордость борется в нем со страхом перед Инквизицией. Другую — совершенно не волновало, что он чувствует.

— По возвращении я лично встречу абордажную команду, — Велькаррин отвесил еще один отрывистый поклон и пошел прочь, шипя подчиненным распоряжения.

Я повернулся и стал смотреть, как наша добыча приближается, глаза стрекотали, подстраивая фокусировку. После Геспасии меня воссоздали. Лица и глаз больше не было, на их место пришла аугметика с синими линзами и маска из искореженной шрамовой ткани, натянутая на собранный из керамики череп. Левая нога и часть торса были столь изуродованы, что их пришлось заменить. Керамитовая броня, пересаженные органы и латунная механическая нога означали, что я еще живу и хожу, пусть сгорбившись и спотыкаясь из-за шестеренок и поршней. После катастрофы при нападении на Геспасию я воспринимал свои раны как наказание за недостаток прозорливости, навеки написанную на моем теле цену невежества.

Получив этот урок, я многое сделал, чтобы разобраться в своей неудаче. Война против мятежных миров многократно разрослась, втягивая в себя армии и ресурсы множества звездных систем. Империум вел уже не сдерживающую войну, а крестовый поход возмездия. По моей воле и властью Адептус Терра он получил название Эфизианской Травли. Я десятилетиями наблюдал, как наши силы сражаются, а все больше миров охватывает мятеж, и они поддаются влиянию Темных Богов. Мы проигрывали эту войну, поскольку бились с противником, для которого ложь была одновременно и оружием, и защитой. Десятки лет с момента сожжения Геспасии я работал над тем, чтобы понять врага.

Я развернул бурную деятельность, собирая информацию об Альфа-Легионе. Я просмотрел все: от закрытых докладов инквизитора Гирро до понятных лишь наполовину записей времен рассвета Империума. Я узнал своего врага. Узнал их природу, излюбленные способы ведения войны и уязвимые места. Порой мне приходило в голову, что я знаю их лучше, чем себя самого.

Их символом была гидра, многоголовая тварь из легенд, рожденных в первые дни человечества. Она была одновременно знаком их воинского братства и декларацией методов. Сражаться с Альфа-Легионом значит противостоять извивающемуся в твоих руках многоглавому чудовищу. Как только ты решишь, что прижал какую-то его часть, удар нанесет другая, незамеченная. Отсечешь голову, и на ее месте вырастут две.

Они распространяют ложь и секреты о себе, надеясь запутать и сбить с толку врагов. Их специализация — уловки, шпионаж, засады и неконтролируемая путаница партизанской войны. Они пользовались всем этим с помощью сети совращенных последователей, лазутчиков, шпионов и, иногда, собственного боевого искусства. Они были окутаны порчей Хаоса, погрузившись в злобу и предательство с тех пор, как их примарх и Легион изменили человечеству десять тысячелетий тому назад.

Враг, с которым я столкнулся сейчас, был одиночным отпрыском этого племени еретиков, но от этого не менее опасным. Имя Фокрона выползало, словно змея, на протяжении всей Эфизианской Травли. Мне было известно, что еще до того, как мы узнали его имя, он посеял семена мятежной идеологии на дюжине миров и взял под контроль культы ведьм и секты еретиков. И теперь он двигался от одной зоны боевых действий к другой, втягивая планеты в мятеж, совращая наши силы и карая Империум за каждую победу.

Эфизианская Бойня и сожжение Геспасии были лишь двумя из скрытных и опустошительных нападений, которые он проводил на Империум. Кружась в танце разрушения, он оставался вне досягаемости — скрытый в тени противник, сошедшийся со мной в поединке на десятках миров.

По ту сторону отражающего свет бронестекла к поврежденному кораблю, оставляя за собой след оранжевого пламени, устремился челнок. Вместо того, чтобы идти по следу Фокрона, я решил бить туда, где он был наиболее уязвим — по мобильности. У него не было боевого флота, он не захватывал планеты с помощью вторжения с орбиты или под угрозой бомбардировки. Он покорял их изнутри, незримо передвигаясь от одного к другому. Насколько я мог судить, под его командованием не было вообще ни одного боевого корабля. Из этого следовало, что для перемещения он пользовался катерами торговцев и контрабандистов, которые могли незамеченными пересечь неспокойную пограничную зону субсектора. Раздробленный экспедиционный корпус имперских кораблей без какого-либо результата выследил и взял на абордаж уже девятнадцать судов. Тот, на который смотрел я, должен был стать двадцатым.

Спустя два часа я стоял среди вони прометия и малоорганизованного хаоса одного из основных посадочных ангаров «Несокрушимой мощи». Похожее на собор помещение заливал яркий свет, отражавшийся от корпусов лихтеров, челноков и посадочных кораблей. По ним перемещались фигуры, трудившиеся над извлеченными из-под сервисных панелей механическими внутренностями.

Я стоял в сопровождении Велькаррина и караула из двадцати бойцов внутренней безопасности. Их бронескафандры цвета бронзы отражали яркое освещение. Адмирал стоял на расстоянии нескольких шагов, совещаясь с двумя офицерами-помощниками. Посланная команда сообщила, что корабль оказался всего лишь судном контрабандистов с экипажем из дезертиров и чужеземцев. Они обнаружили груз запрещенной руды, направлявшийся в какое-то пиратское прибежище на Окраинах Ореола. Сопровождавший команду лексмеханик опустошил банки данных корабля для дальнейшего анализа. Как и в девятнадцати предыдущих случаях, не было никакой связи с Фокроном и его тайной организацией. И все же мне хотелось встретиться с абордажной командой после их возвращения, чтобы проверить их записи на предмет деталей, о которых они могли не упомянуть. А после этого корабль контрабандистов должны были превратить в оплавленный шлак.

В док скользнул бронированный челнок, от его пассивного антигравитационного поля воздух наполнился ионизированным запахом. Челнок опустился на палубу с шипением гидравлики и потрескиванием холодного как лед металла. Он представлял собой грубый серый бронированный блок размером с тяжелый наземный тягач, его поверхность была шероховатой и покрытой вмятинами от полетов в атмосфере. Бронестекло кабины прикрывали противовзрывные щиты. Когда палубная команда двинулась присоединять линии питания и кабели передачи данных, я услышал отголоски их переговоров с пилотами. Аппарель в нижней передней части фюзеляжа откинулась, открыв темное внутреннее пространство. Велькаррин и бойцы повернулись в ту сторону, ожидая появления из мрака абордажной команды.

Что-то было не так. Я потянулся к поясу за плазменным пистолетом, моя рука сомкнулась на потертом металле рукоятки, и в этот же миг посадочный ангар погрузился во тьму. Нас окружила абсолютная чернота. Какое-то мгновение было тихо, а затем раздались взволнованные голоса. Пистолет был у меня в руке, зарядные катушки светились, пока он с пронзительным визгом накапливал энергию. В стороне челнока внезапно вспыхнули два зеленых глаза. Раздалось механическое рычание ожившего цепного оружия, а затем началась стрельба. Охранявшие нас бойцы внутренней безопасности открыли огонь, дула дробовиков вспыхивали, паля в темноту. Звук напоминал неровный и раскатистый рев. В рваном свете выстрела я увидел моего врага, стоявшего на аппарели. Его темный доспех испещрял чешуйчатый узор. В одной руке у него был зубчатый топор, а в другой — болт-пистолет. Мгновение он стоял неподвижно, глядя на нас светящимися зелеными глазами, от брони с грохотом срикошетил выстрел. Позади него виднелась фигура в серебряной маске и плаще с меховым воротником. На краткий миг мне показалось, что пустые глаза на серебряном лице смотрят точно в мои.

Безопасники сомкнули ряды вокруг Велькаррина и меня, образовав плотный круг бронзовой брони. Я прицелился и выстрелил, но Фокрон уже исчез, он двигался во вспышках выстрелов вихрем резни, видимым лишь на мгновения ока.

Он нанес первому из солдат удар сверху вниз. Я услышал визжание, с которым механизированные зубья встретились с металлом и плотью.

Он был на два шага ближе, у его ног лежал полукруг расчлененных тел. Я услышал неподалеку испуганное взвизгивание, узнав по звуку голос адмирала.

Болт-пистолет сверкнул и взревел, в маслянистой вспышке погибли трое безопасников. Он был в трех шагах. Я чувствовал запах внутренностей и мяса. Я услышал, как Велькаррин развернулся, побежал и рухнул на палубу, наступив на что-то мягкое и скользкое. В моей руке визжал плазменный пистолет.

Я вскинул оружие, на зарядных катушках плясали молнии. Фокрон стоял надо мной, занеся цепной топор, чешуйчатая броня блестела от крови. Он ударил топором наискось. Я нажал на спуск, и из ствола пистолета полыхнула плазма.

Я не попал, однако выстрел спас мне жизнь. Дернувшись вбок, чтобы уклониться, Фокрон промахнулся. Зубья цепного топора прошлись по руке, которой я держал оружие, ниже локтя, а обратный удар рассек пытавшегося подняться Велькаррина.

Зажегся свет, и я испытал шок. С изжеванного обрубка моей руки хлестала кровь. Я, шатаясь, сделал шаг, ноги подкосились, и я упал на пол под пощелкивающий стрекот шестеренок. Люди, крича, двигались. Я знал, что вокруг меня быстро собирается большое количество оружия.

Я огляделся, пытаясь сконцентрироваться в бледном тумане, который, казалось, застилал мой взор. В ярком свете блестела кровь. Аппарель челнока все еще была открыта. Позже мне сообщат, что с корабля контрабандистов не вернулся никто из экипажа и абордажной команды. Голоса в переговорах по воксу и сообщениях были превосходной подделкой. Не осталось ни следа Фокрона и человека в серебряной маске.

Месяц назад

На борту «Несокрушимой мощи» собрался военный совет командования Эфизианской Травли. По моему зову явились все: генералы, военные ученые, вице-адмиралы, магосы, палатины, епископы-милитанты, лорд-комиссары и капитаны Адептус Астартес. Стратегиум линейного крейсера представлял собой круглое помещение диаметром в двести шагов с рядами вырезанных из гранита сидений. Я ждал в центре под взглядами собирающихся важных персон, и наблюдал.

Они приходили небольшими группами, высматривая знакомые лица, решая, где они вправе сесть, кого надо избегать, а кого приветствовать. Зрелище напоминало миниатюрную модель работы шестеренок имперской политики и демонстрации силы. Вот спарсинский военачальник в блестящем боевом доспехе и белом меховом плаще, его сопровождает группа советников по тактике. А вот лорд псайканы, чье сморщенное белое лицо окружает капюшон из кабелей, он сидит возле облаченной в карминовое одеяние женщины с тонкими конечностями, на медной полумаске которой вычеканен череп-шестерня Адептус Механикус.

Над собирающейся толпой двигались сервочерепа, сканируя, записывая, вынюхивая угрозы и с хриплыми вздохами распространяя запах благовоний.

В толпе я увидел нескольких подобных мне: инквизиторов или же их представителей, которые перемещались среди остальных, словно надменные повелители, или же неподвижно и тихо оставались стоять в стороне. Я не приглашал никого из них, но они все равно пришли, им хватило одной лишь моей репутации. Некоторые даже обращались ко мне «лорд-инквизитор». Звания в Инквизиции — сложная вещь. В незримой руке Империума, повинующейся лишь воле Императора, нет формальной структуры. «Лорд» — это знак уважения и признания, этот титул равные дают тому, кто заслуживает его величием своих свершений. Моя война против Фокрона принесла мне известность и уважение, как пламя манит насекомых. По моему зову собирались величайшие мастера войны в этой области пространства, и я мог понять, почему некоторые из них называют меня лордом.

Я сел в кресло с высокой спинкой в центре зала. Под моей левой рукой покоился церемониальный молот, правая лежала на черном железе подлокотника, пальцы из полированного хрома мягко постукивали по темному металлу. Прошел год с тех пор, как я потерял правую руку, угодив в западню, в которой погиб адмирал Велькаррин, и чуть не расстался с жизнью я сам. Бионическая замена до сих пор мучила меня фантомными болями.

Этот год я не сидел без дела. После покушения на мою жизнь Фокрон буквально исчез. На корабле и клипере контрабандистов не обнаружилось никаких его следов. Это, вкупе со внезапно погасшим в момент нападения светом, могло означать только то, что его сеть предателей проникла гораздо глубже и выше в структуру наших войск, чем мне представлялось возможным. За работу принялись мои собственные доверенные аколиты и агенты, и теперь я собрал вместе лидеров Погони, чтобы поделиться тем, что обнаружил.

Некоторые знали, что должно было произойти, но большинство — нет. Я посмотрел, как солдаты в шлемах с черными забралами запирают двери помещения, и подождал, пока стихнет бормотание. После этого я встал.

— Необходимо многое обсудить, — произнес я, голос разнесся над рядами сидячих мест. Я заметил небольшое шевеление из-за отсутствия формального приветствия или же признания славы и должностей собравшихся здесь. От этой мысли я позволил себе улыбнуться. — Но прежде всего нужно решить один вопрос, — я слегка кивнул, как будто для усиления эффекта, и ожидавшие этого сигнала начали действовать все, как один.

Я готовился к этому, однако психическая ударная волна все равно заставила меня пошатнуться. Дюжина сидящих задергалась, когда телепатическая и телекинетическая силы сжали их, словно тиски. Я ощутил на коже маслянистое прикосновение статического разряда. Раздался звук, словно ветер прошуршал в высокой траве. В бившихся в конвульсиях мужчин и женщин вонзились иглы, и они один за другим затихли, когда седативные препараты подавили нервные импульсы. Последовало мгновение ошеломленного молчания.

— Не двигаться! — прокричал я, когда через толпу начали пробираться солдаты. Они окружили каждую из пораженных фигур. На шеях затянулись ошейники нулификаторов и путы из мононитей, и связанных поволокли по каменному полу, словно мешки с зерном. Шок оставшейся части толпы ощущался физически — они только что увидели, как дюжину их высокопоставленных товарищей, обладавших властью и наградами, свергли и утащили прочь. Можно было буквально почувствовать формировавшуюся в их разумах мысль: среди нас предатели. Бледный лорд псайканы кивнул мне, и я низко поклонился ему в знак благодарности. В помещении началось сердитое и испуганное перешептывание.

— Враг среди нас, — я поднял молот и обрушил адамантиевое навершие на гранитный пол. После того, как стихли отголоски удара, воцарилась тишина. — Он бродит меж нами, надев маску верности, — мой голос был мягок, однако разносился в неподвижном воздухе. — Противник использовал против нас нашу же силу, направлял нас в ловушки, топил в крови и сковывал нашу мощь ложью. Год назад на борту этого корабля враг был близок к тому, чтобы собственноручно оборвать мою жизнь. То, что это стало возможно, свидетельствует о его таланте и дерзости, — я сделал паузу, озирая смотрящие на меня лица, которые ожидали, что произойдет дальше. — Однако я выжил, и своей попыткой он открыл масштабы измены в наших рядах. — Я указал на дюжину пустых мест в ярусах. — Сегодня я отсек находившиеся среди нас головы гидры, — по аудитории пробежал шепоток, и я сделал паузу.

Трудно было выявить предателей, не вызвав у тех подозрений. Их поиск был тонкой работой, но еще более тонкой работой была подготовка к тому, чтобы убрать их всех в один миг. Двенадцать схваченных в зале были старшими, наиболее высокопоставленными агентами и марионетками Фокрона. Некоторые из них, несомненно, не знали, чему служат. Другие же, я уверен, стали предателями по собственной воле. В их числе были генералы, старший персонал Муниторума, астропат, исповедник и даже один дознаватель. В момент их захвата в войсках Травли начались параллельные операции по искоренению порчи в наших рядах. Большую часть агентов должны были убить, однако многих схватят и будут ломать, пока секреты не польются из них, словно кровь из вены.

— Враг ослепил нас и вел под руку, как детей. Но в то же время он вручил нам оружие, с помощью которого его можно уничтожить. Это оружие — знание, и мы получим его от гулявших среди нас предателей, — я встал и подобрал молот, поставив навершие к ногам и положив руки на рукоять. — И с помощью этого знания Травля выбьет почву из-под ног врага. Мы раним его и будем гнать, пока он не уползет в свое последнее убежище. И когда он, истекая кровью, станет обездвиженным, я отсеку гидре последнюю голову.

Двенадцать часов назад

Стать свидетелями нашей победы прибыла сотня боевых кораблей. Они окружили неровную звездную крепость, орудия полыхали, обрушивая на нее огонь. «Око Гидры» вращалось по орбите мертвого мира, словно оглушенный боксер, неспособный уклониться от ударов, которые расплющивают его лицо в кровавое месиво и осколки костей.

В конце концов, убежище Фокрона выдали слова изменника. Один из схваченных в стратегиуме «Несокрушимой мощи» знал другого агента в командовании флота. Тот, в свою очередь, тоже был арестован, и псайкер вырвал тайны из его разума. Эта информация добавилась к полученным от остальных фрагментам, и вместе они сложились в нить, которая вела к системе мертвых планет, где скрывалось «Око Гидры». То, что оно было текущим прибежищем Фокрона, было выявлено и подтверждено на основании многих источников. Узнав расположение базы Фокрона, я отдал приказ о немедленной атаке.

"Око Гидры" было действительно огромным, это была несимметричная звезда из сплавленных космических обломков, достигавшая в ширину пятнадцати километров. Ее корпус покрывали металлические лоскуты, с которых стекала светящаяся жидкость по мере того, как крупнокалиберные заряды и лэнс-выстрелы превращали защиту в раскаленный шлак. Вокруг несимметричной громады звездной крепости, словно мелкие рыбы возле глубоководного левиафана, собрались вражеские корабли. Большинство были пиратами, волчьими стаями маленьких машин с легким вооружением. Все они погибли за считанные минуты, осветив зубчатую громадину «Ока Гидры». Наши орудия умолкли, и к поврежденной звездной крепости устремилось облако десантных ботов и штурмовиков. Я не стал наблюдать за тем, как последний шанс Фокрона гибнет в огне. Это был конец моей войны, и я был готов лично нанести завершающий удар. Когда к звездной крепости устремилась первая волна штурмовых кораблей, я был там, облачив свое дряхлое тело в доспех, выкованный лучшими оружейниками Марса.

Зверь наиболее опасен, когда ранен и загнан в угол. Последователи Фокрона успешно напомнили нам это правило. Собранные на «Оке Гидры» силы были сборищем пиратского отребья и допущенных в ближний круг Фокрона отступников. Они без раздумий отдавали свои жизни, заботясь лишь о том, чтобы заставить нас многократно заплатить за каждого убитого. В каждом их действии я видел отвратительную гениальность Фокрона. Некоторые прятались среди труб под потолком или в боковых проходах, дожидались, пока наши бойцы не пройдут мимо, а затем нападали сзади. Другие тихо утаскивали гвардейцев во мрак, душили их и забирали форму с экипировкой. Одевшись как свои, отступники присоединялись к нашим силам, выжидая наиболее благоприятного момента, чтобы обратить оружие на окружающих. Само устройство крепости говорило об извращенном предвидении. Его запутывали тупики и потайные ходы. Коридоры и перекрестки, казалось, разделяют нас и направляют в нужную сторону, дробя и разобщая наши силы. У нас было достаточно людей, чтобы подавить любой проход. Мы, несомненно, должны были победить, однако за каждый дюйм платили кровью. Эти шаги по крови и привели меня сюда, в этот зал, к этой последней схватке.

Да, каждый шаг стоил крови. Каждый шаг на протяжении ста лет от строевого плаца Эфизии, через сожжение Геспасии и до этого места, где я в последний раз встречусь со своим врагом. Я в одиночестве, остальные имперские силы потерялись позади в кровавом клубке «Ока Гидры». Так что я встречусь с врагом один, но, возможно, так оно и должно быть.

Фокрон приходит в движение и делает выпад, столь стремительный и внезапный, что у меня нет шансов уклониться. Я вскидываю кулак, ощущая как доспех подстраивается под движения дряхлых мышц. Мой кулак встречает его удар со вспышкой света. Какую-то секунду его сила борется с моей, поля нашего оружия скрежещут друг о друга. Я вглядываюсь в его лицо, оно столь близко, что я могу различить узор из мелких и совсем крошечных чешуек на лицевом щитке. Патовая ситуация длится всего мгновение. За долю секунды до того, как он двигается, я стреляю из штурмболтера. Выстрел в упор попадает ему в грудь и опрокидывает на пол со звуком трескающегося керамита. Пока он пытается подняться, я поливаю его поверженное тело разрывными зарядами.

Делаю шаг ближе, и это ошибка. Раньше, чем я успеваю моргнуть, он оказывается на ногах и, вертясь, проносится мимо меня. Кончик меча скользит по моему левому локтю. Окутывающее кулак силовое поле исчезает, линии подачи питания рассечены с хирургической точностью. Я поворачиваюсь вслед за ним. Меч снова мелькает, с быстротой змеи нанося удар понизу. Острие вонзается мне под левое колено. На мгновение ногу пронзает боль, а затем она подкашивается. От удара разлетаются плитки. Враг исчез, сдвинувшись в слепое пятно позади меня. Я пытаюсь развернуться, системы наведения ищут цель. Он собирается убить меня, нанося за раз по одному удару. Несмотря на боль, я улыбаюсь. Альфа-Легион не просто убивает, они пускают кровь одиночными укусами, пока у тебя не останется никаких сомнений в их превосходстве. Но в этой гордыне их слабость.

Режущий удар рассекает локоть правой руки. Я даже не вижу, откуда он был нанесен. По алебастрово-белой броне бежит кровь, растекающаяся по разбитым плиткам. Правая рука бесполезно повисла, но, невзирая на боль, я продолжаю удерживать штурмболтер.

Он входит в поле зрения. В движениях легкомысленная медлительность. Он лишил меня силы, обездвижил и теперь, убивая, хочет заглянуть мне в глаза. Он останавливается на расстоянии двух шагов и смотрит зелеными глазами сверху вниз. Острие клинка поднимается на уровень глаза. Он переносит центр тяжести, готовясь вогнать меч мне в глазницу. Это смертельный удар и тот шанс, которого я ждал.

Я вскидываю левую руку ударом, который приходится ему под правое колено. У кулака больше нет силового поля, но это все равно бронированная перчатка, движимая искусственными мышцами. Удар попадает в цель, раздается сухой хруст расколотой брони и кости.

Фокрон падает, сжимающая оружие рука отклоняется в сторону. Я поднимаюсь на ноги, из последних сил сжимая штурмболтер. Нужно совсем немного. Мне надо всего лишь нажать на спуск. Выпущенные в упор разрывные заряды рвут его руку в клочья. Прежде, чем он успевает среагировать, я двигаюсь и высаживаю остаток магазина штурмболтера ему в левую руку.

Он барахтается в луже крови и кусков доспеха. Ставлю колено ему на грудь и хватаюсь левой рукой за рога на шлеме. Замки визжат и трещат, пока я сдираю шлем с головы. На какую-то секунду я ожидаю увидеть лицо чудовища, монстра, который меня породил и вынудил стать тем, кто я есть. Но под шлемом лишенное шрамов лицо космического десантника с резкими чертами, с него на меня смотрят темные глаза. Под левым глазом у него небольшая татуировка в виде орла, чернила выцвели до тускло-зеленого цвета.

Я поднимаю руку и снимаю шлем. В воздухе пахнет стрельбой и кровью.

— Фокрон, — говорю я. — За твою ересь и преступления против Империума человечества я приговариваю тебя к смерти.

Он улыбается.

— Да, ты победил. Сегодня Фокрон умрет.

На краю зрения происходит движение.

Я поднимаю глаза. Из углов комнаты за мной наблюдают фигуры. Они одеты в синие доспехи, часть из которых чиста и ничем не украшена, на некоторых вычеканены знаки змеи, а другие увешаны символами ложных богов. Они следят за мной светящимися зелеными глазами. Среди них человек обычного роста, завернувшийся в плащ с меховым воротником, его лицо скрыто за серебристой маской. В моей памяти мелькают образы человека в маске, стоявшего на фоне горящей Геспасии и появившегося во вспышках выстрелов на борту «Несокрушимой Мощи».

Человек делает шаг вперед. Его аугметическая правая рука сжимает иглометный пистолет с тонким стволом. Пока он идет ко мне, раздается пощелкивающее урчание шестеренок и пневматики. Фигура поднимает левую руку и снимает серебряную маску. Я смотрю на него. У него мое лицо.

Игольчатый дротик попадает инквизитору в левый глаз. Яд убивает его прежде, чем он успевает вздохнуть. Он медленно оседает, громада доспеха с грохотом бьется о плитки пола.

Мы двигаемся быстро. У нас всего несколько секунд, чтобы выполнить задачу, и мы не можем допустить ошибки. С тела инквизитора по частям снимают броню, фиксируя обнаруженные ранения. Пока мертвеца освобождают от доспеха, я снимаю собственную одежду и снаряжение. Раздеваюсь, пока здесь не оказываются двое почти одинаковых людей — один мертв и истекает кровью на полу, а другой стоит, пока его единокровные братья завершают свой труд. Моя аугметика и каждая деталь заново перелепленной плоти соответствуют человеку, который лежит на полу мертвым. Годы искусного изменения и подгонки плоти означают, что мой голос — это его голос, каждая моя привычка, каждое движение — все это его. Остались только раны, которые были аккуратно нанесены так, чтобы причинить боль, но не убить. Я не кричу, пока братья по Легиону режут меня, хотя это не менее больно, чем было для него — мертвеца, чье лицо я ношу. Раны — последний штрих. Моя кожа скрывается под скользкой от крови терминаторской броней, и между мной и мертвым инквизитором исчезают все различия. Мы едины, он и я.

Они забирают тело инквизитора. Оно сгорит в плазменной топке, чтобы стереть последние следы победы. Ибо это победа. Они уносят искалеченного брата, последним игравшего роль Фокрона. На его место приносят труп, его синяя броня изжевана зарядами болтера и смята ударами силового кулака. Лицо скрыто за рогатым шлемом, с плеч ниспадает мерцающий плащ. Это тело — окончательное доказательство, необходимое Империуму, чтобы поверить, что сегодня они одержали победу: мертвый Фокрон, сраженный своей немезидой. Сраженный мной. Империум будет считать этот день своим триумфом, но это ложь.

Фокрона никогда не было, его имя и история существовали лишь в представлении Империума и мании человека, чье место я занимаю. Фокрон существовал лишь для того, чтобы устроить эту финальную встречу. Его изображали многие из Легиона, играя эту роль, чтобы создать легенду, являвшуюся обманом. Я выйду из этой комнаты с победой, и моя слава умножится, а влияние и власть распространятся еще дальше. Десятилетия провокаций и подготовки вели к этому мигу перевоплощения, когда мы вручим Империуму победу и превратим ее в ложь. Это наша истина, средоточие нашей души, суть нашего ремесла. Мы — воины, не связанные узами правды, допущений и догм. Мы — отражение в вечном зеркале войны, непрерывно меняющееся, непостоянное и непобедимое. Мы служим лжи и властвуем над нею. Мы ее рабы, а она — наше оружие, способное победить любого врага, сокрушить любую крепость и принести одному воину победу над десятью тысячами. Я — тот, кто противостоит многим.

Я — Альфа-Легион, и мы едины.

Дэвид Эннендейл

ГИМН РАЗЛОЖЕНИЯ

Он мрачно размышлял о славе и не мог ничего с этим поделать. Заняв свое место в возвышавшейся над сценой личной ложе губернатора, Корвус Парфамен оказался окружен славой, которая принадлежала не ему. Роскошное убранство ложи, буйство алой кожи и бархата, вышитых золотыми и платиновыми нитями, было данью — избыточной данью — славе губернатора Эльпидия. Но Корвуса волновала не роскошь. Ложа воплощала собой мягкую, неистинную славу: сопровождавшую титул известность, а не свершения человека. Еще была сцена, к которой устремлялись все прожектора освещения. Она представляла собой покатый монолит, вырезанный из цельной глыбы обсидиана. На этом алтаре могли бы приносить жертвы богам, однако вместо этого он пресмыкался под ногами артистов. Он воплощал величие камня, и сегодня чествовал брата Корвуса. И это тоже не волновало того. Он не понимал, чем занимается Гургес, но по крайней мере признавал, что его брат-близнец заработал свои лавры. По мнению Корвуса, искусство тоже было своего рода свершением.

Его раздражали стены. Лишенные окон и вздымающиеся на двести метров к далекому своду потолка, они были драпированы громадными гобеленами. Это были сотканные вручную символы имперских побед. Кильдар. Степи Плануса. Ичар IV. Еще и еще. Над Корвусом возвышались воины из древних и новых легенд. Они должны были вдохновлять, привлекать глаз, пока дух воспарял от величия почестей, которые воздавала музыка. В этом колоссальном пространстве творения искусства — камень, изображения и звук — должны были сплетаться воедино во славу Императора и его легионов. Но затем поклонение сменило направленность. Ныне колоссы с гобеленов, замершие в миг триумфальной битвы, тоже склонялись перед славой Гургеса, и это было неправильно. Именно поэтому Корвус так сильно вдавливал пальцы в кожу подлокотников, что даже царапал ее.

Жена губернатора, леди Ахала, повернулась к нему, и ее многочисленные ожерелья зазвенели.

— Приятно вас видеть, полковник, — сказал она. — Вы, должно быть, очень гордитесь.

Горжусь чем? — хотел он спросить. Вкладом родного мира в крестовые походы Империума? Смешно. Как была смешна и сама Лигета. Ни на одном из сотен гобеленов в концертном зале Имперского дворца культуры не было лигетского героя. Располагаясь глубоко в Сегментуме Пацифик, вдали от основных зон боевых действий, Лигета была затронута войной лишь в отношении сбора обычной десятины граждан, передаваемой в Имперскую Гвардию. Многие из ее сыновей сражались и гибли в далеких землях, но сколько отличилось так, чтобы их помнили и чествовали? Ни одного.

Чем гордиться? Собственными военными заслугами? Командованием полком обороны Лигеты? Это всего лишь делало его частью лигетского фарса. Офицеры, назначенные на свои родные миры, обладали репутацией, особенно если эти миры были изнеженным и пришедшим в упадок захолустьем. Самое ужасное было в том, что он даже не мог задаваться вопросом, что сделал не так. Он знал ответ. Ничего. Он все делал правильно. Заводил нужных друзей, служил под началом правильных офицеров, кланялся и расшаркивался в нужное время и в нужном месте. Он исполнял свой долг на поле боя. Никто не смог бы утверждать обратного. Но не было никаких отчаянных атак или оборон до последнего человека. Лигетские полки вызывали для поддержки линий снабжения, формирования гарнизонов на занятой территории и подавления символического сопротивления не до конца смирившихся побежденных. Их не звали в случае крайней необходимости.

Эта несправедливость заставляла его кипеть. Он знал себе цену, как и своим товарищам. Когда было нужно, они сражались и умирали наравне с лучшими. Не всякая зачистка оказывалась будничной рутиной. Не все территории было легко умиротворить. Лигетцы умели сражаться и могли многократно это доказать.

Вот только на это никто не обращал внимания. Никто даже не подумал взглянуть, ведь все знали о репутации Лигеты. Планета дилетантов и артистов. Планета пения.

Этим гордиться?

И да, Ахала имела в виду именно это. Гордиться музыкой, пением. Гордиться Гургесом. Гражданское население Лигеты радовалось репутации мира. Они не видели в этом ничего унизительного или постыдного. Ими двигала та же логика, что и начальством Корвуса, которое полагало, что вознаграждает за верность, отправляя домой. Кто бы отказался от приятной командной должности вдали от мерзости зараженного Хаосом мира-улья? Кому бы не хотелось оказаться рядом с Гургесом Парфаменом — творцом не просто песни, а Песни?

Да, подумалось Корвусу, Гургес хорошо здесь поработал. Прошло уже больше десяти лет. Песнь была гимном славе Императора. Едва ли это можно было счесть чем-то необычным. Однако «Да царствует Император» была редкостью. Результатом особой алхимии, сплавившей воедино формальное величие с популистской привлекательностью. Мелодия была достаточно властной, чтобы звучать из боевого горна титана, достаточно простой, чтоб ее мог насвистывать самый последний пехотинец, и достаточно привязчивой, чтобы никогда не забыться, будучи услышанной всего один раз. Она поддерживала боевой дух на тысячах осажденных миров и воспламеняла мужество миллионов солдат, прорывающихся к спасению. У Корвуса было полное право гордиться достижениями брата. Это было гениальное произведение.

Ну, так говорили. Ему пришлось довольствоваться словами других. Корвус страдал амузией[2]. Он был настолько же невосприимчив к музыке, насколько Гургес был к ней чувствителен. Творение брата-близнеца оставило его холодным. Для него было больше мелодичности в визге зеленокожего, придавленного ногами дредноута.

Леди же Ахале Корвус ответил: «Не мог бы гордиться сильнее».

— Вы знаете, что он сегодня нам преподнесет? — спросил Эльпидий, пристраивая мягкую громаду своего тела поудобнее.

— Нет.

— В самом деле? — в голосе Ахалы слышалось удивление. — Но вы же с ним близнецы.

— Мы не видели друг друга большую часть года.

Эльпидий нахмурился.

— Я не знал, что вы отлучались.

Корвус подавил вызванную обидой дрожь.

— Это Гургеса не было на планете, — сказал он. Брат искал среди звезд вдохновение или какую-то еще изнеженную чушь. Корвус не знал и знать не желал.

Со сводов зала свисали сотни светящихся сфер, составлявших вместе звездную карту Империума. И вот они погасли, приглушая шум десятков тысяч бесед. Аудиторию окутала тьма, лишь сцена оставалась освещена. Из-за кулис появился хор. Певцы были одеты в черную форму, отглаженную, словно офицерский парадный мундир. Они выходили сотнями, пока не заполнили всю заднюю часть сцены, встав лицом к аудитории. Сначала Корвус решил, что на них надеты серебряные шлемы, но затем они протянули руки и опустили лишенные черт и глаз маски, которые закрыли верхнюю половину лиц.

— Как они увидят его указания? — удивился Эльпидий.

Ахала возбужденно хихикнула.

— Это еще ничего, — прошептала она, доверительно положив ладонь на руку Корвуса. — Я слышала, что не было никаких репетиций. Даже хор не знает, что будет исполняться.

Корвус моргнул.

— Что?

— Разве это не интригует? — она повернулась обратно к сцене, счастливая и безмятежная перед приближением невозможного.

Свет продолжал гаснуть, пока не остался лишь узкий луч в середине ее передней части — жалкая мелочь в холодной ночи камня. Тишина была столь же плотной и тяжелой, как сама скала. Ее нарушил торжественно-медленный стук каблуков. Уверенной походкой, словно совершая обряд и восхищаясь собственным появлением, на свет вышел Гургес Парфамен, певец Императора и любимый сын Лигеты. На нем была такая же черная форма как и на музыкантах, но не было маски. Вместо нее…

— Что у него с лицом? — спросила Ахала.

Корвус подался вперед. У него внутри стремительно прибывало что-то холодное. Лицо брата-близнеца повторяло его собственное: те же строгие черты, узкий подбородок и серые глаза, даже одинаково подстриженные черные волосы. Но сейчас Корвус смотрел в кривое зеркало. На Гургесе была надета какая-то конструкция, блестевшая, словно золото, но даже с такого расстояния были различимы безжалостные углы и жесткость железа. Она опоясывала его голову, будто лавровый венок. К лицу тянулись игольчато-тонкие когти, которые пронзали веки и удерживали их открытыми. Гургес смотрел на аудиторию безумным и беспощадным взглядом, в котором в равной мере сочетались абсолютное знание и предельный фанатизм. Глаза были лишены свободы, как и у его хора. Но в то время как певцы не видели ничего, он видел слишком много и получал удовольствие от пытки. Губы растянулись в улыбке. Кожа Гургеса была слишком тонкой, сквозь нее проступал череп. Когда брат заговорил, Корвус услышал глухой звук ветра, дующего в ржавых трубах. В истершихся уголках реальности зашелестели насекомые.

— Собратья-лигетцы, — начал Гургес, — прежде чем мы начнем, было бы настоящим предательством с моей стороны не сказать кое-что о роли, которую играет в искусстве покровитель. Жизнь музыканта непроста. Мы не производим материальных продуктов, и поэтому многие считают нас ненужными, бесполезной роскошью, без которой Империум вполне может обойтись. Это обстоятельство делает еще более важными тех, кто ценит нас. Покровители — это те благословенные немногие, которые понимают, что на самом деле артист способен создать нечто положительное.

На мгновение Гургес сделал паузу. Возможно, он ждал аплодисментов, но аудиторию сдерживали знание и лед в его застывшем взгляде. Он спокойно продолжил.

— В течение моей жизни музыканта я имел честь работать с большим, чем должно было выпасть на мою долю, количеством щедрых, целеустремленных и тонко чувствующих покровителей. Благодаря им мою музыку вообще услышали, — он склонил голову, как будто им овладела скромность.

Корвус фыркнул бы от тщеславности этого жеста, однако он был слишком напряжен. Его пугали слова, которые могли выйти из открытого рта брата.

Гургес взглянул вверх, и в его глазах, казалось, появилось свечение цвета праха и пепла.

— Да, — произнес он, — щедрого покровителя надлежит чтить. Но еще более ценен, еще более заслуживает прославления и чествования тот покровитель, который вдохновляет. Тот, кто открывает двери к новым горизонтам созидания и проводит художника через них. Я стою перед вами в качестве слуги такого покровителя. Мне известно, что мое скромное посвящение Императору высоко ценится, однако теперь я вижу, насколько жалкой подделкой истины оно является. Сегодня увидите и вы. Я не могу поведать, что раскрыл мне мой покровитель. Но могу показать.

Заключительные слова композитора скользнули над залом, словно предсмертный хрип. Гургес повернулся к хору и поднял руки. Певцы остались неподвижны. Погас последний свет. На Корвуса обрушилась ужасная, запоздалая уверенность — он должен это прекратить.

А затем Гургес запел. Почти минуту Корвус ощущал облегчение. Изо рта брата не вырвался демон. Сердцебиение успокоилось. Он поддался на игру первоклассного артиста, только и всего. Для него песня не отличалась от прочих творений Гургеса. Очередная последовательность нот, каждая из которых была такой же бессмысленной, как и следующая. Но потом он понял, что ошибся. Он слышал не просто последовательность. Даже его тугой слух улавливал, что Гургес поет одновременно две ноты. Затем три. Четыре. Песня стала невозможной. Каким-то образом продолжая петь, Гургес вдохнул. Хотя Корвус не заметил в музыке изменения, вдох, казалось, означал окончание рефрена.

А также конец спокойствия, потому что теперь запел и хор. Они вступили все до единого, примкнув к голосу Гургеса. Песня превратилась в рев. Тьма начала отступать, когда по сцене разлилось сияние. Оно сочилось из певцов. Лилось в зал, словно радиоактивный туман. От его цвета Корвус передернулся. Это был бы своего рода зеленый, умей цвет кричать. Оно пульсировало, словно напряженная плоть.

Ухмылялось, как Хаос.

Корвус вскочил на ноги. Как и остальная часть аудитории. В мгновение безумной надежды он подумал о том, чтобы приказать собравшимся броситься на певцов и заставить тех умолкнуть. Однако люди вставали не в тревоге, как он. Они были едины с музыкой, их голоса присоединялись к ее великолепию, а души — к ее мощи. Рев превратился в звуковую волну. Сияние заполнило зал, и Корвус не желал видеть ничего из того, что ему открылось. Рядом с ним неподвижно стояли губернатор с женой, их лица были искажены экстазом. Они пели, словно песня принадлежала им от рождения, пели, словно желая обрушить небо. Головы были запрокинуты, челюсти раскрылись широко, как у змеи, гортань подергивалась и содрогалась, силясь издать нечеловеческие созвучия. Корвус схватил Эльпидия за плечо и попытался встряхнуть. Тело губернатора было жестким и прикованным к массе Лигеты. Корвус как будто боролся с колонной. Но человек не был холодным, как камень. Он весь горел. Глаза остекленели. Корвус пощупал его пульс. Ритм был бешеным, быстрым и неравномерным. Корвус отдернул руки. Они казались скользкими от болезни. Нечто, обитавшее в песне, скреблось в его сознании, словно ногти по пластеку, но не могло ни за что зацепиться.

Он расстегнул ремень плечевой кобуры, вытащил лазпистолет, перегнулся через перила и прицелился брату в голову. Без колебаний, ощущая одну лишь необходимость, Корвус нажал на спуск.

Гургес рухнул с сожженной верхней половиной черепа. Песне это было безразлично. Она продолжала реветь с неослабевающим ликованием. Корвус выстрелил еще шесть раз, и от каждого падал один из членов хора. Он остановился. Песня была не чарами и не механизмом. Это была чума, и убийство отдельных ее переносчиков было бесполезным, даже хуже того. Расходовалось драгоценное время, которое можно было потратить на действия, способные принести результат.

Он выбежал из ложи. Швейцары в вестибюле стали частью хора, и песня преследовала Корвуса, пока он грохотал по мраморным ступеням на мецианин[3], а затем на нижний этаж. Фойе, столь же громадное как концертный зал, вело в Великую галерею искусств. Сводчатое помещение тянулось на целый километр до самого выхода из дворца. С занимавших все пространство от пола до потолка мозаичных витражей на бронзовые изваяния героев взирали примархи. Бессчетные воители попирали ногами врагов Империума, втаптывая их разорванные агонизирующие тела в пьедесталы. Однако галерея более не была торжеством искусства и великолепия. Она превратилась в гортань, и за Корвусом завывала песня. Хотя мелодия и была ему чужда, он чувствовал силу музыки, которая, будучи нематериальной, толкала его с силой урагана. Под ногами струился свет, от которого горло наполнялось едкой желчью.

Он вырвался из огромных дверей на площадь. И, пошатнувшись, замер в ужасе.

Концерт транслировался.

Палестрина, столица Лигеты с тридцатимиллионным населением, кричала. Ее били судороги.

Вечернее сияние города были запятнано не-светом Хаоса. На площади, на улицах, в окнах изящных блистающих башен Палестрины — везде стояли люди, певшие о своей смерти. Дороги превратились в кошмарную мешанину пылающих обломков: одержимые искусством водители врезались друг в друга. Оставшиеся в живых жертвы столкновений пели вместо того, чтобы кричать напоследок. Повсюду к небу возносилось хоровое пение, а небо отвечало огнем и громом. На западе между башнями вспыхивал и грохотал горизонт и расцветали огненные сферы. Корвус осознал, что смотрит на космопорт и видит разрушения, вызванные тем, что все садящиеся и взлетающие корабли внезапно напрочь лишились управления.

Над головой раздался оглушительный рев, и появился низко летящий обезумевший грузовой транспорт с пылающими синевой двигателями. Он врезался в стену башни на расстоянии нескольких кварталов. Корабль взорвался, заполнив небо светом и звуком собственной гибели. Корвус бросился наземь, когда в стороны понеслась волна осколков размером с метеоры, при столкновении оставлявших воронки на улице, в камне и плоти. Башня рухнула с неторопливой величественностью, завалившись на соседние и начав торжество разрушения, напоминавшее падающие кости домино. Стремительно взметнулось удушливое облако пыли. Оно накрыло Корвуса, скрыв зрелище умирающего города, однако песнопение продолжалось.

Он закашлялся, давясь заполнившим горло и легкие песком, пошатнулся, но снова начал двигаться. Хотя видимость и снизилась до нескольких метров, а глаза слезились и болели, он чувствовал, что снова может отчетливо видеть. Скрыв от его взгляда гибель города, пыль как будто разрушила чары. Палестрина была потеряна, однако это не освобождало его от долга перед Императором — на это была способна лишь смерть. Пока он дышит, он должен сражаться за Лигету и спасти все, что в его силах.

Нужно было найти место, куда еще не добралась песня, и людей, не слушавших ее и незатронутых чумой. Там можно будет организовать оборону, возможно даже контрнаступление, пусть это и станет всего лишь очищением выжженной земли. Это будет славный поступок. Но в первую очередь — возможность перегруппироваться. Убежище. Он надеялся, что знает, куда идти.

Он выискивал дорогу вокруг серого чистилища площади, прижав ладонь ко рту и стараясь не выкашлять легкие. Чтобы добраться до дальнего края Дворца культуры у него ушел почти час. К этому времени большая часть пыли осела, к тому же его дополнительно прикрыла громада здания. Он снова мог дышать. Движения стали быстрыми и целеустремленными. Ему нужно было средство передвижения, но с возможностью маневрировать в запутанном хаосе улиц. В полукилометре от площади он нашел искомое. Человек сидел на работающем вхолостую мотоцикле. Песня застигла его перед самым отъездом. Корвус попытался столкнуть его, но тот был таким же неподвижным и прикованным к месту, как и губернатор. Корвус застрелил его. Сбрасывая труп с мотоцикла, он говорил себе, что человек уже был мертв. Если бы Корвус не проявил к нему милосердие, это случилось бы как-нибудь иначе. Распространяющийся пожар. Падающие обломки. А если бы не произошло никакой насильственной смерти, то…

Корвус уставился на поющих пешеходов и задумался над смыслом увиденного. Он был убежден, что ничто уже не могло освободить жертв после того, как песня получала над ними власть. Так что они будут стоять, ничего не делая, там же, где их накрыло. Не будут спать. Не будут есть. Не будут пить. Корвус увидел конечный результат, а с ним и первый спасительный проблеск. С окрепшим чувством долга он вскочил на мотоцикл и уехал.

К тому моменту, как город остался позади, шел первый час после рассвета. Покинув холмы Палестрины, Корвус поехал еще быстрее по иссушенным грязевым равнинам. Вода этой некогда плодородной земли ушла на утоление жажды города. На горизонте звезды заслоняла тень горы Горек. У ее основания виднелись крохотные огоньки. Они и были его целью и надеждой.

У базы земля вновь начинала подниматься вверх. Он приблизился к главным воротам и не услышал пения. Стена представляла собой железный заслон высотой в пятьдесят метров — покатый гофрированный заслон силы. Каждые десять метров по всей двухкилометровой протяженности стены были выбиты гигантские аквилы, еще более темные, чем чернота железа. Из-за стены слышалась работа двигателей, звуки стрельбы с полигонов и марширующих ботинок. Звуки дисциплины. Она ощущалась с самого момента прибытия. Если часовые и удивились, увидев его запыленным и изможденным на гражданском средстве передвижения вместо штабного автомобиля, то не подали виду. Они четко, как машины, отсалютовали и открыли перед ним ворота. Он вошел в форт Горек, обещавший спасение.

По эту сторону стены располагалось место без искусства и музыки. У Корвуса свалился груз с плеч, когда он увидел размеренный барабанный ритм военной мощи. Ее сила доходила до совершенства, но, во имя Трона, чуть также не была утрачена. Днем ранее поступил запрос от капитана базы Иеронима Тарранта. Принимая во внимание важность такого события планетарного масштаба, как новое сочинение Гургеса Парфамена, не позволит ли полковник сделать перерыв в тренировках, чтобы солдаты могли послушать вокс-трансляцию концерта? Корвус не просто с ходу отказал в запросе, он запретил все виды приема и передачи представления. Ему нужны солдаты, сообщил он Иерониму. Если бы ему были нужны дилетанты, он бы нашел целую кучу в ложах Дворца культуры. Направляясь на концерт, Корвус ломал голову относительно мотивов этого своего распоряжения. Ревность? Неужто он настолько мелочен? Теперь он знал, что это не так и он был прав. Задача баз вроде этой — поддерживать Гвардию в состоянии постоянной готовности, потому что война может начаться в любую секунду.

Как это случилось сейчас.

Он пересек строевой плац, направляясь к приземистой командной башне в задней части базы, примостившейся к базальтовой стене горы. Корвус едва успел слезть с мотоцикла, когда из башни появился трясущийся Иероним. Он был бледен и почти безумен, но не забыл отсалютовать. Дисциплина, подумал Корвус. Она уже их спасла. И приведет к победе.

— Сэр, — произнес Иероним. — Вы знаете, что происходит? Нас атакуют? Мы не можем ни с кем связаться.

— Да, мы на военном положении, — ответил Корвус, быстро шагая к двери. — Никто на базе не имел внешних контактов за последние десять часов?

Иероним покачал головой.

— Нет, сэр. Какая-то бессмыслица. Все, кто выходит с нами на связь, шлют что-то похожее на музыку.

— Вы слушали? — прервал его Корвус.

— Всего пару секунд. Когда мы обнаружили, что повсюду какая-то чушь, мы выключили звук. Никто не передает ничего связного. Даже «Коса правосудия».

Итак, лигетский флагман пал. Это не удивило Корвуса, однако он все равно обнаружил, что ощущает смятение. Но то обстоятельство, что база пережила передачи, кое о чем ему сказало. Зараза получала контроль не сразу. Он припомнил, что хор и аудитория не начали петь, пока Гургес не довел рефрен до конца. Похоже, содержащееся в песне послание должно было быть завершено, чтобы она смогла поглотить слушателя.

— Что вы предприняли? — спросил он Иеронима, пока они шли по лестнице в командный пункт.

— Разослали по всем частотам запросы о подтверждении приема сообщения. Я перевел базу в состояние повышенной готовности. А поскольку мы ни от кого ничего не услышали, я отправил сигнал бедствия.

— Хорошо, — произнес Корвус. Если только этот сигнал принесет пользу, подумалось ему. До того момента, как сообщение будет получено, и придет помощь, пройдут недели или месяцы. К этому времени битва за душу Лигеты будет уже либо выиграна, либо проиграна. Певцы умрут от голода, кто-то выживет, чтобы собрать уцелевшее, либо же не останется никого.

Когда Корвус и Иероним вошли в командный центр, офицер связи поднял глаза от ауспика.

— Полковник, — отсалютовал он. — В нашу систему только что вошел крупный боевой корабль.

— В самом деле?

Быстро. Невероятно быстро.

— Он нас приветствует, — сообщил старший вокс-оператор.

Корвус рванулся через комнату и сорвал с головы оператора наушники.

— До дальнейшего распоряжения все сообщения принимаются в текстовом виде, — приказал он. — Без исключений. Это ясно?

Оператор кивнул.

— Опознайте его, — продолжил Корвус. — Запросите идентификационные данные.

Солдат повиновался. Корвус подошел к пластековому окну и, ожидая, стал смотреть на базу. Пять тысяч человек. Позиция на возвышенности и легко обороняется. Средства у него есть. Нужно всего лишь понять, как сражаться.

— Полковник, получено сообщение.

Корвус повернулся к вокс-оператору. Голос того звучал как-то неправильно, словно у человека, внезапно осознавшего тщетность своего существования. Он таращился на устройство хранения данных. Лицо посерело.

— Зачитайте, — произнес Корвус, взяв себя в руки.

— «Приветствую, имперцы. Говорит «Терминус Эст».

* * *

Когда корабль вырвался в реальное пространство Лигетской системы, Тифус вошел в стратегиум.

— Множественные сигналы, повелитель, — сообщил дежурный по мостику.

Ну, разумеется. Вряд ли Империум оставил бы Лигету без защиты флота. Громада Тифуса двинулась к основному оккулусу. Они были уже достаточно близко, чтобы видеть рой имперских крейсеров и оборонительных спутников.

— И сколько из них на атакующем курсе? — поинтересовался Тифус. Он знал ответ, но хотел испытать удовлетворение, услышав его.

Офицер дважды взглянул на гололитический дисплей, словно сомневаясь в поступающих сообщениях.

— Ни одного, — сказал он через мгновение.

— А сколько целятся в нас?

Еще одна непродолжительная пауза.

— Никто.

Тифус загудел и зажужжал от удовольствия. Насекомые, паразитировавшие на нем и составлявшие его личность, затрепетали и завозились от волнения. От их движения броня пошла волнами. На мгновение он позволил себе насладиться впечатлением, великолепным и ужасающим парадоксом существования. Болезнь была неиссякаемым источником восхищения в своем союзе со смертью и жизнью без границ. Ему доставляло удовольствие распространять проповедь этого парадокса, урок гниения. Оккулус перед ним демонстрировал, сколь хорошо этот урок был усвоен.

— Приблизиться, — распорядился Тифус.

— Сейчас, повелитель, — офицер мостика был послушен, однако плохо учился. Он все еще продолжал мыслить рамками обычной боевой обстановки, игнорируя то обстоятельство, что отсутствие реакции имперского флота на появление флагмана Хаоса было более чем необычно. — Проводим захват целей, — сообщил он.

— Ни к чему, ни к чему, — проговорил Тифус. — Сами посмотрите. Все вы.

Офицеры подняли глаза, и Тифус получил аудиторию для организованного им представления. «Терминус Эст» приближался к светящемуся зелено-коричневому шару Лигеты, и вражеские корабли становились крупнее и отчетливее. Стало видно и постигшее их бедствие. Некоторые из них дрейфовали, став не более, чем железными гробницами. Двигатели других работали, но в движении не было порядка. Тифус знал, что корабли выполняют последние полученные от экипажей команды и что новых не последует.

— Поприветствуйте имперцев, — распорядился он. — Открыть все частоты.

Стратегиум купался в музыке болезни. По многочисленным каналам раздавался один и тот же шум — единый хаос миллионов и миллионов гортаней, певших хором. Мелодия была простым и непрерывным многонотным созвучием рока. Она стала аккомпанементом открывавшемуся перед «Терминус Эст» виду, и теперь движение флота превратилось в балет хаоса и разгрома. Тифус наблюдал, как два крейсера двигались, не меняя курс, пока не столкнулись. Один из них взорвался, огненная вспышка распустилась, словно ядовитый цветок. Другой нырнул в атмосферу Лигеты, неся с собой ужасный дар в виде собственного боезапаса и разрушенного реактора.

Тифус представил себе его приземление, и насекомые начали корчиться в предвкушении.

Еще он подумал о простоте урока, о его чистоте и о том, сколь опустошительным сделала его эта чистота. Пятнало ли чистоту то, что Гургеса Парфамена привела к нему в руки случайность, или же этот удачный улов был важной частью красоты произведения? Путешествующий в собственное удовольствие композитор попал в локальный варп-шторм и чуть не столкнулся с «Терминус Эст» — как могло это быть чем-то иным, нежели абсолютным совпадением? Триумфальный замысел так легко мог даже не придти в голову. А затем этот человек, чьи амбиции сделали его таким падким, стечение обстоятельств, давшее Тифусу идеальное вдохновение — все это было столь невероятно, что не могло быть просто удачей. Их связала воедино судьба.

В стратегиуме загудели мухи, когда Тифус оценил парадокс, и тот пришелся ему по вкусу. Хаос и судьба, единые и тождественные.

Возможно, Гургес думал так же. Он не сопротивлялся заражению новой чумой. Ей Тифус особенно гордился. Червь-паразит откладывал яйца в кровеносной системе и поражал мозг. Болезнь распространялась от сознания к сознанию через передачу идеи, а идею переносил звук, особый звук, представлявший собой заклинание, которое делало тоньше стены между реальностью и имматериумом и передавалось всем, обладавшим способностью слышать.

— Повелитель, нас приветствуют, — произнес помощник.

Тифус расхохотался от удовольствия, и нарывы на палубе затряслись, сопереживая ему.

— Поприветствуйте их, — приказал он.

* * *

Теперь у него был враг. Теперь можно было сражаться.

Корвус отринул отчаяние. Не думал о шансах. Был враг, и долг предписывал драться. Ничего более.

Корвус стоял на трибуне строевого плаца и, превратив с помощью динамиков свой голос в голос форта Горек, обращался к собравшимся тысячам людей. Он объяснил ситуацию, описал чуму и способы заражения. И установил правила. Одно из них было главным.

— Музыка, — прогремел он, — это болезнь. Она уничтожит нас, если найдет в нашей защите хоть малейшую щелку. Надлежит принять меры, чтобы у нас ее не было. Всякий, хотя бы насвистывающий, будет казнен на месте, — отдав этот приказ, он испытал огромное удовлетворение. Причины его не волновали.

* * *

С момента прибытия прошло меньше дня, и Тифус узрел апофеоз собственного искусства. Целая планета стала одним голосом. Гимн, чума, бывший чумой гимн стал итогом существования Лигеты. Ее население жило ради одной цели. Чистота возбуждала.

Возбуждала бы, не будь единственного изъяна. Этот форт. Тифус думал, что тот падет сам, но этого не произошло. Он все еще посылал отчаянные призывы о помощи всем тем имперцам, кто мог их услышать. И, хотя Тифус мог тешить себя мыслью, что один прыщик порядка подтверждает красоту порчи, он знал истину. В ближайшие несколько дней песня превратится в рваное диминуэндо[4] по мере того, как начнут умирать певцы. Если он не примет мер, то симфония окажется неполной, ее испортит единственная фальшивая нота.

Так что время было действовать.

* * *

Атака началась вечером второго дня. Корвус прохаживался по парапету, когда увидел, что небо темнеет. Раздался низкий непрекращающийся гром, и облака породили ужасающий дождь. Первыми были десантные капсулы, стремительно падавшие вниз непреклонной черной карой. Они приземлились на равнине в паре километров от базы. За ними в воздухе оставались полосы, черные вертикальные следы, которые не рассеивались. Вместо этого они стали шире, раздробились на части и начали вращаться. Корвус побежал на ближайшую сторожевую башню, выхватил у стрелка снайперскую винтовку и всмотрелся в телескопический прицел. Он смог отчетливее разглядеть движение в извивающихся облаках. Оно напоминало насекомых. Корвус услышал едва заметное жужжание — слабое, невозможное, то вплетавшееся, то выбивающееся из грохота десантных капсул и последовавших теперь за ними десантных кораблей.

С неба хлынула тьма. Это была чернота отсутствия и горя, гниения, отчаяния и неназываемого желания. Своим прикосновением она заразила воздух в зоне высадки, а затем поползла к базе. Это была другая болезнь, против которой у Корвуса не было никакой защиты. Хотя до форта не дотянулось ни одного черного щупальца, Корвус ощутил, что нечто пересекло стену. Вечерний свет изменился, став мрачным и неверным. Он почувствовал, как нечто жизненно важное становится слишком тонким, и начинает улыбаться что-то неправильное.

Вокруг него, призывая к оружию, раздался звук тревожных сирен форта Горек. Шум был колоссален, и Корвуса удивило и встревожило то обстоятельство, что он вообще слышит жужжание роев Хаоса. Он понял, насколько больным стал реальный мир и как тяжело придется за него сражаться.

Десантные капсулы открылись, ядовитые лепестки отодвигались, исторгая находившихся внутри чудовищ. Корвус никогда не ощущал себя уютно возле космических десантников, от их сверхчеловеческой мощи и совершенства его лигетский комплекс неполноценности увеличивался в геометрической прогрессии. Однако он бы отдал что угодно, чтобы рядом оказался один из них, когда увидел, как неподалеку собираются их кошмарные разновидности. Их броня давно перестала быть обычным керамитом. Это была тьма, что стала железом, и железо, что стало болезнью. Они строились в шеренги и замирали неподвижно, держа оружие наготове. Вот только неподвижность была неполной. Их очертания извивались.

Из десантных кораблей наружу валило все больше порченной пехоты. Наконец, небо выплюнуло левиафана, показавшимся Корвусу транспортом типа «Голиаф», но исковерканным настолько, что он напоминал ужасного кита. Корпус покрывали символы, резавшие Корвусу глаза своей непристойностью. Вокруг вилось нечто, напоминавшее усики или щупальца. Погрузочная рампа распахнулась, словно пасть, и изрыгнула на чернеющую землю Лигеты орды солдат и техники.

Перед Корвусом собирались чумные легионы, и он знал, что в схватке с ними нет никаких шансов.

Но он будет драться. До последнего человека. Пусть без шансов выжить, зато, как он понял с возбужденным весельем, с возможностью прославиться героическим последним боем.

Опустилась ночь, и силы «Терминус Эст» прибавили в мощи и численности. Размеры воинства уже намного превосходили необходимые для штурма форта Горек, независимо от наличия стен и господствующих высот. Но темные солдаты не нападали. Они стояли толпой под открытым небом, не предпринимая ничего с самого момента высадки. Тяжелая артиллерия с грохотом выкатилась из транспорта и остановилась, направив стволы в небо, угрожающая, но безмолвная. Гул от прибытия подкреплений прекратился. Землю накрыла вязкая тишина.

Корвус вернулся в командный центр. Из него он мог наблюдать с тем же успехом, а по эту сторону пластека было менее ощутимо жужжание под ухом.

— Чего они ждут? — пробормотал Иероним.

Безмолвие нарушил далекий рев двигателей. Корвус поднял электробинокль. На виду двигались три «Носорога». На них были установлены ряды прямоугольных конструкций. Металлические рога, отлитые в виде вопящих демонов. Динамики, понял Корвус.

«Погребальные вещатели».

Если «Носороги» начнут транслировать песню, форт Горек падет без единого выстрела.

Корвус ударил кулаком по тревожной кнопке. Над базой взвыли сирены.

— Не выключайте их, пока я не прикажу, — сказал он офицерам.

Все же недостаточно громко, подумал он и повернулся к главному воксу. Отшвырнув оператора в сторону, он щелкнул переключателями основной системы массового оповещения. Схватив микрофон, Корвус подбежал к висевшему над дверью командного центра динамику. Он вдавил в него микрофон. Резонанс вонзился в череп, ударил по ушам кувалдой, пытаясь стереть все мысли. Корвус задохнулся от боли и пошатнулся под тяжестью звука.

Люди вокруг него прикрывали уши и качались, словно пьяные. Корвус пересилил звуковой удар и встряхнул офицеров.

— Сейчас! — выкрикнул он. — Атакуем немедленно! Запускайте «Химеры» и выведите машины из строя!

Он бы продал душу за батарею орудий, чтобы уничтожить «Носороги» из-под прикрытия только что возведенного им шумового щита. Но сойдет и это. Он не думал, сколь малого добьется, уничтожив несколько динамиков. Он видел возможность сразиться с врагом.

Возможность прославиться.

Он возглавил следовавшие за «Химерами» отделения. Корвус видел на лицах людей боль от терзавшего их непрерывного резонанса и то, каких усилий им стоит сконцентрироваться на простейшей задаче приготовить оружие. Он надеялся, что они, как и сам он, понимают необходимость его действий, и видел героизм их борьбы за Императора. Гургес был глупцом, подумал Корвус. То, что он делал сейчас — вот что заслуживало песни.

Ворота открылись, и «Химеры» двинулись вперед. «Носороги» остановились на полпути между силами вторжения и стеной, это расстояние легко покрывалось «погребальными вещателями». Песня была неслышима. Возглавив атаку с высоко поднятыми лазпистолетом и цепным мечом, Корвус ощутил, как губы растягиваются в триумфальном оскале. Из-за стены вырвалась сама отвага Империума. Корвус кричал, тяжело шагая за ревущей и лязгающей «Химерой». По мере того как они удалялись от базы, визг резонанса стихал, но машины производили собственный грохот, и Корвус все еще не слышал ни звука песни.

Нечто заговорило, возвещая конец. Звук представлял собой колоссальный, глубокий и многоголосый гром. Это была артиллерия Хаоса, все пушки которой выстрелили одновременно, дав одиночный грандиозный залп. Нижний склон возвышения форта Горек взорвался, к небу взметнулись фонтаны земли. Состоящий из шума и воздуха великан поднял Корвуса и швырнул его. Мир перевернулся от края до края в урагане грязи, камней и пламени. Полковник рухнул наземь и начал извиваться, будто приколотое насекомое, пока расплющенные легкие пытались сделать вдох. Когда воздух поступил, ощущение было таким, словно в грудь впились когти и камни. Голова гудела, как колокол.

Зрение и слух прояснились, и Корвус увидел обломки «Химер» и разгром наступления. Машины приняли на себя основную тяжесть удара и превратились в разбитые дымящиеся обломки искореженного металла. По склону были разбросаны куски тел: все еще сжимающая лазган рука, оканчивающийся нижней челюстью торс, органы без тел и тела без органов. Люди поднимались и замирали, когда их настигал рефрен. Спустя минуту после обстрела Корвус остался единственным сохранившим свою волю. Он поднял оружие и, спотыкаясь, двинулся по склону к стене. На бегу ему казалось, что он слышит, как по рядам сил Хаоса ползет смех.

Ворота раскрылись ровно настолько, чтобы впустить его. Резонанс перечеркивал песню, но сам обвивался вокруг мозга, словно колючая проволока. Он потерял фуражку, а форма превратилась в лохмотья. Но все же он выпрямился, шагая обратно среди толпы ошеломленных солдат. На середине плаца ему преградил путь новобранец. Глаза человека слезились, а из носа шла кровь от многочасового разрушающего разум резонанса.

— Позвольте нам пойти, — взмолился он. — Позвольте сражаться. Мы продержимся, сколько сможем.

Корвус оттолкнул его.

— Ты с ума сошел? — завопил он, перекрикивая визг. — Знаешь, что с вами случится?

Пехотинец кивнул.

— Я был на стене. Я видел.

— Ну и?

— Когда они поют, то выглядят счастливыми. По крайней мере такая смерть — не бессмысленное мучение.

Корвус вскинул пистолет и выстрелил человеку в глаз. Он крутанулся, яростно глядя на свидетелей, чтобы убедиться, что те усвоили урок. А затем побрел в командный центр.

Ночь и день бесконечного электронного воя. Потом еще ночь наблюдения, нервы истерзаны до боли. Корвус заткнул уши тканью, но резонанс пробивал себе дорогу сквозь жалкую преграду. Челюсть дрожала, мышцы щек подергивались, и такие же изменения он видел во взвинченных, напряженных лицах людей. «Носороги» не приближались, прочие вражеские войска тоже не двигались. Форт Горек осаждала абсолютная неподвижность, но и ее было достаточно.

Третий день обороны стал адом из бессонницы и припадков клаустрофобии. Пятеро гвардейцев попытались дезертировать. По приказу Корвуса их сперва высекли, а затем расстреляли.

Солнце садилось, и Корвус видел приближение конца. Продержаться не удастся. Возведенный им щит был пыткой, и безумие разорвет базу на части. Оставалась лишь последняя блистательная атака, чтобы лишить врага триумфа, которого тот явно желал. Но как устроить наступление, если солдаты поддадутся гимну, даже не добравшись до врага. Корвус закрыл уши руками, пытаясь создать препятствие визгу, достаточно ослабить его, чтобы суметь думать. Тишина была бы величайшим даром, каким мог бы наделить его Император.

Но вместо нее тот даровал следующий по важности — вдохновение.

Медицинский центр располагался на нижнем этаже командного блока. Корвус разыскал врача и объяснил тому, что требовалось сделать. Человек побелел и отказался. Корвус приказал. Медик продолжал протестовать. Полковник приставил ему к голове лазпистолет, и это оказалось убедительно. Вполне.

Процесс занял всю ночь. По крайней мере большинство людей не сопротивлялись лишению слуха. Некоторые, казалось, испытывали облегчение, освободившись от визга резонанса. Большая часть подчинилась процедуре с вялыми лицами и мертвым взглядом. Люди превратились в существ, стойко переносивших отчаяние, которых удерживала вместе и наделяла жизнью привычка к дисциплине. Корвус наблюдал, как на каталке корчится очередной пациент, из ушей которого текла кровь. По крайней мере, подумалось ему, он возвращал солдатам гордость для финала войны.

Чтобы защитить весь гарнизон базы от гимна, не было времени, так что Корвус остановил свой выбор на лучших, наиболее опытных отделениях. Этого будет достаточно. Они были Имперской Гвардией и собирались дать войскам предателей кое-что, над чем те смогут поразмыслить.

Наступило утро. Хотя ночью приземлился еще один вражеский десантно-штурмовой корабль, в остальном диспозиция врага казалась неизменившейся. Корвус осматривал свое собравшееся войско загрубевшими от бессонницы и будто забитыми песком глазами. Солдаты выглядели, будто ходячие мертвецы, не заслуживавшие славы, которую предстояло добыть. Что ж, он все равно даст им славу, и они смогут его поблагодарить в свете Императора. Корвус бросил взгляд на остальных солдат. Он оставит их на произвол судьбы. Полковник пожал плечами. Они все равно обречены, а он по крайней мере поддерживал верность до самого конца. Можно было отправляться в могилу, зная, что он не дал им переметнуться на сторону Хаоса.

Исполнил свой долг.

Заслужил славу.

— Открыть ворота! — взревел Корвус, жалея, что не слышит мощь крика за визгом резонанса. Часовые тоже его не слышали, но жест был понятен, и врата форта Горек раскрылись в последний раз.

О последней атаке полковника Корвуса Парфамена были сложены песни. Но их не поют в гвардейских столовых, это не будоражащие боевые гимны. Они — издевательские непристойные вирши. С ядовитым юмором их скорее рычат, а не поют, в коридорах темных кораблей, кружащих по варпу, словно акулы. Немногие в Империуме слышат их в мгновения перед смертью, когда позиции захлестывают орды Хаоса. Им эти песни нравятся не больше, чем понравились бы Корвусу.

Атака стала разгромом. Люди бежали на лазерный огонь и заряды болтеров. Их разрывал на куски пушечный обстрел. Резали цепные мечи и размазывали бронированные кулаки. Но все же они спустились с по склону дальше, чем ожидал даже Корвус. Слаженный удар обрушился на переднюю линию сил Хаоса и нанес некоторый ущерб прежде, чем отряд был уничтожен. Действия солдат могли бы показаться славным героизмом в отчаянной ситуации, когда нечего терять. Но истину раскрывало то обстоятельство, что ни один человек не занял укрытия, все лишь бежали вперед, без разбора стреляя из своего оружия. Они неслись к смерти и радовались свободе.

Корвус остался последним. Из-за упоения битвой и восторга освобождения от визга ему потребовалось мгновение, чтобы заметить свое одиночество. Он все еще бежал вперед, к славе, но теперь удивлялся, почему в него, казалось, не стреляли. И почему отделение космодесантников Хаоса впереди расступилось, чтобы дать ему дорогу. Он споткнулся, а затем увидел того, кто его ждал.

Монстр возвышался громадой, облаченный в то, что некогда было терминаторским доспехом, а теперь стало жужжащим и гноящимся экзоскелетом. Из трубок над плечами и ран в извращенном керамите вылетали рои мух. Однорогий шлем превращал последние признаки человечности существа в абсолютный демонизм. Рука расслабленно держала гигантскую косу.

Корвус увидел, насколько сильной может быть сотворенная болезнью плоть. Но опустошив лазпистолет, а затем обнажив цепной меч, все равно бросился в атаку и нанес Вестнику Нургла удар. Тифус крутанул вокруг себя «Жнеца жизней». Движение было столь же быстрым, сколь небрежным и презрительным. Древко ударило Корвуса, раздробив бедро. Полковник рухнул в грязь, прикусив губу, чтобы не закричать. Над ним навис Тифус.

— Убей меня, — прошипел Корвус. — Но знай, что я бился до конца и одержал свою победу.

Тифус издал звук, напоминавший гул огромных ульев. Корвус понял, что слышит смех.

— Убить тебя? — переспросил Тифус. Его голос был низким и скользким, словно разлагающийся труп. — Я пришел не убивать тебя. Я пришел научить тебя моему гимну.

Несмотря на боль, Корвус сумел рассмеяться в ответ.

— Я никогда не стану его петь.

— В самом деле? Но ты уже сделал это. Ты веришь, что служишь свету и порядку, однако, как и в случае с твоим дохлым императором, все, что ты делаешь, разрушает надежду и толкает к хаосу. Посмотри, что ты сделал со своими людьми. Ты хорошо мне послужил, сынок. Вы оба — ты и твой брат.

Корвус боролся с откровением, но оно вспыхнуло в его сознании тошнотворным зеленым светом. Правда настигла и поразила его. Он увидел свои действия, их последствия и то, чьей славе он на самом деле служил. И по мере того, как картина обретала очертания, то же делал и звук. Он услышал гимн и его музыку. Там была мелодия, и он сам являлся ее частью. Тело сдалось, и предсмертный взор заполнила фигура торжествующего Тифуса. Челюсть Корвуса распахнулась. Горло исказилось в экстазе агонии, и он стал единым целым с последним хором Лигеты.

Аарон Дембски-Боуден

РЫЦАРЬ ТЕНЕЙ

Они говорят: грехи отца.

Может быть. А может быть и нет. Но мы всегда были разными. Мои братья и я, мы ни-когда не были по-настоящему близки с другими — Ангелами, Волками, Воронами…

Возможно, нашим отличием был грех нашего отца, и возможно это был его триумф. Мне никто не давал права критически рассматривать историю восьмого легиона.

Всё-таки эти слова останутся со мной. Грехи отца. Эти слова сформировали мою жизнь.

Грехи моего отца отзываются эхом сквозь вечность как ересь. Тем не менее, грехи отца моего отца почитаются как первые акты божественности. Я не спрашиваю себя справедливо ли это. Ничто не справедливо. Это слово — миф. Меня не беспокоит, что справедливо и что правильно, а что несправедливо и неправильно. Эти концепции не существуют вне черепов тех, кто тратит жизнь в размышлениях.

Я спрашиваю себя ночь за ночью, если я заслуживаю мести.

Я посвящаю каждый удар моего сердца разрушению всего, что я однажды воздвиг. Помни это, помни это всегда: мой болтер и меч помогли выковать Империум. Я и такие как я — у нас есть больше прав, чем у кого-либо, разрушить больную империю человечества, потому что наша кровь, наши кости и наш пот построили её.

Посмотрите сейчас на её блестящих чемпионов. Астартес, которые обыскивают тёмные места вашей галактики. Орды хрупких смертных, взятых в рабство в имперскую гвардию и прикованных к службе Трону Лжи. Нет ни одной души среди них, которая бы была рождена, когда мои братья и я строили эту империю.

Заслужил ли я месть? Позвольте мне рассказать вам кое-что о мести — маленьком отростке Империума. Мои братья и я поклялись нашему умирающему отцу, что мы искупим великие грехи прошлого. Мы пустим кровь недостойной империи, которую мы построили, и очистим звёзды от инфекции ложного Императора.

Это больше не месть — это искупление.

Моё право разрушать — больше чем твоё право жить.

Помни это, когда мы придём за тобой.

Он — мальчик, стоящий над умирающим человеком.

Мальчик более удивлён, чем испуган. Его друг, который ещё не забирал жизни, оттаскивал его прочь. Он не сдвинется. Пока. Он не отводит взгляда от глаз истекающего кровью человека.

Владелец магазина умер.

Мальчик побежал.

Он — ребёнок, вскрытый машинами.

Хотя он спит, его тело дёргается, предавая болезненные сны и агонию не спящих нервов, когда они регистрируют хирургическую боль. Два сердца, мясистых и сверкающих, бьются в его вскрытой груди. Второй новый орган, меньший, чем новое сердце, изменит рост его костей, позволяя его скелету поглощать неестественные вещества на протяжении всей его жизни.

Не дрожащие руки, некоторые человеческие, некоторые аугметические, работают над телом ребёнка, разрезают и зашивают, внедряют и соединяют ткани. Мальчик дёрнулся снова, его глаза открылись на мгновение.

Бог в белой маске поворачивает свою голову к мальчику.

— Спи.

Мальчик пробует сопротивляться, но дремота хватает его успокаивающими когтями. Он по-чувствовал, всего лишь на мгновение, как будто он тонет в чёрных морях его родного мира.

Спи, сказал бог.

Он повинуется, потому что химикалии в его крови заставляет его сделать это.

Третий орган располагается в его груди недалеко от нового сердца. Так же как осмодула преобразует его кости, что бы они росли на новых веществах, бископея создаёт поток гормонов, питающих его мускулы.

Хирурги зашивают медицинские разрезы мальчика.

Сейчас ребёнок больше не человек. Ночная работа позаботилась об этом. Только время по-кажет, насколько другим станет мальчик.

* * *

Он подросток, стоящий над другим мёртвым телом.

Его труп не такой, каким был первый. Этот труп такого же возраста, как и мальчик и в последние мгновения своей жизни боровшийся со всей своей силой и отчаянием чтобы не умереть.

Мальчик бросает своё оружие. Зазубренный нож падает на землю.

Учителя легиона подходят к нему. У них красные глаза, их тёмная броня — огромна. Черепа свисают с их нагрудников и наплечников на цепях из почерневшей бронзы.

Он вдыхает, что бы сказать, объяснить им, что это был всего лишь несчастный случай. Они заставили его замолчать.

— Отличная работа, — говорят они.

И они называют его братом.

Он подросток и винтовка тяжела для его рук.

Он наблюдает на протяжении долгого-долгого времени. Он знает, как замедлить своё сердце, как регулировать своё дыхание и биологические процессы своего тела, пока он не превратиться в статую.

Охотник. Добыча. Его разум холоден, его концентрация абсолютна. Молитва, спетая про себя, становится единственным способом смотреть на мир.

Хищник. Добыча. Охотник. Преследуемый. Больше ничего не имеет значения.

Он нажимает на спусковой крючок. На расстоянии в тысячу метров человек умирает.

— Цель устранена, — он говорит.

Он — молодой человек, спящий на хирургическом столе как и прежде.

В дремоте, порождённой химикалиями, текущими по его венам, ему ещё раз сниться его первое убийство. В не спящем мире иглы и медицинские зонды вставленные в плоть его спины, вводят жидкости в его позвоночный столб.

Его дремлющее тело реагирует на вторжение единственным кашлем. Едкая слюна стекает с его губ, шипя в месте приземления, въедается в кафельный пол.

Проснувшись, часы спустя, он чувствует отверстия вдоль спины. Шрамы, металлические узлы…

Во вселенной, где не существует богов, он знает, что он близок к божественному настолько, насколько может быть смертный.

Он — молодой человек, глядящий в свои собственные глаза.

Он стоит обнажённый в тёмной палате в ровном строю с дюжиной других душ. Другие посвящённые стоят с ним, так же без одежды, отметки от операций свежи на их бледной коже. Он замечает только их. Сексуальность — забытое понятие, чуждое его разуму, просто одно из десяти тысяч человеческих свойств, которое отвергло его сознание. Он больше не вспоминает лица его матери и отца. Он только помнит своё имя, потому что главы его легиона никогда не меняли его.

Сейчас это его лицо. Этими глазами он будет смотреть на галактику. Этот черепоподобный шлем будет изливать его гнев на тех, кто посмеет бросить вызов Императорскому видению человечества.

— Ты Талос, — сказал мастер Легиона, — из Первого Когтя, Десятой Роты.

Он — молодой человек, крайне жестокий и бессмертный.

Он видит этот мир в багряном цвете, с данными бегущими острыми, ясными, белыми руническими символами через сетчатки его глаз. Он видит жизненные силы его братьев в показываемых числах. Он чувствует внешнюю температуру в его герметизированной боевой броне. Он видит метки наведения на цель, когда они следуют за движением его глаз, и чувствует свою руку, сжимающую болтер, напряжённую, так как она пытается отслеживать каждую обнаруженную цель. Индикатор боеприпасов показывает, сколько умерло в этот день.

Вокруг него умирают чужие. Десять, сто, тысяча. Его братья прорубают свой путь через город фиолетовых кристаллов, болтеры ревут и цепные мечи визжат. То там, то здесь в опере шума битвы, брат изливает свой гнев в усилители шлема.

Звуки всегда одинаковы. Болтеры всегда ревут. Цепные мечи всегда визжат. Астартес всегда кричат в ярости. Когда VIII Легион ведёт войну, звук как будто львы и волки убивают друг друга, в то время как над ними кричат стервятники.

Он выкрикивает слова, которые больше никогда не будет произносить снова — слова, которые скоро станут прахом на его языке. Сейчас он кричит слова, не думая о них, не чувствуя их.

За императора.

Он — молодой человек, омытый в крови людей.

Он кричит слова без сердца, которое бы почувствовало бы их, проповедует понятия Имперского правосудия и заслуженной мести. Человек цепляется за его броню, прося и умоляя.

— Мы верны! Мы сдались!

Молодой человек проламывает лицо человека ударом своего болтера. Столь поздняя капитуляция — бесполезный жест. Их кровь должна течь как пример, и остальные миры системы падут один за другим.

Вокруг него продолжается неустанный бунт. Скоро его болтер замолчит, безмолвный без снарядов. Вскоре после этого умрёт его цепной меч, заклинивший мясом.

Повелители Ночи продолжают убивать людей голыми руками, тёмные латные рукавицы бьют, давят и крушат.

В бесконечной схватке голос союзника приходит из вокса. Это Имперский Кулак. Их Легион наблюдает со скучной безопасности их места высадки.

— Что вы делаете? — спросил Имперский Кулак. — Братья, вы сошли сума?

Талос не ответил. Они не заслуживают ответа. Если бы Кулаки сами привели к согласию этот мир, Повелителям Ночи никогда не пришлось бы приходить сюда.

Он — молодой человек, наблюдающий, как его родной мир горит.

Он — молодой человек, оплакивающий скорую смерть своего отца.

Он — предатель всего, что он когда-то считал священным.

Острые лучи света пронзили мрак.

Команда спасателей двигалась медленно, терпеливо и неторопливо, но с уверенной осторожностью людей, которым необходимо выполнить трудную работу и не ограничены по времени. Команда разошлась по помещению, опрокидывая обломки, исследуя отметки оружейного огня на стенах, их внутренний вокс щёлкал, когда они переговаривались.

В разгерметизированном корабле, команда спасения была одета в атмосферные костюмы, защищающие от безвоздушного холода. Они общались на языке жестов так же часто как и словами.

Это заинтересовало охотника, который наблюдал за ними, потому что он также разбирался в боевых знаках Астартес. Любопытно смотреть, как его враги предавали себя так просто.

Охотник смотрел в тишине, как копья света пронзали тень то здесь, то там, раскрывая разрушения боёв, которые проходили на этой палубе брошенного судна. Члены спасательной команды — были явно геномодифицированы, но слишком малы и не вооружены, чтобы быть Астартес. Они были стеснены атмосферными костюмами, которые они носили. Такие условия ограничивали их чувства, в то время как древняя боевая броня Марк 4 охотника только улучшала его собственные. Они не слышат, как слышит он, не видят как видит он. Это уменьшило их шансы на выживание с невероятно малых до абсолютно никаких.

Улыбаясь этой мысли, охотник прошептал духу машины своей брони, два слова, которые соблазняло дух боевых доспехов знанием, что охота начнётся по-настоящему.

— Поиск добычи.

Его зрение смазалось синевой глубочайших океанов, украшенной яркими цветами сверхновой звезды, выдающими движения живых существ. Охотник видел, что команда двигалась дальше, разделившись на две группы, по два человека каждая.

Это становилось интересно.

Талос следовал за первой группой, прячась в тенях коридоров, зная, что звук трения его силовой брони и урчание сервомоторов не слышны недостаточно чувствительными спасателями.

Спасатели — наверное, не правильное определение, непочтительное к противнику.

Хотя они не были полными Астартес, их генное преобразование было очевидно в их телах и смертоносном изяществе их движений. Они также были охотниками, только более слабые представители породы.

Новобранцы.

Их знак, нанесённый на каждый наплечник, показывает рубиновую каплю крови в оправе из гордых ангельских крыльев.

Бледные губы охотника изогнулись в улыбке. Это было неожиданностью. Кровавые ангелы послали группу Скаутов…

У Повелителя Ночи было немного времени отметить совпадение. Если Ангелы были здесь, то они здесь охотились. Возможно, Завет Крови был обнаружен датчиками дальнего действия боевого флота Кровавых Ангелов. Этого открытия было бы достаточно, что бы они оказались здесь.

Без сомнения — это охота за их драгоценным мечом. И не в первый раз.

Возможно — это их церемония инициации? Проверка мастерства? Верни клинок и получи членство в Ордене…

О, какая неудача.

Украденный клинок висел на бедре охотника, как это было на протяжении многих лет. Сегодня не та ночь, когда он вернётся назад в отчаянных притязаниях Ангелов. Но, как всегда, они с радостью продадут свои жизни в попытке это сделать.

Талос проверил данные, выведенные на сетчатку его глаз. Искушение мигнуть — щёлкнуть несколько рун было сильным, но он остановил себя. Эта охота будет достаточно лёгкой и без боевых наркотиков, которые наполнят его кровь. Чистота заключается в воздержании от таких вещей, пока они не будут действительно необходимы.

Руны расположения его братьев по Первому Когтю мерцали на дисплее его визора. Приняв во внимание их расположение в других местах корабля, охотник выдвинулся, чтобы пустить кровь этих рабов Трона Лжи.

* * *

Настоящий охотник не избегает того, что бы его увидела добыча. В противном случае это преследование будет актом трусости, проявляя себя только тогда, когда добыча была уже мертва. Где здесь умение? Где острые ощущения?

Повелитель Ночи был выращен для охоты другими, более честными методами.

Талос крался как призрак в тенях, проверяя силу аудио рецепторов брони Скаутов. Только на пределе того, что они могли услышать…

Он преследовал их вдоль коридора, его руки в латных рукавицах заскребли по металлическим стенам.

Кровавые Ангелы немедленно повернулись, осветив его лицо лучами своих фонарей.

Это почти сработало — охотник дал им это. Эти меньшие охотники знали свою добычу — они знали, что охотятся на Повелителей Ночи. За половину удара сердца, свет должен был сверкнуть через его визор, ослепляя его.

Он уже исчез, когда они открыли огонь, растаяв в тенях стены коридора.

Он поймал их снова девять минут спустя.

На этот раз он залёг в ожидании, заманив их в прекрасную ловушку. Меч, за которым они пришли, лежал прямо на их пути.

Он назывался Аурум. Слова только справедливо описывали умение мастера. Выкованный, когда Великий Крестовый Поход Императора только делал свои первые шаги к звёздам, клинок был выкован для одного из величайших героев Легиона Кровавых Ангелов. Он появился во владении Талоса спустя столетия, когда он убил наследника Аурума.

Это было почти забавно, как часто сыны Сангвиния пытались отобрать у него меч. Было намного менее забавно как часто он убивал своих собственных братьев, когда они пробовали забрать клинок из его мёртвых рук. Жадность разрушила всё единство, даже среди братьев Легиона.

Скауты увидели реликвию своего Ордена, так долго от них ускользавшую. Золотое лезвие было вложено в ножны, выполненные из тёмного метала, его ангелокрылый эфес окрасился в цвет слоновой кости под ярким светом их фонарей.

Приглашение просто войти в комнату и взять его, но это было такой очевидной ловушкой… Но всё же… как они могли этому сопротивляться?

Они не сопротивлялись.

Новобранцы были на чеку, болтеры выше и обзор быстрее, чувства обострены. Охотник видел как их губы двигались, когда они непрерывно передавали обстановку друг другу.

Талос спустился с потолка.

С глухим стуком он приземлился на палубу позади одного из новобранцев, перчатки молниеносно дёрнулись вперёд, чтобы схватить Скаута.

Другой Ангел повернулся и выстрелил. Талос смеялся над рвением в его глазах, плотностью сжатых зубов, тогда, когда новобранец выпустил три болта в тело своего брата.

Повелитель Ночи держал бьющийся в конвульсиях человеческий щит перед собой, наблюдая за вспышками шкалы температуры на дисплее, выводимом на сетчатку его глаз, когда кровь умирающего новобранца била по секциям его боевого доспеха. В его захвате дрожащий Ангел был немного более, чем мешок взорванного замороженного мяса. Болт-снаряды детонировали, достаточно близко, чтобы убить его и разгерметизировать костюм.

— Хороший выстрел, Ангел, — Талос говорил через треск громкоговорителя своего шлема. Он отбросил свой истекающий кровью щит в сторону и прыгнул на другого новобранца выгнув пальцы подобно когтям.

Борьба была беспощадно кратковременной. Полностью геномодифицированное тело Повелителя Ночи в связке с усиленными фибросвязками мускулами его брони предопределили только один возможный вариант. Талос выбил болтер из рук посвящённого и вцепился в него.

Когда он скрутил более слабого воина, Талос погладил своими закованными в перчатку кончиками пальцев по чистому лицевому визору атмосферного костюма новобранца.

— Это выглядит хрупким, — сказал он.

Скаут что-то неслышно кричал. Ненависть пылала в его глазах. Талос потратил несколько секунд, чтобы насладиться этим выражением. Этой страстью.

Он пробил кулаком визор, разбив его на осколки.

Когда первый труп замёрз, а другой раздувался и разрывался на пути к удушью, Повелитель Ночи Вернул свой клинок, меч принадлежащий ему на правах завоевателя, и двинулся назад в наиболее тёмные участки корабля.

— Талос, — голос прозвучал через вокс свистящим шипением.

— Говори, Узас.

— Они послали новобранцев охотиться на нас, брат. Я даже должен был прервать режим Поиска Добычи, чтобы удостовериться, что мои глаза видят правду. Новобранцы. Против нас.

— Избавь меня от своего негодования. Что ты хочешь?

Ответом Узаса был низкий рык и потрескивание мёртвого вокса. Талос пропустил это мимо ушей. Он уже давно скучал от Узаса, который ноет каждый раз, когда они встречаются с недостойной добычей.

— Кирион, — проговорил он в вокс.

— Да. Талос?

— Конечно.

— Прости меня. Я подумал, что это будет Узас с ещё одной напыщенной речью. Я слышу, по твоим палубам ползают Ангелы. Эпические победы будут получены в резне их младенцев, а?

Талос не сдержал тихого вздоха. — Вы почти готовы?

— Этот халк пуст как голова Узаса, брат. Никакой ценности. Нет даже сервитора, которого можно украсть. Я возвращаюсь на абордажную капсулу. Или тебе нужна помощь, чтобы перестрелять Ангельских детей?

Талос прервал вокс-канал, так как он начал преследование. Высадка была бесплодной. Время возвращаться. С пустыми руками и всё ещё отчаянно нуждаясь в снаряжении. Это… Это пиратство оскорбляло его, так же как и всегда, с тех пор как они были отрезаны от Легиона десятилетия назад. Чуму на давно мёртвого Вармастера и его ошибки, которые всё ещё отдаются эхом сегодня. Проклятие ночи — VIII Легион был разрушен и рассеян среди звёзд.

Раздробленные. Выживающие как несоизмеримые боевые банды — разбитое эхо единства Орденов лояльных Астартес.

Грехи отца.

Эта любопытная засада Ангелов, которые выследили их здесь, была не более чем незначительная диверсия. Талос был близок к тому, что бы запросить командование об эвакуации, выследив и убив последнего из новобранцев, когда его вокс ожил снова.

— Брат, — сказал Ксарл, — я нашёл Ангелов.

— Так же как Узас и я. Убей их быстро и давайте возвращаться на Договор.

— Нет, Талос, — голос Ксарла окрасился гневом. — Не новобранцы. Настоящие Ангелы.

Повелители Ночи Первого Когтя, Десятой Роты, собирались вместе как дикие волки. Следуя через тёмные каюты корабля, четыре Астартес встретились в тенях, переговариваясь по своим вокс-каналам, приседая с оружием, готовым к бою.

В руках Талоса, древний клинок Аурум, ловивший небольшие остатки света, вспыхивая во время движения.

— Их пятеро, — Ксарл говорил низко, его голос содержал подавляемое рвение. — Мы можем взять пятерых. Они гордо стоят в отсеке управления, недалеко от нашей абордажной капсулы. Он мучил свой болтер. — Мы можем взять пятерых, — повторил он.

Узас фыркнул на это.

— Это твоя вина, ты знаешь, — хихикая, сказал Кирион, кивая на Талоса. — Ты и этот проклятый меч.

— Он делает вещи интереснее, — ответил Талос. — И я лелею каждое проклятие, которое кричит мне их Орден.

Он перестал говорить, на мгновение сузив свои глаза. Череполикий шлем Кириона расплылся перед ним. Так же как и Ксарла. Звук отдалённой стрельбы болтера отозвался в его ушах, не искажённый слабым потрескиванием отфильтрованного шлемом шума. Не настоящий звук. Не настоящее воспоминание. Но что-то родственное этим двум понятиям.

— У меня… есть… — Талос мигнул, чтобы очистить его исчезающее видение. Тени обширных событий заслоняли его зрение, — … есть план…

— Брат? — спросил Кирион.

Талос вздрогнул, его сервоприводы ответили рычанием на это движение. Закреплённый магнитами к его бедру, его болтер не упал на палубу, чего не скажешь о его золотом клинке. Он с лязгом загремел об стальной пол.

— Талос? — спросил Ксарл.

— Нет, — прорычал Узас, — не сейчас.

Голова Талоса дёрнулась единожды, как если бы его броня послала электрический сигнал по через позвоночник, и он рухнул на пол со звуком удара боевых доспехов о метал.

— Бог-машина Крайта… — пробормотал он. — Они уничтожили солнце.

Мгновение спустя он начал кричать.

Остальным пришлось отключить Талоса от внутреннего вокса взвода. Его крики заглушали все разговоры.

— Мы сможем взять пятерых из них, — сказал Ксарл. — Нас осталось трое. Мы можем взять пятерых Ангелов.

— Почти наверняка, — согласился Кирион. — А если они вызовут отряды новобранцев?

— Тогда мы убьём пятерых из них и их новобранцев.

— Мы убивали на своём пути среди звёзд за десять тысяч лет до того, когда они только родились, — отрезал Узас.

— Да, пока это всего лишь красивая сказка, я не собираюсь разводить риторику, — сказал Кирион. — Мне нужен план.

— Мы охотимся, — Узас и Ксарл сказали в один голос.

— Мы убьём их, — добавил Ксарл.

— Мы будем пировать их генным семенем, — закончил Узас.

— Если бы это была церемония награждения за горячность и рвение, вас обоих расплющило бы под весом медалей. Но вы хотите начать атаку на их позицию, в то время когда мы тащим Талоса? Я думаю, бряцанье его доспехов по полу скорее всего уничтожат элемент скрытности, братья.

— Охраняй его, Кирион, — сказал Ксарл. — Узас и я возьмём Ангелов.

— Двое против пяти, — красные линзы глаз Кириона уставились на своего брата. — У вас мало шансов, Ксарл.

— Тогда мы наконец избавимся друг от друга, — хрюкнул Ксарл. — Кроме того, бывало и меньше.

— Ave Dominus Nox, — сказал Кирион. — Охотьтесь хорошо и охотьтесь быстро.

— Ave Dominus Nox, — ответили оба других.

Кирион некоторое время слушал крики своего брата. Было трудно найти какой-либо смысл в потоке выкрикиваемых слов.

Это не было неожиданностью. Кирион уже слышал Талоса страдавшего во власти своего несчастья много раз до этого. Поскольку это следствие генного дара — оно было только благословением.

Грехи отца, подумал он, глядя на неподвижную броню Талоса, слушая крики приходящей смерти. Как они отражаются на сыне.

Согласно хронометру, выведенному на сетчатку Кириона, прошёл один час и шестнадцать минут с тех пор, как он услышал взрыв.

Палуба дрожала под его ботинками.

— Ксарл? Узас?

Статический шум был единственным ответом.

Отлично.

Когда голос Узаса наконец нарушил тишину вокса спустя два часа, он был слабым и насыщенным его характерной горечью.

— Уууух. Кирион. Дело сделано. Тащи пророка.

— Твой голос звучит как будто ты получил пулю, — Кирион сопротивлялся желанию улыбнуться, чтобы они не услышали этого в его словах.

— Он получил, — сказал Ксарл. — Мы возвращаемся.

— Что это был за взрыв?

— Плазменная пушка.

— Вы… Вы шутите.

— Ни сколько. У меня нет ни одной идеи по поводу того, зачем они принесли одну из них для битвы внутри корабля, разве только с целью приготовить замороженную пищу.

Кирион взглядом нажал на идентификационную руну Ксарла. Это открыло закрытый канал между ними.

— Кто подстрелил Узаса?

— Новобранец. Сзади из снайперской винтовки.

Кирион немедленно прервал связь, чтобы никто не смог услышать его смех.

Завет Крови был клинком кобальтовой тьмы, обрамлённый бронзой и шрамами веков битв. Он плыл сквозь космос, подплывая ближе к своей добыче, подобно акуле скользящей в тёмных водах.

Обагрённая Душа была фрегатом класса Гладиус с долгой и гордой историей побед во имя Ордена Кровавых Ангелов, а до этого IX Легиона. Она открыла огонь из множества орудий по Завету Крови.

Кратко, красиво, пустотные щиты вокруг ударного крейсера Повелителей Ночи мерцали на дисплее, напоминающем пятно масла на воде.

Завет Крови открыл ответный огонь. В течение минуты подобный лезвию корабль проплывал сквозь космический мусор, его орудия охлаждались от своей мгновенной ярости. Обагрённая Душа, вернее её мелкие осколки звенели и вспыхивали от пустотных щитов большего крейсера, так как он двигался сквозь разрастающееся облако крушения.

На другое судно, потерпевшее поражение и смерть в космосе, вскоре упала тень Завета. Ударный крейсер, заслонив солнце, приближался ближе, готовый снова вернуть свой абордажный модуль.

Первый Коготь возвращался через семь часов исследования халка. Их корабль прибыл на охоту ради него.

Герметичные переборки зашипели, когда укреплённые двери раскрылись с громким звуком трущихся шарниров.

Ксарл и Кирион внесли Талоса на посадочную площадку. Узас шёл позади них, хромая, что портило его походку. Его спина горела огнём от снайперской пули с твёрдым сердечником, всё ещё сидевшей в нём. Что хуже — его генетически улучшенный организм уже заживил рану. Ему понадобится хирург, или, что более вероятно, — нож и зеркало, чтобы вытащить проклятую штуковину.

Один из Атраменторов, элитной стражи Возвышенного, стоял в своих неповоротливых терминаторских доспехах. Его череполикий клыкастый шлем спокойно наблюдал. Шесты с трофеями украшали его спину, на каждом из которых были наколоты по несколько шлемов из числа лояльных Орденов Астартес — история кровопролития и предательства, гордо представленная для своих братьев.

Он кивнул на склонённую фигуру Талоса.

— Ловец Душ ранен? — спросил Терминатор, его голос был глубоким, грохочущим рычанием.

— Нет, — сказал Кирион. — Сообщи Возвышенному. Его пророк страдает ещё одним видением.

Сара Коквелл

ДО САМОГО КОНЦА

Много лет он заключал сделки, соглашения и тёмные пакты как с теми, кого мог назвать по имени, так и с теми, кого не осмеливался. Он не мог вспомнить последний раз, когда просто просил, а Империум давал. Во времена вынужденной и ненавистной службы Трупу-Императору было достаточно лишь отправить запрос.

Теперь же если Гурон Чёрное Сердце что-то хотел, то он просто забирал, используя всю мощь верных Красных Корсаров. Алчные цепкие когти смыкались вокруг предметов, людей и целых звёздных систем, чтобы унести их во мрак. Он крал и разорял, грабил и убивал. Однако иногда Гурону попадалось сокровище, которое не так-то просто заполучить.

И тогда он выступал из теней, где ныне обитал, и выслеживал добычу совершенно другим образом. Гурон встречался и говорил с посланниками могущественнейших и влиятельнейших. Менял и вёл переговоры, используя внушительную харизму и коварство для заключения сделок.

Репутация бежала впереди Гурона, и многие мудро избегали вступать в какие-либо соглашения с Тираном Бадаба из страха за свои жизни. Но многие другие дерзко расписывались кровью.

Иногда Гурон Чёрное Сердце даже держал слово.

Когда-то это был аграрный мир, но Экстерминатус сделал его необитаемым. Название сгинуло в пучине истории, оставив идентификатор, данный в счастливые дни Великого крестового похода. Восемьдесят-три Четырнадцать был пустошью. На поверхности больше ничто не росло, уцелели лишь самые упорные бактерии. Моря испарились, оставив обширные просторы потрескавшихся бесплодных земель. Ярость бомбардировки пробила кору и потревожила нечто глубоко в ядре планеты. Вулканическая лава вытекала из ран земли словно кровь. Постоянное марево придавало всему размытый, нереальный облик.

Мир был превосходным образцом негостеприимности, но уверенно шагающих по изломанной поверхности великанов ни капельки не тревожили ни ядовитый воздух, ни мучительная жара. Они шли без устали и могли так идти целыми днями, если бы захотели. Так великаны много раз шли на войну, но сегодня был особый день. Сегодня они были посланниками, сопровождавшими господина и повелителя на встречу.

Гурон Чёрное Сердце шёл среди семерых Красных Корсаров, и лишь его лицо не было скрыто шлемом. Удерживающие в остатках черепа мозг бесчисленные имплантаты и протезы означали, что Тирану Бадаба было очень неудобно носить тактический боевой шлем. Вдобавок обычно переподключение черепных имплантатов к шлему было таким тяжёлым и долгим трудом, что он только мешал. Сложные, хрипящие заменители лёгких и двигательной системы в любом случае достаточно хорошо фильтровали воздух, чтобы удушливая серная атмосфера не причиняла вреда. Обнажённая голова Гурона выделялась на общем фоне.

Он мог бы прийти один, но предпочёл показать силу. Тиран Бадаба был коварным и проницательным, благословенным бесподобной хитростью и лукавством. Но он не доверял тому, с кем имел дело.

Организация встречи была утомительной. Денгеша не был готов совершить путешествие в цитадель Гурона в недрах Мальстрима, а Кровавый Пират не собирался ступать на борт корабля, населённого почти одними варп-ведьмами. Конечно, он уже использовал колдунов, кабал самого Тирана предложил Денгешу как идеального кандидата для задачи. Имели место всё более оживлённые перепалки, пока не был достигнут компромисс. Решением стала ничейная земля.

На возвышавшемся над вулканическими равнинами некогда плодородного мира скалистом утёсе показался другой великан. Причудливый силуэт, освещаемый тусклыми лучами болезненно-жёлтого солнца, был один. Воин из свиты показал наверх дулом болтера.

— Я вижу, — просто ответил Гурон. — Я говорил, что он прибудет, — из изуродованной глотки вырвался тяжёлый смешок. — Он не мог удержаться.

Денгеша не взял прозвища для передачи своего величия, не в его духе было принять кличку, говорящую о деяниях остальному миру. Колдун не был Разорителем и Предателем и предпочитал, чтобы действия говорили сами за себя. Веками он был главой Гетеродоксов, кабала колдунов, по слухам отколовшихся века назад от Несущих Слово. Говорят, что более пяти тысячелетий назад Денгеша познал сущность Хаоса Неделимого, и посему обладал многими знаниями. Ничто в нём не выдавало такой великий возраст. Его облик был неизменен, а отдельные черты лица — непримечательными. На лице было несколько шрамов, но больше внимания привлекали бесчисленные руны и клейма, выжженные на коже. Они корчились и извивались под испытующим взором Гурона словно живые существа, говоря об истинном ученике тёмных сил. Но Тирана не тревожило присутствие колдуна, его уверенности в себе ничто не угрожало.

Два космодесантника — пират и псайкер — согласились встретиться в пещере. Согласно условиям, свиты на встрече не присутствовали.

Пещера когда-то была природным чудом и источником, обеспечивающим местных крестьян водой. Высокая как очистительная башня, она была усеяна изломанными, зазубренными сталагмитами и сталактитами, сверкавшими пластами полудрагоценных камней. Лишь в этой пещере высоко над расколотой равниной на планете сохранилась влага.

Подземный источник, некогда питавший зерно и утолявший жажду тысяч имперских рабочих, ныне был токсичной клоакой, которая слабо бурлила и исходила паром. Время от времени из трещины вырывался воздух, брызгая во все стороны кипящей водой. Она капала на доспехи великанов, стоявших лицом к лицу. Никто не желал уступать, пока псайкер не нарушил молчание резким приветствием.

— Кровавый Пират.

Гурон поприветствовал колдуна в ответ, и они ещё какое-то время молча и внимательно изучали друг друга. Взгляды встретились, и голова волшебника чуть склонилась на бок. Владыка Красных Корсаров ощутил слабое прикосновение к разуму, когда Денгеша попытался провести психическую оценку. Резкий вздох колдуна вызвал у него улыбку.

— Проблемы, Денгеша?

— Ты не псайкер и при этом ограждён… что защищает твой разум от моего взора?

— Так разочарован? Разве не стоит быть осторожнее с признанием, что ты вторгаешься в мои мысли без разрешения? — хриплый, скрипучий голос Гурона раздавался из заменителей голосовых связок и вокс-устройства, которое неоднократно настраивали и перенастраивали, чтобы он звучал как можно человечнее. Получилось не особо.

— Ты знаешь мою натуру, лорд Гурон. В конце-концов, поэтому ты меня и искал. Теперь ответь на мой вопрос, — слова Денгеши были требованием, но тон остался почтительным. Гурон одобрял такой подход. — Что даёт тебе защиту?

— Возможно тебе стоит сказать мне, что ты слышал? — ответил вопросом скрестившему на груди руки колдуну Тиран Бадаба.

— Я слышал… — заговорил Денгеша, осторожно подбирая слова, — в Оке, что Четверо благоволят тебе. Ты несёшь с собой их дар. Я слышал, что нечто ходит с тобой и приносит определённые… выгоды.

— Ты хорошо информирован, — колдун вновь резко вдохнул, и Гурон продолжил. — Тебя это удивляет, чародей? Ты чувствуешь зависть? Удивляешься, почему тёмные силы сочли нужным ниспослать мне такой дар? Приглядись, Денгеша. Скажи мне, что ты видишь.

Несколько мгновений колдун разглядывал Красного Корсара. Он оглядел воина с головы до ног. У великана в осквернённом красном доспехе было столько аугметики и имплантатов, что он был больше похож на состарившегося жреца машин или технопровидца, чем на бич Империума. Покрытая металлическим пластинами голова качнулась, и безгубый рот скривился в довольной ухмылке.

— Нет, Денгеша. Посмотри как подобает. Используй своё колдовское зрение.

Волшебник посмотрел. И увидел.

Слово «гамадрия» никогда не было частью лексикона Гурона Чёрное Сердце до дня, когда он был возрождён. В то время он заключил много сделок, пока парил в серой мгле между жизнью и смертью. Тело было почти уничтожено во время штурма Тернового Дворца Звёздными Фантомами, и без материального якоря душа блуждала, где вздумается.

Никто не знал с кем — или с чем — тогда сговорился Гурон. Никто об этом не говорил, но все Красные Корсары знали, что их господин и повелитель заключил некий договор. Иначе он бы не выжил, несмотря на все усилия самых верных слуг, способных лишь восстановить физические повреждения тела великого магистра, но не вернуть душу в тело.

Никто никогда не спрашивал о произошедшем, а Гурон никогда не рассказывал.

Гамадрия начала жизнь как мысль. Потенциал. Щупальце бесплотной материи Варпа незримо оплело мантию Гурона. За недели, месяцы и годы гамадрия становилась всё осязаемей. Сначала это был лишь клочок тумана, кружившего вокруг плеча воина словно невидимая змея на страже. Гурон то ли не замечал, то ли был безразличным к её присутствию, но со временем в нём развилась сначала чувствительность, а потом и устойчивость к психическим вторжениям.

Чем яснее Тиран это понимал, тем сильнее становился оберег, пока эфирная сущность на плече не приняла более материальную форму. Иногда она была рептилией. Иногда птицей. Иногда обезьяной. Всегда животным и всегда не шире плеча воина. Другие тоже видели гамадрию, но недолго. Обычно они лишь замечали её уголком глаза и сомневались, было ли это на самом деле.

Гамадрия придавала Гурону Чёрное Сердце новые силы, укрепившие его и так раздутое эго. Но у неё были ограничения. В конце концов, это было порождение Варпа.

Колдун посмотрел. И увидел.

— Признаю, мой господин, я не считал слухи правдой, — а Денгеша считал, что байка о спутнике — лишь фрагмент разыгравшегося воображения безумного тирана. Но колдовское зрение обеспечило ему уникальное понимание. — Я никогда такого не видел. Это то, что они зовут гамадрией?

— Действительно. И не тревожься больше об её происхождении и цели. Поразмысли над вопросом, который задал мой посланник, — всегда быстро переходящий к делу Гурон не желал задерживаться на пройденной теме.

— Да, лорд Гурон, — Денгеша поклонился до пояса. — Я считаю великой честью то, что ты ищешь моего содействия. Так понимаю, что твоё… благословение теряет силу, что оно становится слабее тем больше, чем дальше ты удаляешься от сердца Мальстрима. Вместе с твоим кабалом, — в голосе колдуна промелькнуло явное чувство превосходства. — Я определил, что нужно для преодоления ограничений.

— Гамадрия — порождение Варпа, — сказал Гурон. Он отстранённо постучал пальцами по бронированному боку, и странно искажённый звук эхом отдался от потолка пещеры. — Оттуда она черпает силы. И чем дальше я удаляюсь от источника… — Тиран умолк и пристально посмотрел на Денгешу. — Мой кабал сообщил, что нужно. Могучая душа, связанная колдовской мощью, гамадрия сможет вечно кормиться её страданиями. Но мои колдуны, пусть они и сильны… не способны на такое.

Красное, искусственное око Гурона закружилось, вновь фокусируясь.

— Дай мне решение, Денгеша, и мы разделим трофеи.

— Тебе нужна могучая душа.

— И я её нашёл. Сестру Бригитту из ордена Железной Розы.

— Я слышал об этом ордене и о ней — самозваной спасительнице своего народа. Той, что носит на плечах грехи поколения.

— Да. Одна из верующих, могущественный символ.

— Тебе нужен подходящий сосуд. Его нелегко найти, мой господин, могут потребоваться долгие месяцы поиска…

— Денгеша, ты недооцениваешь мои ресурсы, — изуродованное лицо Гурона вновь скривилось в улыбке, и он медленно отвёл петлю, показав нечто на поясе.

Бутыль была прекрасна. Глубокого, изумрудно-зелёного цвета смесь бутыли и фиала с широким краем, ведущим через длинное узкое горло в небольшой овальный сосуд. Его покрывали чудесные резные украшения из меди, бронзы или какого-то другого сверкающего металла, оплетающего хрупкую поверхность.

— Мой кабал закрепил этот сосуд на поясе, — сказал Гурон. — Они сказали мне, что лишь другой колдун может его снять, что если я прикоснусь сам, то оскверню его силу.

Он немного повернулся бутылью к Денгеше, который расстегнул пояс и схватил сосуд обеими руками. Он чувствовал заточённую силу, пульс психической энергии, от которого по рукам шла слабая дрожь. Гурон внимательно смотрел на колдуна.

— На основании понимания, что ты дашь мне то, что я прошу, я дарю тебе этот сосуд для любых злодеяний. Ты согласен?

— Охотно, мой господин. Такой колдовской инструмент… такая реликвия должна дорого стоить. Где ты её нашёл?

— Мои источники многочисленны и различны, не тревожь себя деталями. Она подходит для цели?

— Более чем подходит, — Денгеша ещё какое-то время восхищённо осматривал бутыль, а затем совершил серию жестов, и она исчезла. Дешёвое представление, никак не повлиявшее на выражение искусственного лица Гурона Чёрного Сердце.

— Разумеется, эту твою сестру Бригитту будут хорошо охранять. Мне нужно, чтобы во время проведения связывания не было абсолютно никаких помех.

— Оставь эту часть сделки нам, мастер-колдун. Мои Красные Корсары отвлекут окружающую её жалкую стражу, а ты возьмёшь свой круг и совершишь обряды. Дай мне, что я хочу, и взамен я отдам Гетеродоксам мир для часовен и людей, — Гурон с лязгом пожал плечами, — для любых капризов. — Его аугметическое око на миг омрачилось, словно Тиран Бадаба подмигнул. Было в этом что-то тревожное. — Мы достигли соглашения?

— Мир и подданные? Мой господин, ты… очень щедр.

Гурон вновь пожал плечами.

— Мои Корсары заберут желаемые трофеи, но я могу быть щедрым и благодарным. Теперь скажи мне, Денгеша из Гетеродоксов, мы достигли соглашения?

— Да.

Многие дерзко расписывались кровью. Таким был Денгеша из Гетеродоксов.

Иногда Гурон Чёрное Сердце даже держал слово.

Храм горел.

С незапамятных времён орден Железной Розы уединялся в своём монументе Императору Человечества. Невообразимо прекрасный храм бессчётные столетия гордо стоял за высокими стенами. Сёстры усердно трудились и проживали тихо жизни, покидая святилище лишь во времена войны, когда требовались их превосходные боевые навыки. Об относительной кротости было легко забыть перед лицом ревущего боевого безумия.

Сестра Бригитта была избранной канониссой, но всегда избегала титула, предпочитая оставаться на уровне сестёр. Её горячо любили все, кто знал Бригитту — разумную и прозорливую, чья многогранная мудрость была подобна алмазу.

Теперь же она стояла у окна в броне цвета меди, ветер развевал чёрные волосы с серебристыми прядями. Доспех вынуждал её держаться с грацией и достоинством, добавлявшим авторитета. Челюсть сжалась, а на лице застыло неумолимое выражение — сестра смотрела из высочайшей комнаты шпиля на разворачивающуюся внизу резню.

По её лицу текли слёзы, но не страха, а гнева и сожаления, что святость храма нарушили. Стоявшие по обе стороны доверенные помощницы Бригитты тоже плакали при виде бесцельного разрушения.

Они пришли без предупреждения. Нанесли удар быстро и безжалостно. Защищавшая святую землю палатинская гвардия долго сдерживала врага, но они были лишь людьми. На что им надеяться против Адептус Астартес?

Сестра Бригитта взирала на бойню. Казавшиеся бесконечными полчища огромных космодесантников обрушивались на тонкую стену человеческой плоти — единственное, что разделяло силы Хаоса и сестёр.

Отсюда она не могла видеть лица храбрых гвардейцев, тщетно пытавшихся защитить орден, но могла представить их полные праведной ярости взгляды. Орден Железной Розы проповедовал, что страх делает людей слабее, и ему не место на поле боя.

Рявканье болтеров и свирепый вой цепных мечей наполнили воздух и разносились повсюду. Вопли умирающих терзали уши, а земля внизу уже покраснела от крови павших. Некоторые из воинов Хаоса набросились на жертв, чтобы расчленить тела. От этого сестру Бригитту затошнило. Рядом сестра Анастасия шептала тихую литанию, вверяя души умерших Императору.

— Мы должны встретиться в центральном зале, — наконец сказал канонисса, оторвав взгляд от резни. — Собери орден, сестра Анастасия.

— Да, сестра, — Анастасия немедленно отправилась исполнять приказ канониссы, задержавшейся ещё на пару мгновений. Солёные слёзы текли по загорелому лицу.

— Орден Железной Розы будет сражаться до самого конца, предатели, — пообещала Бригитта, повысив голос, чтобы её было слышно сквозь усиливающийся ветер.

Красные Корсары быстро расправились с жалкими людишками. Последний гвардеец ещё умирал, пронзённый цепным мечом, а воины Гурона Чёрное Сердце уже наводили орудия на стены и ворота храма. На их возведение потребовалось много лет кропотливого труда ремесленников.

Четыре космодесантника-отступника и их мультимелты за минуты сравняли с землёй то, на постройку и совершенствование чего у человечества ушли годы.

От иронии уравнения Гурон Чёрное Сердце расхохотался.

Он сопровождал войска на поверхности, но не участвовал в битве. Тиран Бадаба стоял рядом с Денгешей и кабалом его колдунов и бесстрастно наблюдал, как они пробивают себе путь вперёд.

Очередное прямое попадание оставило от стены лишь раскалённый шлак, огромное облако блеклой пыли взмыло в воздух и тонким слоем осело на доспехи воинов. Красные Корсары, не дожидаясь приказа господина, пересекли границу святого храма и с новой яростью встретили вторую волну СПО.

Денгеша бесстрастно шагал вперёд, а кабал кружил вокруг него словно стая птенцов вокруг матери. В одиночку каждый воин-псайкер мог учинить немыслимые разрушения. А вместе они обладали такой силой, что ни один смертный не мог взглянуть на окутывающую колдунов мощь Варпа и надеяться выжить.

Тёмные молнии срывались с пальцев, ладони изрыгали языки пламени, а с каждым шагом содрогалась сама земля. Мощь кабала поражала, и Гурон Чёрное Сердце смотрел на них с чем-то, похожим на голод.

Разряд с пальцев Денгеши испепелил троих гвардейцев, их тела вспыхнули как сухое дерево. Люди умерли в страшных мучениях, крича и моля о пощаде. Гурон наблюдал, как с изуродованных лиц, словно воск со свечи, медленно сползает плоть.

Другой неудачливый солдат встретился с гипнотическим взором Гетеродокса и застыл на месте. Напор психической силы колдуна разорвал его мозг, словно перезрелый фрукт. Человек упал на колени, из ушей закапали кровь и серое вещество, а затем рухнул лицом в грязь.

Дул свирепый ветер, но это не было естественной погодой. То была работа Гетеродоксов, и в воздухе были слышны сводящий с ума шёпот, тихие обещания и ужасные угрозы. Ветер дул из самого сердца Варпа и незримыми когтями вцеплялся в души людей. Некоторые мгновенно сходили с ума, рубя и коля видимых лишь им призраков. Другие держались, шепча литании ограждения.

Но все погибали. Каждую жалкую нить обрубали, и новые смерти и разрушения словно наполняли кабал силой, пока, наконец, с пылкой хвалой Тёмным Богам Хаоса Неделимого Гетеродоксы не высвободили истинный кошмар их шабаша.

Снаружи доносились звуки боя. Внутри сёстры ордена проявляли самообладание. Небольшой орден, едва насчитывавший сотню сестёр битвы, собрался в главном зале. Все облачились в доспехи, похожие на броню сестры Бригитты, но в отличии от её сверкающей меди их цвета были более тёмными — красной бронзой, мерцающей в свете свечей и настенных фонарей.

— У нас мало времени, сёстры, — начала канонисса, когда Анастасия сообщила, что все собрались. — Наши враги пробили ворота и скоро осмелятся осквернить величайшую святыню нашего любимого ордена.

Говоря это, Бригитта протянула руку и заплела густые волосы в косу, которая словно петля откинулась на спину. Никто из ордена не шёл в бой с распущенными волосами. Навязчивая, но важная привычка. Зримое напоминание о земных приготовлениях к бою помогло собравшимся сёстрам сконцентрироваться. Все повторили её действия.

— Мы не позволим этому произойти. Мы будем сражаться против захватчиков, пока Император даёт нам силы. Мы будем биться до самого конца. Сёстры мои, наш враг — худшие из предателей, падшие ангелы. Предавшие космодесантники. И они привели с собой колдунов.

Ощутимая тревога прошла по рядам сестёр. Они гордо противостояли бесчисленным врагам — чужакам, сектантам, даже сбившейся с пути истинного прецептории сестёр битвы — и каждый раз побеждали. Сёстры неоднократно сражались вместе с космодесантниками, но орден Железной Розы никогда не сражался против них.

Бригитта подняла руку, требуя тишины, и её желание тут же исполнилось. Из-за укреплённых стен храма доносились приглушённые звуки стрельбы и ужасные предсмертные крики, заполняющие паузы в её страшной речи.

— Мы — возлюбленные Императора. Мы — сёстры Железной Розы. Мы — напоминание, что этот цветок защищают шипы. Мы не позволим мерзким предателям взять и истребить нас, не собрав плату кровью.

Она положила болтер на плечо и окинула взглядом собравшихся сестёр.

— Мы дадим бой на заднем дворе. Если мы сможем выманить сукиных сынов на открытую местность, то возможно они причинят храму меньше вреда, — вряд ли, и большинство это знало, но её слова воодушевили сестёр. Бригитта не питала иллюзий: грядущая битва может оказаться последней для них всех. Но сёстры умрут так же, как жили, защищая наследие Императора.

Облака над храмом бурлили, кружили в тёмном водовороте неосязаемого ужаса. Неестественная ярость стихий превратила ветер в ураган, с воем идущий по поверхности планеты и втягивающий в себя обломки стен. Молнии проносились меж облаками, а смерч полз всё дальше, всасывая пыль и тела павших.

Ведомая Хаосом буря мучительно медленно двигалась по полю боя. Под ней земля раскалывалась и рыдала потоками серы и дёгтя. Те, кто всё ещё стоял, либо падали на ноги, либо втягивались в бурю и с воем исчезали в её бездонной глубине.

На остатках стен храма доблестные защитники нацелили орудия на кабал, стоявший отдельно с поднятыми руками, ладони которых были обращены к бурлящему вихрю. Каждый из двенадцати колдунов был идеальным отражением остальных. Все носили рогатые шлемы и держались с непередаваемым высокомерием.

Бронированные турели вызывающе проревели, и один из магов погиб, поток снарядов разорвал его пополам. Кабал не сменил позицию, но все головы повернулись к установленным на стенах орудиям.

Денгеша рубанул воздух рукой, ветра изменили направление и с невероятной скоростью понеслись к новой цели.

Бригитта стояла среди своих боевых сестёр. Она была женщиной, чью жизнь наполняла преданность Императору, которого сестра любила так же сильно, как заботилась о других из ордена. Теперь их отвага перед лицом превосходящего врага сама по себе стала для Бригитты наградой.

Она знала всех, от самой молодой послушницы до сестры Анастасии, вместе с которой сражалась не раз. Знала истории их жизни. Знала их надежды и страхи. Бригитта не была псайкером, но нельзя прожить в ордене всю жизнь и не научится разбираться в людях.

Она любила сестёр и хотя возможно сегодня Бригитту ждала смерть, это придавало ей веры и сил бороться. Мысли резко вернулись к настоящему, когда сестра услышала эхо далёкого грохота. Звук выстрелов в ворота.

— Они идут, — в тихом и мягком голосе звучала такая сила, что все сёстры ордена выпрямились. Они готовили оружие, магазины вставляли на место, обнажались мечи. Вездесущие, неотличимые литании и молитвы.

Очередной зловещий удар в ворота.

— Мы будем биться решительно, — сказала Бригитта, подняв болтер над головой. — Аве Император!

Боевой клич сестёр заглушил взрыв, выбивший древние тёмные кристальные окна — враги пробили ворота.

— Готовьтесь! Держитесь! Не сомневайтесь в себе ни на миг. Верьте своим сёстрам и благословенному оружию. A morte perpetua. Domine, libra nos![5]

И с громким боевым кличем сто сестёр битвы взялись за оружие и приготовились дать бой.

Вихрь вырвал орудия из гнёзд, словно они были сорняками в сухой земле. Обслуживающих их гвардейцев убили осколки, нечестивые ветра разодрали турели, а куски изуродованного металла вонзались в тела, разрывая в клочья и, в случае одного молодого солдата, отрывая головы. К небу поднялся ураган обломков и кусков мяса, с небес над храмом пошёл кровавый дождь.

У последних врат воины Гурона Чёрное Сердце заложили мелта-заряды. Корсары с лязгом закрепили громоздкие устройства на огромных засовах и отступили. Полыхнуло, и земля содрогнулась от взрыва.

Кабал Денгеши оборвал связь с силой, и свирепые буйные ветра начали стихать. Первая преграда пала. Вторая — и цель — находилась за разрушенными стенами.

Колдун Хаоса повернулся к Гурону.

— Ты должен оставить её в живых, — раздался в вокс-передатчике Тирана голос. — Если Бригитта умрёт, то её душа будет для нас бесполезна. Не позволь орде своих варваров разорвать орден в клочья прежде, чем захватишь цель.

Лицо Гурона дёрнулось от раздражения.

— Денгеша, я ведь не совсем тупой, — пальцы заметно сжали рукоять тяжёлого топора. Из-за шлема лицо колдуна не было видно, но Гурон чувствовал его веселье. — Я сам позабочусь о дорогой сестре Бригитте.

— Мои искренние извинения. Мой господин, я знаю, как вы разборчивы в величии Варпа, — едко ответил волшебник, и Гурон отвернулся, проклиная необходимость временного союза. Скоро всё будет кончено. Орден Железной Розы будет истреблён, и он получит свою добычу.

Тиран утешил себя этой мыслью. Если всё пойдёт как надо, то совсем скоро спутник будет пировать самой достойной его голода душой.

Шагая по двору, Гурон одобрительно смотрел на последствия взрыва. То, что осталось от врат, едва их напоминало. Во все стороны разлетелись обломки пластали, а добавленный в ворота для укрепления металлический состав обратился в прах. Время от времени жалкие обломки падали со стен по обе стороны от бывших ворот.

Вперёд выступили Красные Корсары, воины с ясной целью и намерениями. В глазах Империума они были отступниками. Но Корсары всё ещё были космодесантники и легко мыслили как военные. По крайней мере, до начала боя.

— Внемлите, мои Корсары, — заговорил в вокс Гурон. — Когда мы найдём сестёр, не трогайте их госпожу. Она моя, — он обращался ко всем, но знал, что некоторые не станут слушать. — Убитые нами пустышки были лёгкой добычей и наверняка вызвали помощь. Но когда она прибудет, здесь останутся лишь дымящиеся руины, — Тиран Бадаба кивнул, слыша нестройный рёв одобрения. — Нам предстоит тяжёлый бой, но не чувствуйте сомнений. Мы заберём добычу, которая сделает нас ещё сильнее. Империум Человечества и жалкий Труп-Император будут оплакивать дни, когда посмели назвать нас предателями.

Раздалось согласное ворчание — как искренне, так и нет. Армия отступников была собрана из самых разных орденов, и так же различались их разумы. Гурона не особо заботили мясники среди последователей. На войне они были полезны, но становились обузой, когда дело доходило до более тонких вопросов.

К счастью, у Тирана Бадаба было достаточно вменяемых последователей, чтобы держать в узде отмороженных берсерков.

— Так поспешим же покончить с этим. Найдите сестёр. Убейте всех, но приведите живой канониссу.

И Красные Корсары без лишних слов ворвались в святой храм Благословенного Рассвета.

Они бездумно прорывались через храм, мраморный пол трескался и ломался под тяжёлыми шагами. Цепные клинки впивались в статуи и картины, превращая в щепки огромные портреты сестёр и святых. Некоторые сокровища воины пощадили. За годы все Красные Корсары начали понимать, что радует взор их господина и повелителя, у которого, как говорят, была непревзойдённая коллекция имперских реликвий. Когда всё закончится, Корсары вернутся и заберут сокровища вместе с оружием павших — для них это было величайшей наградой.

Наконец, путь привёл грабителей в центральный зал, где совсем недавно собрались сёстры.

Денгеша одобрительно кивнул.

— Это станет хорошим местом для ритуала.

— Тогда останься здесь, колдун, и проведи все нужные приготовления. Мы найдём сестру Бригитту, и я сам принесу её тебе, — Гурон провёл языком по металлическим зубам в пародии на голод. Он легко взмахнул топором и рассёк прекрасное изображение давным-давно минувшей битвы, в которой победили сёстры. Удар — и ничего не осталось от воспоминаний о великой войне, лишь попадавшие на пол обломки.

Первых двух ворвавшихся через широкую дверь во двор Красных Корсаров разорвали выстрелы болтеров. Сёстры битвы целились во вход, и, как только двери открылись, мгновенно спустили курки. Разрывные снаряды глубоко погрузились в бронированные панцири предателей, осколки керамита и брызги крови полетели во все стороны. Это была ужасная смерть, но жертва дала другим Корсарам время вскинуть оружие и открыть огонь. Четыре сестры отлетели назад, сбив с ног других. Прежде, чем они успели подняться, Красные Корсары хлынули во двор. Бой начался всерьёз.

Сестёр Битвы было больше, а доспехи отчасти защищали их от выстрелов. Воительницы сражались с недисциплинированным сбродом, чьи действия были в лучшем случае непредсказуемыми, а в худшем — необъяснимыми. Но сёстры битвы удерживали позицию, окружив канониссу словно море бронзы с медным островом в центре. Они построились вокруг фонтана, на краю которого стояла Бригитта, выкрикивая приказы.

Перестрелка продолжалась недолго. По приказу Гурона Красные Корсары ринулись вперёд, активировали воющие цепные мечи и начали прорубать путь через сомкнутые ряды. Круг вокруг канониссы неумолимо сужался.

Запах изувеченных тел и выстрелов был силён, и от взрывов поднялось столько дыма, что дворик окутала пелена кровавого тумана.

— Будьте отважны, сёстры! — ясный голос Бригитты колоколом доносился сквозь рёв. — Помните наши учения! Мы идём по пути праведности. И пусть он выложен битым стеклом, мы ступим на него босыми ногами…

Бригитта помедлила, глядя, как изувеченное тело сестры Анастасии рухнуло на землю. Её охватила невероятная тоска, но сестра призвала всю свою внутреннюю силу и прицелилась в ненавистного врага. Голос Бригитты вновь прорвался сквозь рёв.

— Хотя его пересекают реки огня, мы перейдём их…

Голос был силён и не дрожал, но хватка становилась слабее. Не от недостатка огня веры, если её что и утешало в разверзшейся бездне ужаса, так то, что любимые сёстры умерли с честью и отвагой. Но Бригитту подкосил размах потерь. От многих рядов осталось кольцо едва ли из дюжины сестёр.

Пали и некоторые из Красных Корсаров, но их лучшая и более сложная броня выдерживала больше и защищала дольше. Сердце Бригитты ёкнуло, когда она поняла, что возможно предатели даже не мертвы. Усиленная физиология позволит им выздороветь и вновь сражаться. И за это сестра их презирала. Она ненавидела само их существование. Для Бригитты это были худшие из неверных, которых мог породить Империум. Она ненавидела их за то, что Корсары разрушили храм, её дом, место, где Бригитта выросла из девочки в женщину.

Она…

… пролила кровь.

Бригитта впервые в жизни ощутила дрожь страха — приправленный медным привкусом собственной крови, когда сестра прикусила губу так сильно, что порвала тонкую кожу. Напоминание о смертности придало ей сил завершить пылкую молитву.

— Хотя путь уводит вдаль, свет Императора направляет мои — наши — шаги, — Бригитта воткнула в болтер свежий магазин и, крича от гнева, обрушила свою ярость на надвигающегося врага.

У её ног на плитку вытекали кровь и внутренности сестёр. Образ поражения застыл перед глазами и наполнил ненавистью сердце. Слёзы гнева и жуткая, невыносимая печаль мешали видеть, но Бригитта не дрогнет. Не сейчас.

Она продолжала стрелять, больше не заботясь, попадает или нет. Это стало актом чистой ненависти.

Через несколько мгновений Бригитта поняла, что больше не слышит звуков боя. Лишь одно оружие продолжало стрелять — её. Это не заставило её остановиться, и сестра продолжала палить, пока на пол не рухнула последняя гильза.

Один из предателей, ужасный и не носивший шлема, вышел из стаи.

— Ты сестра Бригитта из ордена Железной Розы, — произнёс он. Это был не вопрос. Бригитта посмотрела на нечеловеческое лицо и тяжело сглотнула. Она уже видела космодесантников без шлема и привыкла к их широченным лицам. Но это… существо… было так далеко от всего человеческого, что Бригитте невольно захотелось закричать от бесконечного презрения. Её тошнило от окружавшей чудовище ауры зла.

Сестра начала тихо повторять литании веры, не отрывая взгляда от аугментированного монстра. Она ни подтвердила, ни опровергла его слова — лишь выхватила боевой нож и вонзила его в глотку предателя. Чёрное Сердце устало вздохнул и с вымученной осторожностью, не желая убивать, оглушил её тыльной стороной ладони.

Гурон вновь поразился хрупкости человеческого тела, когда нёс в зал повисшую словно безжизненная кукла сестру Бригитту. Откуда брались силы без улучшений, которыми были наделены все его генетические братья? Лицо Бригитты скривилось, удар как минимум разбил ей кости щеки, и вокруг челюсти багровел синяк. Заплетённые волосы растрепались и свисали.

Денгеша обернулся, услышав шаги. Он снял шлем, и Гурон вновь поразился корчащимся на лице колдуна клеймам.

— Ты её не убил?

— Она лишь без сознания. Не думай обо мне слишком плохо.

— Тогда положи её рядом с сосудом, и я начну ритуал, — Денгеша уже завершил приготовления к обряду, который привяжет могучую душу к проклятой бутыли — внешне безвредной и неподвижно лежавшей на боку. Колдун нарисовал в зале нечитаемые символы, окружавшие концы восьмиконечной звезды Хаоса. На семи сторонах стояли чародеи его кабала, а вершина оставалась свободной и явно предназначалась для самого Денгеши.

Гурон прошёл вперёд и бесцеремонно бросил тело Бригитты там, куда показал колдун. Он заметил, что символы на полу были написаны кровью, вероятно принадлежавшей мёртвым солдатам.

— Теперь ты должен выйти из знака, мой господин. Когда мы начнём собирать необходимую для связывания энергию, там будет опасно.

Из-за разбитых стен храма доносились далёкие выстрелы. Вызванное стражей подкрепление наконец-то прибыло. Гурон кивнул своим воинам, и они удалились без лишних слов.

— Нельзя позволить никому сюда входить, пока я буду проводить обряд. Баланс силы хрупок.

— Мои воины их удержат, — Гурон сделал несколько шагов назад. — Поверь, они справятся. Я, однако, останусь.

— Как пожелаешь.

Гурон Чёрное Сердце повидал много ритуалов, но никогда не видел при проведении такой неподдельной решимости и целеустремлённости. Он внимательно смотрел на Денгешу, занявшего позицию на вершине звезды, и вслушивался в его слова. От этого было мало проку, так как колдун говорил на каком-то неведомом Гурону тайном языке, но интонация была ясна.

Остальные Гетеродоксы эхом повторяли слова по одному, пока в заклинании не появился диссонирующий, невозможный ритм. Звук становился всё громче, и всё это время из-за стен храма доносились отзвуки битвы.

Густая, похожая на дёготь чёрная субстанция начала пузыриться на концах звезды. Она поднялась, так и не выплеснувшись за пределы фигуры, и окутала сначала бутылку, а затем неподвижную сестру битвы тёмным саваном. Речитатив Денгеши стал почти музыкой, он словно пел. Глаза сверкали, на лице застыло выражение чистого экстаза.

Густое студенистое вещество становилось всё более беспокойным, и в какой-то момент Бригитта очнулась. Ощутив, что её душат, сестра открыла рот, чтобы закричать. Жижа устремилась в рот, и закашлявшаяся Бригитта забилась, отчаянно пытаясь вдохнуть.

Как только это произошло, Денгеша выступил вперёд и подошёл к сестре. Гурон наблюдал, слабо подавшись вперёд. Вот оно. Момент настал. Ради этого Кровавый Пират и его последователи заключили бессчётные пакты и соглашения. Сейчас всё окупится. Или он потерпит неудачу.

Стрельба снаружи прекратилась, но колдуну Хаоса не было до этого дела.

Денгеша с абсолютным презрением посмотрел на корчащуюся женщину, затем крепко сжал её руки. Колдун поднёс их к стеклянной бутылке и заставил взяться за неё, обхватив латными перчатками крошечные ладони. Затем он произнёс единственные слова, которые понял Гурон.

— Будь навеки связана.

Маслянистая жидкость начала медленно утекать, пока не осталось лишь неразличимое пятно на полу. Бригитта, скорчившаяся от ужасной боли и почти парализованная ужасом, посмотрела сначала на зелёный сосуд, затем на колдуна. Затем, собрав в кулак всю силу и стойкость, она плюнула ему в лицу. Денгеша захохотал — раскатисто, зло, звук эхом отразился от стен зала и срезонировал в воксе.

Внезапно смех прекратился, и на лице колдуна медленно проступило выражение предельного ужаса. Готовый сокрушить череп Бригитты кулак разжался, лицо ослабело, Денгеша ссутулился, словно от дикой усталости.

И Гурон ему улыбнулся.

— Что это за предательство? — колдун повернулся к Тирану, наблюдавшему с явным умилением. — Это твоих рук дело, Чёрное Сердце?

— Ах, Денгеша. Твоя судьба была предрешена в миг, когда ты взял у меня бутыль. Ты был абсолютно прав. Мне нужна могучая душа, и колдуны нашли для меня её — твою, если быть точным. И теперь, с завершением ритуала связывания, твоя душа соединилась с сосудом. Ты в прямом смысле принадлежишь мне.

— Невозможно! Ты не мог… твои колдуны ничто по сравнению с величием Гетеродоксов!

— Ах, брат, за тысячелетия гордыня привела к падению многих Адептус Астартес. Может мои волшебники и не так сильны, как ты и твой бывший кабал, но они гораздо коварнее, — разговор явно наскучил Гурону, и он пошёл по залу, время от времени переворачивая тела павших пинком. Гурон подобрал опустевший болтер и небрежно отбросил прочь.

На лице Денгеши отразилась непередаваемая ярость, и он воззвал к силам Варпа. Но никто не ответил. Чёрная, испорченная душа больше ему не принадлежала. Денгеша по очереди посмотрел на каждого Гетеродокса, они посмотрели в ответ.

— Вы все знали… — до колдуна дошло. — Знали и предали меня этой шавке…

— Ну же, Денгеша. Надо гораздо лучше стараться, если ты хочешь ранить мои чувства, — Гурон остановился и подобрал мелту. — Мои посланники месяцами вели переговоры с твоим кабалом. Они согласились, что перспективы среди моих Корсаров гораздо интереснее жизни служения под твоим руководством. Да, торг был долгим — но думаю ты согласишься, что оно того стоило.

Сестра Бригитта лежала на земле и слушала разговор, не понимая ни слова. Она знала лишь, что два предателя произносят почти непереносимую ересь.

Денгеша сверлил спину Гурона взглядом, который мог бы убить… и убил бы, не будь его душа вырвана из тела.

— Пойми, Денгеша. В чём-то моё обещание исполнилось. Теперь, когда Гетеродоксы стали частью моих Корсаров, им достанется добыча с этого мира. А вот ты…

Тиран Бадаба невероятно быстро приблизился и разрядил мелту в колдуна. Его голова испарилась, а миг спустя остатки тела рухнули на землю. Бригитта смотрела на Гурона с пониманием на лице. За ней пришла погибель, и облачена она была в осквернённый доспех Империума Человечества.

— Вера — мой щит, — тихо сказала Бригитта. Слова показались пустыми.

— Нет, — так же тихо возразил Гурон, пронзая её грудь одним из когтей. Он поднял сестру на уровень глаз. — Это не так. И никогда не было.

Со вздохом Бригитта умерла и соскользнула с когтя на пол. Не глядя на два трупа, Гурон потянулся за пузырьком и прикрепил его обратно на пояс.

Иногда Гурон Чёрное Сердце держал слово. Но не сейчас. Его не заботило, кого предавать для достижения целей — верных служителей Империума или прислужников Тёмных Богов Хаоса. Невелика разница. Цель всегда оправдывает средства.

— Заберите всё, что нужно, и уходим.

— Всё прекрасно сработало.

— Вы же в этом не сомневались, мой господин? — Вальтекс повертел пузырёк в руках, прежде чем отдать его Гурону.

— Проклятье сработало именно так, как ты и обещал. Благодаря твоему труду теперь мой спутник достаточно силён, чтобы даровать мне благословение Четверых за пределами Мальстрима. Хорошая работа, Арменней.

— Кровавый Пират, я живу, чтобы служить, — Вальтекс согнулся в глубоком почтительном поклоне, и Гурон ушёл прочь. Выпрямившись, Алхимант задумчиво потеребил знак, выжженный на коже руки.

Сделки заключал не только Тиран. Патриарху придётся подождать, прежде чем от него потребуют выполнить его часть соглашения.

Примечания

1

На самом деле фраза переводится как «Побеждает тот, у кого есть терпение», но автор предал ей другое значение.

2

Амузия — утрата способности понимать или исполнять музыку, писать и читать ноты, возникающее при поражении височных отделов коры правого полушария.

3

Мецианин (медзанин) — полуэтаж между этажами.

4

Диминуэндо — музыкальный термин, обозначающий постепенное уменьшение силы звука.

5

От вечной смерти, Император, храни нас.

Content

Абнетт Дэн и др Лучшее из "Молот и Болтер"

Правовая информация

Лучшее из «Молот и Болтер» Том 1 Под редакцией Кристиана Данна

ВСТУПЛЕНИЕ

Дэн Абнетт ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ ТИТА ЭНДОРА

Сара Коквелл БАЗОВЫЙ ИНСТИНКТ

Стив Паркер ЭКСГУМАЦИЯ

Роб Сандерс ДОЛГИЕ ИГРЫ НА КАРХАРИИ

Стив Лайонс ПОДЖИДАЮЩАЯ СМЕРТЬ

Джон Френч ПРЕСЛЕДУЕМЫЙ

Роб Сандерс ЖЕЛЕЗО ВНУТРИ

Сара Коквелл ДЕЙСТВИЯ И ПОСЛЕДСТВИЯ

Тони Баллантин БАШНЯ КРОВИ

Джон Френч ПОСЛЕДНИЙ ЛЕТОПИСЕЦ

Крис Райт ПЛОТЬ

I

II

III

IV

V

VI

Сара Коквелл ПРИЧИНА И СЛЕДСТВИЕ

Брэйден Кэмпбелл КОМАНДУЮЩИЙ ТЕНЬ

Энди Чамберс АРКУНАШСКАЯ ВОЙНА

Стив Паркер ВЫЖИВАЮЩИЙ

Джон Френч МЫ ЕДИНЫ

Девяносто восемь лет назад — Год Эфизианской бойни

Восемьдесят четыре года назад

Год назад

Месяц назад

Двенадцать часов назад

Дэвид Эннендейл ГИМН РАЗЛОЖЕНИЯ

Аарон Дембски-Боуден РЫЦАРЬ ТЕНЕЙ

Сара Коквелл ДО САМОГО КОНЦА

Примечания